Лариса Соболева

Смертельная цена успеха

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2016

Ранее книга выходила под названием «Список нежных жертв»

* * *

Вечер последнего дня августа выдался тихим и был наполнен тем удивительным покоем, который сродни деревенскому. Неподалеку от центральной части города, где за последние годы выросли современные коттеджи, но пейзаж продолжали портить оставшиеся еще стоять старинные и обветшалые дома, произошло ЧП.

Люди в милицейской форме, приехавшие по срочному вызову, хохотали, стоя вокруг старухи, извергавшей ругательства. Не смеялся только старший группы. Он хмурил лоб и почесывал зубами губы, глядя на старуху с откровенной антипатией. Мало того что она обманула родную милицию, вызвав на ложное происшествие, так вдобавок требовала вытащить из подвала кошку. Сама, видишь ли, боится спуститься туда. Старший оперативной группы, казалось, думал, какую казнь применить к ней.

– Чего бельмами ворочаешь? – гундосила бабка. – Ишь, не нравится ему, что за помощью обратилась пожилая женщина. А куда ж мне обращаться? Одинокой-то? Достаньте кошку. Породы неизвестной. Цветом белая. С темным носиком и ушками.

Старший группы громко выдохнул и отвернулся в сторону. Он, человек в форме и при погонах, был сейчас готов совершить преступление – задушить старуху собственными руками.

– Да че там, давайте сходим в подвал… – предложил самый молодой из группы, подмигивая товарищам. Мол, бабка все равно ведь не отстанет, да еще и жалобу может наклепать.

– Ну иди, – процедил старший.

И еще один вызвался сходить в подвал за кошкой. Оба вошли в дом – старый дом, который мог стать историческим достоянием, если бы его вовремя отреставрировали. Обветшалое двухэтажное строение имело внизу два подвала – верхний и нижний, о чем не преминула сообщить старуха. Так вот, бабкина кошка застряла наверняка в нижнем подвале, а там темно. Два милиционера спустились вниз и, как только подошли к двери, ведущей в нижнее помещение подвала, включили фонарик. Скрипнула дверь, тяжело, со скрежетом приоткрылась. Дверь разбухла от сырости, посему открылась не до конца, милиционеры по очереди протиснулись внутрь. Первым прошел молодой милиционер и стал. Когда второй попал на площадку перед спуском, парень в ужасе выругался:

– Мать твою… Откуда их столько?

Пол нижнего подвала находился в движении. Здесь кипела своя потайная жизнь, а двое людей нарушили ее обычное течение. Милиционер водил лучом, не решаясь спуститься вниз. Кошки, кругом одни кошки. Одни убегали от луча, коротко рыкнув, некоторые сидели, сверкая адскими глазами и издавая шипение, другие лежали, лениво приподняв голову и щурясь на свет. Нахождение здесь кошек в таком количестве было необычным, выходящим за рамки реальности. У пришедших создалось впечатление, будто попали они в потусторонний мир. Но никак не в рай! Второй милиционер вымолвил, опешив:

– Сколько ж их тут?

Действительно, сколько? Двадцать? Тридцать? Казалось, кошек собралось в подвале несметное множество, а пришельцы сверху вызывали у этих тварей агрессию.

Вдруг молодой человек с фонарем вздрогнул и сдавленно прошептал:

– Смотри, смотри…

Второй сначала посмотрел на него, а затем, увидев непередаваемый ужас в его глазах, проследил за взглядом напарника. Луч фонаря устремлялся в дальний угол подвала и упирался в стену. Сначала милиционер разглядел тень на стене – тень от изящной руки, а рядом кошачью фигуру. Затем он понял: раз есть тень, должна быть и сама рука, поэтому сосредоточил взгляд ниже. И он увидел ее – руку, торчащую из груды непонятного хлама. Рука была женская, тонкая, с длинными пальцами. Но только рука, тела он не увидел, судя по всему, оно находилось за грудой. Жути добавляла кошка, поднимая из глубин души суеверные страхи. Она сидела у руки, кошка светлой масти, и, щурясь на свет, вопила:

– Мя-ау!.. Мя-ау!..

* * *

Без обычной постепенности температура воздуха упала до восьми градусов. Одновременно подул промозглый ветер, а за ним на город обрушился ливень. Если неделю назад по лужам можно было бродить босиком, то в эту дождливую ночь хотелось укрыться от холода под надежной крышей, лечь в теплую постель и заснуть крепким сном, какой приходит в ненастье осенью. Внезапное похолодание возвестило о скоропостижной кончине лета. Собственно, о том же сообщала и дата на календаре – пятое сентября. Но рано, как рано в этом году атакует осень.

Оленька поздним вечером ехала в трамвае к мужу, стоя на задней площадке. Ее внимание целиком поглотили капли, стремительно стекающие по стеклу и оставляющие за собой причудливые дорожки. Вагон был пуст, впереди дремали на сиденьях три человека, да кондуктор пересчитывала мелочь.

У больницы Оленька выпрыгнула из трамвая, раскрыла зонт и торопливо зашагала по аллее больничного сквера между темными силуэтами акаций и тополей. Она трусишка, поэтому старалась как можно быстрее проскочить темный отрезок пути, крепко сжимая в одной руке сумку, а в другой – зонт. Холодно. Ежась, Оленька подумала, что надо было надеть пальто. Но она постеснялась выглядеть глупо, ведь горожане пока еще не утепляются – слишком скоро нагрянул холод, не хотелось верить в конец лета.

Оленька не считала себя деревенщиной, но районный центр, где она росла и училась в школе, наложил на нее свой отпечаток. Ей до сих пор было трудно избавиться от комплекса, как бы это сказать… провинциальной провинциалки. Такое определение звучит, может быть, и нелепо, однако оно точно. Есть столица, вокруг нее города – это уже провинция, а вокруг городов – своя провинция, и так до самых государственных границ. Оленька родилась и выросла как раз в отдаленной от центра провинции. Несмотря на эрудицию и начитанность, она все-таки порой чувствовала себя деревенщиной. Впрочем, никто об этом не знал, кроме мужа. Да, на глубинную провинциалку свалилось неслыханное счастье – несколько месяцев назад она вышла замуж здесь, в городе, где училась в медицинском колледже. Виталька работает в той же больнице, что и она, только хирургом, а Оленька всего лишь медсестра. Зато какая! Ее обожают все, от главврача до больных. Вот уж верно: каждый человек должен определить свое место, и тогда он будет в ладу с окружающим миром.

По куполу зонта тяжело, как будто с угрозой, барабанили капли дождя, вокруг стояла пугающая темень – ни фонаря на всем отрезке пути. Городские власти шевелятся лишь в период выборов, остальное время пребывают в спячке. Но они-то не ходят по темноте и в одиночестве, они ездят в автомобилях, поэтому их не заботит освещение переулков. По памяти Оленька огибала рытвины и канавки, однако в один момент не угадала дорогу, и нога погрузилась по щиколотку в холодную воду, аж дух захватило. Пожалуй, от простуды ее теперь спасет только горячий чай из термоса, который стоит в сумке. Озноб охватил ее тело то ли от сырости, то ли элементарный страх одинокого путника держал в напряжении. Выбравшись из лужи, Оленька побежала к приемному отделению, куда как раз подъехала машина «Скорой помощи», – раз дверь открыта, она воспользуется этим входом.

Отряхнув зонт и сложив его, она прошла через фойе больницы. Дежурные даже ухом не повели на постороннюю – Оленька свободно прошла к лифту. Поразительная беспечность! Так и террорист запросто пройдет куда угодно…

Оленька поднималась на свой этаж, представляя, как будет рад Виталька ватрушкам и чаю с бергамотом, как обрадуется, что она думает о нем и заботится, – вот, даже пришла к нему на дежурство. Он такой замечательный, веселый и коммуникабельный. Кстати, и великолепнейший специалист. Он добрый и спокойный. За семь месяцев, что женаты, они ссорились всего раз пять, причем инициатором ссор была она, а примирений – Виталька, ведь Оленьку отличает провинциальное упрямство. Но с этим постыдным качеством она тоже усердно борется.

На этаже было спокойно, значит, «острых» больных не поступало. Оленька прошла мимо сонной дежурной медсестры, которая лишь приподняла одно веко и буркнула приветствие. У ординаторской Оленька посмотрелась в зеркальце, привела в порядок волосы и открыла дверь.

Ее встретила темнота. В первый момент она разочарованно подумала, что Виталька на операции, а это долгая песня. Но темнота была наполнена жизнью, той жизнью, которую прячут от посторонних глаз. Услышав учащенное пыхтение, Оленька, еще не сообразив, что здесь происходит, ладонью провела по стене, нащупывая выключатель. Наконец пальцы ее коснулись пластмассового прямоугольника.

Вспыхнул свет. Оленьке не надо было привыкать к электрическому освещению, а вот ее муж сощурился и зло выкрикнул:

– Какого черта? Кто там? Выключи свет!!!

Оленька ничего не слышала. Только видела. А видела она своего Витальку со спущенными брюками и голым задом. Он навис над миловидной докторшей из отделения, что этажом ниже, раскинувшей согнутые в коленях ноги. Довольно пикантно на ее упитанных «окорочках» смотрелись чулочки с широкой кружевной резинкой. Короче, картина в лучших традициях эротических журналов. Докторша тоже сощурилась, пытаясь понять, кто им помешал, причем на пике экстаза явилась, о чем свидетельствовали прерывистое дыхание обоих любовников и капли пота на их лбах. М-да-а, не вовремя решила Оленька навестить мужа…

Наконец Виталик рассмотрел жену, глаза его расширились, рука соскользнула с обнаженной груди докторши. Тут и она рассмотрела, кто пожаловал, непроизвольно охнула и спрятала лицо на груди партнера, то есть мужа Оленьки. В следующий миг девушка вздрогнула от его голоса:

– Оленька?!

Сколько неподдельного испуга, удивления и трусливой растерянности прозвучало всего в одном слове! А Оленька не поняла, что это было ее имя, она его забыла, вообще, забыла про все на свете. В мозгу вспыхнула случайная фраза: не верь глазам своим! Она и не верила. Разве можно в это поверить? Да вот беда: она не слепая, она все видела.

Сдвинув брови, Оленька сосредоточенно водила потрясенными глазами, замечая новые детали преступления мужа. Виталик смущенно, не вставая с докторши, натянул брюки на зад и замер. До сознания Оленьки долетел его робкий и одновременно глупый вопрос:

– Что ты тут делаешь?

Тем временем докторша лихорадочно прятала груди, похожие на силиконовые. Она запахивала кофточку, отвернув красное лицо к стене. Ей было стыдно. Встать она не могла, потому что Виталик, закрывший телом обнаженную нижнюю часть партнерши, замер и не двигался. Наверняка ему неудобно перед женой. Неудобно было и докторше. Ее увесистые груди вышли из-под контроля – не запихивались под кофточку, как ни старалась она их спрятать.

Оленька опустила глаза на пол. У дивана небрежно валялись медицинские брюки из плотной хлопчатобумажной ткани сине-зеленого цвета, туфли на каблуках, сверху брюк лежали скомканные женские трусики. Из поля зрения не ускользнуло, что Виталик воровато посматривал на жену, а докторша что-то невнятно пробормотала.

– Выйди… – попросил он с натугой.

Если минутой ранее Оленька готова была умереть и даже покорно ждала, когда сердце окончательно остановится, то эта просьба мужа эхом отозвалась в каждой ее жилке. Одно короткое слово заставило работать насос в груди, отчего кровь понеслась по венам с дикой скоростью. Оленьку захлестнуло негодование. Горло сдавило до такой степени, что стало нечем дышать, зато в голову неудержимой лавиной хлынули мысли… Ее муж заботится о крашеной шлюхе с нижнего этажа! Эта шлюшка не может встать и предстать голой перед женой любовника! Ей, видите ли, следует одеться без свидетелей… А сам он так и лежит меж раскинутых ног, опустив глаза, как стыдливая барышня… Ее муж, за которого она вышла замуж всего семь месяцев назад, с которым жила душа в душу, лежит почти на голой бабе и просит удалиться законную жену! Ему не важно, что жена едва не умерла, став свидетельницей омерзительнейшей сцены… Этот факт пробудил желание умереть позже, а сейчас сделать что-нибудь в отместку, не менее мерзкое.

Оленька вновь опустила взгляд, но теперь свирепый, на вещи докторши. Скрипнув зубами, она рванула к горке тряпья, отчего прелюбодеи втянули головы в плечи и зажмурились, ожидая, что разъяренная обманутая жена поколотит их. Но Оленька сгребла одежду докторши и запихнула ее в спортивную сумку, с которой пришла. Сквозь туман накативших слез она увидела в сумке термос, ватрушки, заботливо завернутые в компрессную бумагу, вишневое варенье в пол-литровой банке. Все это было приготовлено для него, единственного и ненаглядного… В следующий миг вишневое варенье оказалось на голове Виталика и потекло густыми струйками на лицо и белые космы докторши.

– Ты с ума сошла?! – все же подскочил он, поправляя брюки.

Новая картинка с эротикой имела мало общего, а стала достойна порножурнала.

Докторша, взвизгнув, свела коленки и натягивала на голые «окорочка» кофтенку, а та не натягивалась – коротковата. Докторша отвернулась к стене, намереваясь встать. Две половинки плотных ягодиц обожгли глаза Оленьки белизной, и в эти половинки она запустила пакетом с ватрушками, которые достигли цели, шмякнулись о ягодицы и посыпались на пол.

Третья волна нахлынула на Оленьку: ей нестерпимо захотелось убить обоих любовников, убить жестоко и страшно, чтобы они умирали долго, самой мучительной смертью на свете. Испугавшись, что она ненароком осуществит это желание, Оленька вылетела в коридор и пулей понеслась к лестнице.

– Оля! – больно ударил в спину голос мужа. – Я тебе все объясню…

Бежать, бежать от этого голоса! Далеко-далеко, куда-нибудь в Антарктиду! Только там она не встретит лживого Виталика.

Оленька успела заметить, как с хохотом скатилась со стула медсестра и спряталась под столом. Что так развеселило ее? На бегу она оглянулась. Виталька бежал за ней. Выглядел он невозможно смешно из-за бордовых потеков с задержавшимися в волосах бусинами ягод вишни, весь расхристанный. Так вот почему медсестра свалилась со стула! Ее насмешил вид хирурга Виталия Андреевича. А Оленьке не смешно, ужасно не смешно. Бежать, бежать!

Она неслась вниз, перескакивая ступеньки и едва не падая на поворотах. Воздуха! Ей не хватало воздуха, словно некто невидимый стянул грудную клетку широким ремнем и не давал вдохнуть. Ноги подкашивались. Оленька прилагала немалые усилия, чтобы держаться прямо. Она неслась к выходу, чувствуя: если сейчас не вдохнет, умрет прямо на лестнице. Неслась мимо людей, ожидавших в приемном покое, мимо больных и родственников, мимо спящего на стуле милиционера, мимо всех.

Но вот она добралась до двери, распахнула ее и наконец вдохнула. Сжимая дверной косяк обеими руками, боясь упасть, она еще и еще вдыхала воздух, разбавленный влагой ливня. В голове шумело, перед глазами плавали цветные круги. Когда плавающие круги все до единого полопались, перед Оленькой открылись ночь и ливень. Темная, глухая ночь и холодный осенний ливень. Так же темно было на душе. Так же неуютно и так же холодно.

– Закройте дверь! – послышалось из приемной.

Оленька бессознательно сделала несколько шагов к колонне, подпирающей огромный козырек над входом в приемное отделение, под который заезжают «скорые». Сзади громко хлопнула входная дверь, но не испугала. Неподалеку курили водители «скорых», с удивлением наблюдая за странным поведением девушки. Оленька страстно желала одиночества, хотела уйти подальше, чтобы никто не видел потоков слез, катившихся по щекам. И она вышла из-под навеса под дождь. Сначала Оленька плакала беззвучно, но, чем дальше она отходила от больницы, тем сильнее прорывались рыдания. У ограды, отделяющей больничный парк от города, она и вовсе разревелась белугой, схватившись руками за мокрые и холодные прутья, а потом уткнувшись в них лбом…

* * *

Инга засиделась допоздна у подруги за шитьем нарядов к предстоящему осеннему балу и теперь бежала домой. У нее нет швейной машинки, а на руках платье не сошьешь. Да и фасоны обе выбрали сложные, не для дилетанток.

Подруги так увлеклись работой, что не заметили, как время предательски пронеслось. Они нашли единственно верное решение: на изнанку никто смотреть не будет, с лицевой стороны изделия выглядят очень даже неплохо. А потом, когда они закончат и отутюжат швы, и вовсе получится изумительно, любой модельер выпадет в осадок. Правильно говорят: портной гадит, утюг гладит. Осталось дошить всего ничего, но… Взглянув на часы, Инга в ужасе помчалась домой. Подруга предлагала ей остаться на ночь и предупредить родителей по телефону, ведь на улице ливень и поздно. Но разве объяснишь нормальным людям, что ее потом со света сживут? Ночевать у подруг ей строжайше запрещали родители. Они были убеждены, что девочки в подобных случаях идут на обман, что с ними ночуют мальчики, вот оттуда и берутся беременные.

Ингу угнетала предстоящая встреча с родителями. Несмотря на свои двадцать два года и четырехгодичный студенческий стаж, она совершенно лишена самостоятельности. За нее все решают родители, Инга боится их до сих пор. Нет-нет, ее никогда не били, но ответные методы мамы и папы на провинности дочери хуже кнута. Отец неделями может не разговаривать, мама столько же времени вздыхает и принимает вид, будто она делает одолжение, ставя перед дочерью тарелку супа. Разве в таких условиях полезет кусок в горло?

А сегодня возможен и худший вариант – родители способны запретить ей идти на вечер. Будет неловко перед однокурсниками, когда те не увидят ее в разрекламированном лиловом наряде и догадаются, почему Инга не пришла. Однажды она просидела взаперти месяц из-за конкурса красоты. Тайком она бегала на репетиции с примерками и, к несчастью, заняла второе место. Ей предлагали работать моделью в самой Москве! Да куда там, родители просто озверели, даже кричали: «Проституткой хочешь стать?!» В общем, не пустили и замучили упреками. Но Инга настоять на своем не умеет, дрожит от одной мысли, что папа и мама разгневаются. А уж друга показать им – лучше заранее умереть. Ужасно!

Она мчалась сейчас домой, чуть задерживаясь у фонарей и беспокойно поглядывая на часы. Без пятнадцати двенадцать! С балом можно распроститься, а платье надолго застрянет в шкафу. Не помогут ни слезы, ни уговоры подруг. У папы и мамы поразительное содружество в вопросах воспитания дочери, которое с уверенностью можно назвать жандармским террором.

Нервно сжимая в руке большой черный зонт, Инга в нерешительности остановилась у лесопарка: в обход идти по освещенным улицам – значит, домой она попадет через сорок минут, если не через час. Напрямик – уже в двенадцать будет оправдываться перед родителями. Да только сердце замирало от страха, стоило взгляду остановиться на черном пространстве лесопарка. Фонарь горит единственный – у входа, на остальной протяженности темень, и чудится, что за каждым деревом притаилось чудовище.

Инга огляделась по сторонам, словно кто-то должен был сказать ей: все равно ты останешься без бала, так что иди, девочка, в обход. Но вокруг не угадывалось ни души. Город уже в десять часов вымирает, а в двенадцать вероятность встретить прохожего равна нулю. Ко всем плюсам можно присовокупить ливень и холод, нагрянувший внезапно и несвоевременно. Вряд ли кто бродит по улицам по своей воле. Только она тут, и то по необходимости. А дома папа с мамой сидят на теплой кухне за чистым столом, репетируя нотации, которые прочтут дочери по очереди и хором.

Инга нерешительно спустилась по каменным ступенькам, их всего-то штук семь. Но это было время принятия решения – продолжить путь через парк или сделать крюк. Инга приостановилась, раздумывая. Перевесил разум. Значит – короткий путь. И в следующее мгновение она уже бежала по главной аллее, ежесекундно оглядываясь – не преследует ли ее кто-нибудь.

Она очутилась в темноте, но не в тишине. По бокам шелестела листва деревьев и кустарников, громко лопались пузыри в лужах. Эти естественные шумы не только не избавляли от страха, свойственного многим людям, очутившимся в одиночестве и в темноте, а, наоборот, добавляли нервной напряженности. Инга уговаривала себя, что скоро, совсем скоро наступит конец пути. И в самом деле, впереди замелькали слабые огоньки – это в окнах высотных домов за парком горел свет. Но страх и торопливость быстро утомили, девушка запыхалась, постепенно замедляла шаг. Она уже не оглядывалась, а только прислушивалась к звукам сзади. Пора было вообще остановиться, так как силы иссякли. Полностью встать и отдышаться Инга не решилась, однако ноги переставляла медленней и медленней. Кого бояться в это время и в такую погоду? Вот сейчас она немного передохнет и вновь помчится вперед. Вдруг…

Где-то рядом, но непонятно где, она услышала треск ветки. Словно некто большой и тяжелый наступил на нее. Инга остановилась, задержала дыхание, прислушалась. Ливень, шелест листьев… больше ничего и никого. Никого? Инга кожей ощутила, что она здесь не одна. Что, помимо нее, здесь есть кто-то еще, недалеко… совсем близко… возможно, рядом… Инга сделала несколько шагов по направлению к дому, где ее ждут родители, и… услышала чужие шаги. И еще дыхание. Не свое – постороннего человека. Она не могла определить, где, в какой стороне находится человек – да, это человек! – но он где-то близко и идет за ней. А надо определить, чтобы убежать от него. Интуиция назойливо подсказывала: беги, не останавливаясь. Только куда бежать? Можно же напороться на человека, который старается не выдать себя. Инга в панике огляделась.

Вот он! Она заметила его!

Кругом деревья, деревья… а между ними просвечивают окна домов. Свет этих окон на миг перекрыла чья-то тень. Всего на миг. Почти сразу окна вновь стали видны между деревьями. Человек таится, не хочет, чтобы Инга заметила его… Значит, он охотится на нее.

Охотится на нее!

Эта жуткая мысль обожгла тело девушки, и оно покрылось гусиной кожей от ужаса. Что ему надо? Изнасиловать, убить?..

Главное – выбежать на дорогу перед домами. Это недалеко. Совсем недалеко! Она молодая, ее не догнать. Там он не посмеет напасть. Инга ощутила, хотя и не видела ничего, что человек движется к ней…

Неожиданно она резко сорвалась с места и помчалась не по дороге – так было бы намного короче, – а наискосок, по рыхлой земле лесопарка. Она отбросила в сторону мешавший зонт, подумав, что родители теперь месяц будут пилить ее из-за потери зонтика. Но отбросила и эту мысль – ее жизнь была в опасности, Инга сейчас спасала себя.

Интуитивно она угадывала деревья на пути и ловко их огибала. Но – о, ужас! – дыхание и тяжелые, чавкающие шаги преследователя становились слышнее. Он догонял. Инга уже не сомневалась, что ее преследует мужчина. Она чуяла его запах. Могильный запах. Может, это был запах мокрой земли и осенних листьев, но он пугал. Он пугал так же, как звуки тяжелых ног за спиной и дыхание. Инга, девушка, из двух дорог выбравшая неправильную, устала от паники и продолжительного бега, но сдаваться она не собиралась. Пусть пересохло во рту, пусть воздух из легких вырывается с хрипом и раздирает бронхи, она продолжит свой бег к свету, к спасению…

Внезапно Инга отчаянно вскрикнула, зацепившись юбкой за что-то торчавшее из земли. Вскрикнула громко. Но люди далеко, в своих уютных или неуютных квартирах пьют чай, спят, мирно беседуют или ссорятся… Они в безопасности. И завтра будут пить чай, беседовать, ссориться, мириться, спать. А она… Зацепившись, Инга упала, но сразу вскочила…

Однако преследователю этого короткого мига хватило, чтобы опередить девушку. Он перегородил собой дорогу – большой, как утес. Он молчал. Инга всматривалась в него, но не видела лица. Перед ней была огромная тень, безликая масса, принявшая человеческую форму. Ни глаз, ни рта, ни выражения лица… В такое мгновение ты ничего не видишь, что может разъяснить тебе, насколько человек, стоящий перед тобой, опасен. Но ты знаешь: его молчание – это молчание силы. Страшной и сокрушающей силы.

Инга отступала назад, а он молча наступал на нее. Девушка поняла, что он оттягивает важный для него момент, потому что этот момент главный. Он готовится к нему, ради него он и затеял погоню. Попробовать убежать? Но куда? Назад к аллее? А хватит ли сил? И почему он молчит?

И тогда закричала Инга. Закричала истерично, громко, как умела:

– Что вам нужно? – кричала она в надежде, что ее услышат и придут на помощь. – Меня ждут папа и мама. Уйдите!

Чем громче она кричала, тем меньше оставалось у нее сил. Неведомая гипнотизирующая сила шла от незнакомца, лица которого она так и не увидела. Сила, заставлявшая ее покорно отдаться на его милость.

– Уходи!!! Уйди!!! Убирайся!!! – кричала Инга уже без надежды на помощь. Она прогоняла его, как прогоняют детские страхи после жутких снов или после прочитанной страшилки, а затем взмолилась: – Пожалуйста, не трогай меня… Уходи…

Ноги ее с каждой секундой все больше тяжелели, просто прирастали к мокрой земле. Инга все же понемногу отступала, но, когда уперлась спиной в ствол дерева, обмякла, потеряв силы и ориентиры. В этот миг она не определила бы, в какой стороне ее дом и откуда она шла. Все внимание девушки было приковано к темному человеку, идущему к ней размеренно и спокойно. Он подошел почти вплотную, подошел так близко, что его горячее дыхание коснулось лица. И промелькнула мысль: «Почему я здесь? Какая же я дура…»

Тут она увидела его глаза – безжизненные, стеклянные. Наверное, такие же глаза у дьявола. Кто знает, может, она на самом деле повстречалась с дьяволом? Тогда все ее попытки убежать напрасны. Он всегда будет впереди, он всегда догонит…

Чужие пальцы дотронулись до ее горла, погладили кожу от подбородка вниз, затем вверх. Погладили с нежностью. Инга всегда ужасно боялась щекотки, но от прикосновений этих пальцев она заледенела. И поняла: ее короткая жизнь оборвется именно сегодня, сейчас. А не пойди она «разумным» коротким путем, пришла бы домой. Пусть и позже, но пришла бы. Выслушала бы нотации, лишилась бы бала, но осталась бы живой. Теперь она ничего не будет бояться, потому что ее не станет. И тогда она закричала, думая, что ее услышит весь город. Но даже он – дьявол перед ней – не услышал ее сдавленного шепота:

– Помогите!..

Затем Инга ощутила на своих губах смертельный вкус его губ…

* * *

Оленька сидела на каменном выступе ограды, ежась и стуча зубами от холода.

Она промокла до нитки, выплакала все слезы, ее лихорадило. Но при воспоминании, что ей пришлось увидеть собственными глазами, рыдания возобновлялись, правда, уже без слез. Ослабевал и поток с неба, видимо, у небес тоже иссяк запас влаги. Что ж, в конце концов, все когда-нибудь иссякает, даже жизнь. Однако расставаться с жизнью Оленька не помышляла. Правда, в ее голове мысли путались, возникали и тут же пропадали многочисленные реальные и нереальные планы, но то, что они хотя бы были, показывало, что она не сошла с ума. На первом месте для нее сейчас стояла мысль о возмездии. Без него – возмездия – невозможна дальнейшая жизнь, планы и все прочее.

Оленька вспомнила об одежде докторши, которую она покидала в свою сумку, и вернулась к зданию больницы, где есть свет и можно подробно разглядеть конфискованные вещи. Она доставала из сумки их по одной и рассматривала с брезгливостью, попутно соображая, как использовать трофей.

Брюки сейчас носят большинство врачей и медсестер, на брюках не написано, кому они принадлежат. Сама Оленька на работе отдает предпочтение белым халатам, ставшим символом медицины. Но не одни брюки, туфли и трусики прихватила она – оказывается, еще и курточку. А вот на курточках обычно ставят метку. Есть! Имя, отчество и фамилия выведены полностью на прямоугольнике визитки-бейджика, а визитка приколота к нагрудному кармашку. И кармашек тоже с обратным адресом – на нем аккуратно вышиты инициалы. Медицинских работников отличает аккуратность во всем. Даже совершать половой акт они предпочитают в стерильных условиях – прямо на рабочем месте. Отбросив эту неуместную сейчас мысль, Оленька зловеще усмехнулась: в своем умопомрачении она прихватила полный комплект одеяния докторши! Интересно, как соблазнительница ее мужа отправится назад в свое отделение? В одной кофтенке, с голой попой и в чулочках на «окорочках»? Забавно было бы на это посмотреть. Но нет, назад Оленька не вернется.

А вернулась она к ограде. С той же аккуратностью, свойственной медработникам, развесила вещи докторши на острых прутьях. Трусики приколола к кармашку визиткой. Хорошие новшества ввел главврач – обязал медицинский персонал носить визитки, чтобы больные знали, с кем имеют дело. Оленьке визитка сослужит хорошую службу. Завтра персонал больницы пойдет на работу и остановится у галереи медицинской одежды и белья. Люди здесь работают умные, без слов догадаются, почему пикантная деталь женского одеяния нескромно «украшает» ограду. Представив лица сотрудников больницы от главврача до санитарки, читающих визитку, Оленька расхохоталась. Но недолго длился ее смех, ведь все равно она чувствовала себя проигравшей. Такого омерзения, подавленности и отчаяния Оленька не испытывала ни разу в жизни.

Она вымыла в луже руки, которыми брала одежду докторши, и медленно побрела домой. Домой? Нет, в то место, где она была так счастлива целых семь месяцев, не знала, что ее счастье – всего лишь мираж, Оленька не вернется. Да, все когда-нибудь кончается, счастье тоже, оно тем более не может длиться вечность, потому что вечного счастья не бывает.

Оленька брела под дождем без зонта, который оставила в больнице, брела вдоль обочины асфальтированной дороги. В это время суток редкий автомобиль проезжал мимо, вспенивая лужи и ручьи у края дороги. Что и говорить – второй час ночи. Воды с неба натекло море. Утонуть бы в нем… Так думала Оленька и не огибала громадные лужи, а шла прямо по ним. Туфли намокли, разбухли и отяжелели. Да только обида и боль были куда тяжелее.

Но пришлось остановиться, потому что Оленька задумалась о том, где найти приют на сегодняшнюю ночь. Ужасно хотелось тепла и человеческого участия. «Ну конечно, Жанна не выгонит», – подумала Оленька и свернула с пути. Она долго лавировала в переулках, затем вышла к лесопарку. Пройдя немного вдоль дикого, запущенного парка, свернула на центральную аллею, которая рассекает его по прямой. На аллее хотя бы не свернешь шею в темноте, да и дорога короче. Оленька преодолела неровные ступеньки, машинально поправила ремешок от сумки на плече и неторопливо пересекла большое световое пятно от единственного на этом участке фонаря. Дальше простиралась темень, но она ее не пугала. Оленьку сейчас трудно было бы напугать.

Внезапно, пересекая границу света и тени, она столкнулась с высоким человеком – буквально стукнулась лбом о его грудь.

– Извините… – не поднимая головы, пробормотала девушка и продолжила идти уже по темной аллее в глубь парка.

Она шла, чувствуя затылком взгляд незнакомца. Оленька вдруг подумала, что было бы неплохо умереть именно сейчас. Вот если бы этот человек взял и ни с того ни с сего убил бы ее… Тело нашли бы утром, сообщили мужу, он приехал бы и катался по мокрой земле рядом с мертвой Оленькой, стеная от раскаяния. Представив, как Виталька до конца дней будет жить с виной на душе, она остановилась – захотелось срочно умереть. И тогда она оглянулась, словно провоцируя незнакомца…

В отделение, где работала Оленька, однажды попал психолог. Так вот, он утверждал, что большинство людей живет с нарушенной психикой, даже не подозревая об этом. Но в определенных ситуациях у таких людей начинают активно вырабатываться какие-то особенные гормоны, происходит полное помутнение рассудка, и они совершают поступки, не совместимые ни с их воспитанием, ни с моральными принципами, ни с общественными законами.

…Она оглянулась. Незнакомец, с которым Оленька столкнулась на границе света и тени, потому что вынырнул он из темноты внезапно, был ей хорошо виден. Он стоял на верхней площадке лестницы без зонта, повернувшись лицом в сторону Оленьки. Мужчина не мог ее видеть, она находилась уже за пределами освещенного пространства, но ей тем не менее показалось, что он изучает и оценивает ее. Фигура его напряглась – Оленька это ощутила, хотя стоял он достаточно далеко. Она ждала, что будет дальше. Прошла минута, и незнакомец сделал шаг к ней, ступив на первую ступеньку. Затем сделал второй шаг, ступив на вторую… Третий… Он шел к ней с пассивной обреченностью, будто Оленька его притягивала, а ему не хотелось идти. Четвертый шаг…

И вдруг внутри у нее тоскливо заныло. Эта тоска не имела отношения к сегодняшнему событию, то есть к измене мужа. Заныло внутри по другому поводу – как бы душа Оленьки угадала в незнакомце нечто фатальное и страшное. Тут же у нее мелькнула мысль: а если Витальку не будут мучить совесть и вина? Изменять молодой жене прямо на работе, там же, где работает и Оленька, – верх цинизма. Что, если он потом, после ее смерти, благополучно женится, заимеет парочку детей, будет менять любовниц, в то время как она будет гнить под толстым слоем земли… Нет, пока она не насладится местью, ни о какой смерти не может быть и речи!

Незнакомец спустился по ступеням. Он шел медленно, все больше вселяя беспокойство в душу Оленьки. У границы светового пятна он остановился, а на противоположном его конце стояла Оленька. И сколько времени они так стояли, трудно сказать. Ей вдруг непереносимо захотелось увидеть лицо мужчины, посмотреть ему в глаза, но маска из тени надежно прятала облик незнакомца. И еще Оленька поняла, что он видит ее. Их разделяло большое световое пятно, но у нее сложилось впечатление, что он сейчас запоминает ее черты, особенности фигуры, даже цвет мокрых волос. Возможно, его зрение обостряется в темноте, как у кошки? Да, в том, что он ее видел, у нее уже не было сомнений. Достаточно долго они стояли друг напротив друга, будто прикованные к своему месту, и каждый, кажется, раздумывал, что делать дальше.

Вдруг нечто необъяснимое, нематериальное перелетело через световое пятно от мужчины к Оленьке и толкнуло ее в грудь. «Нечто» опутывало ее, леденя сердце, но, почувствовав его, это «нечто», она неожиданно сорвалась и помчалась по аллее парка к противоположной его стороне. Но ей казалось, что какая-то невидимая нить странным образом связала ее с незнакомцем. Что эта нить приклеилась к Оленьке и теперь растягивалась по мере того, как она убегала все дальше и дальше. Девушке стало по-настоящему страшно, и ничего она так не желала, как оторваться от невидимой липучки, поэтому, едва касаясь земли ступнями, что было сил мчалась к жилым домам на дальнем краю лесопарка. Поняв, что сумка ей мешает, Оленька потянула за ремень, бросила сумку позади себя и дальше понеслась налегке…

Его нога наступила на мягкий предмет. Мужчина поднял мокрую спортивную сумку, постоял некоторое время, глядя вслед убежавшей девушке, затем неторопливым шагом вернулся к фонарю. Стоя так, чтобы свет падал сверху, он обыскал сумку. Вынул кошелек. Деньги его не интересовали, и посему кошелек он кинул назад в сумку, не раскрывая. Увидел термос. Не удосужился даже достать. Журнал с головоломками и книга. Веером пролистнул страницы книги, небрежно бросил назад в сумку. В кармашке нашел ключи и записную книжку. Пролистал ее, не заостряя внимания ни на одной из страниц. Вдруг из книжки выпал небольшой прямоугольный листок, упал ребром на гальку, слегка коснувшись его ботинка. Мужчина двумя пальцами поднял листок. Это был служебный пропуск с фотографией, местом работы и именем Оленьки.

* * *

Она нажимала на звонок, уткнувшись лбом в стену и не отрывая пальца от круглой кнопки. Послышались шаги, затем сонный женский голос обеспокоенно спросил:

– Кто там?

– Это я, Жанна. Ольга.

Щелкнули замки, приоткрылась дверь. Оленька ворвалась в квартиру, ничего не объясняя. Направилась в кухню. За ней на темном линолеуме оставались мокрые пятна.

– Батюшки! – всплеснула руками заспанная Жанна, следуя за подругой. – Ты одетая купалась в бассейне? Почему так промокла?

– Не кричи, – тяжело опускаясь на табурет, произнесла Оленька. – Стаса и детей разбудишь.

– Стас уехал к маме и забрал детей. Надо же помочь бабушке уничтожить урожай, который она вырастила. Что тебя принесло среди ночи?

– Не знаю, – пробормотала Оленька, закрыв ладонями лицо. – Ничего не знаю.

– Погоди, а почему ты одна в такой час? Где твой муж? Почему отпустил тебя одну? Оленька, ты слышишь?

– Конечно, – кивнула она. – Конечно, слышу. Ты сядь, сядь… У меня потрясающая новость. Боюсь, услышав ее, упадешь на пол.

– Господи, что случилось? – опасливо произнесла Жанна, садясь на краешек второй табуретки и запахивая на груди махровый халат, будто закрывалась от неприятностей.

– Виталька на дежурстве… – И повисла пауза. Жанна догадалась, что произошло нечто неординарное, раз подруге с трудом даются слова, поэтому не подгоняла ее. – Я приготовила чай, ватрушки, варенье… Приехала… вошла в ординаторскую… включила свет. А на диване они… Ну, ты ее хорошо знаешь. Это докторша из отделения этажом ниже. Белая такая… с бюстом, как у Мэрилин Монро, и такой же задницей. Вот.

На Жанну новость произвела ошеломляющее впечатление. Она театрально открыла рот, прикрыла его ладонью, да так и замерла. Оленька поняла, что Жанне необходимо переварить сообщение, которое сразу дойти до нормального человека не может. Оленьку и Витальку все считали идеальной парой, и вдруг такой пассаж с пейзажем на диване, да еще на рабочем месте…

Оленьку потянуло снова разреветься, поэтому она принялась открывать наугад шкафчики, просто, по сути дела, отвлекаясь, чтобы немного успокоиться. А найдя бутылку коньяка, налила полстакана и выпила. Захмелела мгновенно, ведь такими дозами не пила никогда. Но тепло быстро разнеслось по телу, душившие ее слезы отпустили. Оленька плюхнулась на табуретку, оперлась спиной о стену, запрокинула назад голову и прикрыла веки.

– Ты не ошиблась? – нашла что спросить Жанна.

– Ошибки быть не может, – не открывая век, пробормотала Оленька. – Я там долго была. Минут пять. Рассмотреть успела все подробности. Даже след от загара на ягодицах докторши, когда она повернулась ко мне спиной. Потом я вылила на них банку варенья… Вишневого. Хорошее получилось варенье, в меру сладкое… Потом… ай, ладно, это не важно. Я их застукала в самый разгар. Она на спине, он над ней – миссионерская поза. Со стороны такое увидишь только в кино. Или застукав мужа с любовницей, как я.

– Они занимались… – Жанне никак не верилось в то, что рассказывала подруга.

– Да, да, да! – вскрикнула Оленька и как ни держалась, а залилась слезами.

– Бедняжка, – прижала ее к груди Жанна, гладя по мокрым волосам. – Не плачь… Хотя нет, я говорю глупости, плачь, Оленька, плачь! Выплачь слезы сейчас, чтобы потом никто не заметил, как тебе больно. Поверь, на твои переживания будет всем чихать, а Витальке первому. Зато если он не увидит твоих страданий, тогда задергается. А слезы приносят облегчение, с ними уходят наивность, надежды, мечты. Сейчас ты взрослеешь. Это лучше, чем задержавшееся детство, хотя и больно. Не повезло тебе. Но ты справишься. Все пройдет, пройдет…

Оленька рыдала в голос, слушая старшую подругу. Между ними разница двенадцать лет. Жанна умная, сильная женщина, неплохой хирург. Про жизнь она знает все-все. И если Жанна говорит, что пройдет, – значит, пройдет. Надо переждать боль и оторвать от себя счастье. Бывшее счастье. Главное, сразу отказаться от него, а это так трудно. Оленька плакала, потому что прощалась со своим счастьем навсегда.

Жанна не выспрашивала подробности, как это делают многие люди, находя в боли собеседника удовлетворение: мол, и мне было плохо, как тебе, всем достается, переживешь. Она вообще ничего не выспрашивала, а приготовила ванну с облаком пены и заставила Оленьку погрузиться в нее по самую шею. Время от времени Жанна заглядывала в ванную, затем тихонько закрывала за собой дверь. Она беспокоилась об Оленьке, чтобы та не вздумала, например, утонуть.

Но беспокоилась она зря. Оленька не покончит с собой, не такая уж она слабенькая, как думают о ней. «Оленька – прелесть, Оленька – душка, Оленька – цыпленочек» – так о ней говорят в больнице. Оленька, Оленька… Никто не называет ее Ольгой или хотя бы Олей. Это о многом говорит. Например, о том, что для всех она как бы малышка – очаровательная наивная девочка, исполнительная, как школьница. Женщину в ней никто не видит, даже муж… А между прочим, ей двадцать пять. Пусть внешне она и выглядит на семнадцать, но внутри-то – взрослый, вполне сформировавшийся человек. Итак, сегодня девочка Оленька умерла безвозвратно. Пока на новом месте не появилось новых всходов – это будет потом, когда пройдет боль. А боль пройдет, так говорит Жанна.

Хоть и чувствовала сейчас Оленька пустоту и безразличие ко всему, а ванна пришлась ей кстати. Во-первых, она согрелась. Во-вторых, ее потянуло в сон, что в данной ситуации казалось невозможной роскошью, но необходимой. Выйдя из ванной, Оленька в изнеможении упала на приготовленную Жанной кровать и заснула.

* * *

Ранним утром вернулось тепло, какое сопровождает первые дни осени. Над землей парил густой туман, и природа отдыхала в безветренном покое. Предыдущий день щедро позолотил деревья и кустарники, а вчерашний ветер часть листьев сбросил на землю. С листвы, что удержалась на ветках, беспрестанно капала вода. По всем признакам пришла осень. В этом краю слишком ранняя осень.

На улицах было безлюдно, когда молодой человек в спортивном костюме и кроссовках вышел из подъезда, сладко потянулся. Собственно, еще рано, чтобы городу кишеть людьми, – полседьмого утра. Трусцой молодой человек побежал к лесопарку, за ним следовал большой пес, который останавливался у кустов или деревьев, задирая заднюю лапу, затем скачками догонял хозяина. Парень достиг лесопарка, по утрамбованным дорожкам углубился внутрь и бежал размеренно, по-спортивному легко. Пес носился по парку, не упуская из виду хозяина. Для пса это тоже разминка, которая случается утром и вечером, посему он с радостью избавлялся от лишней энергии, однако не забывал принюхиваться, если его настораживал незнакомый запах. Собака и наткнулась на раскрытый, лежавший кверху ручкой зонт, призывно залаяла. Молодой человек позвал пса, тот рванул к нему, затем, сделав круг, помчался назад и снова залаял.

– Ну, что, что ты нашел? – недовольно проворчал хозяин, меняя маршрут. Подбежав к перевернутому зонту, он погладил пса. – Молодец. Ну, зонт кто-то потерял…

Это был большой зонт черного цвета. Несколько странно смотрелся раскрытый зонт, почти до краев наполненный водой. Судя по всему, получалось, что человек шел с раскрытым зонтом во время вчерашнего ливня, потом ему пришло в голову бросить зонт и далее следовать без него. В общем, объяснение хлипкое, но ничего другого не приходило на ум. Удивляло и место, где обнаружилась находка, – вдали от дорог и тропинок. Какой же дурак здесь гулял ночью под дождем?

Парень оглядывал пространство вокруг, затянутое туманом. В подобных случаях в голову приходят мрачные мысли. Наверняка человек с зонтом решил сократить путь, как часто делают ленивые, из-за чего и наживают массу неприятностей. Он пересекал парк ночью, а тут грабители напали, мужчина кинулся наутек, потерял зонт… Возможно, его – молодой человек представлял себе мужчину, зонт ведь похож на мужской – догнали, избили. Во время логических рассуждений хозяина пес нервно переминался с лапы на лапу, то садился, то вскакивал с земли. Ему не терпелось сорваться с места, он что-то чуял.

– Граф, ищи! – приказал парень псу.

Собака забегала кругами, пригибая голову к земле, а молодой человек следил за псом, периодически поглядывая на часы. Пробежка, можно сказать, не состоялась, и он, отряхивая с кроссовок налипшую грязь, шел за собакой. Но вот его Граф волнообразными скачками унесся за густые кустарники, и оттуда раздался его призывный лай, мол, иди сюда. По мере приближения к кустам молодой человек замедлял шаг, а потом в растерянности остановился.

Метрах в десяти лежала женщина. Он не рассмотрел, молодая она или нет, так как лежала женщина к нему головой, а часть ее тела и лица прикрыли опавшие листья. В ней не угадывалось признаков жизни, впрочем, достаточно бросить и беглый взгляд, чтобы определить: убита. Одежда изорвана, кровь успела потемнеть на воздухе, и было ее много. Во всяком случае, одежда выглядела так, словно ее вымочили в крови.

Парень не стал подходить ближе, изуродованный труп производит гнетущее впечатление, да еще в час, когда вокруг ни души. Он достал мобильник:

– Милиция? Я обнаружил труп в лесопарке, вернее, моя собака нашла. Вам лучше подъехать со стороны высотных домов, затем по центральной аллее, свернуть на вторую дорожку вправо. Побыстрее приезжайте, а то мне на работу.

Ожидая милицию, он, не приближаясь к трупу, обошел его, встал на валун и поднялся на цыпочки, чтобы лучше рассмотреть лицо погибшей. Ею оказалась молодая девушка. Но красивая она или нет, парень не понял – смерть обезобразила лицо. Смерть и боль, о чем свидетельствовал перекошенный рот девушки, ссадины и кровоподтеки. Также он заметил, что пальцы ее правой руки врезались в землю, а вторая рука откинута в сторону. И что самое поразительное – в левой ладони скопилась вода, будто, умирая, девушка старалась не расплескать воду из ладошки. Почему-то именно эта вода в ладони убитой приковала взгляд молодого человека.

Он смотрел на нее до тех пор, пока не услышал звук автомобильного мотора. Свистнув, замахал руками:

– Сюда! Здесь! Ко мне!

На место происшествия прибыло две машины. Из них вышли несколько человек, одетых в штатское и милицейскую форму, и направились к парню с собакой. Все окружили труп, на этот раз и молодой человек позволил себе подойти ближе. Картина открывалась ужасающая. Теперь со всей очевидностью было видно, что над девушкой измывался изнасиловавший ее садист.

Старший из группы милиционеров сказал:

– Похоже, мы заимели серийника.

– Серийник – серийный убийца? – полюбопытствовал парень с собакой.

– Он самый, – сказал старший. – Неделю назад был похожий случай, следовательно, будет третий труп. Вот только где и когда? А теперь расскажи-ка, как ты ее нашел…

* * *

– Что ты собираешься делать? – спросила Оленьку Жанна за завтраком.

– Подыскать жилье, – ответила та решительно.

– Значит, прощать его не собираешься?

– Простить – не простить, что изменится? Выбор сделал он, мне остается только согласиться с его выбором.

– То есть выбор состоит в том, что Виталик предпочел тебе белую крысу с нижнего этажа? – уточнила Жанна. – Вот увидишь, он не захочет с тобой расставаться. Просто он не рассчитывал, что ты его застукаешь.

– Но так получилось. Когда он ложился на докторшу, должен был подумать, что кто-то может его застукать, значит, сознательно шел на измену.

– Смешно… – невесело хмыкнула Жанна, затем отпила чая, изучая Оленьку. – «Должен был подумать…» Да он вообще не думал. Есть истина: когда член вскакивает, мозг у мужиков замолкает.

– Тем хуже, – нахмурилась Оленька. – Он должен был сначала послушать мозг. Она старше меня на сто лет! Пусть с ней и живет. Жанна, мы больше не будем обсуждать это. Скажи лучше, где мне найти дешевую квартиру? У вас в доме не сдают комнаты?

– Сейчас найти квартиру будет трудно. Если бы хоть неделей раньше… Тогда я видела много объявлений, что студентам сдается комната…

– К сожалению, я не застала его на бабе неделей раньше, – хмуро сказала Оленька.

Жанна удивленно приподняла брови. За одну ночь Оленька изменилась. Вот что значит потрясение. Для всех Оленька – смирный и обаятельный ребенок, несмотря на двадцать пять. Ее обожают, потому что никогда она не грубит. Она исполнительна, отзывчива, скрупулезно выполняет свои обязанности, наивна и доверчива до смешного. В сущности, Жанна с ней не дружила, а, скорее, ей покровительствовала. Их отношения больше похожи на содружество сестер – старшей, которая главенствует, и младшей, которая подчиняется. Вчера Оленька прибежала мокрая, испуганная, надломленная. Утром встала собранной, жесткой и спокойной. Что-то изменилось и в лице, повзрослевшем за ночь. Возможно, такое впечатление создавалось благодаря мстительным искрам, горевшим в глазах девушки. Так или иначе, но Виталька за пять минут сделал из девчонки женщину, способную на ответный удар.

– Оленька, – тронула ее за руку Жанна, – все перемелется. Не спеши совершать отчаянные поступки, а то может случиться, что пожалеешь.

– Если ты уговариваешь меня сделать вид, что ничего не случилось, не трать время и слова. Случилось! И я видела сама. Все. Мне пора на работу.

– Пойдем вместе. Мне тоже сегодня с утра…

– Дай, пожалуйста, косметику, а то у меня нет. Я вчера и сумку потеряла, а там деньги, удостоверение. Ой, ладно, я вчера потеряла гораздо больше. Так где взять косметику?

– В ванной, – отозвалась Жанна, собирая грязную посуду со стола.

Она подбирала одежду для Оленьки, поскольку ее промокшие под дождем вещи еще не высохли, а та с каким-то отчаянием наносила на лицо косметику. Меньше всего бывшая счастливая жена хотела попасть на пьедестал жертвы, значит, по ее внешнему виду никто не должен определить, как ей плохо. С зареванными глазами, повесившей нос ее не увидят, нет! И за слоем косметики Оленька спрятала истинное лицо.

Проторчала она в ванной не так уж и долго, но вышла оттуда преображенной. Жанна лишь воскликнула:

– Где это ты научилась так ловко штукатурку класть на личико?

Пожалуй, макияж больше соответствовал вечернему, а не дневному времени. Оленька сейчас походила на роковую женщину начала века из немого фильма.

– Некрасиво? – равнодушно спросила Оленька и тут же, дабы упредить негативные высказывания подруги по поводу грима, категорично заявила: – А мне нравится.

– Нет, вполне… Тебе идет, только непривычно, – скрыла улыбку Жанна. Все же обилие косметики на лице выглядело детской выходкой. Дескать, я теперь получила свободу и буду делать, что захочу. – Хм! Должна сказать, впечатление произведешь. И на мужа тоже.

– Именно это я и собираюсь сделать. Только давай пешком пройдемся, мне надо собраться с… просто собраться. Сейчас еще рано, вдруг и сумку найду?

Через двадцать минут обе сбежали вниз, прошли метров пятьсот по тротуару вдоль домов, затем пересекли проезжую часть и вошли в лесопарк.

– Вот и осень пришла, – грустно сказала Жанна.

– Ну и что? – глядя под ноги, буркнула Оленька.

– Да так… Работы прибавится, ведь осенью обостряются заболевания. – И Жанна вытянула шею, вглядываясь вдаль. – А что там за толпа?

Оленька проследила за взглядом подруги. Несколько человек стояли вокруг непонятного предмета на земле, невдалеке от них стояли две машины, одна милицейская. Подруги приостановились. От толпы отделился парень в спортивном костюме, направился к ним. За ним бежал крупный пес.

– Это Петя из соседнего дома, – произнесла Жанна. – Его матери я удаляла грыжу. У него и спросим, что там такое.

– Да какая разница? – недовольно махнула рукой Оленька.

– Просто интересно, – сказала Жанна и помахала рукой Пете. – Ау! Петенька! – Тот подбежал к ним, поздоровался. Он явно был взволнован. – Что там случилось?

– Мой Граф девчонку нашел, – принялся нервно докладывать парень. – Вчера ее убили во время ливня. Я милицию вызвал. Вы туда не ходите, смотреть страшно. Вся изрезана и в синяках, места живого нет.

– Ты забыл, Петенька, что я хирург, – улыбнулась Жанна.

– Ой, правда… – От неловкости парень почесал в затылке, но тут же озабоченно добавил: – Вы ночью по парку не ходите. Да и днем лучше здесь не гулять одним. Менты сказали, серийный убийца у нас появился. Короче – маньяк.

Попрощались. Петя, свистнув собаке, побежал к дому, а Жанна и Оленька пошли дальше по центральной аллее лесопарка. Шли молча. Когда же вдали завиднелся выход, Оленька вздохнула:

– Видимо, сумку кто-то нашел и забрал.

– Постой, – остановилась Жанна и взяла за локоть подругу. – Ты вчера шла через парк ночью? И здесь потеряла сумку?

– Ну да. Я же говорила тебе…

– Сумасшедшая! Здесь и днем-то страшно. Как ты не нарвалась на убийцу?!

Тут-то Оленька и припомнила вчерашнюю встречу с человеком, который ее изрядно напугал и от которого она убегала, бросив сумку.

– Знаешь, я его, кажется, видела… – сказала растерянно Оленька.

– Кого?

– Убийцу. Мы встретились вот здесь, у входа в парк…

– А почему ты решила, что это был убийца?

– Не знаю… От вчерашней встречи у меня остался нехороший осадок. Я столкнулась с мужчиной у начала аллеи. А потом испугалась его, скорее интуитивно. И убежала.

– Может, тебе стоит рассказать все следователю? Ты запомнила того мужчину?

– Конечно, не запомнила. Только то, что это высокий человек. Возможно, он не так уж молод, но больше сорока ему не будет. И знаешь, он как будто притягивает к себе. Это волнующее чувство… Разве мои ощущения помогут?

– Ты права, – согласилась Жанна. – К тому же этот мужчина мог быть вовсе и не убийцей. Давай поторопимся, а то наша прогулка обернется строгим выговором.

– Мне все равно, – буркнула Оленька, но прибавила шаг.

* * *

Этим же утром Эмиль шаманил на кухне, поторапливаясь и поглядывая на часы. Готовить он любил, готовил великолепно. Сервировав стол, он ушел в ванную бриться, предварительно постучав в комнату дочери:

– Кролик, подъем!

Симона потянулась, одним глазом посмотрела на часы и подскочила на постели. Опять отец не разбудил вовремя! Припомнив, что он отказался купить ей туфли, Симона разозлилась на него еще больше. Набросив халат, не застегнув его, она подошла к ванной и стукнула кулачком по закрытой двери:

– Я встала. Освободи ванную! – Оттуда доносилось жужжание бритвы. – Я просила разбудить меня на полчаса раньше. Из-за тебя я не успею накраситься и буду выглядеть как старая обезьяна. Сейчас же освободи ванную!

– Кролик, – послышался из ванной голос, – в шестнадцать лет еще никому не удавалось выглядеть как старая обезьяна.

– Ты всегда делаешь так, чтобы я не успевала. Ты это назло? Я тебе отомщу. Я не буду завтракать сегодня. Твоя дочь пойдет в школу, а потом на соревнования голодной! Она упадет в обморок, ее увезут в больницу…

Дверь открылась, из ванной выглянул отец, по виду не испугавшийся угроз:

– Страшная месть. Придется уступить. Только поторопись, Кролик.

Фыркнув, Симона юркнула в ванную комнату, а Эмиль ушел в свою спальню переодеться. Взглянув на термометр за окном, он все же решил надеть осенний костюм из плотной ткани, так как вернется домой поздно, а погода до вечера сто раз изменится. Он уже надел рубашку и застегивал запонки, когда в спальню вошла Симона в одних трусиках:

– Папа, ты погладил желтое платье?

– Кролик, тебе не кажется, что для беседы с папой на тебе слишком мало надето?

– А я зачем пришла? – наивно удивилась она. – За одеждой. Где желтое платье?

– Я его не погладил, – признался папа, завязывая галстук и не испытывая при этом угрызений совести. – Ты никому не говори, что твой седой отец гладит тебе одежду, а то в нашем городе охотников взять тебя замуж не найдется.

– Подумаешь! – фыркнула Симона, отправляясь к себе. – Я выйду замуж за миллионера. Он не станет заставлять меня мыть полы и гладить. Сегодня я выиграю отборочные соревнования, потом областные, у меня все перспективы стать первой. А потом я выиграю чемпионаты, и в меня влюбится миллионер, а не Федя с твоего рынка.

– Мой рынок дает возможность покупать тебе дорогую одежду и шить спортивные купальники в столице. Так что…

– Но туфли ты не купил! – бросила она упрек.

– Кролик, не обижайся, ты должна знать цену деньгам. Они слишком тяжело достаются скромным предпринимателям вроде твоего отца. И что это за туфли ценой десять тысяч? Это же не цена, а бандитизм средь бела дня.

– Это настоящие фирменные туфли. Из настоящей кожи. С моднейшим каблуком и удобнейшей колодкой, – яростно пропищала Симона, вылетев из своей комнаты в тех же трусиках. – Ну, почему, почему я должна ходить в ширпотребе?

– Потому… – коротко ответил отец. – Будешь зарабатывать сама – станешь покупать все что угодно. А я не могу бросать деньги на ветер. Почему ты не одета?

– Мне нечего надеть, – трагически заявила дочь.

– Как это нечего?! – возмутился Эмиль. Затем ринулся в комнату Симоны, открыл шкаф, забитый до отказа. – Это что? Платья. Давай посчитаем, сколько их тут висит. И поторопись, иначе в школу тебе придется идти пешком.

Симона с видом обиженного котенка напяливала джинсы, затем кофточку из индийского ситца, затем жилет. Эмиль усмехнулся, глядя на надутые губы и сдвинутые красивые бровки дочери. Да, балует он ее. Ну и что? Она – единственное настоящее его богатство. Он и не представлял, что родной ребенок может заменить собой все на свете, что Симона станет главной линией жизни, ради которой он, не задумываясь, бросил научную работу и занялся торгашеством.

Несколько лет назад, оставшись один с восьмилетней дочерью на руках, он решил заменить ей мать и дать абсолютно все, что потребуется. С женщинами Эмиль встречался тайком, и даже в голову ему не приходило сделать одну из пассий женой. Если уж Симону родная мать бросила, то чужая женщина тем более не заменит ее. Он любил дочь, забывая о себе. Симона прекрасно это поняла и начала вить из отца веревки. В сущности, ему нравилось выполнять капризы дочери, для этого он и работает. Но последнее ее желание, эти туфли… Нет, не смог он переступить барьер их грабительской цены. Да и не стоят они того.

Одевшись, Симона посмотрела на себя в зеркало и вздохнула:

– Я одета как бомж.

И до того хорошенькая была притом, что Эмиль рассмеялся, обнял ее за худенькие плечики, увлекая на кухню:

– Хороший вкус у бомжей, должен сказать. Джинсы носят американские, которые привозят папины друзья. Кофточки, сшитые во Франции или Италии, туфли…

Ну вот, нечаянно затронул больную тему! Симона вырвала плечики из объятий отца, упала на стул с несчастным видом. Она, на удивление, красивая девочка, с великолепной фигурой. Впрочем, тут нечему удивляться – Симона с детства занимается художественной гимнастикой в спортивной школе, стоит на первом месте у педагогов и тренеров, с ней они связывают большие надежды. Были моменты, когда девочку хотели забрать в спортивные школы других городов, рисовали радужные перспективы, но Эмиль не отдал ее в чужие руки. Да и как бы жил без нее, для чего? Так и превратился в раба своей дочери, который не знает отдыха, но которого не тяготит рабское положение. Поставив перед Симоной тарелку, он сел сам и принялся поедать завтрак. Девочка повела носом, отодвинула тарелку и налила себе чая.

– Кролик… – так Эмиль прозвал свою дочь в противовес ее пристрастию к мясу, – ты серьезно на меня обиделась, поэтому не ешь?

– Ой, папа! При чем тут обиды? Я на диете.

– А я сделал тебе салат из авокадо…

– В авокадо жуткое количество калорий, – вздохнула она. – Я съем бутерброд с сыром и ветчиной, но без хлеба.

– Может, ну ее – спортивную карьеру? Будешь есть все подряд.

– А как же миллионер? Где я его найду здесь?

– Действительно, – усмехнулся, соглашаясь, Эмиль. – Кролик, пора. Ешь быстрее. Постараюсь заехать за тобой после школы, я приготовил тебе сюрприз.

Ну какой сюрприз способен улучшить настроение Симоны? Поэтому она одарила папу снисходительным взглядом и без аппетита принялась поедать «бутерброд» из ветчины и сыра. В борьбе с отцом она всегда выходила победителем. Но не в этот раз.

* * *

Алена старательно водила тушью по ресницам, сидя у стола на кухне. Мать готовила завтрак, стоя к дочери спиной. Выразительная спина мамы многое поведала девушке. Например, что отец вчера пропил деньги, слегка отметелил мать, о чем свидетельствовала небольшая ссадина на скуле, тщательно запудренная дешевой пудрой, купленной еще в правление Брежнева. По этой причине мать проснулась злая на весь мир. Покончив с ресницами, Алена начала красить ногти, положив растопыренные пальцы на стол и высунув набок язык. Мать с грохотом поставила сковородку с яичницей чуть ли не на руку дочери. Та отдернула руку и грубо выкрикнула:

– Ты! Вообще, да?

В их доме подобный тон в общении между собой был давно принят за норму.

– Могла бы сама себе приготовить! – рявкнула мать. – Только когти красишь да деньги требуешь! Веник берешь в руки раз в месяц!

– Чего завелась с утра? – огрызнулась дочь, возмущенная до глубины души. – Я, что ли, виновата, что этот козел вчера все бабки пропил? Думаешь, мне это нравится?

Козел – ее родной папа. Пока его не гонят с работы, но предупреждений получал много. Да и толку, что он работает? Деньги-то все равно пропивает. Да еще в пьяном угаре дебоширит. В основном достается жене как основному элементу, испортившему жизнь несчастному. Чем она испортила его жизнь, он бы не ответил даже в трезвом состоянии, в котором пребывает крайне редко. И как водится, в трезвом состоянии его мучает вина. Когда он трезв, оживает совесть, он плачет, просит у всех прощения, доводя домочадцев до бешенства однообразной назойливостью. Мама его прощает, наивно полагая, что он действительно одумался. А отец после акта покаяния напивается в стельку – так сказать, заливает стыд, что он унизился до последней черты перед женой. Тут же берет дивиденды с недавнего покаяния, то есть колотит кого ни попадя, но в основном жену.

Дочь Алена, конечно, не подставляет хребет для битья, как раньше. Едва подросла, она перестала в папе видеть бесспорного семейного лидера и в зубы не стесняется заехать родному отцу. Она же деваха хоть куда – рослая, крепкая, и кулачок у нее, прямо сказать, не девичий, а мордаха – как у голливудской актрисы. Только не той, что хватается за столбы по причине худобы, чтобы не улететь при порывах ветра. Нет, Алена настоящая красавица, кровь с молоком, этот факт признал даже вечно пьяный папа. Она поначалу мать защищала, когда папа буянил при ней. Только мать требовала не вмешиваться, считая мужа больным человеком и богом. Алена в конце концов плюнула на их супружеские отношения.

Она живет своей жизнью, учится в техникуме, который называется по-современному – колледж, что очень нравится Алене. «Я учусь в колледже» – очень прилично звучит, гораздо лучше, чем «я учусь в техникуме». Случается, Алена прирабатывает – на компьютере у подруги набирает разные тексты по ночам. А недавно у нее появился настоящий любовник. Но об этом ни одна живая душа не знает.

Это солидный мужчина, и хорош он лишь тем, что дает Алене деньги, а постель и все такое можно перетерпеть. Тут не до гордости. Вон девчонки из ее группы шмотки меняют каждую неделю, а Алена в старых туфлях с дырками до зимних холодов была бы обречена ходить. Если бы не любовник, то вчера, в ливень и холод, она точно заработала бы воспаление легких. Но он купил моднячие ботиночки. Вообще, он много чего ей покупает, водит Алену в рестораны, а там еда… не привычная яичница и уж тем более не каша. Конечно, он старше Алены лет на тридцать, конечно, женат, конечно, у него дочь ровесница Алены. Так ведь и она не собирается выходить за него замуж. Очень нужно!

Одна девчонка, правда, однажды сказала, что Алена занимается проституцией. Получила по морде. Алена – барышня из простых, в обиду себя не дает и всякие там выпады в свою сторону пресекает на корню. Как ни назови то, чем она занимается, а это дает возможность жить по-человечески и откладывать. Алена собирает незначительные суммы, потом меняет их на валюту, складывает в коробочку, а коробочку прячет в укромном месте. Скоро накопит столько, что уедет отсюда. Например, в Москву. Ни разу не была в Москве, а хочется. Даст бог, работу там найдет. Говорят, в Москве платят хорошо, не то что в их вонючей провинции. Но сначала она получит чертов диплом. Все ж образование. Алена вовсе не хочет быть проституткой. А вот содержанкой, чтобы один, ну, два любовника было, – это нормально.

Она проглотила осточертевшую утреннюю яичницу, налила в стакан мочеобразной жидкости, которая называется «чай из мешка». Чай мать покупает на рынке у теток, от безобразного вида которых блевать тянет. Прямо перед торговками стоят мешки с черными опилками, но тетки уверяют, что это настоящий грузинский чай высшего сорта. Они продают его, зачерпывая банкой или граненым стаканом, что дешево до безобразия. В общем, на дураков рассчитано. Или на безденежных, вроде семейки Алены. Отхлебнув пару глотков, она покривилась, как от кислятины, отодвинула чашку с отбитой ручкой и отчитала мать:

– Сколько раз говорила: не покупай эту вонищу на рынке. Лучше ничего не пить, чем травиться черт знает чем.

– Ишь, умная какая! – проворчала та. – Ты у нас шибко грамотная стала. То тебе не так, это не так. Я и такой попью. Он мне нравится, потому что дешевый.

Послышалось босоногое шлепанье, затем в дверях показалась помятая, сонная, опухшая физиономия папани.

– Приперся… – буркнула Алена, отвернувшись от противной рожи.

Папаня в семейных трусах и застиранной майке с минуту хлопал глазами, от него шло амбре, как из общественного, далеко не цивильного сортира. Затем папа прошел к плите, схватил чайник с холодной кипяченой водой и приставил носик ко рту. Забулькало. Это в брюхо папани вливалась вода.

– Ты что, не можешь культурно пить? – справедливо возмутилась Алена, брезгливо морщась. – Обслюнявил весь чайник! Кому после тебя приятно пить?

– Молчать, – вяло промямлил папа хриплым голосом и пошлепал назад в комнату, бормоча: – Дожил. Всякая сопля меня… меня!.. воспитывает…

– Свинья, – сказала дочь, с ненавистью глядя ему вслед.

– Не смей так на отца! – прикрикнула на нее мать.

– Да пошел он, такой отец…

Алена вскочила с табуретки, имеющей все перспективы развалиться в ближайшее время, и ринулась в коридор. Там принялась надевать новые ботиночки на высоких каблуках со шнуровкой. Девчонки попадают от зависти при виде ботиночек. А ходит в них Алена, словно танцует. Мама пришла следом. Пришла и тихо запела нудную песню:

– Алена, ты где взяла эти ботинки? У кого?

– Скажи еще, что я украла их, – вскинулась Алена, зло завязывая шнурки.

– Ага, подарили тебе, да?

– А если и так? – распрямилась Алена, поставив руки на бедра.

– И за какие ж услуги тебе дарят такие дорогие подарки?

– Не твое дело. Заработала.

– Чем? Одним местом?

– А хоть бы и так! – с вызовом ответила дочь. – Я не буду жить, как ты, поняла? У меня не будет в мужьях урода вроде папочки, чтобы он сдох! И бить меня ни одна сволочь не будет! И с каши на хлеб перебиваться не буду, поняла? Я совершеннолетняя, имею право жить…

– Вы! – Дверь открылась, и папина красная рожа просунулась в щель. – Заткнитесь обе! А то… всем пасти порву сикось-накось…

– Попробуй тронь! – сжала кулаки Алена.

– У меня сейчас кумпол болит, – погрозил пальцем папа, – но предупреждаю: как только кумпол станет в норму, пасти порву.

Алена схватила сумку и помчалась по лестнице, слушая чарующий стук своих каблучков. По дороге в колледж она хмурила лоб, припоминая слова мамы. Обидно! Алена обижалась на мать, что та живет с отцом, а не разводится. На отца обижалась, потому что он свинья, и этим все сказано. На брата обижалась, потому что нет ему дела ни до нее, ни до матери. На всех обижалась, у кого нормальные условия жизни.

* * *

Марина – крупная, некрасивая и конопатая девушка – вывесила белье на чердаке. Дом, куда ей посчастливилось устроиться работать, пройдя конкурс, построен на две состоятельные семьи. Он имеет два отдельных входа, два двора, огороженных каменной стеной, и даже чердак разделен надвое перегородкой.

Марину взяла в домработницы с проживанием одна из семей этого дома. У нее есть своя комната, туалет и душ, ей платят хорошую зарплату, которую она откладывает. Ей не приходится платить за квартиру, тратить деньги на еду – чем не жизнь?

Марина девушка хоть и молодая – ей двадцать четыре, а практичная. Она четко знает свое место, неустанно трудится, чтобы хозяева были довольны ею. Поработает лет пять, купит маленькую квартирку и… наверное, опять пойдет в домработницы, но уже в приходящие. Это городские девчонки важные, они лучше корки хлебные будут грызть, а в домработницы не пойдут. И хорошо, потому что на домработниц, как Марина, огромный спрос, они на вес золота. Четыре года завоевывала она репутацию образцовой служанки и вот дождалась своего часа.

Вывесив белье, она вышла на балкон и заглянула в соседний двор. Неприятные люди живут по соседству – купили половину дома год назад, а контактировать с соседями не желают. Гордые. Хозяева Марины люди компанейские, хорошие, особенно хозяйка. Однажды девушка слышала, как хозяин с хозяйкой обсуждали соседей и говорили, что те нелюдимые, невоспитанные нувориши. Кто такие нувориши, Марина не знала, а спросить постеснялась, да и боялась, что ее уличат в подслушивании. Это место потерять – равносильно смерти.

Несколько минут Марина наблюдала за небольшой сценкой в соседнем дворе. Соседка – женщина видная, лет за сорок, – выбежала во двор. Она явно была расстроена. За ней вышел муж – он такого же возраста и внешностью хорош, – обнял жену за плечи и что-то заговорил. Марина не слышала, что он говорил, как ни старалась. Но жена не хотела его слушать – выдергивала плечи и отступала, тихонько возражая. Потом вдруг расплакалась и отошла в сторону, скрывшись из виду. Сосед что-то говорил вслед плачущей женщине грубо, резко. Марина перегнулась через перила, но слов все равно не услышала, так как говорил он очень тихо, и только жесты да лицо выдавали его крайнее раздражение. Женщина хотела уйти, а он не пускал, встав у нее на пути. Рассердившись, она оттолкнула его, убежала в дом, потом выехала из гаража на машине на улицу. Раздосадованный муж поплелся в дом.

– Богатые тоже плачут, – подвела итог своим наблюдениям Марина и вернулась в комнату. – Надо же, ссорятся. И наверняка по пустякам. Вот глупые, им бы жить вволю, а они разборки устраивают…

* * *

Оленька переоделась, натянула маску бесстрастия на лицо и прошествовала на рабочее место. Виталика не было – он ушел после дежурства, и это помогло пережить длинный день. Она не могла не заметить шушуканья за своей спиной и взглядов, полных сочувствия и сострадания. Значит, все уже были в курсе ночных событий. Вот! Как раз эти взгляды бесили хуже некуда.

Оленька прилагала невероятные усилия, чтобы ничего не замечать. Разумеется, ей не пришло на ум играть беспечную девицу, эдакую канарейку без туза в голове. Она была предельно собранной, обязанности выполняла исправно, только старалась ни с кем не разговаривать на отвлеченные темы и забывала лишний раз улыбнуться, как улыбалась раньше. Про себя бесконечно переживала измену мужа и занималась главным делом – поиском выхода. В принципе выход она нашла еще вчера, сейчас возникло множество других вопросов – где жить, когда искать квартиру, если не хватает времени, и чем за жилье платить. Оленька поняла, почему многие женщины не уходят от мерзавцев-мужей – им не на что содержать себя и ребенка, если он есть, негде жить. Так просто и так страшно.

Вскоре пришла Жанна, попросила Оленьку выйти в коридор, закурила и начала:

– Больница на ушах стоит. Ты устроила вернисаж на заборе? – Оленька свела брови к переносице, промолчала. – Скандал получился славненький. Дежурная поведала всему отделению в лицах, как Виталька догонял тебя с вареньем на голове, а докторша, как ты ее называешь, шмыгнула вниз, обернув вокруг бедер халат. Естественно, были сделаны правильные выводы, а потом все получили подтверждение в виде экспозиции на ограде.

– А я не собираюсь ничего скрывать, – запальчиво заявила Оленька.

– Понимаешь, выставлять на посмешище себя, мужа и даже его любовницу глупо. Сейчас сделай вид, что ничего не было. В этом случае ты вернешь его. Хочешь уйти от него – уходи без шума, интеллигентно.

– Не хочу интеллигентно. И кто тебе сказал, что я хочу его вернуть? Я сегодня же соберу вещи и уйду от Витальки, потом найду квартиру. И не смей меня отговаривать!

– Что ты, дорогая, я и не думаю тебя отговаривать. – Жанна поняла, что сейчас Оленьку лучше не трогать, а следует поговорить с ней позже. – Кстати! Раз ты собираешься сегодня же уйти от Виталика, можешь пару дней пожить у меня, ведь Стас с детьми приедет не раньше воскресного вечера.

– Да? – обрадовалась Оленька. – Спасибо.

Она заметно повеселела и отправилась в процедурный кабинет. Жанна с сожалением смотрела ей вслед, качая головой.

– Ну, ничего, ничего, – сказала она тихо, доставая сигарету. – Пройдет. У всех случается, у всех проходит. Ты к нему уже приросла, Оленька, да и он к тебе. Все же грустно, что так паскудно на свете и никому нельзя верить.

* * *

Он намеренно решил купить эти чертовы туфли в день отборочных соревнований, чтобы поднять дочери настроение. Но тех туфель не было, что несказанно удивило Эмиля.

– Откуда деньги у людей на излишества? – пожал он плечами.

– Как ты не понимаешь! – повесила носик дочь. – Такие туфли привозят всего по одной паре каждого размера, я узнавала. Это делается, чтобы обладательницы туфель не попадались друг другу на глаза, за это и соответствующая цена.

– Кролик, ну посмотри другие туфли. Вон их сколько.

На этот раз Симона не стала испытывать папино терпение, отставила нытье в сторону и принялась обходить витрины. А потом началось…

У Симоны есть потрясающее качество: она умеет любую торговую точку поставить на попа. Через пять минут Симона сидела на пуфике, а три продавщицы носились вокруг нее, как метеоры. Она надевала одну за другой туфельки, придирчиво осматривала ногу, затем недовольно морщила носик и требовала принести новую пару. Поскольку требовала она туфли далеко не дешевые, продавщицы терпеливо подносили товар и так же терпеливо уносили. Наконец, Симона надела две разные туфли и спросила папу, взмокшего от беспомощного долгого ожидания:

– Пап, тебе нравятся эти модели?

– Не знаю, я в таких не ходил, – вытирая лоб платком, ответил он.

– Пап, я могу рассчитывать на ту сумму, которую ты собирался потратить?

– Если скажу, что не можешь, ты ведь все равно потратишь именно эту сумму, так?

– Верно, – удивленно вскинула она на него свои красивые глазки. – Тогда я беру обе пары. Как раз на эту сумму. Уложите в коробочки и обязательно перевяжите веревочкой.

Из магазина Симона вышла по-королевски гордая. Казалось, кроме новых туфель, у нее нет забот. Отец отвез ее в спортивную школу. Эмиль волновался больше своего Кролика, который по дороге попросил мяса, заявив, что иначе умрет прямо на ковре во время соревнований. Пришлось заехать в ресторанчик и накормить ребенка.

* * *

В сумерках Алена целовалась в подворотне с парнем по имени Венька, который учится в параллельной группе. Целовалась страстно, как целуются в американских кинофильмах. Вот если бы и житуха была как в кино – машины, наряды, пальмы, яхты. Она мечтала обо всем этом, ложась в постель на штопаные простыни. В данную минуту Алена представляла себя не с Венькой, хоть и бегают за ним многие девчонки. Нет, она видела себя в объятиях настоящего мачо – красавца с бронзовой от загара кожей, с играющими мускулами, задиристого, не прощающего скабрезного взгляда в сторону возлюбленной. Умереть можно от одних грез!

Умереть не дал Венька. Когда он просто цапал Алену за грудь, она не возражала – от этого ее не убудет. Но когда полез под юбку, оттолкнула наглеца:

– Отвали! Нет, лапы ему распустить мало! Остальное дорого стоит.

– Да чего ты… – промямлил Венька, сглатывая слюну. Он находился уже в том состоянии, когда мозг молчит, поэтому облапил Алену и сжал в объятиях, по-мужски крепких, хоть парень и недостаточно окреп после совсем недавно закончившегося подросткового возраста. – Аленка…

– Пусти, чокнутый! – вырывалась она. И вырвалась. Уж ее назвать слабенькой и хиленькой нельзя. – Не заслужил.

– А твой жирный козел заслужил? – взбесился Венька. – Я все знаю.

– Знаешь? Так тем более, – ухмыльнулась она.

– Вот, – с обидой произнес он, усевшись на камень. – Можно подумать, ты целка!

– Но и не всем давалка, понял? – подбоченилась Алена, подойдя к нему поближе и поставив ногу, обтянутую плотным чулком, на камень. – Сначала научись выражаться культурно – терпеть не могу хамства! – ухаживать научись, цветы дарить. А то ишь, разошелся, раз-два – и готово, без затрат и усилий… Не выйдет.

Он вел глаза от туфель Алены вверх по ногам, стройным и красивым ногам. Остановив взгляд на бахроме по краю коротенькой юбки, Венька лихорадочно придумывал, каким способом уломать девчонку. Она прочла его мысли, заливисто рассмеялась и унеслась вихрем из подворотни. Он застонал и от бессилия саданул кулаком по камню, на котором сидел, но вдруг услышал издалека:

– Завтра, может быть, я смилостивлюсь. Пока.

И снова хохот задорной девчонки резанул по ушам. Венька остался в унылом одиночестве. Он вытер вспотевшие лоб и лицо ладонью, затем отправился в противоположную сторону, окрыленный надеждой. Хотя завтра… это же не сегодня.

* * *

В половине седьмого вечера Оленька с замирающим сердцем нажала на дверной звонок. Бывшего дома. Ключ остался в сумке, а сумка утеряна безвозвратно. Сто раз она за сегодняшний день представляла себе встречу с мужем-изменником, сто раз бросала обвинения во гневе, короче, готовилась морально. Ведь это сложно – пережить предательство любимого человека. Еще любить его, несмотря на гнусную измену, но уже сегодня отказаться от него. Он открыл. Вид у него был хуже, чем у побитой собаки, – жалкий и виноватый. Оленька, ничего не говоря, прошествовала в комнату и остановилась в раздумье.

Квартира принадлежит Виталику, а вот нынешний облик придала ей Оленька. Она свила уютное гнездышко, проявив дизайнерский талант. Для этого ей не понадобилось менять мебель, покупать дорогие предметы интерьера. Оленька умеет шить, рисовать, плести из лозы и еще много чего. Одну комнату, большую, она умудрилась разбить на несколько зон, и все они прекрасно дополняли друг друга. Это зона отдыха с имитацией камина, тут гостиная, здесь кабинет Виталика с библиотекой, а вот кухня… Ах, да, кухня. Оленьке пришла идея в голову разрушить кухонную стену, ведь на Западе так и делают. Правда, на Западе и не готовят столько дома, но Оленька выделила деньги из семейного бюджета на вытяжку, воздух в квартире практически всегда остается без примесей запахов готовящейся еды. Зато появился простор. И все теперь полетело к черту…

– Где ты была ночью? – спросил Виталик. Просто спросил. Без всякой интонации. Разве что… в его фразе прозвучала озабоченность. – Могла бы позвонить…

Заботу мужа она восприняла как издевку.

– Это у меня спрашиваешь ты? – повернувшись к нему лицом, спросила Оленька. А ее интонация ясно говорила, что она не потерпит вопросов такого рода. – Ты?!

– Оленька, я знаю, что ты… обижена… оскорблена…

В уме она отрепетировала гневные тексты, а тут вдруг все они застряли в горле. Поэтому, не растекаясь по древу словесами, она достала баул, поставила его на стул и принялась укладывать туда свои вещи.

– Ты что хочешь сделать? – вытаращил Виталик глаза. Она проигнорировала его вопрос, продолжая складывать вещи. – Оленька, ты слышишь меня?

– Конечно, слышу, – соизволила она ответить. – Я ухожу.

– Куда?! Куда ты уйдешь? На ночь глядя…

– Тебя это не касается.

– Ты, между прочим, моя жена.

– Была, Виталик, была. До вчерашней ночи.

– Послушай. – Он взял ее за руки, но Оленька брезгливо выдернула руки и вернулась к своему занятию. – То, что произошло… случайность… ничего серьезного…

– Погоди, Виталик, – выставила ладонь перед собой Оленька, но в лицо ему не смотрела, боясь разреветься. Никогда он не увидит ее страданий! – Не стоит оправдываться. Что случилось, то случилось. И ставим тут точку.

– Оленька, прости меня. Это… этого больше не повторится, клянусь.

– Может быть, ты говоришь правду, но я тебе не верю.

– Черт! – воскликнул он, в сердцах взмахнув руками. – Я раскаиваюсь! Прошу тебя, не уходи сейчас. Пройдет время… я постараюсь загладить свою вину и…

– Не хочу ждать, – сухо сказала Оленька, застегивая баул. – Чтобы не терять тех, кого ты не хочешь потерять, не следует гадить. Прощай. – Он перегородил ей дорогу. – Ключей у меня нет, – спокойно сказала она, – поэтому не возвращаю их. Я вчера потеряла сумку. Остальные мои вещи перевезешь на работу. А теперь уйди из моей жизни.

Виталик стоял в остолбенении. Тогда Оленька обошла его и выбежала на улицу, досадуя на себя за то, что не смогла уничтожить Витальку словами, которые так тщательно готовила целый день, а наедине репетировала. И как точно заметили писатели: слезы душат. Слезы душили Оленьку. Правда, она делала над собой неимоверное усилие, чтобы не разрыдаться при муже. И не простить его. А такие позывы были – простить. Глубоко внутри ей очень хотелось верить, что он искренне раскаивается. Но оттуда же – изнутри – рождалось понимание, что, простив его, Оленька все равно столкнется с его изменой, и не раз. Простить Виталика – значит, в дальнейшем снисходительно смотреть на его «шалости» с докторшами и медсестрами. Нет, нет и нет! Только не прощать. Гордиев узел рубят одним махом.

На улице она нервно оглядывалась, не соображая, куда ей следует ехать. Из подъезда вышел Виталик, энергично направился к ней. О, нет! Только не это! Второй раз за сегодняшний день будет трудно устоять перед соблазном простить его. Оленька, изогнувшись под тяжестью баула, добралась до проезжей дороги, конвульсивно замахала рукой проезжавшим машинам. Виталик догнал ее, схватил за ручки сумки:

– Прекрати! Ты ведешь себя как ископаемая баба. С каждым случается подобное, и никто не разводится из-за такой ерунды. Я понимаю, тебя это бесит, оскорбляет. Но это же… как в туалет сходить, не более. Люблю я тебя, разве этого тебе не достаточно? Если бы позвонила мне и предупредила, что приедешь, ты бы даже не знала…

Оленька, находясь на пределе нервного срыва, вырывала ручки баула во время откровений мужа. Но после последних циничных слов прекратила дергать ручки в свою сторону и от всей души влепила Витальке пощечину. Он застыл на месте, и только тогда ей удалось забрать баул и в довершение процедить сквозь стиснутые зубы:

– Не надо всех подгонять под свои принципы, которых на самом деле нет. У меня другие правила, и знаешь, мои мне нравятся больше. Ты свободен. Теперь тебе не надо подстраиваться под меня, живи, ходи «в туалет», но меня не перевоспитывай на свой лад. Я вышла замуж, потому что любила тебя. Это значило, что я никого к себе не подпущу. Этого же я была вправе требовать от тебя. У тебя, оказывается, другой устав, мне он не подходит.

– Я не отпущу тебя…

И – какая наглость! – он насильно притянул ее к себе, обнял, сжал крепко и что-то глупое зашептал в ухо. Оленька отчаянно закричала:

– Отпусти! Ненавижу тебя…

– Девушка, вам нужна помощь?

Оленька повернула голову на голос. Из окна автомобиля на нее смотрел мужчина с темными волосами, в которых поблескивала проседь, хотя старым его нельзя было назвать.

– Да! – воскликнула она, приложила последние силы и вырвалась из тисков мужа. – Пожалуйста, подвезите меня… туда… куда-нибудь…

Не выходя из авто, мужчина открыл дверцу. Оленька кинулась на переднее сиденье, с трудом водрузила баул на колени, захлопнула дверцу и выпалила:

– Трогайте! Быстрее!

Мужчина выполнил просьбу, рванул машину с места, а Оленька оглянулась. Виталик заложил руки в карманы брюк и с недоумением шел вдоль обочины, глядя вслед машине, увозившей жену. Оленька поспешила отвернуться и похвалила себя. Сегодня она выдержала экзамен на стойкость – не сдалась под напором Виталика, значит, выстоит и потом. И вдруг очнулась, посмотрела на дорогу, затем на водителя:

– А куда мы едем?

– Куда-нибудь, как вы просили, – улыбнулся он, не отводя глаз от дороги впереди. – От кого вы отбивались?

Оленька украдкой посмотрела на профиль мужчины за рулем. Ему лет сорок, спокойный и уверенный в себе, внешне очень привлекательный, наверное, у таких мужчин тьма обожательниц. Он почувствовал, что она изучает его, повернул на мгновение к ней лицо и снова улыбнулся располагающей улыбкой. Захотелось рассказать ему все, настолько он излучал доверие и благодушие, но Оленька этого не сделала. «Ясно, он такой же, как Виталька, – бабник», – сделала она вывод. Правда, вслух сказала:

– Это был мой муж. Бывший.

– Ого! – воскликнул он. – Он вас обидел?

– Да, – последовал короткий ответ. И больше никаких подробностей.

– А как вас зовут, милая девушка?

– Меня? – почему-то удивилась она, затем нерешительно назвала имя: – Ольга.

– А меня Эмиль.

– Простите, а как ваше отчество?

– Неужели я так стар, что красивая молодая девушка должна обращаться ко мне по отчеству? Ну, раз вы так думаете, то признаюсь: Максимович.

– Я совсем не думаю, что вы стар… извините… я могу и без отчества… Знаете, вы лучше остановите, а то у меня нет денег. Я как-то не подумала, когда садилась…

– Успокойтесь, Оленька. – Ну вот, и он назвал ее Оленькой, а не Ольгой! Она ненавидела свое имя. – Я не подрабатываю извозом, поэтому довезу вас, куда вам надо, бесплатно. Все равно катаюсь. Потому что волнуюсь, а дорога – хороший способ убить время и подумать.

– Волнуетесь? – рассеянно спросила она. – Почему?

– У дочери соревнования, приехали важные дяди и тети, будут отбирать гимнасток на солидные соревнования. Я очень не хочу, чтобы она победила. Но она победит.

– Вы странный, – теперь более заинтересованно и без предубеждения посмотрела на водителя Оленька. – Вы не хотите, чтобы ваша дочь победила?

– Не хочу. Она же уедет. Мне будет тоскливо без нее. А хотите посмотреть на ее выступление? У нас в городе, оказывается, неплохая школа художественной гимнастики.

Она задумалась. Семь вечера. У Жанны ее ждет долгое перемывание костей Виталику и коллегам, которые все знают, следовательно, Оленька будет переживать измену вновь и вновь. Невыносимо! Если бы у нее была малюсенькая каморка, где можно было бы спрятаться от сочувствия и жалости, она отправилась бы только туда. Но у нее нет самого главного – крыши над головой. Из-за этого придется пережить многое. А почему бы сейчас действительно не пойти на соревнования? Пусть с первым встречным. Что в этом дурного? В конце концов, она уже не замужняя женщина, она свободна, как птица для полета.

– Вы боитесь? – угадал в ней нерешительность Эмиль. – Клянусь, я на плохие поступки не способен. И так ли уж я страшен?

– Вовсе нет, – улыбнулась Оленька. Улыбнулась за последние сутки, кажется, первый раз. – Хорошо, поехали на соревнования. Только остановитесь где-нибудь, откуда можно позвонить.

Тогда он протянул ей сотовый телефон. Оленька набрала домашний номер Жанны:

– Это я. Приеду чуть позже. Нет, все в порядке. Просто встретила приятеля, мы решили посмотреть соревнования по художественной гимнастике.

То, что Оленька услышала от подруги, удивило и покоробило ее:

– Лапонька, не вздумай переспать со своим приятелем. Многие женщины так поступают в подобном твоему прискорбном случае. Но потом их тошнит и от себя же.

– Хорошо, – выдавила Оленька, вернула телефон Эмилю и задумалась. Ей почему-то расхотелось ночевать у Жанны. Расхотелось работать в больнице, где ее и Виталика будут держать под прицелом, пока не потеряют интерес, и где ее замучают советами. Как же все это пережить?

* * *

В восемь Марина обязана подать ужин, который не должен быть тяжелым. В основном овощи, фрукты, рыба или другие морепродукты.

Ужин Марина приловчилась готовить за полчаса. Потом она накрывает стол на четверых человек, ждет, когда хозяева поедят, убирает со стола – и свободна. Она ужинает на кухне, не соблюдая правил питания, как соблюдают хозяева. Марина рабочий человек, ей положено есть плотно, чтобы проснуться утром с хорошим настроением и с удовольствием приступить к хозяйственным делам. Естественно, страсть хорошо покушать отразилась на фигуре, так ведь Марина не модель, тонкая талия ей ни к чему. А полуголодный человек обычно злой. Вот, к примеру, хозяин, Борис Евгеньевич. Наверное, ему мало рыбы и овощей на ужин, поэтому он такой неразговорчивый. Или не так: он слишком серьезный человек, но с Мариной вежлив. Зато хозяйка, Татьяна Романовна, великолепная женщина. Она и верховодит в доме, что правильно. Подавляющее большинство мужчин – бестолковые, в хозяйстве ничегошеньки не смыслят.

Правда, надо отдать должное хозяину, внешность у него исключительная. Татьяне Романовне остается позавидовать и посочувствовать одновременно. Борис Евгеньевич выглядит молодо, высокий и стройный, несмотря на тридцать семь лет, а ведь в его возрасте многие мужчины изрядно полнеют. Черты лица у него тонкие и благородные, глаза большие, темно-синие, и когда он смотрит на домработницу, у нее автоматически выключается всякое соображение. Марина, например, терпеть не может лысых мужчин, а у Бориса Евгеньевича волосы – поток роскошных темных локонов. И ресницы длинные, как у девушки.

Кстати, в городе мода на длину волос самая разнообразная, и по волосам легко распознать принадлежность мужчин к определенному классу. Чиновники стригутся одинаково коротко, но волосы все же остаются на голове. Бандитская братия и мелкие лавочники стригутся под ноль, то есть остаются вчистую без волос. Раньше Марина думала, что это в кино придумали лысую породу братков, но когда приехала в город, поразилась: все как в кино – лысые, пальцы веером, а чего говорят, вообще не разобрать, как иностранцы. Студенчество отличается разнообразием причесок, а также свободой поведения. Средняя прослойка стрижется в соответствии с национальными требованиями, и только те, у кого от природы великолепная шевелюра, не признают ножниц. Надо сказать, таких мужчин в городе много. Однажды она видела: несколько человек выступали по местному телевидению, мол, длинные волосы – это истинно русская прическа. Что ж, может, они и правы, и Марине так нравится.

В чем еще повезло Марине? Хозяева не старики с идиотскими капризами, а люди современные, и проблем с ними нет. Только хозяйка часто болеет – сердце у нее слабое. Двое детей – долговязый мальчик и милая девочка, соответственно четырнадцати и двенадцати лет – не докучают Марине. Дети славные, умные, прилежно учатся. И в который раз она поблагодарила бога, что послал ей отличную работу!

Марина из деревни. Деревенька стоит недалеко от города, но все равно это как два разных континента. Да и добираться туда сплошное наказание, так как транспорт почти не ходит. В деревне одна для девушки перспектива – замуж. А потом вкалывать вместе с мужем на собственном огороде и на поле, нанявшись батрачкой к новым фермерам, да и то если фермер соизволит взять на работу.

В общем-то это нормальный путь для деревенской девчонки, только есть одно «но» – замуж выходить не за кого. Парни либо в армии, либо удрали из деревни, а те, кто остался, пьют безбожно. Да и сама деревня год от года становится все меньше. Брошенные дома ветшают, их никто не покупает, городским не нужно, а у своих денег нет. Мать рассказывала, что однажды и врача в округе не нашли, больного повезли в город, а у того острый аппендицит, едва спасли. Не знала Марина, что от аппендицита можно умереть. Так что, сколько бы ни уговаривали умные головы в телевизоре насчет прелестей деревенской жизни, у нее один ответ: сами туда езжайте и там живите. Она хочет, чтобы ее дети росли в нормальных условиях, где есть поликлиники, больницы, различные школы, в которых ребенок научится всему на свете.

Выходной у нее – среда, и Марина пользуется им в полной мере. А как же, ей иногда тоже хочется побездельничать, насладиться благами города. Марина гуляет, ест в кафе мороженое и не торопится, сидит в парке на скамеечке, наблюдает за прохожими, а то и перекинется несколькими фразами со старушками. Случается, в кино захаживает, но редко, билеты слишком дорогие. А вечером идет в бассейн. О, бассейн – это чудо из чудес. И в какой деревне есть бассейн? Пусть покажут, тогда в ту деревню Марина, может быть, и поедет.

Итак, в восемь она кормила хозяев и хозяйских детей с самым ответственным видом. Вдруг снаружи взвизгнули тормоза, раздался мощный рев мотора.

– Мариночка, посмотри, пожалуйста, это к нам? – попросила Татьяна Романовна.

– И смотреть не надо, – пробубнил Борис Евгеньевич. – Наши соседи выехали. Кажется, они поменяли машину.

Но Марина подошла к окну, ведь желание хозяйки – приказ, который не обсуждается. Отодвинув занавеску, подтвердила слова хозяина:

– Да, из их гаража выехала машина. А я сегодня видела, как соседка плакала и ссорилась с мужем.

– Мариночка, ссоры в семье – обычное дело, – усмехнулась хозяйка.

Уж точнее не скажешь. Марина часто слышит перебранки своих хозяев, но никогда даже намека не делала со своей стороны, что в курсе разборок. Собственно, слышать отчетливо темы ссор ей не доводилось, потому что ругаются они шепотом. А зря. Вон и по телевизору советуют выпускать эмоции, и врачи говорят то же. Даже говорят, что ссоры полезны, но ссоры, а не шипение. Короче, хозяева всячески скрывают проблемы, однако интонации, слезы, отдельные выкрики – этого достаточно, чтобы сделать выводы.

– Да, – пожала домработница плечами. – В семье чего только не бывает.

* * *

Едва Симона встала на пьедестал с цифрой «1», Эмиль подскочил с места, замахал руками, и мальчишеский вопль восторга вырвался из его груди. «А говорил, не хочет, чтобы она победила, – подумала Оленька, глядя на него снизу вверх. – Странно, взрослый человек, а скачет как ребенок. Неужели отец может так сильно любить? Он феномен».

Симона в великолепном бирюзовом костюме с изысканной вышивкой была ослепительно прекрасна. Глаза ее излучали блеск, который был, наверное, виден даже с последнего ряда, на щеках пылал румянец… Да вся она, хрупкая и тонкая, просто светилась от счастья. К ней ринулся юноша с огромным букетом цветов, который купил папа и отдал парнишке, чтобы тот вручил его Симоне. Как рассказал Эмиль, паренек – поклонник дочери, который, к сожалению, ее расположением не пользуется, поскольку у Симоны завышенные требования.

Чуть позже Оленька познакомилась с дочерью Эмиля. Девочка не пришла в восторг от присутствия подруги папы, но вежливую мину на красивое личико натянула. Она залезла в машину на заднее сиденье, бросила ворох букетов рядом с собой и отвернулась к окну. Папа предложил подвезти и юного поклонника дочери. Тот с удовольствием плюхнулся на сиденье возле девушки, которая на него никак не прореагировала. «Избалованная любовью», – заключила Оленька, наблюдая за девушкой.

– Может, нам всем отметить победу? – предложил Эмиль.

– Я устала, – томно изрекла дочь.

– Спасибо, – подхватила Оленька, – но и я не могу. Меня ждет подруга. Если вам нетрудно, отвезите меня к ней.

– Желание дам для меня закон, – пошутил Эмиль, трогая машину с места.

* * *

Алена бежала по пустынным улицам к дому. Далеко не страх подгонял ее, Алена ничего не боится, она храбрая, не в пример современным парням. Да и кого ей бояться на улицах, где выросла, она знает их как свои десять пальцев! Нет, не десять, а двадцать, на ногах тоже есть пальцы. Алена ликовала, посему неслась вприпрыжку, словно хотела допрыгнуть до седьмого неба, ведь именно там, по слухам, находится счастье. Любовник – до чего же милый дядечка! – подарил настоящие наручные фирмовые часы! И еще пятьдесят долларов в придачу.

Есть же на свете нормальные люди! А то некоторые не догоняют, что молодая и красивая девушка нуждается в подарках. Да Алена ради подарков и встречается с толстопузиком, а вовсе не по велению сердца. Любовник понимает все, отдает отчет возрастной разнице и балует свою куколку подарками. Это нормально. Ненормально, когда переспишь с плешивым козлом, а унесешь из его постели шиш с маком. И нет вины на дядечке-любовнике, что поздней ночью Алена одна добирается домой. Он предлагал отвезти ее. Как же! После таких подарков и домой? Алена отказалась категорично, потому что не могла не забежать к подруге – хотела показать часики. Шик, а не часики, просто игрушечка на запястье!

У Алены никогда не было часов. С папой-алкоголиком удивительно то, что на ней еще трусы и колготки имелись. Но теперь у Алены есть часы знаменитой японской фирмы, самозаводящиеся, водонепроницаемые. У подружки глаза из орбит выползли, и жаба ее душила основательно. Алена хихикала и любовалась блестящим корпусом, изящным браслетиком и камешками вокруг циферблата.

Глядеть-то глядела, но на часы, а не на время. Когда присмотрелась, одиннадцать уже натикало. Она подхватилась и бегом понеслась домой. Разумеется, Алена не боялась ни матери, ни отца. Ворчание матери она даже на слух не воспринимает, а отца ни в грош не ставит. Просто завтра занятия в колледже с раннего утра, а у нее доклад. Все, что угодно, можно сказать об Алене, только нельзя назвать ее лентяйкой и неприлежной ученицей. Учебу она любит, была бы возможность – и в институт подалась бы. По этой причине Алена и летела домой, ведь необходимо еще собрать доклад в альбом, сшить, красиво оформить… Короче, на все потребуется много времени. На утро работу Алена не откладывает никогда, потому что утром любит поспать, и разбудить ее равносильно тому, как будить глухого, – хоть из пушки стреляй.

Внезапно она остановилась. Впереди простиралось темное пространство пустыря. Когда-то, во времена сопливого детства Алены, на этом пустыре собрались строить большой современный спортивный комплекс. Тогда в городе правил первый секретарь – любитель спорта. Вот и выделил он для комплекса огромное пространство, ради чего снесли дома частного сектора, расчистили его… а построить не построили. Так и остался стоять пустырь, летом густо зарастающий сорняками в рост человека. Первых секретарей сменили мэры, а эти господа ни к чему пристрастия не питают, посему город разрушается. До пустыря им тем более нет дела. Пересекать его ночью опасно по одной-единственной причине – много ям, рытвин, ухабов. Эти неровности ландшафта даже днем незаметны, а уж ночью… Но Алена практически каждый день смело ходит через пустырь.

А сегодня подруга предупредила, что в городе маньяк объявился и уже грохнул аж целых пять человек. Сначала он их топориком, потом расчленяет на части ножом и пилой, потом все скидывает в реку или канализацию. А мама подруги дополнила, что маньяк еще и каннибал вдобавок, то есть кушает людей живьем. Ужас какой-то! Не то чтобы испугали Алену россказни про маньяка, но не по себе ей стало. В основном из-за того, что нет у нее никакого предмета для самообороны. Был бы хоть нож, тогда хрен тот маньяк с ней справился бы. Собственно, Алена недолго думала, что ей делать. В конце концов, не в обход же топать. Вон и ночь лунная, а луна круглая и большая, неплохо видно вокруг. Алена отыскала приличный булыжник и двинула по пустырю, сжимая камень в руке. Пусть попробует маньяк напасть на нее, булыжником так приложит его – не обрадуется.

Она шла торопливо, но осторожно, хотя все равно изредка подворачивая то одну, то другую ногу. Но, к счастью, не сильно. Конечно, для пробежки по пустырю не ботиночки должны быть на ноги надеты, а кроссовки. И фонарик надо купить, все равно еще целый год придется скакать по пустырю. Есть малюсенькие фонарики, а светят отлично. Только дорогие. Раньше о таких излишествах не могло идти речи, но сейчас у Алены есть деньги, значит, будет и фонарик.

Кстати, говорят, что пустырь разбивают на участки, а участки пустят с молотка. И, говорят, много есть желающих купить участки под застройку коттеджей. Поскорей бы покупали и застраивали, что ли! А то жутковато здесь ходить ночами, зимой вообще страшно даже Алене, но она все равно ходит через пустырь. Да и много ли найдется умников, которые согласятся дорогу сделать длиннее втрое? Наверняка один из ста, а девяносто девять предпочитают идти напрямик.

Алена была примерно на середине пустыря и вдруг остановилась, прислушиваясь. Безусловно, она слышала приглушенные звуки… человеческий голос… похоже, женский… Короткий вскрик – и снова звуки неясного происхождения. Нет, точно это женский вскрик был… Как будто женщина с кем-то борется, а рот ей кто-то упорно закрывает. «А раз она борется, – подумала Алена, – стало быть, ее насилуют».

Как, по логике, должна была поступить в тот момент девушка? Разумеется, убежать. Кто угодно убежит, только не Алена. Ориентируясь лишь по звукам, она пошла на них. Вскоре набрела на углубление, где барахталась женщина в белом костюме, а на нее навалился здоровый мужик. Алена оказалась права – мужик насиловал женщину. Не раздумывая, она закричала, а голосок у нее зычный, недаром на концертах в колледже ей всегда поручают вести программу и в хор приглашают:

– Сашка! Колька! Сюда! Ко мне! Мужик трахает бабу! А она не хочет.

И булыжник запустила в спину мужику! Раздался стон. Алена заложила в рот два пальца и свистнула – точь-в-точь Соловей-разбойник. Не успела она опомниться, как мужик подскочил и вылетел из ямы, как пробка из бутылки, чуть не свалив Алену.

– Караул! – завизжала она. – Сашка! Где вы, ребята? Он и меня трахает! Колька! А!..

Через пару минут, послушав тишину, Алена закатилась от хохота. Женщина сидела в яме и всхлипывала, шаря по телу руками, будто ей не терпелось убедиться, что осталась невредимой. Длилось это пару минут, затем женщина сказала:

– Чего ржешь? Он убить меня хотел.

– А чего не убил? – полюбопытствовала Алена.

– Не успел. Я домой шла, и вдруг он. Ниоткуда появился… прямо передо мной. Испугалась я, – расплакалась она. – А он рот зажал и потащил… как будто то, что хотел сделать, нельзя было прямо на месте… никого же кругом. Потом бросил сюда. Я закричала. А он упал на меня, зажал рот, стал рвать колготки… а нож к горлу приставил. Поранил, сволочь. Смотри, кровь идет… – Но, догадавшись, что крови не видно, закончила свой рассказ: – Тут ты появилась. Спасибо тебе. А где Сашка и Колька?

– Нет их, – хихикнула Алена. – Это я с испугу звала на помощь. И, гляди-ка, помогло. Как тебя зовут?

– Римма. Ой, меня трясет всю. Когда он…

– По дороге расскажешь, – подскочила Алена и протянула ей руку. – Вставай, а то вернется еще, тогда нам обеим несдобровать, он здоровый. Кстати, меня Аленой зовут. У родителей не хватило ума имя подобрать красивое, самое примитивное дали… Бежим?

Уговаривать ту не потребовалось. Римма поднялась, уцепилась за руку Алены, вдвоем они помчались через пустырь, не оглянувшись ни разу.

Зря не оглядывались. Если бы оглянулись, то увидели бы, как в двадцати метрах от них с земли поднялась тень. Если бы оглянулись, когда миновали пустырь и с громким хохотом ступили на тротуар, увидели бы все ту же тень, следовавшую за ними. Если бы каждая из них оглянулась, когда расстались и побежали разными дорогами, то заметили бы, что тень последовала за Аленой. И если бы Алена оглянулась в последний момент, когда заходила в подъезд своего дома, то увидела бы тень недалеко.

Он остановился у детской площадки, всего в пятнадцати шагах от подъезда, но не вошел вслед за Аленой.

* * *

К понедельнику погода установилась не летняя, но все же теплая. Муж Жанны приехал с детьми в воскресенье вечером, но Оленька не нашла квартиру, а точнее, не искала.

К сожалению, не так-то это просто – сказать себе: катись все к черту, я начинаю новую жизнь! Может, и есть такие, кто легко относится к изменам, только не Оленька. Отправиться на поиски квартиры ей мешала депрессия. Правда, на работе ее состояние почти не отличалось от обычного. Разве что Оленька стала внешне более сдержанной. А внутренне она была натянута как струна. По ее лицу трудно было определить, насколько ей плохо, а переживала она очень сильно. Общения с сотрудниками на работе она избегала, но делала это тактично, ссылаясь на неотложное дело. Она заметила, что окружающим людям безумно интересно наблюдать за ней, они ждали выпадов против Витальки, какого-нибудь эксцентричного поступка. Хотя что может быть эксцентричней выставки нижнего белья и одежды соперницы на заборе? Оленька разочаровала коллег именно тем, что выпадов не делала. Виталька не пытался заговорить, давал жене время одуматься. Да, именно одуматься. Жанна передала его слова Оленьке, которая выслушала их с каменным выражением, будто к ней ультиматум мужа не относится.

Но наступил понедельник, следовало что-то придумать с жильем, иначе Оленька попадет в категорию бомжей. Просить Жанну выделить угол еще на пару дней она не стала. Если честно, ей хотелось убраться из гостеприимного дома как можно скорей, потому что была невыносима жалость и со стороны Жанны, и со стороны ее мужа. Они не давали забыть предательство Витальки даже тогда, когда молчали. Во время молчаливых пауз их лица все равно несли печать свершившейся драмы. Точно подмечено: в доме повешенного о веревке не говорят… но о ней постоянно думают. Трагические лица, а также сочувствие в глазах и натужное молчание – от всего этого сбежишь хоть на Луну. А Оленьке как раз было необходимо не вспоминать. От сознания, что внесла дискомфорт в жизнь друзей, она чувствовала себя виноватой, а переживания, которые со щепетильной стыдливостью загоняла глубоко внутрь, ждали одиночества.

Утром в понедельник она собрала вещи и приехала на работу. Первым делом попросила аудиенции у завотделением. Человек он вполне нормальный, без амбиций и заносчивости. Он принял ее безотлагательно. Оленька подумала, что пикантная история с вареньем на голове мужа и трусиками на заборе долетела и до него, в противном случае он бы назначил встречу на конец рабочего дня, ведь медсестра – не врач, проблемы которого безотлагательны. Оленька вошла в скромно обставленный кабинет, села на стул и опустила глаза, не зная, с чего начать.

– Ну-с, милая, – скрестил ее шеф пальцы и положил на стол жилистые руки. Глаза его обдали девушку холодком. – В чем проблема? Хотя не говори, я все знаю. Если ты пришла просить наказать Виталия Андреевича административно, то вынужден огорчить тебя. Шашни на рабочем месте – это, конечно, преступление, но ненаказуемое. Такой статьи не предусмотрено ни в законе, ни в нашем уставе. Вот если бы в это время, когда он… хм… кто-нибудь пострадал из больных, тогда… да. А так – нет.

– Извините, я не о наказании говорить пришла, – нетактично перебила его Оленька. Выслушивать дальше его бред она была просто не в состоянии, так и хотелось запустить графином в голову начальства. – Я прошу вас позволить ночевать мне в отделении. Это ненадолго, всего неделю-две, пока я не подыщу жилье.

Наступила пауза. Со всей очевидностью стало ясно, что завотделением не ожидал подобной просьбы. Зная женщин, поскольку прожил на свете аж шестьдесят семь лет, он ждал жалоб со стонами, слез вперемежку со злобой, но не невинной просьбы позволить ночевать в больнице.

– Детка, – обратился он к Оленьке по-отечески тепло, – ты ушла от него?

– А вы бы остались? – без эмоций спросила она.

– Мда… – произнес завотделением, откинувшись на спинку стула и постукивая по столу костяшками пальцев. Его «мда» означало большую озадаченность. – Выходит, жить тебе негде. А ты знаешь, сколько придется платить за квартиру? Это очень дорого.

– Но я жила на квартире после медицинского колледжа, – мягко возразила Оленька. – Я же не ищу отдельную, со всеми удобствами, мне сойдет и с хозяйкой, и пусть даже удобства будут во дворе. Квартира с хозяйкой стоит намного меньше, а я уживчивая.

Завотделением замер, с минуту буравил Оленьку умными глазами. Ему понравилось, что она не становилась в позу жертвы, избегала говорить об измене мужа. Она с честью приняла удар, следовательно, девочка достойна уважения.

– Можешь жить, – разрешил он. – Кстати, я подумаю, чем тебе помочь. Что, если побольше загрузить тебя? Еще полставки возьмешь, справишься?

Оленька заверила, что справится, поблагодарила шефа и покинула кабинет, чуть ли не взлетая к потолку от радости. Спиной она чувствовала, как все с удивлением глядят ей вслед. «Не дождетесь увидеть меня поверженной!» – думала она, приступая к работе.

В этот день Оленька действительно поразила всех. Казалось, история с мужем ее больше не волнует, она даже рада, что так вышло. Глупые, они не знают, что из всех проблем самая важная – крыша над головой. Когда эта самая крыша есть, остальные проблемы не кажутся столь страшными.

Правда, жизнь зависит даже не от количества проблем, а от качественного, так сказать, их состава. Проблемки ликвидируются достаточно скоро, а большие проблемы загоняют под стопудовый пресс. Такой проблемищей снабдила Оленьку реальная жизнь. Проблемищей с вытекающими отсюда особенностями. А особенности состояли в том, что общественное мнение вдруг кардинально изменилось – теперь сочувствие вызывала не она, а Виталька! Оленька вызывала у многих или открытое злорадство, или подчеркнутое равнодушие, или снисходительное внимание, если дело касалось работы. Это было похоже на бойкот!

Оленька не могла найти причину столь вопиющей несправедливости, но спросить напрямую: «А я в чем виновата?» – не решалась. Оставалось молча сносить обиды, доходя своим умом до сути. А суть, как она догадалась, состояла в том, что она в этом храме здоровья – никто. Ей непозволительно поступать в соответствии с личными моральными принципами, так как на это она не имеет права. Вот не имеет, и все! Никогда прежде девушке не приходилось сталкиваться с подобными проблемами, но даже Жанна стояла на позиции «непротивления», а отношение коллег назвала «солидарностью» с Виталиком. Никто не ожидал, что в Оленьке упрямства заложено выше крыши и что она там, где многие проявляют завидное смирение, восстанет.

Что же ей делать? Вернуться к маме и папе в «населенный пункт», из города – в провинциальную провинцию? Там перспектив – ноль. Нет, это не выход. Да, безмятежность канула безвозвратно, осталось выбрать единственно верное решение и жить, несмотря ни на что.

В среду ее позвали к телефону. Звонил Эмиль и пригласил поужинать. Собственно, почему нет? Оленька уже убедилась в своей ошибке – она неверно полагала, что наедине с собой ей будет легче пережить внезапное одиночество и обиды. Эмиль не знает, почему она ушла от мужа, и вряд ли будет расспрашивать об этом, потому что при первом знакомстве он показался ей тактичным и воспитанным человеком. Вторая причина, по которой она согласилась на ужин, состояла в том, что именно сейчас ей не помешает внимание импозантного мужчины. В конце концов, наверное, не зря говорят, что клин выбивают клином. Да и вырваться хоть на часок из больницы, где обструкция никак не шла на убыль, – все равно что свежего воздуха глотнуть.

Эмиль подъехал к служебному входу. О, как кстати она согласилась! Потому что в дверях служебного входа Оленька столкнулась с Виталиком. Только он входил в здание больницы, а она выходила. Виталик заговорил с ней, взял за руку и попросил отойти в сторону.

– Извини, мне некогда, – произнесла она холодно, высвобождая руку. – Меня ждут.

И спокойно села в шикарную машину. Когда «Фиат» Эмиля разворачивался, она краем глаза заметила лицо мужа – перекошенное, будто его укусила кобра. Оленька почувствовала торжество. Да, что называется, сразила мужа наповал. А что он себе вообразил? Что его жена никому не нужная замухрышка? Никто и ничто? А вот и нет! Жаль, больше никто этого не видел, кроме Эмиля, наблюдавшего за ее мужем в зеркале.

Настроение поднялось, и теперь Оленька легко общалась с новым знакомым, а он оказался необыкновенно интересным человеком. В ресторане, ожидая заказ, она осведомилась:

– Где ваша дочь Симона? У девочки красивое имя.

– Симоной ее назвала моя мама, она любила все неординарное, а во времена ее молодости была модной актриса Симона Синьоре. Что касается моей дочери, то она сейчас празднует день рождения подруги.

* * *

Симона ушла с вечеринки. Она брела домой, утирая слезы обиды, вызванные чужой завистью.

Особенно остро зависть проявляется у девчонок, и тогда они становятся ядовитыми, говорят колкости, открыто насмехаются без причин. Даже дорогой подарок, подаренный Симоной, явился лишним поводом к выпадам. Мальчишки проще относятся к успехам Симоны, однако есть и ребята наподобие девчонок. Если бы они все знали, с какой болезненностью воспринимает Симона их отношение! Она мечтала о признании одноклассников, с их стороны достаточно было бы одного слова «молодец», и все. Но они либо отмалчивались, либо засыпали насмешками.

Папа уверял, что зависть – самая древняя форма человеческого негатива. Пусть древняя, но Симона сейчас страдала непередаваемо. И когда она в последних соревнованиях одержала действительно большую победу, подружки словно получили долгожданную возможность забросать ее ядовитыми комплиментами.

Сегодня Симона не выдержала, ушла с вечеринки, сказав, что завтра у нее тяжелый день. В конце концов, она не заслуживает подобного отношения! Девчонки и на эту тему похихикали: дескать, знаем мы твои тяжелые дни, мол, представляешься великой труженицей, а на самом деле заучила несколько движений и теперь на них выезжаешь. От такой несправедливости Симону заклинило, она не вняла разуму, который утешал, как и папа: это всего лишь зависть. Девочка выбежала на улицу, за ней поплелся и влюбленный в нее одноклассник. Но она ужасно разозлилась на него. Кто должен был заступиться? Кто должен был прекратить поток несправедливостей? Он! Если действительно влюблен. А он смущенно опускал голову на грудь и делал вид, что не слышит. Это называется двуличием.

– Я не хочу тебя больше видеть, – гордо сказала Симона и ушла.

Она не стала звонить папе, чтобы приехал за ней. Ему кажется, что ее возмущение несправедливостью одноклассников ерунда, поэтому он не придает значения переживаниям Симоны. Кстати, и сама она ни за что не хотела появиться перед папой в образе мокрой курицы. После недавней-то победы. Предстать перед ним униженной и оскорбленной? Ни за что! Нет, сейчас лучше побыть одной, без папы. Да и время еще детское – сумерки только-только спустились на город, улицы кишат людьми. Что-что, а прогулка по городу ей не помешает. И подольше бы погуляла, если бы только не одна неприятность – новые туфли. Оказалось, что они жмут.

Чем ближе Симона приближалась к дому, тем больше соглашалась с внутренним голосом. А он нашептывал, что зависть – удел слабых и никчемных людей, которые ни на что полезное не способны. У Симоны талант, она прекрасная гимнастка, и скоро все будут гордиться, что знакомы с ней – высокотехничной и красивой гимнасткой. Когда Симона работает, то слышит, как замирает зал. Она долго готовила программу с тренером и хореографом, и программа получилась потрясающая, поражающая разнообразием пластики. Каждое ее выступление – маленькая миниатюра, насыщенная сложнейшими трюками, в которых успешно соединились спорт и настоящий балет. Это результат огромного и каждодневного труда. У нее не было детства, только работа с ранних лет. Когда обычные девочки идут домой и занимаются всем, чем пожелают, Симона едет на тренировки, а после, когда все сидят у телевизоров или уже спят, делает уроки. Один папа понимает, как тяжело дочери достаются победы, поэтому он не считает для себя зазорным гладить ее вещи. Хорошо хоть машина стирает и отжимает сама, а то Симоне было бы совсем стыдно.

Постепенно негодование и обида отдалялись, так как на первый план вышла заурядная физическая боль. Туфли, купленные в день соревнований, чуть не до крови натерли пятки. Симона слишком увлеклась в магазине, там ей показалось, что туфли приходятся впору, а они малы! Проходив в них целый день, она просто мечтала поскорей сбросить эти тиски. Ей осталось-то всего ничего дойти до дома. Не звонить же папе: приезжай, не могу дойти! Впрочем, можно сократить путь, если пройти через стройку. Это не такой уж и большой участок, да и не темно еще, а вокруг стройки люди.

Девушка остановилась. Снимая по очереди туфельки, она сжимала и разжимала пальцы на ногах, восстанавливая кровообращение. Мозоли она набила жуткие, завтра достанется от тренера, когда та увидит, во что Симона превратила свои ноги. Ну нет, она в раздевалке замаскирует мозоли и будет терпеть, но не допустит, чтобы тренер ругала ее. Симона вырвала из блокнота листочки, скомкала их в плотные комки и положила под пятки. Таким образом мозоли оказались выше краев обуви. Симона выпрямилась и разглядывала стройку, застывшую в сумерках, заодно высматривала дорогу, по которой перейдет жутковатое место, сокращающее путь к дому.

Долгострой занимает не очень большое пространство. Груды щебня, песка, обломков бетонных плит, брошенные корыта с застывшим раствором, ржавые бочки в потеках смолы, мусор – вот картина, которая бросается в глаза днем. Сумерки же скрасили неприглядный пейзаж, тем не менее он не казался привлекательным. Сто раз Симона пересекала покинутую стройку, хотя папа запрещал это делать даже днем, но именно сегодня у девочки странно сжалось сердце при виде многоэтажных домов с черными проемами окон и входов. Как будто кто-то подтолкнул ее в спину, и она пошла не в обход, а напрямую через стройку, хотя внутренний голос все же попытался удержать ее: не ходи. Но он был такой робкий, а ноги просто отваливались. И Симона заглушила его убедительным аргументом: еще довольно рано, стройку она пробежит за считаные минуты. Девушка ускорила шаг, огибая груды и перепрыгивая ямки…

Он возник сразу. За кучей кирпичей у входа в подъезд недостроенного дома на бетонной стене отчетливо обозначилась мужская фигура…

* * *

Им на стол принесли вино и закуски. Эмиль наполнил бокалы, поднял тост за Оленьку. Они выпили, после чего Эмиль продолжил начатый разговор:

– Симона категорически запретила мне караулить ее. И сегодня тоже. Хотя меня так и подмывает поехать и ее встретить. Я сдерживаю себя. Ведь Симона взрослая, надо давать ей немного свободы, верно?

– Разумеется, – согласилась Оленька, улыбаясь. – Иначе вырастите тепличное растение, не приспособленное к жизни.

– Знаю, – усмехнулся Эмиль с неподдельной досадой на себя. – Видел. Мои друзья уже вырастили такого домашнего монстра, которого будут, кажется, содержать до пенсии. Понимать – понимаю, а ничего не могу с собой поделать. Вот уж правильно говорят: маленькие дети – маленькие заботы, большие дети – и заботы выросли. Мне постоянно мерещится, что мою девочку хотят обидеть. Ладно, не будем на эту тему долго распространяться. А у вас тоже замечательное имя – Ольга. Носительница этого имени должна быть сильной личностью. Помните из истории про знаменитую княгиню Ольгу?

– Не помню, – созналась она.

– О! Это восхитительный образ. Кстати, если учесть, что женщина на Руси всегда была бесправной, то княгиня Ольга – весьма показательный пример именно русской женщины, которая ось земную сдвинет, если понадобится.

– Заинтриговали. И чем же она так восхищает вас?

– Ну, слушайте. Муж Ольги Игорь правил в Киеве. Не тот, который разбил половцев, наш Игорь жил раньше. И пошел он в поход собирать дань с древлян. Собрал. А был он жестоким человеком. Мало ему показалось. Берет он часть дружины и назад к древлянам, дескать, еще дайте. Древляне собирают совет и решают, что легче Игоря убить, чем платить. И убили его вместе с дружиной. Лишив киевлян главы, древляне возомнили себя непобедимыми и отправились на ладье по реке сватать жену Игоря за своего князя Мала. Княгиня Ольга приняла послов уважительно, согласилась выйти замуж. А ночью велела вырыть на дворе княжеского дома огромную яму. Утром с великими почестями киевляне понесли ладью с послами на двор княгини, а там сбросили в яму и зарыли древлян живьем. После этого Ольга отправила гонца к древлянам с просьбой прислать лучших мужей в Киев забрать ее: мол, киевляне не отпускают. Те прислали. Она их в баньку отвела помыться с дороги, а потом велела всех сжечь. После Ольга отправилась к древлянам с дружиной, оплакала мужа на могиле и попросила древлян устроить тризну по мужу, а потом сказала, что выйдет замуж за их князя. Ну, те спросили: «А где послы наши?» А она: едут, мол, за мной. Древляне напились хмельного свадебного меда и повалились пьяные, а дружина Ольги посекла пять тысяч врагов. В те времена это огромное количество людей.

– Какой ужас! – вставила Оленька.

– Сменив женское платье на мужские доспехи, отправилась Ольга в поход на древлян, покорила их города, а главный город все лето держала в осаде. Наконец ей это надоело, она схитрила. «С голоду, – говорит, – хотите умереть?» А те отвечают: «Мы рады бы дань платить, но ты же мстишь за мужа». Она им и говорит: «Я уже отомстила, а поскольку взять с вас нечего, принесите только от каждого дома по три голубя и три воробья». Те обрадовались, отловили по домам птиц и притащили Ольге. А княгиня велела к каждому голубю и воробью привязать трут, и ночью, подпалив его, отпустить птиц. Полетели они в свои гнезда и на голубятни, и вскоре город пылал в огне. Люди побежали из города, а Ольга приказала хватать их. Город же сожгла дотла.

– Простите, но эта Ольга была просто чудовищем. За смерть одного человека, к тому же тирана, она истребила тысячи людей. Чем тут восхищаться?

– По тем временам она совершила подвиг. Княгиню Ольгу можно назвать первой женщиной-феминисткой. Во-первых, отомстила за смерть мужа. Во-вторых, взяла в руки оружие и возглавила войско, проявив талант стратега и тактика. В-третьих, отстояла право собственной свободы, не выйдя замуж за князя Мала. В-четвертых, после Игоря она занялась делами княжества. Потом византийский цесарь хотел жениться на ней, но она и его провела – приняла от него крещение, стала первой русской христианкой. Цесарь при крещении назвал ее дочерью. А разве дочь может выйти замуж за отца? Так отвечала Ольга и сохранила верность мужу.

– Интересно, а Игорь изменял ей? – затронула больную тему Оленька.

– Думаю, да. Для мужчины в те времена связь на стороне была нормой, внебрачные дети толпами гуляли по княжескому двору. Тем не менее именно Ольга причислена к лику святых, и ее мужа упоминают, только когда идет речь о ней. А в вас, носящей то же имя, живет бунтарский дух княгини Ольги, ее сила и воля?

– Далеко не всегда, к сожалению.

– Тогда у вас есть перспектива роста. В одном я уверен: вы, как и та русская княгиня, красивая женщина. В летописях пишут, Ольга была очень красивой.

Она задумалась: на самом ли деле это так? Раньше Оленька не заостряла внимание на собственной персоне. Из женских хитростей знала несколько правил, позволяющих женщине выглядеть со знаком плюс. Правила простые, как сам мир: одеваться аккуратно, уметь пользоваться косметикой, ухаживать за волосами, ногтями и кожей, чтобы не попасть в разряд нерях. И Оленька выполняла эти правила, которые не считала обременительными.

До сих пор никто ей не говорил, что она красивая. Никто не называл женщиной. Хотя, пожалуй, из возраста девушки она уже действительно выросла. А насчет красоты… Интересно, Эмиль преувеличивает или сознательно лжет, добиваясь определенных целей? По правде говоря, он смахивает на профессионального соблазнителя.

Только вдруг Оленька обнаружила, что безумно хочет слыть красавицей. Наверняка красавицам не изменяют любимые, им живется проще, нежели серому большинству, и на дорогах, по которым они царственно ступают перед ними, поднимаются все шлагбаумы. Да, хочется быть красивой! Стоит внимательно к себе присмотреться, вдруг и правда у нее есть шанс переделать себя в красавицу. Тогда Виталька миллион раз пожалеет…

– Оленька, вы меня слышите? – вернул ее к действительности Эмиль.

– Д-да… – рассеянно промямлила она, смутившись, что позволила себе отвлечься. – Извините… случается, я задумываюсь…

– У вас много проблем? – спросил он, вновь разливая вино по бокалам.

– Проблемы? Да… есть… но это неинтересно.

– У вас было выражение, как у моей дочери, когда она о чем-то страстно мечтает. Я вдруг увидел совсем другую Оленьку…

– Какую? – испугалась она.

– Беззащитную в своей наивности девочку. А потом, вернувшись из мечтаний, вы снова надели маску взрослой и неприступной женщины.

– Неужели? – неприятно поразилась Оленька проницательности этого человека. – Если вы ясновидящий, проблемы должны преследовать и вас. Думаю, человеку трудно живется, когда он все знает.

– Проблемы? У кого их не бывает?! – весело воскликнул Эмиль. – Но человек тем и интересен, что его способность преодолевать трудности приравнивается к высшей силе, которая над нами. В этом-то и есть схожесть человека с богом, потому что сложную ситуацию он может преодолеть. И выбор притом у него всегда ограниченный: или – или. Падешь духом и пойдешь на поводу у ситуации, тогда ты сломаешься, незаметно придешь к деградации, затем окончательно опустишься. Мир будешь рассматривать в черных тонах, превратишься в занудного брюзгу, который только и делает, что копошится в мелочах, как червяк в навозе. Но есть и второй вариант. Ты поднимаешься над ситуацией, значит, побеждаешь себя. Это путь трудный, но результаты его неожиданные и великолепные. Судите сами, Оленька: допустим, вы перестали верить… Ну, во что, к примеру?

– В человеческую порядочность, – без труда подсказала Оленька.

– Подходит, – согласился он. – Порядочность вмещает в себя многие аспекты. Как правило, люди, столкнувшись с предательством, перестают верить в любовь, дружбу, честные партнерские отношения. Все эти понятия, на ваш взгляд, входят в определение порядочности, так?

Кивнув головой, Оленька согласилась.

– Думать одинаково обо всех – это и значит склониться под бременем обстоятельств. Так проще, потому что не требует от человека духовных затрат. Он сдается, и все. Далее рассчитывает на жалость окружающих, спекулирует несчастным положением, а то и попросту начинает пить. При всем при том он не чувствует своей вины, а ищет виноватых вокруг. Но если он собирает волю и не уступает обстоятельствам, если заставляет себя жить, даже когда не хочется, тогда-то и побеждает дух. Это трудная работа. В такой момент человек сам удивляется себе, что устоял. И однажды он понимает, оглядевшись вокруг, что та ситуация, которая едва не стоила ему жизни, яйца выеденного не стоит. В мире есть масса занимательного, каждый день вносит новизну, стоит только оглянуться и увидеть. И тогда отчаявшийся вчера человек сегодня начинает любить жизнь, людей – даже сварливых соседей! Проникается уважением к себе. Поверьте, жить с уважением к своей особе тоже неплохо.

– Вам приходилось делать подобный выбор?

– Каждому человеку приходится делать такой выбор не раз. Когда меня бросила жена…

– Вас? – вытаращила глаза Оленька. – Вас… бросила… жена?

– Что вас так удивляет? Это сейчас распространенное явление. Женщины часто завышают самооценку. Им кажется, что семья превратила их в рабынь, затоптала их карьеру и так далее. А когда еще и муж не удовлетворяет их материальные запросы, они считают – лучше его бросить. Так было со мной. Но мне повезло – моя жена бросила и дочь. Я очутился перед жутким выбором. За Симоной нужен был постоянный глаз, а мне нужно было работать, ведь моя зарплата не позволяла нанять женщину, которая присматривала бы за девочкой. Тогда я бросил любимую работу, занялся челночным бизнесом, влез в долги. Трудно было. Знаете, пришлось и в мозгах переместить акценты, но я справился. Вскоре нанял гувернантку, смог обеспечивать дочь всем необходимым. И представьте, сейчас я даже благодарен жене, не питаю к ней неприязни. Если бы она не бросила меня, я бы так и корпел над диссертациями по истории, которые сейчас никому не нужны. Видите, древнюю теорию я опробовал на себе.

– Вы верующий? – в лоб спросила Оленька.

В ответ услышала раскатистый хохот, а потом:

– Да разве в этом дело? Думаю, девяносто девять процентов хотя бы раз в жизни говорили: «Господи, помоги». Все придумано не мною, давным-давно. Так или иначе, вы слышали эти же мысли, пусть выраженные другими словами. Что-то мы разговорились… Давайте вернемся к хлебу насущному, поедим и выпьем.

– Давайте! – Оленька улыбнулась искренне. Ей уже не пришлось натягивать на лицо улыбку, потому что ей нравился этот человек.

* * *

Симона замедлила шаг, присматриваясь к таинственной тени, которая словно манила ее к себе. Да, именно так. Нечто притягательное и пугающее исходило от застывшей у стены фигуры, словно она гипнотизировала девушку. Симона вдруг моргнула и… потеряла тень из виду! И ей показалось, что никакой мужской фигуры и не было. Что одно только ее воображение будоражит мозг. Воображение, вызванное сумерками, безлюдным местом, зияющими черными дырами окон на стенах домов. Наверное, она приняла за человека тень от столба, упавшую на стену. И Симона не помчалась пулей обратно, а, подчиняясь непонятной силе, толкавшей ее вперед, зашагала дальше, с опаской косясь на то место, где, как ей почудилось, стоял человек.

Но когда она поравнялась с подъездом, увидела тень снова. Та отделилась от стены, и теперь уже явственно обозначилась фигура мужчины. Сердце Симоны забилось учащенно: не показалось! Тогда-то и запульсировало в висках: беги! Симона сорвалась и побежала…

Не раз она пересекала стройку. Случалось ей и ночью здесь проходить, когда папа уезжал. Но никогда еще девушке не было так страшно, так тяжело бежать, хотя она забыла о мозолях на ногах. За стройкой в это время по бульвару гуляет много людей, тем более в теплую погоду. А за бульваром дом, в котором живет Симона. Это рядом! Но так далеко… Далеко, потому что все сейчас происходило как во сне: тело стремится вперед, а ноги переступают все медленней и медленней. И вина в том не узкой и короткой юбки, не тесных туфель, не высоких каблуков. Мышцы выше колен обмякли, не хотели поднимать ноги. Наверное, от страха, какого Симона не испытывала никогда… Нет, однажды испытала. Когда мама уехала навсегда. Одиноко и горько стало тогда Симоне от сознания, что ее бросила мама, и мир потух. Все вокруг стало темным, мрачным, страшным. Маленькая девочка много плакала, а потом и вовсе заболела. Только папа неотлучно находился с ней, брал девочку на руки. Симона засыпала, прижавшись к нему и сжимая его указательный палец в кулачке. С папой было тепло, спокойно и надежно. Он спас ее от страха… Папа… Как он сейчас необходим!

Все это пронеслось в головке Симоны за то время, пока она убегала от тени, – так безнадежно долго длился ее путь, хотя она и немного продвинулась вперед. Быстро сгущались сумерки, превращаясь в темноту. Симона уже плохо различала дорогу, взбегала на бугорки, вязла каблуками в песке.

Он бежал гораздо быстрее. Перепрыгивал препятствия с ловкостью обезьяны, стремительно перелетал через груды щебня и кирпича, словно за спиной имел крылья.

Ну вон же она – проезжая дорога, до нее десяток метров. Симона вскрикнула от радости и оглянулась…

Ликование от того, что она оторвалась от преследования, мгновенно сменилось ужасом. Человек не схватил девушку, догнав на границе стройки, нет. Он просто обогнал Симону, став на ее пути. Остановился близко, очень близко – на расстоянии вытянутой руки. Симона поняла, что домой он ее не пустит. Что он опасен, она поняла значительно раньше и теперь, стоя перед ним, сжималась от безотчетного страха. Она даже не догадывалась, чем грозит ей встреча с ним, лишь где-то в затылке засел ужас. С затылка ужас струился по шее, плечам, груди, животу и ногам. Он обволакивал, отчего девушка потеряла способность двигаться, только сухие губы произнесли чужим голосом:

– Кто вы?! Что вам нужно?!

Он ничего не сказал в ответ. Он молчал. Это было еще страшнее, чем если бы он что-то ответил на ее вопросы. От его молчания у Симоны пробежали мурашки по спине. Было бы куда проще, если бы он заговорил с ней. Но ему не нужно разговаривать, не о чем. Симона не видела его лица, закрытого темнотой, но чувствовала, что смотрит он на нее. Не просто смотрит, дробит на мелкие части.

Сверкнув фарами, по дороге проехал автомобиль. Свет слабо скользнул по правой стороне лица человека перед ней. Симона не рассмотрела черты, зато разглядела его глаз. Один. Внутри ее все сжалось, перевернулось, так как глаз находился в равнодушном покое. Сразу стало ясно, что она встретилась с жестоким зверем, похожим на человека лишь внешне, и зверь жаждет терзать ее, рвать на куски до тех пор, пока она не испустит дух.

Инстинкт жизни подтолкнул Симону бежать. Но, плохо соображая, она кинулась не вперед – к проезжей дороге, где люди, а назад, в глубь стройки. Слыша топот ног и тяжелое дыхание за спиной, видя только стены, горки, свалки, Симона поняла, какую роковую допустила ошибку. И тогда стройку огласил пронзительный крик:

– Папа!!! Папа!!!

А человек-тень, человек-зверь практически догнал девушку. Заслышав ее крик, он поднял с земли большой кусок, отвалившийся от бетонной плиты. Быстро настигнув жертву, с ревом бросил в нее этот кусок бетона. Попал в спину. Хрупкая Симона взмахнула руками и упала ничком, коротко вскрикнув. Он подошел к ней, постоял с минуту над телом, Симона не шевельнулась. Перевернув на спину, он за руку потащил ее к дому. Девушка оказалась легкой, сопротивления не оказывала. Он поднял ее и внес в недостроенный дом. Держа Симону на руках, он выбирал, куда поставить ногу, чтобы случайно не споткнуться и не упасть… Он действовал неторопливо, размеренно и спокойно…

* * *

– Я развеял вашу грусть? – спросил Эмиль, остановив машину у служебного входа больницы.

Она опасливо повернула к нему лицо. Ее новый знакомый положил локоть на руль, вторую руку забросил на спинку сиденья, на котором сидела она. «Сейчас полезет целоваться», – с досадой подумала Оленька. А ведь как замечательно они провели время… Она забыла о Виталике и том кошмаре, какой нежданно обрушился на нее.

Из ресторана они ушли рано – Эмилю нужно было домой, ведь скоро дочка придет из гостей. Признаться, Оленька пожалела, что вечер окончился так скоро. И тут нечаянная пауза, красноречивая и многообещающая… В конце концов, наверное, Эмиль пригласил ее в ресторан вовсе не потому, что хотел развеять ее грусть, а потому, что она нравится ему и хочет он от нее кое-чего другого. Об этом она не подумала, давая согласие на ужин. Безусловно, приятно, когда импозантный мужчина галантно ухаживает за тобой, безусловно, Оленьке нужен друг, но… чуточку преждевременно это случилось, она не готова к переменам.

– Вы не только развеяли грусть, – произнесла Оленька, – но и многое мне открыли сегодня. Я вам очень благодарна.

Тон применила немного официозный, но подобный тон создает дистанцию. Эмиль должен догадаться, что Оленька не позволит их отношениям так скоротечно перерасти в «сильно теплые».

А он достал из кармана визитную карточку и сказал просто:

– Чуть не забыл, здесь все мои телефоны. Я собираюсь уехать на несколько дней, а потом вы не откажетесь снова встретиться со мной?

– Конечно, – улыбнулась Оленька, радуясь, что сегодня он не полезет целоваться. – До свидания, Эмиль.

И он поцеловал ее руку. Уже стоя у входа в больницу, Оленька оглянулась и помахала ему, когда Эмиль развернул автомобиль и медленно проезжал мимо.

Неторопливо поднимаясь по лестнице, она вновь вернулась на землю. Надо сказать, этот вечер, проведенный в компании достойного человека, наложил на нее благотворный отпечаток – о Виталике и его подлой измене Оленька думала уже более спокойно. Или так подействовало выпитое вино? Впрочем, Оленька пила немного. Скорее, на нее подействовал Эмиль. Поразительно, что его бросила жена… А он не только не лишен внешней притягательности, но и образованный, умный, обходительный. С ним рядом почему-то появляется чувство защищенности…

– У тебя сегодня дежурство? – раздался сверху голос Виталика.

* * *

Совсем стемнело. Двое ребят, разгуливая по городу, пили пиво, закусывая чипсами, балагурили, излишне громко смеялись и по этой причине обращали на себя внимание прохожих. Эпатирующее поведение парней предназначалось не для посторонних, а для смазливой и глазастой девчонки, вышагивающей между парнями. Она кокетничала с обоими одинаково, очевидно, ей не удавалось остановить выбор ни на одном из ребят. Поскольку сейчас парни провожали юную кокетку домой, то намеренно тянули время, следовательно, удлиняли дорогу, отвлекая девушку разговорами о разных разностях. Но она четко знала, какой дорогой идти, поэтому предложила:

– Идем прямо?

– Через стройку? – недовольно протянул высокий парень. – Там же темно.

– Боишься, Павлик? – надменно вздернула подбородок девушка. – А я всегда только через стройку хожу домой, так в три раза короче.

– Смотри, как бы этот путь не оказался самым коротким… на тот свет, – грубо пошутил Павлик и рассмеялся.

– Фу, дурацкие у тебя шутки! – оттолкнула его девушка. – Сколько ходила, ничего не случалось. К тому же нас трое.

– А куда ты торопишься? – спросил второй паренек по имени Лешка. – Время детское. Пошли в обход, заодно прогуляемся. Я такой прикол расскажу…

– Ладно, – сдалась девушка.

Ей было приятно в компании ребят, нравились их приемы ухаживания, и расставаться с ними так рано не хотелось. И веселая троица побрела вдоль стройки по протоптанной дорожке…

* * *

Именно сейчас видеть Виталика не было у Оленьки желания. А разговаривать с ним тем более.

– Да, – сухо ответила она, поднявшись на площадку перед своим отделением. – У меня дежурство. Еще будут вопросы?

Оленька взялась за ручку двери, но Виталик схватил ее за свободную руку:

– Постой. Что за номера ты устраиваешь?

Ничего себе – тон разгневанного мужа! Вот теперь ее заинтересовал его напор, негодование в голосе, даже властность. Оленька повернулась к мужу, удивленно вскинув брови:

– Не поняла. На что ты намекаешь?

– На твое поведение. Ты выставляешь себя на посмешище. А заодно и меня. Не успела между нами произойти размолвка, как ты быстренько нашла мне замену.

– Ты называешь размолвкой то, что я застала тебя с любовницей? – спокойно спросила Оленька. И у нее снова перехватило горло от боли. Чтобы муж не увидел слез, готовых выкатиться из ее глаз, она начала нервно ходить по площадке от стены к стене. – Не смей предъявлять мне претензии! С твоей стороны это лицемерие и цинизм. Лучше расстаться по-человечески, а не врагами, ведь нам придется работать вместе.

– Вдумайся, что ты несешь! – разозлился Виталик. – О твой баул все отделение спотыкается. Тебе негде жить, так какого черта ты устроила спектакль? Наказать меня хотела? Наказала. Я раскаиваюсь. Может, на этом ставим точку?

– Конечно, – согласилась Оленька, уже забавляясь яростью мужа. – Виталик, чтобы сидеть на двух стульях, нужно иметь ба-альшую задницу. Ты не усидел, но утешительниц всегда найдешь. А меня оставь в покое.

– А ты не задумалась, почему мужиков тянет на сторону? – взбесился он. – Они не получают в постели от жены то, что им нужно. Вспомни, когда я тебя ласкал, ты смеялась. Тебе, видите ли, щекотно…

– Значит, плохо ласкал, – отбрила она, заходя в отделение.

– Ты превратишься в шлюху, – ударил он ее фразой.

– Отлично. Таким образом я восполню пробелы в своем сексуальном образовании, – усмехнулась она и закрыла за собой дверь.

Виталик не рискнул ни догнать ее и продолжить выяснять отношения, ни крикнуть какую-нибудь гадость вдогонку. Оленьку удивляла, если не сказать больше, его маниакальная настырность, желание вернуть все на прежнее место. А она рада бы забыть измену, да не может. Стоило ей вспомнить те скачки на диване в ординаторской, как у Оленьки рождалась настоящая потребность схватить первый попавшийся предмет и отколошматить Витальку, причинить ему увечья, чтобы ни одна тварь не вздумала спать с ним. И не просто ей дался сегодняшний разговор с ним – ее бравада напускная, за ней стояло элементарное женское самолюбие, оскорбленное в лучших чувствах, из которого проросли уже довольно крупные ростки ненависти. А если ко всему прочему прибавить, что она продолжала еще любить мужа, получался совершенно дикий коктейль.

Оленька в полном изнеможении плюхнулась на стул на посту дежурной медсестры, которой не оказалось, к счастью, на месте. Плюхнулась и горько усмехнулась. Если бы минуту назад она не разговаривала с мужем, то, увидев «дежурку» пустой, подумала бы, что он и дежурная медсестра сейчас на том самом диване… И помчалась бы искать их, по пути выбирая предмет, способный стать орудием ее мести… Так будет всю жизнь, всю жизнь ее будут терзать подозрения, если она простит Витальку и вернется к нему.

– Ты этого хочешь? – спросила саму себя Оленька и тут же ответила: – Нет. Значит, точка.

– Оленька, – подошла медсестра Альбина, – а тебя сегодня спрашивал молодой человек. Внешне просто отпад – волосы волнами аж на плечи ложатся, светлый шатен, высокий, красивый. Настоящий плейбой. Я как увидела – дар речи потеряла.

– А что ему было нужно? – без интереса осведомилась Оленька.

– Не сказал. Только спросил, где тебя найти. Но ты же сейчас здесь обитаешь… – И многозначительная, выжидательная пауза застряла между Оленькой и Альбиной. Наверное, Альбина ждала от Оленьки «момента истины». Ночь, тишина, времени до утра полно. Чем заняться на дежурстве? Поплакаться друг другу в жилетку и полить мужиков всеми известными словосочетаниями. Но Оленька зевнула в ответ, давая понять, что до смерти хочет спать, и Альбина закончила: – Я сказала, что тебя можно найти только в больнице. Он обещал, что придет завтра. Кто он?

– У меня нет знакомых с волосами до плеч, – рассеянно проговорила Оленька.

– Ты уверена? – спросила Альбина подозрительно-ехидным тоном.

– Не уверена, – буркнула та, намеренно подавая повод к сплетням.

Так вот почему Виталик позволил себе «предсказать», кем станет Оленька. Он знает, что к ней приходил молодой человек, видел, как села Оленька в машину к другому мужчине. Очень хорошо, пусть и Виталька прочувствует, каково носить рога. Уходя, она бросила Альбине:

– Если понадобится помощь, буди.

* * *

Он ждал. В полной темноте, когда вроде бы невозможно различить ни один предмет, он видел неплохо. И дело не в электрическом свете, доходившем сюда слабым отсветом через пустые окна, – его было мало, настолько мало, что обычный человек не смог бы рассмотреть даже дверной проем. Подобное зрение, которое можно назвать феноменальным, его самого удивляло, но оно у него было именно таким. Его зоркие глаза различали строительный хаос внутри этой квартиры на втором этаже, окна без рам и стекол, подгнившие доски в углу, кирпичи, горки мусора вперемешку с песком. Он все видел, все слышал. Природа в него вложила исключительные способности, природа обострила все органы, ибо он еще и отлично чувствовал запахи, осязал и мог предугадывать события. Такова его природа – вбирать в себя окружающий мир, делать из него отбор и забирать, что попадется на пути, по праву сильного.

Он ждал без суеты и нервозных вздрагиваний от малейшего шума. Не вскакивал с места и не ходил в нетерпении туда-сюда, не мял руки, словно кровь в них застоялась. Он ждал, сидя на кирпичах без движения и устремив взгляд на девушку, лежавшую на грязном полу. Время от времени он лениво поворачивал голову на звуки, доносившиеся снаружи, но вскоре возвращался в прежнюю позу, замирал. В такой момент он становился неживым, как будто мумифицировался. Постороннему могло бы даже показаться, что он не дышит. Но он дышал. Короткие неслышные вдохи как раз и выдавали его нетерпение, потому что протекало время, а девчонка не приходила в себя. Он не мог понять, почему она потеряла сознание, хотя считал, что понимает и знает все. Испугалась настолько, что упала в обморок? Тогда это поправимо, она очнется, и он начнет запланированную игру, которая, конечно же, кончится в его пользу. Несмотря на известный только ему исход игры, он ждал ее, проглатывая сладкий комок. А если виноват кусок бетона, который он бросил в нее?

– Ммм… – застонала Симона.

Он бесшумно взлетел с груды кирпичей, стал на колени и склонился над девушкой. Он четко видел белки ее глаз, значит, она водила ими, кажется, она не помнит, что с ней случилось, не понимает, где находится. И главное! Главное – она не видит его. А должна видеть, иначе все теряет смысл. Он зашарил по карманам.

– Кто здесь? – испуганно прошептала Симона. – Папа?

Он не ответил, щелкнул зажигалкой и осветил себя.

Симона рассматривала незнакомца, на лицо которого в беспорядке падали длинные пряди волос. Она ясно видела капли пота на его лбу. Значит, ему жарко. А ей было холодно. «Кто это?» – мелькнуло в тяжелой голове Симоны. С этим человеком она незнакома. Может, он поклонник ее таланта? Но почему они здесь? И где конкретно они находятся? Девушку разволновало молчание незнакомца и его взгляд голодного пса. К тому же он слишком приблизил к ней лицо, обдавая горячим дыханием, что было неприятно. И темнота… Почему так темно?

Незнакомец догадался, что девушка уже видит его. Теперь следовало расшевелить ее. Он повернул в зажигалке клапан, поставил ее на кирпич рядом с головой девушки, прилег на грязный пол, всем телом касаясь тела девушки, и снова уставился на Симону, рассматривая ее черты. Огонек зажигалки вздрагивал, очевидно, от сквозняка. Тени пробегали по лицу незнакомца, а в его зрачках веселился адский огонь, повергавший Симону в трепет. На минутку она закрыла глаза, надеясь, что, когда их откроет, этого странного человека рядом с ней не будет. Но, открыв глаза, вновь увидела его. Вот губы, нос, рот… И все так близко. Ни один мужчина, кроме папы, не приближался лицом к лицу так близко. Это пугало. Незнакомец понял, что творилось в душе девушки, поэтому улыбнулся. Он улыбнулся половиной рта, вторая половина осталась в покое, будто две части лица принадлежали разным людям.

Наконец до сознания Симоны дошло, что она должна бояться этого человека и немедленно убежать от него. Девушка пошевелилась, однако вскочить и пуститься наутек у нее не получилось. Она просто-напросто не чувствовала ног. А спину ощущала – в спину врезались мелкие камешки, причиняя боль и неудобство. У Симоны задрожал подбородок, она набрала полную грудь воздуха, намереваясь закричать, закричать громко, как только может. Рука незнакомца опередила ее, плотно прижалась ко рту девушки. От ужаса Симона вытаращила глаза и бессвязно замычала.

Он достал нож. Большой и блестящий. Нож отражал слабое пламя зажигалки. Незнакомец повертел ножом перед глазами Симоны, показывая его со всех сторон, затем кончиком лезвия коснулся щеки. Симона задрожала, как дрожат на морозе, и перестала мычать, широко раскрыв глаза от ужаса. Она поняла его – мычать нельзя, кричать тоже. Он ослабил кисть руки, сжимавшую рот девушки, затем вовсе убрал руку. Симона не стала терять зря времени и закричала. Закричала так, как только смогла, надрывая голосовые связки. Она надеялась, что ее услышат…

* * *

Ребят вспугнул крик, донесшийся из глубины стройки и резко оборвавшийся. Все трое остановились, всматриваясь в темные силуэты домов, и ждали. Короткий крик пробрал всех троих – двух парней и девушку – до костей, даже волосы зашевелились, а кожа покрылась мурашками. В глубине стройки кому-то очень страшно и плохо, крик звал на помощь.

– Кричала женщина, – сказал Павлик.

– Хм, – настороженно хмыкнул Лешка, вглядываясь в стройку. Что кричала женщина, и так понятно. – А вот где она?

– Ой, ребята, пошли отсюда, а? – занервничала Лялька.

Парни ждали еще хоть какого-нибудь шума, чтобы определить точно, где находится кричавшая женщина. Но с заброшенной стройки наплывала угнетающая тишина. Лялька все ближе жалась к Павлику. Тем временем Лешка нашел увесистую сухую ветку, обломал лишние сучки, бормоча:

– Что, страшно, Лялька? А кто недавно был самый храбрый? Идем, Пашка?

– Куда? Куда вы собрались идти? – удержала его за руку Лялька.

– Туда, – кивнул в сторону стройки Лешка. – А ты сбегай и позвони.

– Куда? – испугалась Лялька.

– Никуда бегать не надо. А звонить – в милицию, – произнес Павлик и сунул ей в руку сотовый телефон. – Смотри, осторожно. Я все лето пахал, как папа Карло, чтобы купить мобилу. Идем, Лешка, проверим, кто там кричит так жутко.

– Мальчики, не ходите, я боюсь, – захныкала девушка.

– Нас же двое, – откликнулся Лешка, погружаясь в темноту.

– Звони в ментовку! – крикнул Павлик, следуя за приятелем. – И за нами не ходи, жди ментов здесь, поняла?

Лялька тыкала пальцем в сотовый телефон, плохо попадая на кнопки и почти не глядя в него. Она старалась не выпустить ребят из виду, но через минуту они полностью растворились в темноте…

* * *

Теперь он сжимал не только рот Симоны, но и скулы. Сжимал больно, навалившись на девушку всем телом. И в зрачках его не плясало прежнего веселья. Тонкие губы сжались от напряжения, а возможно, от негодования, уголки губ опустились вниз. Он думал и думал, какую назначить казнь девчонке, так подло обманувшей его.

Симона дрожала всем телом, как осиновый лист. Сначала из одного ее глаза выползла крупная слеза, задержалась в уголке, раздумывая, куда скатиться, потом мгновенно слетела вниз. Из второго уголка слеза выкатилась без задержек, следом еще. Больше всего ее пугало молчание незнакомца – он не произнес ни единого слова, и она не представляла, какой у него голос. А оттого, что он молчал, становилось непередаваемо страшно. Это был тот страх, который появляется от сознания безысходности, когда силы неравные, а противник отличается беспощадностью.

То, что человек из темноты задумал убить ее, Симона поняла. Но не верила, что это возможно. Так не бывает – все хорошо, за исключением мелких неприятностей, и вдруг появляется какой-то незнакомец, которого она никогда не видела, и… И все? Неужели от него не спастись? Она умоляла его без слов, одним мычанием, но он больше не разжимал ладонь, а дробил ее ледяными глазами. Девушка догадалась: он не просто задумал убить ее, а хочет терзать, чтобы она страдала от боли и его ненависти. Но почему, за что он ее ненавидит?

Внезапно они оба напряглись. И Симона, и ее мучитель услышали звуки. Где-то внизу были люди. Мигом он дунул на зажигалку, огонек погас…

* * *

Ребята по очереди вбегали в подъезды серединного дома, прислушивались, но, не слыша вообще никаких звуков или шумов, выбегали на улицу и неслись к следующему подъезду. У Павлика нашлась зажигалка, так как он курит, а Лешка занимается спортом и из вредных привычек разрешает себе только пиво. Вбегая в подъезд, Павлик щелкал зажигалкой, поднимал над головой и разглядывал место. Иногда опасливо поднимался вверх и осматривал второй этаж. Дверные проемы квартир выглядели удручающе, будто где-то внутри притаилось нечто неведомое, страшное, которое готовится вот-вот выскочить.

Учитывая, что именно из этого дома, как ребята сообразили, зайдя на стройку, несколькими минутами ранее донесся душераздирающий крик, Павлик проглатывал подкатывавший комок из неопределенности и тревоги. Но комок все равно застревал под кадыком, пульсировал там, затем снова перекрывал горло. Именно неизвестность тревожила, натягивала нервы до предельной степени, когда достаточно мизерного повода, чтобы дернуть отсюда наперегонки с Лешкой. Только Лешка не дернет, посему и Павлику не хотелось ударить в грязь лицом и выглядеть перед приятелем трусом.

Лешка неотступно следовал за Павликом и был более осторожен, что выражалось в бесшумности его поступи. Не слышалось и его дыхания. На Лешку, кажется, гораздо меньше действовала окружающая среда. Залетая в подъезды, он отнюдь не был поглощен собственными страхами. Лешка с детства занимался китайской борьбой и был в себе уверен. Китайская борьба – не одни только упражнения на ловкость и отработка ударов. Это умение проникнуть в душу соперника, умение концентрировать волю, мысли и энергию, настраиваться на определение слабых сторон противника, что и ведет к победе. Поэтому Лешка чутко слушал тишину. Именно она сейчас была его противником, так как таила в себе неизвестность и опасность. Он прощупывал ее нервами, а из подъездов уходил после Павлика.

Так они забежали в подъезд, где на втором этаже лежала Симона, вдавленная в усыпанный строительным мусором пол телом незнакомца. Лешка сконцентрировался на солнечном сплетении, затем пустил волну по пространству подъезда. Ему еще не приходилось на деле использовать «определитель», как его учили на занятиях, но он все же надеялся, что поток его энергии столкнется с энергией людей, если они есть в этом подъезде, надеялся, что он уловит отзвук этого столкновения. И вдруг внутри его что-то екнуло: есть. Но в это время Павлик споткнулся о разбитую ступеньку и неловко скользнул вниз, едва не упав.

– А, черт! – вырвалось у него.

– Тссс! – предупредительно зашипел Лешка.

Нога Павлика зацепила железный прут, который покатился по ступеням. Внизу на прут мягко легла ступня Лешки, он поднял его, взвесил в руке. Что ж, это оружие лучше трухлявой дубинки.

– И здесь никого, – громко сказал Павлик, сбежав к Лешке.

А тот остановил его пятерней и сунул в руку деревянную дубинку.

– Думаешь… – не договорил Павлик, так как Лешка почти неслышно сказал:

– Здесь…

* * *

Симона слышала стук его сердца, потому что он грудью касался ее груди, отчего ей было трудно дышать. В отличие от ее сердца, вырывающегося наружу, его стучало ровно и уверенно. Он ничего не боялся, и это было ужасно. Он прикоснулся мокрым лбом к ее лбу, видимо, тоже устал от напряжения и ожидания. Девушку передернуло от брезгливости. Если он взмок, значит, боится. Чего же он боится?

– И здесь никого нет, – вдруг услышала она.

И он тоже услышал.

Нет! Это ее шанс. Единственный. Люди внизу помогут, если подать им знак. Но что делать в этом случае? Только… Изловчившись, Симона укусила руку, закрывавшую ее рот. Разумеется, он непроизвольно – от боли – отдернул ладонь. Хватило одного мгновения, чтобы Симона закричала:

– А!!! А-а-а!!!

Но и он среагировал быстро. Нож с силой погрузился в живот девушки. Теперь из горла Симоны вырывался хрип, но его услышать внизу не могли.

Выдернув нож, он поднялся на ноги и бесшумно метнулся к стене у дверного проема. Он прижался к ней спиной и не дышал. А Симона дышала, то открывая, то закрывая рот. Удушье, перехватившее горло, не давало возможности кричать. Наконец она стала видеть в темноте – перед глазами плавал потолок, один потолок. Острая боль в животе пронзила ее до кончиков волос. Симона прижала к животу ладони. Она пыталась сдавить боль, чтобы уменьшить ее, но усилия ее были напрасны…

Павлик и Лешка, услышав крик, замерли, затем рванули наверх. Они определили, что кричали на втором этаже с левой стороны. Вбежав в «квартиру», Лешка схватил Павлика за плечо и отодвинул его в сторону, он решил продвигаться по коридору первым. Тот не стал спорить, пропустил друга, державшего наготове железный прут.

Они шли на цыпочках по коридору, двигаясь по наитию, ибо темнота стояла непроглядная. Коридор-прихожая длинный. Лешка вел рукой по стене. Внезапно ладонь провалилась в пустоту. Юноша определил, что там тоже коридор, но короче, скорее всего, он ведет в кухню. Там не угадывалось жизни, поэтому он пошел дальше по прихожей. Опять пустота, но теперь с двух сторон. Лешка замер, вычисляя, в какой комнате женщина и насильник. А кто еще мог затащить сюда женщину и зачем? Ясно же, кто и для чего.

Павлик, не выдержав напряжения, щелкнул зажигалкой, затрепетал слабый огонек. Лешка оглянулся на друга, чтобы покрутить пальцем у виска, но успел лишь слегка приподнять руку. Он вскрикнул от боли, изогнув спину назад, так как ему под ребра со спины вошел острый предмет и тут же вышел. Лешка упал на стену, выронив прут, который неестественно громко задребезжал. Боль на короткое мгновение вышибла всякое соображение, юноша лишь сползал по стене вниз, словно это могло уменьшить боль.

В это время Павлик, увидев огромного человека, выскочившего на него из темноты, погасил огонек и метнулся в проем, где предположительно должна была находиться кухня. Там он присел на корточки и вжался в стену. Тот, кто ранил Лешку, рванул к выходу, но внезапно рухнул на пол, споткнувшись о дубинку, которую выронил Павлик, убегая в кухню.

Тем временем Лешка оправился от болевого шока, встал на ноги, одновременно подхватив прут. Он не видел ранившего его человека, но чувствовал. Чувствовал, как крот, который в своем подземелье ощущает пробивающийся кверху росток из семечка. Ощущает, но не видит его. Лешка сжимал прут двумя руками и знал, что ранивший его человек почему-то не встает, а лежит. И лежит поблизости. Коридор длинный, широкий. Лешке мешала, жгла боль в подреберье. Он ощутил, что джинсовая куртка намокла от крови, не говоря о рубашке, значит, ранение серьезное. Но юноша заставлял себя забыть о боли. О ней нельзя помнить. Он лишь помнил, что человек, лежащий где-то здесь, невдалеке от него, опасен. Лешка медленно двигался назад к дверному проему: скользящий шаг – остановка, шаг – остановка, шаг…

Темнота, черт, сплошная темнота… Еще один скользящий шаг – опять остановка…

В паузах Лешка втягивал ноздрями воздух, пытаясь обонянием определить его местонахождение. Кого – его? Что, если ребята случайно повстречались с маньяком, о котором по городу уже ходит полно слухов? Нет, об этом тоже нельзя думать, нельзя отвлекаться, нельзя пускать страх в душу.

Еще шаг – остановка… Носок кроссовки уперся во что-то…

Он!!! Лешка замахнулся…

И внезапная подсечка свалила парня, он плюхнулся на пол плашмя и на спину, едва успев удержать на весу голову. Боль во всем теле, будто оторвались внутренности, лишила его способности двигаться и думать. А на лестнице раздавался удаляющийся топот ног.

Лешка заскрежетал зубами от досады на себя. Так глупо получилось. Этот человек оказался умнее, расчетливей. Он затаился на полу, затем, когда носок Лешкиной кроссовки уперся в ногу негодяя, тот второй ногой, а точнее ступней, зацепил его за лодыжки и дернул на себя. Вот и все, так он легко нейтрализовал Лешку. Это Лешку-то! Может, он в темноте видит?

Юноша осторожно опустил на пол голову и произнес тихо:

– Вот гад, в спину… Пашка! Ты живой?

– Ну да, – вяло откликнулся тот из кухонного помещения. – А этот… ускакал, да?

– Д-да… – застонал Лешка. – Где зажигалка?

Павлик щелкнул несколько раз. Наконец появился огонек.

– Газа мало, горит слабо… – смущенно оправдался Павлик. Впрочем, он действительно смутился, ибо понимал, что струсил и бросил Лешку. – Леха, у тебя бок в крови.

– Знаю. – Юноша сел, упираясь спиной в стену. – Сходи, посмотри в комнатах. Где-то должна быть женщина…

– Живая? – дернулся Павлик.

– Может, и живая, – прокряхтел Лешка, прикладывая к ране носовой платок. – Иди быстрей. Менты, интересно, откуда едут? С Северного полюса, что ли?

Павлик робко прошел в комнату, откуда выскочил на них мужчина.

– Лешка! Здесь девчонка!

Тот с трудом поднялся и вошел в комнату, шатаясь. Павлик сидел на корточках возле лежавшей на полу девушки, освещая ее огоньком зажигалки. Она не реагировала на них, лишь огромные глаза безучастно смотрели в потолок, а ладони прижимались к окровавленному животу. И ни движения, ни вздоха. Но вот она моргнула. Значит, живая! Лешка тоже присел перед ней на корточки и тихонько, чтобы не напугать ее, произнес:

– Не бойся, это мы. А тот… он убежал. Сейчас отвезем тебя в больницу. Только не бойся, все хорошо будет. Пашка, бери ее на руки.

– До приезда ментов здесь нельзя ничего трогать… – несмело возразил тот.

– Ничего? – встал во весь рост Лешка. Говорить ему было трудно, но он все же сказал: – Она одушевленный предмет, а не «ничего». И ей плохо. Она умрет, если не отвезти ее в больницу. Бери, я сказал. И неси на улицу. Я не могу.

Павлик приподнял девушку за плечи, затем поднял на руки и понес. Она по-прежнему не реагировала ни на что, смотрела вверх, плотно прижимая ладони к животу. За ними плелся Лешка, зажимая свою рану.

Так они вышли к Ляльке. Она их заметила первая, завизжала, подпрыгивая на месте и размахивая руками:

– Я здесь! Сюда, мальчики!

В это время подъехала милиция. Из машины выпрыгнули орлы в бронежилетах, окружили парней. Напор и кучу вопросов Лешка уже не в состоянии был вынести, он присел на большой валун, неизвестно как оказавшийся здесь. Лялька, увидев кровь на девушке и на Лешке, начала оказывать посильную помощь раненым – к счастью, она не была кисейной барышней, падающей без чувств от вида крови. А Павлик отдувался за всех:

– Чего налетели?! Мы на крик пошли. «Скорую» вызывайте! Долго я ее на руках держать буду? Не знаю… Не видел… Как здесь оказался? Гуляли мы. Вы что, нас подозреваете? Лешка, слышишь? Во дают! Сделайте что-нибудь, у меня руки сейчас отвалятся…

«Скорая» приехала на удивление быстро. Девушку уложили на носилки, Лешка сел в машину сам, и их повезли в больницу. Лялька и Павлик остались давать показания милиции.

* * *

– Оленька, – будила ее Альбина. – Оленька, вставай.

– Что случилось? – сонно пробормотала та, и не думая вскакивать.

– У нас тяжелые, а тут, как на грех, Сонька отпросилась. Муж ей позвонил – у ребенка температура. Ну, подумала, справимся, в случае чего. А сейчас не одного привезли, а сразу двоих. Оба с проникающим ранением в брюшную полость. Жанну срочно вызвали. Помоги, ты ведь все равно здесь…

Альбина унеслась, а Оленька свесила ноги с кушетки, села, зевая. Спать хотелось до одури. Ведь она практически не спала несколько суток. Случалось, задремлет, а потом приснится Виталька – и просыпалась незамедлительно, потом сна как не бывало.

Она посмотрела на часы. Всего-то одиннадцать! Ну, опять бессонная ночь обеспечена, а завтра обычный рабочий день. Нет, ночевать в отделении нельзя, иначе она не найдет квартиру никогда, для поисков просто не будет ни времени, ни сил. Оленька умылась, почувствовала себя бодрее и поинтересовалась у Альбины, кого и кто оперирует.

– Парня хирург из третьего отделения. А девочку твой… Виталий Андреевич. С ним Жанна. У девочки дела совсем плохи, ножевое ранение в живот, разрывы, большая потеря крови. Еще и травма какая-то, но я не в курсе, что за травма. Это надолго.

– Зачем тогда меня будила? – проворчала недовольная Оленька.

– Готовь место парню. Его в палату поместят. А вот девочку… ее потом в реанимацию. Если, конечно, выживет, что весьма сомнительно. Представь: сделали девчонке харакири! Вот ублюдки! Жаль, молоденькая и красивая девочка, как куколка.

Оленька вышла из отделения, спустилась по лестнице. Перешла через длинный переход, соединяющий операционную с лестницей, ведущей в различные отделения. В предоперационной застыла у застекленного окна. Работал Виталька. Жанна, очевидно, только-только пришла, ее вводил в курс дела еще один хирург. Значит, экстренный случай – чуть ли не консилиум собрали вокруг девочки.

Помимо трех хирургов, в операционной работали и другие врачи, но Оленька не узнала, кто есть кто. Впрочем, и не присматривалась. Она ушла, потому что не хотела мешать Витальке. Хотя ему сложно помешать – за работой он никого и ничего не видит, кроме конкретного дела. Пожалуй, это самое ценное его качество – профессионализм. Жаль, остальные качества подкачали.

Прошло три часа, привезли на каталке юношу. Медсестры, включая Оленьку, ловко переложили его на кровать в палате. Да, этим занимаются медсестры. А кому еще? Больше некому. От мужчин-докторов не дождешься помощи, потому как не царское это дело, а санитаров вообще нет. Есть санитарки, когда они на работе, то помогают.

Прошло еще полтора часа. Оленька заснула как убитая.

Проснулась, когда небо слегка побледнело. Вот и утро. Она пришла к дежурной:

– Как девочка?

– В реанимации. Семь часов латали ее, но пока жива. Ни документов при ней, ни сумочки. Родители небось обыскались…

– Пойду посмотрю на нее.

Оленька зашла в реанимационную палату, увидела на белой подушке белое лицо девочки и… рванула к телефону. Лихорадочно набрала номер – домашний телефон не отвечал. Ну, конечно, Эмиль ведь наверняка сейчас мотается по отделениям милиции, возможно, по друзьям дочери и выясняет, где могла задержаться Симона. Оленька набрала номер мобильного телефона.

– Да! – сразу ответил он, голос был возбужденный. – Я слушаю!

– Эмиль, это Ольга…

– Оля? – переспросил он. – Извините, я не могу сейчас говорить. У меня пропала дочь…

– Я знаю, – поспешила она прервать его скороговорку – ей показалось, что он собрался отключиться от связи. – Эмиль, приезжайте в больницу. Симона здесь.

– Что?! Симона в больнице? У вас? А что она у вас делает?

Он не был готов к плохим вестям, поэтому Оленька постаралась не нагнетать панику:

– Приезжайте, я буду ждать вас у входа. Здесь все узнаете.

Когда Эмиль приехал, Оленька дала ему халат и повела по коридорам и переходам. Она ничего не говорила, да и он не задавал вопросов, лишь покорно шел, отставая на полшага. По мере того как они приближались к реанимационной палате, он уже догадался, что случилась беда. Эмиль содрогался при мысли, что беда произошла с его Кроликом, но одновременно боялся узнать подробности. А сейчас каждый шаг его приближал к подробностям, от которых люди седеют или сходят с ума.

Оленька открыла дверь палаты реанимации и взглянула на Эмиля. Взгляд ее спрашивал, готов ли он. Эмиль перешагнул порог палаты и замер, глядя на своего бледного Кролика, подключенного к аппаратам жизнеобеспечения. Затем медленно, осторожно ступая, будто боясь потревожить Симону, подошел ближе. Оленька опасалась за его состояние, поэтому не отставала от него ни на шаг, только остановилась чуть сзади, а в знак поддержки положила ладонь на плечо. Он тут же накрыл ее руку своей ладонью и оглянулся. Болью, отчаянием, надеждой были полны его глаза. И как же быстро он изменился! Лицо потемнело, на щеках протянулись две глубокие складки.

Он ждал, что скажет Оленька. Ждал обещания, что все будет хорошо. Но разве она могла дать отцу такое обещание, сказать ему, что после этой палаты дочь вернется к нему такой, какой была раньше? К сожалению, нет. Она могла лишь попытаться утешить его немного, хоть самую малость. И тогда Оленька очень тихо, чтобы слышал только он, рассказала, как нашли Симону два паренька. И что один из них тоже ранен. Сама она обо всем узнала от Павлика, приехавшего после милиции в больницу. Он и сейчас спит на стульях в холле, где днем продают газеты, еду и напитки. Говорила одна Оленька, Эмиль смотрел на дочь, и было непонятно, что он думает. Впрочем, чувства его кипели, ибо время от времени Оленька слышала скрип зубов. Она замолкала и испуганно посматривала на Эмиля, но, видя его внешнее спокойствие, продолжала рассказ.

– Почему здесь посторонние?

В натянутой тишине строгий мужской голос заставил обоих вздрогнуть и обернуться. В дверях стоял Виталик. У него покраснели белки глаз от тяжелой и бессонной ночи, вид был утомленный. Он пришел посмотреть на девушку, как это делают многие хирурги в первые часы после операции.

– Это отец девочки, – не оправдываясь, а отвечая на вопрос, сказала Оленька, затем представила мужа: – Виталий Андреевич – хирург, оперировавший вашу дочь.

– Как она? – трепетно спросил Эмиль.

– Молиться умеете? Молитесь. А мы все сделали.

– Так плохо? – совсем поник Эмиль.

– Буду честен: плохо. У нее не только тяжелое ранение в живот. У вашей дочери поврежден позвоночник. Она получила удар в позвоночник неизвестным тяжелым предметом. Удар был настолько сильный, что… Молитесь, – вздохнул напоследок Виталик и вышел.

– Я ее выхожу, – пробормотал Эмиль. – Лишь бы жила…

* * *

К концу рабочего дня ноги у Оленьки просто отваливались. Если же учесть, что и ночь получилась рабочей, то даже говорить не стоит о том, как сильно она устала. В сущности, суета и работа помогли притупить душевные муки, страдать было некогда.

Во второй половине дня она в который раз зашла в реанимацию. Эмиль был у дочери, ему принесли стул, и он терпеливо ждал, когда очнется Симона. А та была живым трупом, не более. Прогнозировать, когда она очнется, никто не мог, и было ясно, что сидение у постели ничего не даст.

Оленька искала слова утешения, а те не шли на ум, как вдруг к ней подбежала юная медсестра, недавно поступившая на работу.

– Где ты бродишь? – спросила она. – Тебя спрашивает мужчина.

– Где он? – хмуро спросила Оленька. Теперь всех молодых медсестер и докторш она воспринимала негативно.

– У входа в отделение.

Оленька пробежала через длинный коридор и очутилась на лестничной площадке. Там стоял высокий, стильно одетый привлекательный мужчина лет тридцати. Его волосы действительно ложились на плечи крупными завитками, как рассказывала Альбина, глаза искрились и выдавали человека, по всем параметрам благополучного. Оленька видела его впервые, поэтому ее интонацию окрасила большая доля сомнения:

– Вы меня спрашивали?

– Если вы Ольга Кливина, то вас, – приветливо улыбнулся он.

– Да, это я, – с некоторой настороженностью ответила она.

Он сбросил ремень с плеча, расстегнул «молнию» на своей большой сумке и… достал из нее спортивную сумку Оленьки, которую она бросила в парке.

– Это ваше? – спросил.

– Да, – только и промямлила она, беря сумку. – Но откуда…

– Нашел. А по этому документу нашел вас.

И он сунул в руки Оленьке ее больничный пропуск. Она вскинула на молодого человека недоуменные глаза и тихо произнесла:

– Спасибо. А я уже думала, что никогда больше не увижу свою сумку. – Возникла неловкая пауза, когда вроде бы обе стороны обо всем поговорили и должны разойтись, но что-то мешает им это сделать. Оленька вдруг опомнилась: – Сколько я должна вам?

– Я похож на человека, который пришел за вознаграждением?

– Не знаю… Нет, наверное. Но… так положено… За находку… то есть за возврат утерянной вещи положено вознаграждение.

Он рассмеялся в голос, потом с улыбкой сказал:

– Считайте моим вознаграждением знакомство с вами. Ведь неплохо иметь знакомых в медицинском учреждении. Мало ли что может случиться… Вдруг, например, я заболею и мне понадобится срочная операция, а здесь вы. И я легче перенесу…

– Постучите по дереву и поплюйте через плечо, – перебила его Оленька. – К нам лучше не попадать, уж поверьте.

– Медицинские работники суеверные? – удивился он и снова рассмеялся. Очевидно, человек он веселый. – Не знал, не знал.

– Да, мы суеверные, – созналась Оленька, перебирая ремешок своей сумки в пальцах. Опять иссякла тема для продления диалога, а уходить было как-то неловко, и мужчина не прощался. Оленька вспомнила: – Простите, а как вас зовут? А то встретимся на улице, и я не буду знать, как к вам обратиться, чтобы еще раз поблагодарить.

– Да, мы обязательно встретимся, – подхватил он. – Меня зовут Влас. Кстати, можете убедиться, что все в вашей сумке в целости и сохранности. Даже чай в термосе. Но пить его не советую.

– Спасибо, – сказала Оленька. – Извините, мне пора.

Едва она покинула лестничную площадку, незамедлительно столкнулась с бывшим мужем. Как будто он следит за ней!

– Это кто был? – требовательно спросил Виталик.

– Какое твое дело?! – взбесилась Оленька. – Не смей следить за мной.

– Я не слежу, – взял тоном ниже Виталик. – Мне Жанна сказала, что меня ждет сюрприз на лестничной площадке. Что-то последнее время за тобой слишком много мужиков увивается, это тревожит меня. Не пора ли тебе вернуться домой?

– Там, где живешь ты, для меня нет дома, – достаточно категорично заявила Оленька. Она умерила пыл по одной-единственной причине: не стоит скандал делать достоянием коллег. – Это вопрос решенный. Так что…

– Ты испытываешь мое терпение! – разозлился Виталик, хотя должно быть наоборот. – Если думаешь, что я буду у тебя в ногах валяться, просить и умолять, то ты ошибаешься.

– Послушай… – теперь разозлилась и Оленька. – Это не я изменяла тебе, а ты изменил мне! Чувствуешь разницу? И означает она, что ты не имеешь права предъявлять ко мне какие-либо претензии, потому что в нашем случае главную партию веду я! И как я решу, так тому и быть, запомни.

– Ты моя жена, я люблю тебя… – уже миролюбиво заговорил Виталик.

Но она перебила его:

– Об этом надо было думать, когда ты лез на свою докторшу. Теперь поздно.

– Неужели так трудно простить одну маленькую ошибку?

– Ошибку? Маленькую? – задохнулась от негодования она. – Ничего себе маленькая! Да у тебя в мозгах аномалия. А если бы ты застукал меня с мужчиной? А? Как бы ты поступил? Выгнал бы меня? Или избил? Нет, ты бы и меня покалечил, и любовника моего.

– Зато ты отличилась: вывесила одежду, чтобы все хохотали над тобой, – уколол он.

– Ты перепутал: хохотали над тобой! – огрызнулась она. – Это ты выставил меня и себя на посмешище. А я теперь выгляжу дурой, потому что порхала вокруг мужа, изменявшего направо и налево…

– Это было всего один раз, да и то ты вошла…

– Хватит! – взвилась Оленька. Ее усталости как не бывало. – Я не верю тебе. И я не хочу жить с мерзавцем, который меня и всех женщин, с которыми спит, считает чем-то вроде унитаза. Не смей больше ко мне подходить! Только по работе!

Оленька ринулась в отделение, оставив Виталика в растерянности. Растерянность была вызвана теми переменами, какие произошли в его недавно еще тихой, наивной и, казалось, недалекой жене. Ну, упрямство-то ей и раньше было свойственно, но не до такой же степени! А вот новые черты, которых раньше он не замечал – или их не было? – привели его в шок. Котенок Оленька преобразилась в злую кошку, гордыня и самолюбие приобрели, на его взгляд, совершенно дикие размеры. Виталий действительно не понимал, почему его нельзя простить. Нет, он отдавал себе отчет в том смысле, что виноват. Но из-за какой-то незначительной его интрижки разрушать все – это слишком!

Оленька пронеслась метеором по коридору, но места, где в одиночестве можно было выплеснуть злость, не нашла. Самое отвратительное, что она с удовольствием вернулась бы домой, в уютное гнездышко. Ей очень хотелось лечь на удобную софу, накрыться пледом, заснуть, а потом, проснувшись, думать, что ей все-все приснилось. К сожалению, это невозможно. И все из-за того, что у некоторых в известные моменты мозг молчит.

Оленька открывала все кабинеты подряд в надежде, что найдется один свободный. Под горячую руку ей попалась Жанна, распивающая чаек с анестезиологом – дамой, приятной во всех отношениях. Не стесняясь присутствия приятной дамы, Оленька вломилась в ординаторскую и нависла над Жанной, опершись о стол руками:

– Скажи, у тебя врожденная болтливость или приобретенная?

– А проще? – несколько раз хлопнула глазами Жанна.

– Можно и проще. Зачем Витальке сказала, что его ждет сюрприз?

– А ты не просила не говорить, – нашлась Жанна.

– Это подразумевалось, если ты мне друг, – набычившись, произнесла Оленька. Приятная дама скоренько и тихо ретировалась за дверь. – Ты же знала, что он побежит проверять.

– Сядь! – рявкнула Жанна. Оленька присела рядом. Правда, с вызывающим видом. – Теперь слушай. Ты взяла на себя смелость выйти замуж за талант, а это ответственность. И самопожертвование. Таланту все можно, тем более что хирурги долго не живут. От его рук напрямую зависит жизнь людей, он должен иметь душевное равновесие, а ты в этом вопросе показала дремучесть. Вы любите друг друга, но сейчас ваши отношения сказываются на его работе, именно поэтому я и сказала ему. Тебе не следует бросаться на мужиков, это пошло. Я считаю – и Виталик тоже так считает, – что вам следует помириться.

– Они считают!.. – презрительно фыркнула Оленька. От обиды у нее внутри все клокотало. – А вот я так не считаю.

– Я все же старше, больше видела. Ты из-за своих амбиций все потеряешь. Жить тебе негде, зарплата смешная. А у него квартира, нормальный доход, у вас общие интересы. Поверь, люди разных профессий уживаются сложней. И запомни: ты теперь всех мужчин будешь сравнивать с ним, хочешь того или не хочешь. А потом тебя заест тоска, потому что так просто эти вопросы не решаются, как пытаешься решить их ты. Не лучше ли простить шалость Виталика, жить с ним в нормальной квартире, родить ребенка. А хочешь потешить свое самолюбие – наставь ему рога, и твое самолюбие успокоится.

– Стас тебе изменял? – задиристо спросила Оленька.

– Я, конечно, его ни с кем не заставала, но думаю, да, изменял. Иногда его поведение почти неуловимо менялось… Это трудно объяснить… надо чувствовать. И я чувствовала.

– А ты ему? – подлавливала Оленька.

– Хм, – усмехнулась Жанна. – Конечно. На всякий случай, чтобы не остаться в долгу, изредка и я наставляла ему рога. Кстати, адюльтер держит женщину в хорошей форме, преображает, продлевает жизнь. Это полезно, поверь.

– Слушаю тебя, и у меня возникает впечатление, что я попала в параллельный мир, – вымолвила потрясенная Оленька. А помолчав секунду, добавила убежденно: – Я не хочу жить по вашим правилам!

– Придется, – «утешила» Жанна. – «Жить в обществе и быть свободным от него нельзя», – сказал какой-то кретин, не помню кто. Но он был прав. Мужики все по бабам бегают. Если бы бабы стояли на твоей позиции, ни одной семьи не было бы. Терпимее надо быть. А ты живешь в обнимку со своим неизжитым детским максимализмом. С такими понятиями навсегда останешься одна.

– А мне ближе другой афоризм, – процедила Оленька: – «Ты лучше голодай, чем что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало». Омар Хайям.

На этом Оленька поставила точку. То есть выскочила из ординаторской, едва не сбив с ног Витальку. Увидев мужа снова, Оленька прорычала ему в лицо:

– Ты что, пасешь меня? Урод!

И в этом случае она оставила последнее слово за собой. Виталик что-то пролепетал в оправдание ей вдогонку, но ей было неинтересно его слушать. Раньше ей казалось, что кругом одни друзья, а теперь оказалось – вот парадокс! – что у нее никого близкого нет, она одна. Оленька металась по отделению, как пантера, загнанная в западню, пока ее не пригласил завотделением. Подозревая, что он тоже примется воспитывать ее в духе Жанны, Оленька, сев на стул, приняла оборонительную позу: скрестила на груди руки, опустила подбородок и уставилась на заведующего исподлобья.

– Детка, что происходит с тобой? – взял он отеческий тон.

– У меня все в порядке, – буркнула она.

– Но я же вижу, что ты не в ладу сама с собой. Понимаешь, не хочется говорить банальности, но время действительно все расставляет по местам и лечит.

– Я знаю.

– Что ты знаешь, девочка! – вздохнул он с жалостью. – Столкнулась с первой трудностью и готова разодрать мир на клочки? Отдышись, и…

– Только не говорите мне, что мой муж святой и я обязана простить его, даже благодарить за рога, которые выросли у меня до потолка, так как он преподал мне урок.

– Чего?! – покривился пожилой врач. – Поступок Виталия Андреевича не подлежит обсуждению. Он отвратительный. Прощать или не прощать – тебе решать. Мда… Вижу, тебе необходима пауза, требуется сменить атмосферу. Тут ко мне обратилась одна дама, ей нужна медсестра-сиделка. Платить она будет хорошо, ты столько не зарабатываешь за год, сколько будешь получать за месяц. Правда, у нее есть условие – она хочет сама выбрать медсестру, но я могу составить тебе протекцию. Жить придется у нее в доме. Если ты согласна…

– Я согласна, – поспешила с ответом Оленька.

– Вот и ладненько. А теперь иди, детка, и перестань нервничать.

Оленька вышла из кабинета несколько успокоенная. Хоть маленькая перспектива, а все же перспектива. Сейчас ей, как воздух, необходимы деньги, поэтому предложение завотделением пришлось весьма кстати.

В коридоре Оленька остановилась, припоминая, куда же она направлялась до всех этих изнурительных диалогов на морально-аморальные темы. Вспомнила! В реанимацию…

Эмиль осунулся, находясь у постели дочери столько времени и практически без сна. Симона до сих пор не пришла в сознание, но состояние ее оставалось стабильным. Стабильно плохим, как это ни печально. Оленька тронула несчастного отца за плечо:

– Поезжайте домой и отдохните, Эмиль.

– А если Симона очнется? – встрепенулся он. – Не увидит меня, испугается…

– В случае изменений в состоянии Симоны я позвоню вам, обещаю. Обещаю быть рядом с ней во время вашего отсутствия. А пустое сидение здесь ничего не даст, только силы потеряете. Вам они пригодятся, когда Симона очнется. Вот тогда и будете сидеть ночами возле дочери. Поезжайте, поспите.

– А вы когда спите, Оленька?

– Это моя работа, – мягко улыбнулась она.

Он действительно устал зверски, поэтому поднялся, а потом сказал:

– Оленька, вы замечательная…

И, не договорив, ушел. Впрочем, не всегда нужны слова.

* * *

Поздним вечером Алена, пританцовывая и размахивая сумочкой в такт походке, шла по улице. Она уже часа два гуляла в одиночестве и нисколько не страдала от этого. Алена всегда недоумевала: почему люди не любят одиночества? Она, к примеру, обожает оставаться одна, только дома это просто невозможно. Да и неуютно в родительском доме: обшарпанные стены, мебель на ладан дышит, занавески разлезаются, полы давно не крашены. Кому приятно торчать в свинарнике да вдобавок слушать матерщину папани? Вот Алена и линяет из дома, ставшего давным-давно чужим. Сказать, что она склонна к меланхолии, – так ведь нет! В Алене кипит жизнь, именно поэтому ей частенько хочется побыть одной, когда никто не указывает, что она должна делать.

Алена живет своим миром, в который не пускает никого. Когда выдается свободное время, девушка с удовольствием гуляет по городу. Да, ей нравится просто гулять, разглядывать прохожих, сидеть на скамейке в парке и есть мороженое, а еще лучше – смотреть на поверхность воды. Тогда Алена мечтает о будущем – как уедет из города, чем будет заниматься и сколько зарабатывать, какая у нее будет квартира и мебель, в какие страны она поедет. Эти мечты – серьезные, можно сказать, идеальные, в них мужчинам нет места. А еще есть у нее мечты практические, куда Алена «поселяет» и мужчин, которые у нее проходят как средство для достижения ее целей, не более.

За свои не полные двадцать лет она имела несколько связей, но они оставили не самое приятное впечатление. По этой причине Алена предпочитает встречаться с состоятельными дядечками. От них хоть прок есть, а от ровесников, кроме секса, ничего, даже элементарного уважения, не дождешься, а вместо цветов тебе предложат банку дешевого пива. Нынешний дядечка-пузан тоже не дарит цветов, зато выдает бабки, делает подарки и кормит по-царски. А любит ее как! За каких-то два месяца он одел ее во все фирменное. Впрочем, Алену любить одно удовольствие – она далеко не уродка, не худышка, умеет разговор поддержать, а не мычит невпопад и глупо не хихикает.

Конечно, какая-нибудь жирная старая ханжа осудит мораль Алены, но у девушки на этот счет есть ответ: а что, я не достойна красивых вещей, украшений, вкусной еды? Мне разве положено в нищете жить? А я не хочу жить в нищете! Понятно? Вот так сказала бы Алена всем, кто строит из себя принципиальных и честных. Она тоже честная. Любовник есть, и с другими она не спит. Вон Венька извелся весь. Кстати, он нравится ей до безумия, но Алена не может на два фронта работать, совесть не позволяет.

Сегодня настроение ее взлетело, как на «американских горках». Впрочем, у Алены плохого настроения и не бывает. А вызван подъем настроения покупками. Она купила желанный фонарик и сумочку. Отпадную сумочку аж за семьсот рублей! Разве когда-то, не так давно, она могла мечтать о такой покупке? Вдобавок Алена съела дорогое мороженое импортного производства и купила пару бананов. Обожает бананы и всяческие экзотические фрукты. Бананы есть сразу за мороженым не стала – слишком жирно, а положила их в сумочку, завернув в полиэтиленовый пакет. И гуляла. В моднячих своих новых ботиночках, в джинсовой юбочке и свитере с воротником «хомут», в джинсовой курточке с «молниями» и кармашками, в часиках да с новой сумочкой – полный атас! Когда Алена смотрела на свое отражение в витринах, она не могла не признать: красотка. Как здорово осознавать себя красоткой, к тому же неплохо одетой! Сразу легче дышится.

Взглянув на часики, стрелки которых светились в темноте, Алена присвистнула: одиннадцать. А домой не хочется идти – жуть. Чувствуя голод, она перебежала дорогу, зашла в школьный двор. В этой школе Алена училась. Терпеть она ее не может из-за учителей, пророчивших мрачную будущность ученице, – мол, быть тебе… и живописно недоговаривали. Ну, понятно кем, думали они, предстояло быть Алене: проституткой, наркоманкой, воровкой – короче, отбросом общества. При этих воспоминаниях настроение девушки несколько испортилось, и она бросила в сторону здания школы:

– Ничего, ничего… Когда-нибудь приеду я вся в бриллиантах, на собственной иномарке, специально зайду, чтобы посмотреть на ваши рожи.

Алена прошла на спортивную площадку, села на бетонную возвышенность, непонятно для чего сооруженную, и достала пакет с бананами. Ни души кругом, темнота. Лишь верхушки раскидистых тополей шелестят жесткой листвой да акации вяло поскрипывают под такими же вялыми порывами ветерка. Турники, выкрашенные белой краской, все же виднелись на фоне черноты ночи, а больше ничего не рассмотришь, даже здание школы растворилось во мраке. Погода теплая, только воздух уплотнился как перед дождем. Собственно, вдалеке вспыхивали зарницы, слабо доносились раскаты грома, значит, за городом льет дождь. Странно, что гроза разыгралась осенью, вроде бы не время.

Первый банан Алена проглотила, не замечая вкуса, потому что страшно проголодалась. Второй ела с толком и наслаждением, вдыхая мягкий аромат. Взяв за хвостики корки, закинула их на беговую дорожку и хихикнула, представив физиономию физрука школы, когда тот обнаружит мусор.

Алена вытирала руки платком и… Слух у нее отличный – она различила осторожные шаги сзади. Не по себе стало Алене, оказавшейся ночью в безлюдном месте далеко от людей. К ней кто-то шел, легонько ступая по земле. Алена, чувствуя приближавшегося спиной, прикинула расстояние от себя до неизвестного. Виду не показала, что слышит шаги. Достала из сумочки фонарик и принялась беззаботно насвистывать, давая понять тому, кто сзади, что она и не подозревает о нем. При всем при том Алена не теряла самообладания. Фонарик сейчас был ее единственным оружием, если можно так выразиться, против человека за спиной. Вот когда он подойдет совсем близко, тогда…

Он подошел достаточно близко. Алена ощущала не только его самого, но и дыхание, которое он задерживал, подступая к ней с большой осторожностью. Девушка держала фонарик наготове. Ведь сразу ударить ярким электрическим лучом по глазам – это выбить противника из равновесия, он ослепнет на некоторое время. А потом она покажет, как подкрадываться к ней! Он узнает, где раки зимуют…

Странно, а у человека, оказывается, действительно есть биополе! Алена думала, что это все враки суеверных кретинов, но от человека за спиной шло тепло. Значит, его биополе достало до биополя Алены. Пора. Она резко развернулась и включила фонарик…

– Ты чего?! – воскликнул Венька, заслоняясь рукой от луча.

– А… – протянула Алена, поднимаясь с холодного бетонного постамента. – Так это ты ко мне подкрадывался? Дурак, да? Знаешь, как напугал!

– Аленка, убери фонарик, ослепила.

– Пас меня? – вспылила Алена, но выключила фонарик и вновь села на бетонную возвышенность.

Венька примостился рядом. Помолчали. Алена намеренно не разговаривала с ним: мол, обиделась. Он посидел немного и обнял ее за плечи. Поскольку девушка не оказала сопротивления, Венька жадно прильнул губами к ее губам, пахнущим бананами и губной помадой с привкусом ягод. На этот раз Алена грубо оттолкнула его:

– Кончай приставать!

– Я только начал, – ухмыльнулся он, но невесело и недовольно.

Алену забавляло упорство Веньки, с каким он добивался ее, да и целоваться с ним куда приятней, чем с дядечкой. Парень насупился, опустил голову, а она звонко рассмеялась, затем положила подбородок на его плечо и промурлыкала в ухо:

– Мачо, не кипи. Мне тоже много чего хочется, да где ж это взять?

Интимного шепота и дыхания было достаточно, чтобы «мачо» воспринял поведение Алены намеком и взялся за дело решительно. Он повалил упрямицу на лопатки и со всей страстью молодости присосался к ее губам. Алена недовольно мотала головой, но вырваться не смогла, поэтому сдалась. Но едва он оторвался, как она зло выпалила:

– Ты! Вообще, да? У меня синяки на губах будут…

И вынужденно замолчала, потому что «мачо» Венька снова принялся яростно целовать ее. Алена коварно прекратила всяческое движение, зная, что пассивность сильно охлаждает партнера. Но Венька не охладел, очевидно, подогрет был капитально. Вопреки ожиданиям он толково ласкал ее, отчего у Алены перехватывало дух. В конце концов, она не только сдалась, но и дала понять, что хочет того же. Венька ликовал, шептал всяческие глупости и одновременно поднимал узкую юбочку Алены все выше и выше. Она изогнулась, помогая ему телом кое-что снять с себя, голова ее запрокинулась…

В этот момент сверкнула молния. И Алена увидела четкий силуэт. Мужчина стоял совсем рядом и смотрел на них. Он буквально навис над ними. В летучем свете молнии Алена все же заметила покой в его позе, но покой до того страшный, что она закричала, подскочив:

– А!.. А!..

Голос утонул в раскате грома.

– Ты что, Аленка? – дрожащим голосом произнес Венька и попытался снова уложить девушку на плиту.

– Нет! – оттолкнула его она. Затем, оглянувшись назад, шепотом пояснила: – Здесь кто-то есть…

– Где? Кто? – еще не терял надежды Венька. – Нет же никого…

– Есть, – возразила Алена, отстраняя от себя руки парня. – Я видела. Когда молния сверкнула, я его видела. Мужчина. Он стоял у турника и смотрел на нас.

Некоторое время Венька глядел в сторону турника. Наконец сверкнула молния, осветила турник, но ни рядом, ни поблизости никого не было.

– Померещилось тебе, – объяснил Венька.

– Я не психопатка, – огрызнулась Алена, но тихо. Ее не покидало чувство, что тот человек все еще наблюдает за ними. – Я видела его. Я хочу уйти отсюда.

Она спрыгнула с бетонной возвышенности, нервно пошарила руками в поисках сумочки, нашла ее. Венька, не веривший в существование призрака, резко притянул ее к себе и спросил:

– Куда пойдем? Я знаю одно место…

– У меня настроение уже не то, – буркнула Алена, непрерывно оглядываясь по сторонам. – Не обижайся, но я не могу. Он напугал меня. Давай уйдем отсюда.

– Издеваешься? – разозлился Венька и был прав тысячу раз.

– Нет, клянусь, – заверила Алена. – Просто не могу сейчас. Потом. Завтра…

Она поспешила покинуть территорию школы. Алена неслась, спотыкаясь, к освещенной улице, за ней летел Венька, бросая обидные слова:

– Ты ведешь себя как последняя… Я что тебе сделал? Сказала бы сразу: не хочу. Но ты не говоришь ни «да», ни «нет». За это бьют морду…

– Попробуй, – угрожающе развернулась к нему лицом Алена. К счастью, она уже выскочила на улицу, где ей было спокойней. – Ну, попробуй ударь. Я дам сдачи, это раз. И два – пошел к черту!

– Ну, погоди! – рявкнул Венька и рванул в противоположную сторону. Не выдержал, оглянулся и выкрикнул: – Сука!

Обидно. Алена смачно плюнув вслед Веньке, пробормотала:

– Дерьмо собачье. Вот и хорошо, что не получилось. Больше не подпущу тебя к себе, козел.

Стал накрапывать дождь. Капли падали на асфальт крупные, предупреждая о скором ливне. Дождик заставил Алену побежать домой. На улицах никого не осталось. Даже машины не проезжали. Только каблучки Алены цокали громко – казалось, их слышно далеко, и в домах от стука ее каблучков должны просыпаться люди. Чтобы видеть дорогу и легко бежать, Алена выскочила на проезжую часть, где светло и ровно. Она преодолела уже половину пути, как дождь застучал активней. Всполохи молний и следом раскаты грома подгоняли Алену. И вдруг…

В безлюдном городе ночью звуков практически нет. У дождя звук ровный, у грома редкий. А кроме этих звуков, город живет в покое и тишине. Конечно, был еще стук ее собственных каблуков, но слух Алены уловил, что не одна она торопится домой. Не останавливаясь, девушка оглянулась. И что же? Проезжая дорога, на середине которой находилась Алена, была пуста. Дорога простиралась далеко назад и вперед, строй фонарей тоже уходил вдаль. А по бокам темень. И никого. И больше ничего не слышно. Но почему-то не было у нее ощущения, что она обманулась.

– Венька, это ты? – крикнула Алена.

Молчание. Алена побежала дальше и почти сразу услышала звуки шагов недалеко и сзади. Опять сзади! Она остановилась и оглянулась, зорко изучая улицу. Сейчас Алена больше доверяла внутреннему чутью, нежели глазам. Глаза никого не видели, но чутье подсказывало, что кто-то притаился в темноте за строем фонарей и преследует ее. Она пятилась, беспрерывно водя глазами по улице. Алена собиралась с духом, чтобы дернуть со всех ног. Вряд ли кто-нибудь способен ее догнать.

Внезапно волна ливня издалека прокатилась к Алене, накрыла ее сплошной стеной. И все равно она тихонько пятилась, не отрывая глаз от улицы. Сорвалась с места внезапно…

У дома Алена дала себе время отдышаться, ибо устала и задыхалась от нехватки воздуха. К тому же двор был окутан темнотой. Взглянула на часы – час ночи. Все же добралась невредимой, правда, вымокла до нитки.

– Интересно, кто это за мной ходит? Неужели еще один влюбленный? Вот надоели! Ну, узнаю – кто, он у меня получит.

В подъезде было темнее ночи. Алена достала фонарик, посветила внутрь…

И тут как будто кто-то позвал ее. Она снова оглянулась. В этот момент сверкнула молния, и Алена увидела: у детской площадки, совсем недалеко от подъезда стоял человек. Ливень лил на него, а он не шевелился. Девушке показалось, что его не волнует ничто на свете. Он стоял и смотрел на нее. Хотя лица его она не видела, но узнала: это был тот же человек, что и на спортивной площадке. Какого черта? Что ему нужно? Алена не понимала. И впервые в жизни испугалась. Она испугалась этого человека, походившего на призрак, который явился, казалось, из преисподней и не имеет чувств. Но это был живой человек. Его шаги она слышала за спиной, он преследовал ее. Молния погасла, вместе с ней исчез и фантом. Алена не ринулась в подъезд, а не отрывала взгляда от того места, где только что стоял он. Наконец молния вновь осветила синим сиянием двор, но человека уже не было.

* * *

Эта же ночь выдалась беспокойной и у Марины. Она допоздна читала, лежа в постели. Читала роман про невозможную любовь. Сильные чувства, красивые люди, смелые негодяи взяли в плен Марину, посему она не могла оторваться, переворачивая одну за другой страницы и читая с жадностью. Дойдя до эпизода, где герой и героиня соединяются в порыве страсти, Марина встала и пошла на кухню. Ей было необходимо охладиться, а она не прихватила с собой даже стакана воды. Она открыла холодильник, достала минеральную воду, налила полный стакан и залпом выпила до половины.

– И ты не спишь?

От неожиданности Марина поперхнулась, закашлялась. Хозяин подошел к ней, похлопал по спине.

– Ну-ну, я напугал тебя. Извини.

Откашлявшись, Марина хотела сказать ему пару ласковых слов в крестьянской обработке, но осеклась. Он скользил глазами по ее фигуре, притом белки его стали влажными, а зрачки лихорадочно блестели. То, что он в такой час не спит, не удивило Марину. Борис Евгеньевич частенько запирался в кабинете, иногда там и ночевал.

И тут только девушка вспомнила, что стоит перед хозяином почти нагишом. Татьяне Романовне подарили ночную сорочку из тонкого шелка с кружевной отделкой, да не угадали размер. «Эта сорочка на корову сшита», – сказала хозяйка и подарила ее корове Марине. Да, так и сказала она своей подруге: «Подарю-ка я ее своей корове Мариночке». Конечно, не при домработнице говорила хозяйка, Марина случайно услышала. И не обиделась на хозяйку. Чем, собственно, плоха корова?

Смутившись, Марина прикрыла руками грудь и промямлила извиняющимся тоном:

– Я думала, здесь никого нет… поздно же…

Как это получилось, Марина не поняла. Сколько времени прошло, не знала. Слегка проснулось сознание, когда бретели сорочки оказались спущены до локтей. Марина стояла, прислонившись спиной к стене, а Борис Евгеньевич трогал по очереди ее груди. Не только руками, но и губами! В его действиях не было ни капли грубости. На губах Марина чувствовала вкус его губ, значит… они целовались! Не он ее целовал, а они целовались! Какой ужас! Кровь бросилась в голову, Марина пролепетала:

– Не надо…

Отстранив Бориса Евгеньевича, она побрела, шатаясь, в свою комнату. На ходу она натягивала бретельки на полные плечи, пряча разгоряченные груди. В комнате упала на кровать. Сердце стучало бешено, а в ушах шумело от прилива крови. Но смотрела она на дверь – ждала, что он войдет. Боялась этого и хотела. И он вошел.

– Уходите… пожалуйста…

А на самом деле ее слова означали просьбу остаться. И он прекрасно понял. Этот мужчина, о котором она втайне мечтала и с которым видела себя во снах, хотел ее так же сильно, как она его.

* * *

Жизнь никак не хотела покинуть хрупкое тело Симоны. Тем не менее в себя девушка не приходила. Перевозить ее в более крупную клинику отец не решился – врачи не давали гарантии, что довезут девушку живой. Так и лежала Симона в реанимационной палате, подключенная к приборам жизнеобеспечения.

Быстро шел на поправку Лешка, он часто навещал Симону, но она об этом не знала. Знал отец, и Эмиль Максимович старался отблагодарить спасителя дочери тем, что покупал для парня дорогие лекарства, на которые у семьи Лешки не было средств. Врачи постепенно теряли терпение, некоторые считали, что девочку пора отключить от аппаратов, а это значило – смерть. Только благодаря выдержке и упорству Эмиля и поддержке Оленьки врачи делали новую отсрочку.

Дни летели. Оленька все меньше вспоминала негодяйский поступок мужа. Конечно, встречаться ей с ним приходилось, тогда-то и трепали нервы переживания, но встречи происходили редко – Виталий пропадал в операционной, и у Оленьки было полно работы, ведь сестер в больницах не хватает. Зато работа не оставляла ей времени на хандру. Так прошла неделя.

Лил дождь. Старики говорили, что осень будет дождливая, да и зима слякотная. Особенно всех поражали частые грозы, словно осень поменялась местами с весной.

Оленька выскочила на улицу, раскрыла зонт и перебежками с прыжками через лужи добралась до магазина за больницей. Этот современный магазин с громадным выбором продуктов был поблизости такой один. Ларьков-то вокруг полно, но ассортимент там примитивный. Оленька купила пачку чая, сосиски, масло и простоквашу. Она медленно проходила мимо прилавков с пряниками, печеньем и булками. Выбрав две булочки с повидлом, остановилась у кассы в хвосте небольшой очереди.

– Вы любите сладкое? – проговорил кто-то ей на ухо.

Оленька оглянулась и сразу приветливо улыбнулась. Это был Влас, вернувший ей спортивную сумку.

– Вы? – был первый ее вопрос.

– А что, я не похож на себя? – пошутил он.

– Почему вы здесь?

– Живу недалеко. Если я приглашу вас в гости, вы откажетесь?

– Откажусь, – призналась Оленька. Когда после отказа он состроил кисло-шутливую мину, она оправдалась: – К сожалению, у меня сейчас много работы. И мою работу не отодвинешь на второй план.

– А свободной вы бываете? Ну, например, выходной у вас есть? – Она кивнула, мол, да, бывает. – Вот я и приглашаю вас провести со мной выходной. Спешу заверить, что в свой дом я вас не потащу, раз вы боитесь…

– Я не боюсь… – поздно спохватилась Оленька.

– Да не стоит лукавить. Боитесь, и это правильно. Но когда вы узнаете меня ближе, вы перестанете бояться.

– Не знаю… – растерялась Оленька. Она все купила, но выйти из магазина не могла – новый знакомый не отпускал. И к поведению его не придерешься, делал он это обаятельно, шутливо. Оленька решила не давать конкретного ответа. – Я подумаю…

– Э, нет, – возразил он. – Раз уж мы случайно встретились, значит, так хочет судьба, и мы должны еще встретиться. Знаете, Оля, я еще никого не укусил, а если вам не понравлюсь во время близкого знакомства, вы пошлете меня к черту, идет?

– Идет. Буду свободна завтра вечером. А теперь дайте пройти, я тороплюсь.

– Значит, завтра жду вас у входа! – крикнул он вдогонку.

Оленька бежала назад, стыдливо улыбаясь. Было неловко перед собой. Да-да, неловко. Как будто она обманывает всех. Рядом есть Эмиль, который относится к ней очень нежно, а теперь появился Влас, по внешнему виду стопроцентный самец, который вроде бы не должен заинтересоваться ею… Все это слишком странно, скоротечно и невероятно. Подружки уверяли Оленьку, что она очень даже симпатичная, только вот знакомые парни раньше этого как будто не замечали. В то время как подруги влюблялись и бегали на свидания, Оленька читала книги, осваивала различные виды рукоделия, рисовала. Так получилось, что первым ее мужчиной, увидевшим в ней несравненную и единственную, стал Виталька. За него она и вышла замуж. А теперь от него ушла спустя семь месяцев. И тут судьба ехидно ухмыляется: на тебе сразу двоих, выбирай. Хорошо это или плохо – сейчас невозможно определить. В общем, не так все идет, не так…

В больнице Оленьку ждала поистине крупная и долгожданная новость: Симона пришла в себя. Она не разговаривала, на это у нее не было силенок, но удивленно хлопала испуганными глазенками. К счастью, ее отец находился рядом, трогательно гладил одним лишь пальцем бледную щеку дочери, приговаривая:

– Все хорошо, Кролик, все отлично. Ничего не бойся, я с тобой…

Тут же находился и Виталька, поэтому Оленька не подошла к койке девушки, а скромно встала у стены. Виталик сосредоточенно снимал показания с приборов, бросал короткие фразы медсестре, та записывала. Оленька полюбила в нем прежде всего врача, ей казалось, что и в быту он должен оставаться таким же – ответственным, преданным, как предан своему делу, надежным, да просто человеком, которому можно и нужно верить. Но, как говорится, человек предполагает… Да, человек всего-то предполагает!

Уходя, Виталий обнадежил:

– Ну, отец, хорошо молился. Думаю, вы победили.

Симона победила смерть! Свершилось очередное чудо. Эмиль едва не заплакал. Скрывая слезы, он наклонился к дочери. А Виталька ушел. Больше он не докучал Оленьке требованиями вернуться, но взгляды его были красноречивы, полны обиды и осуждения. И коллеги не изменили своего отношения. Оленька терялась от всего этого, внутри протестовала, ведь ее необоснованно, хоть и молча, обвиняют черт знает в чем. Иногда ей чудилось, что это она изменила мужу, а не он ей. Ну, кто согласится с подобными выводами? Оленьку заливала краска негодования всякий раз, как в ее сторону обращался чей-то взгляд с немым укором.

На следующий день Симоне не стало лучше, но она была в сознании. Ей уже не через зонд вводили пищу и напитки – она самостоятельно открывала рот, когда ей подносили питье и протертую еду. Говорила только одно слово – «папа», да и то шепотом. Больше угадывалось по артикуляции, что именно она говорит. И еще она много спала, а в это время Эмиль курил в коридоре и советовался с Оленькой, что да как надо сделать, чтобы девочке было легче и лучше. Он сильно осунулся, усталость и переживания добавили морщин, впрочем, его это нисколько не портило.

К Симоне рвались представители следственных органов, им не терпелось взять у девушки показания. Надо отдать должное Виталику: стражам порядка пришлось уйти ни с чем, он не позволил им даже посмотреть на Симону. Лешка основное время проводил тоже у постели девушки, в палату уходил лишь поесть да отдохнуть. Очевидно, девочка ему понравилась. Ни он, ни Эмиль не догадывались, что беспокоило врачей. А у Симоны не наблюдалось характерных рефлексов в ногах, то есть ноги не реагировали на провокационные уколы иглой. Это значило, что после лечения внутренних повреждений, полученных от ножевого ранения, Симоне предстояло перейти в следующее отделение, где обследуют позвоночник. Сколько ей предстоит пробыть в лежачем состоянии, никто не знал. Оленька по просьбе Виталика морально подготавливала Эмиля, который от счастья, что дочь жива, не воспринимал опасений врачей.

А она между делом мучительно решала вопрос: идти ей на свидание с Власом или не идти. Посоветоваться было не с кем. Однако женщина в ней победила. Оленька пришла к Жанне и прямо спросила у старшей подруги, как ей быть. Та рот открыла:

– Во даешь! Не успела и башмаков износить, как сказал принц Датский Гамлет, а уже кавалеры на хвосте повисли. Ты еще замужем.

– Одно другому не мешает, сама говорила, – ляпнула пошлость Оленька и зарделась. Ляпнула намеренно: Жанна доложит о разговоре Витальке, а это приятно – его самолюбие будет уязвлено.

– Дорогая, я тебя не узнаю, – обалдела Жанна. – Понимаешь, если ты сейчас поступишь опрометчиво, потеряешь Витальку навсегда.

– Да что ты! – пренебрежительно, с долей сарказма бросила Оленька.

Видя явное упрямство бывшей тихой кошечки, Жанна заявила:

– Некоторых катаклизмы не закаляют, а ломают. Слабых личностей.

– Да? – с наигранной наивностью подняла одну бровь Оленька, так как намек указывал на нее. Но слабой, то есть бесхребетной, она себя не считала. В подобных случаях лучше всего превратить недостатки в достоинства. – Ты обо мне? А мне нравится быть сломанной и слабой. Пока я вижу в этом большие преимущества.

– Например, какие? – хмуро спросила Жанна.

– Ну, например, во мне появилось нечто, что привлекает мужчин. Да, на меня сейчас обращают внимание красивые мужчины, а мне это льстит. Раньше у меня не было выбора, я и клюнула на Витальку. Зато теперь поняла, что привлекательна…

– Просто в твоих глазах появился блеск блудливой кошки.

– Прекрасно, – не смутилась Оленька и на этот раз. – Я постараюсь воспользоваться своими новыми качествами.

На этом она решила закончить каскад пошлостей. Но после разговора с подругой решилась идти на свидание с Власом.

Он ждал ее у выхода из больницы, как договаривались, в семь вечера – в собственной машине, крутой, импортной. Она села в машину и… рассмеялась.

– Что вас насмешило? – спросил он, разворачивая авто и красиво выезжая с площадки перед больницей.

Оленька отметила – он прекрасно водит машину. Уверенно и легко.

– Так, – отмахнулась она. – Вспомнила эпизод, но вам он не покажется смешным.

Еще одно открытие сделала Оленька в себе: она умеет правдиво врать. Дело в том, что смех ее был вызван… Виталиком. Он прятался за деревом – наверняка выслеживал ее. И вдруг, в момент, когда прорвался смех, она почувствовала освобождение. Словно некто большой и темный сидел на ее плечах, а теперь сполз, предоставив ей полную свободу. Разом вернулись прежние ощущения той девушки, какой Оленька была до замужества. Она охотно включилась в диалог с Власом, спорила, отстаивая свою точку зрения, иногда соглашалась с его мнением. Только к прежней Оленьке прибавилось немного кокетства, немного лукавства, а в какие-то моменты она была задумчивой и серьезной. Играла роль? Наверное. Но понравилось играть роль свободной и без комплексов женщины.

В больницу вернулась она в десять часов, да и то настояла отвезти ее, потому что перенасытилась впечатлениями.

– Куда вы так торопитесь? – недоуменно пожал он плечами, кладя в ресторане деньги под тарелку. – У вас же выходной. Или я не прав?

– Конечно, правы, – согласилась Оленька, но тоном возражения. – Появились непредвиденные обстоятельства. Одна девушка, которая не должна была выжить, вышла из комы. А это значит, что теперь ей нужен хороший уход, чтобы поставить ее на ноги.

И похвалила себя за находчивость. Однако причина ее отступления была в другом – за вечер, проведенный с Власом, Оленька ощутила, что слишком быстро подпадает под его обаяние.

– А что случилось с вашей девушкой? – полюбопытствовал он.

– На нее напал мужчина. Затащил на стройку и ударил ножом.

– Неужели? – не поверил он, садясь в автомобиль. – В нашем городе и такие страсти кипят? Он приревновал ее к другому? Или отомстил за то, что она его бросила?

– Никто не знает, как и почему это случилось. Симона пока не разговаривает, но то, что она очнулась, – чудо.

– Симона? Красивое имя.

– А девушка какая красивая! – искренне воскликнула Оленька.

– Как вы, Оля?

Это было приятно слышать, поскольку раньше ее не баловали комплиментами. Но раньше она и не нуждалась в них. А теперь… Вот уже второй мужчина за короткое время назвал ее красивой. Оленьке хотелось слышать комплименты постоянно. Возможно, они помогли бы ей преодолеть кризис, когда с уверенностью можно сказать собственному отражению: «А я кое-чего стою, я правильно поступила, потому что не заслуживаю унижений». Это так важно для женщины! Особенно для женщины, пережившей измену мужа. Все же Оленьку отличает скромность, и она сказала спокойно:

– Вы преувеличиваете, но спасибо.

Прощаясь с Власом у больницы, она пожала его руку, и вдруг он поцеловал ее. Далеко не платонически, а вполне плотски.

Оленька вбежала в здание больницы и расхохоталась. Видела бы Жанна, как скромница и киска Оленька при живом-то муже целуется с малознакомым человеком! Это было новым для нее, что тоже нравилось, ведь прежняя Оленька таких вещей не допустила бы.

В прекрасном настроении она поднималась по лестнице. У площадки перед отделением приостановилась. Виталька! Он курил и ни слова не сказал ей, лишь бросил на нее полный тоски взгляд. Удовлетворение маслом разлилось в груди Оленьки: ему плохо. Стало быть, ей хорошо!

Она переоделась и поспешила в реанимацию. Симона спала, а Эмиль сидел возле нее и неотрывно смотрел на дочь. Теоретически Оленька знала, что инстинкт материнства присущ женщинам. Но сейчас ей приходилось наблюдать за инстинктом отцовства, о котором не написано книг, не сделано передач. Об этом явлении вообще ничего не известно. Эмиль поражал ее, да и всю больницу. Он будто вдыхал в дочь жизнь, отдавая ей частицу собственной жизни. Эмиль поднял на Оленьку глаза, когда она вошла в палату:

– Это вы, Ольга? Рад, что вернулись.

– Поезжайте домой, – предложила она. Эмиль хотел возразить, но Оленька мягко и настойчиво сказала: – Вы что, хотите свалиться на больничную койку? Нет? Тогда живо домой. Примите душ, выспитесь, а завтра приедете. Я буду здесь, присмотрю за Симоной.

– Я боюсь ее оставить, – очень тихо сказал он. – Без нее мне незачем жить.

– Не говорите так, – осадила его Оленька. – Ведь это вы меня учили, что человек не должен сгибаться под тяжестью обстоятельств. Видите, я запомнила.

– Я знаю, что говорю, – перебил он. – Человек – клановое существо. Если он способен выжить в одиночку, если довольствуется общением только с самим собой, то могу с уверенностью сказать: у этого человека нездоровая психика. Потому что, хоть и называют нас некоторые умники животными, мы не животные. Человек – лучшее творение природы, он устроен фантастически. Посмотрите на себя в зеркало, вы обязательно задумаетесь, кто вас создал.

– Бог? – скептически усмехнулась она.

– Может быть. Потому что совершенство, каким является человек, – это чудо, а чудо создать может только бог. Мы же наделены разумом, речью. И для чего же человеку речь, слово, разум? Прежде всего для общения с себе подобными, а не для молчания в пустоте. Понимая других, мы понимаем себя. В этом смысле – я имею в виду общение – семья стоит на первом месте, а дети – над первым местом. Ведь они полностью зависимы от родителей, родители обязаны заботиться о них. Единственное, кого я не способен понять, так это людей, бросающих своих детей. По мне, так они достойны самой страшной казни, чтобы другим неповадно было. Вы только представьте себе, Оленька: ребенок – часть вас, в нем течет ваша кровь, ему досталось все лучшее от вас.

– А если худшее?

– Да, случается и сбой в природе. Тогда рождаются монстры, но большая часть мира состоит из нормальных людей. Я ждал рождения Симоны как самого главного события в жизни. И когда взял ее первый раз на руки, понятие «отец» вросло в меня сразу. Я понял: это пока еще маленькое существо – моя часть, мое продолжение, мой смысл.

– Ваш смысл будет спать до утра. А вам не мешает отдохнуть.

Он встал со стула, взял руку Оленьки и приложил к губам:

– Спасибо, Оля.

– За что?

– За все. Без вашей поддержки мне было бы значительно труднее.

Он ушел, а она, вспоминая его лекцию о совершенстве под названием «человек», пришла к выводу, что Эмиль идеалист. Кто-то из этих «совершенств» пытался убить его дочь.

* * *

Вызов к начальству обычно не сулит ничего хорошего. Оленька, волнуясь, побежала по коридору, поправляя на себе одежду, будто боялась взбучки из-за неопрятности. Она постучала в дверь, затем вошла.

У завотделением сидела роскошная дама. Ее одежда отвечала самым изысканным требованиям, украшения были явно очень дорогими, но они не бросались в глаза, ее лицо украшал макияж смелый, но не вульгарный. На вид даме было где-то около сорока, но, скорее всего, она значительно старше. И вот уж кого можно было назвать эталоном вкуса! Таких женщин в городе, пожалуй, раз-два и обчелся. Все же здесь хоть и город, но тем не менее провинция, экстравагантность тут не в чести. Да и редкие женщины «усталого» возраста уделяют время своей внешности. Поэтому женщина в кабинете приковала взгляд Оленьки.

А дама тем временем тоже откровенно изучала девушку.

– Это и есть Ольга, – сказал завотделением, представляя медсестру даме.

– Очень приятно, – холодно кивнула та и так же холодно представилась: – А меня зовут Антонина Афанасьевна. Ну, я пойду, а вы сами расскажите девушке мои условия.

Она ушла, обдав Оленьку пряным ароматом духов, который еще долго держался в кабинете после ее ухода. Завотделением указал глазами на стул, приглашая присесть. Девушка не сводила с него настороженных глаз.

– Какие у тебя отношения с мужем? – осведомился он.

– Никаких. И не будет у нас отношений, – сразу ощетинилась Оленька.

– Даже так? Квартиру нашла? – строго спросил пожилой врач, хотя знал, что ночует она в отделении. Оленька опустила глаза и слегка пожала плечами, давая понять, что жилье для себя так и не нашла. – Антонина Афанасьевна – моя давнишняя знакомая. Росли мы на одной улице, потом она уехала учиться, вышла замуж. И только недавно вернулась в родной город. Знаешь, по моим наблюдениям, люди часто возвращаются в родные места. Так вот. Это ей нужна сиделка, я говорил тебе. В доме есть комнаты, предусмотренные для…

– Прислуги? – подсказала Оленька.

– Ну, не совсем так. Но в общем смысле – да. Ей нужна профессиональная медсестра, которая позаботится о двух тяжелобольных. Ольга, платить она будет пятьсот долларов в месяц! Тебе также предоставляется бесплатное жилье и питание. Так как?

У Оленьки непроизвольно округлились глаза – это же невиданная сумма! Причем она полностью останется в сохранности. Все проблемы она сможет решить, поработав всего год. И квартиру снимет достойную, а не угол с хозяйкой и тараканами, и можно будет жить нормально, а то и в институт поступить на платное отделение. В принципе ей придется выполнять ту же работу, что и в больнице… Это стопроцентное везение! Но тогда ей предстоит уйти из больницы…

– А как же работа здесь? Трудовой стаж? – спросила Оленька.

– Сделаем так. Ты напишешь заявление на отпуск за свой счет пока на один месяц. Это, кстати, условие и Антонины. Ну, вдруг вы не поладите… Хотя ты коммуникабельная девочка, а все же… Или тебе не понравится у нее. В общем, всякое случается. А там видно будет. Так как? Согласна?

– Я похожа на сумасшедшую, способную отказаться от такого предложения? Спасибо.

– Собственно, меня не за что благодарить, она сама тебя выбрала.

– Как это? Не зная меня?

– Я дал список сестричек с незначительными комментариями. Она остановила выбор на тебе. Давай договоримся: о том, что я помог тебе найти работу, никто не должен знать. Не хочу осложнять отношения с Виталием. А вам, думаю, полезно пожить врозь. Разлука – вещь хорошая, выявляет позитивные и негативные стороны. Она либо укрепляет союз, либо разрушает его. Ну, иди. Антонина приедет за тобой через пару дней. Женщина она деловая, сегодня уезжает. Ты как раз все взвесишь и окончательно решишь…

– Я согласна без взвешиваний, – перебила его Оленька.

Она понеслась в ту комнатку, где под тахтой – неудобной и жесткой – покоились ее вещи. И столкнулась в коридоре с Виталькой.

– Срочно перевези все мои вещи сюда, – попросила его.

– Значит, ты твердо решила? – нахмурился он.

– Да, – сказала она, придавая интонации беспечность. Несмотря на то что уже не испытывала к бывшему мужу ненависти, все же не смогла отказать себе в удовольствии кольнуть его: – А знаешь, мне хорошо без тебя.

«Врезала» и прошествовала дальше. Оленька спиной видела его обмороженное лицо и торжествовала. О, как она торжествовала!

* * *

Напоследок Оленька решила еще раз дать Эмилю возможность отдохнуть и вечером отправила его домой.

Симона медленно, но все же шла на поправку, только поэтому он позволял себе ночевать дома, а днем уделять время делам. Кстати, о делах напомнила Оленька, ведь ему понадобятся деньги, чтобы поставить дочь на ноги. Разумеется, о гимнастике девочке предстояло забыть на веки вечные, ей ведь придется даже заново учиться ходить.

Впрочем, пока еще не могли поставить окончательный диагноз, Симону нельзя было тревожить, но прогнозы были неутешительные. Ко всему прочему, не давали покоя товарищи из прокуратуры, каждый день приезжали и требовали свидания с Симоной. Их наконец допустили к девушке, но после первого же вопроса у нее началась истерика. Эмиль был вне себя, грубо выпроводил следователей и попросил не пускать к дочери никого без его личного разрешения.

Влас, на зависть Олиным коллегам, подарил ей букет великолепных осенних цветов – нежно-сиреневые хризантемы, издающие чуть заметный терпкий аромат, кружащий голову. А может, хризантемы тут ни при чем, а внимание Власа, помимо воли, заставляло учащенно биться ее сердце? Не обделял Оленьку вниманием и Эмиль, что тоже вводило девушку в трепет.

Ну, и как это называется? Неужели муж прав, и Оленька скатывается до уровня шлюхи? Какой кошмар! А может, так и надо – жить на полную катушку, не признавая морали? Она запуталась. Действительно, будет полезно удалиться на некоторое время из больницы, потому что ее поведение наверняка многие расценят как «делаю назло мужу-изменнику». Удаленность от Витальки поможет ей разобраться в себе.

* * *

Ночь приходит в больницу раньше, чем в обыденной жизни. Да и чем заняться в палате, где развлечений ноль, разве что рассказы о чужих болезнях слушать? Скука здесь царит невообразимая, оттого в десять вечера основная масса больных уже крепко спит.

Ночью покой в больнице только кажущийся. Даже если все-все больные будут спать безмятежным сном, атмосфера здесь останется тревожной. Это место боли, болезни. Боль как бы витает в воздухе, будто ищет, к кому прицепиться. А там, где боль, навсегда поселяется и страдание. Страдают те, кто лежит в больнице, и те, кто переживает за близких. Ну, еще ожидание и надежда – постоянные «жители» больницы. В общем, атмосфера здесь всегда натянутая, неспокойная. Но это еще и надежное место, где всегда придут на помощь, где извне не грозит опасность…

Внутри Оленьки четко работает будильник: в нужное время она просыпается минута в минуту. Ровно в двенадцать она проснулась сразу, словно до этого не спала. Сев на жесткой кушетке, потянулась, на ощупь сунула ноги в больничную обувь и открыла дверь. В коридоре было мало света, стояла тишина. Трудно вообразить, что за многочисленными дверьми лежат люди. Однако тишина обманчива, по первому сигналу коридор наполнится суетой, здесь появятся врачи и медсестры.

Оленька бесшумно прошла дежурку, где медсестра дремала над книгой, в процедурном кабинете взяла стерильные салфетки и направилась в палату. Через каждые два часа она проверяла состояние Симоны, днем забегала чаще. Ей так хотелось порадовать отца девушки хорошими вестями, но, увы, состояние Симоны не улучшалось и не ухудшалось.

Поначалу в реанимации лежали три человека, но двоих уже перевели в обычные палаты, Симона осталась лежать между двумя пустыми койками. Хроническое недосыпание в течение долгого времени притупило сознание, Оленька все делала машинально, поэтому сразу не заметила, что в палате кто-то есть. Она подошла к девушке, склонилась и… только сейчас почувствовала присутствие человека. Он двигался за спиной, стараясь не шуметь. Посторонних в это время суток здесь быть не могло, и Оленька не то чтобы испугалась, просто недоумевала. Не разгибаясь, она оглянулась и бросила упрек:

– Это ты крадешься? Напугал.

– Извини, Оля, – раздался голос Лешки.

Когда она входила, он спрятался в углу, а затем стал тихонько пробираться к выходу вдоль стены, как воришка, забравшийся в чужую квартиру. Оленька переменила салфетки, укрыла девушку простыней, а Лешка несмело приблизился к ней, шепотом спросил:

– Скажи, она теперь инвалидом будет?

– Не знаю, – ответила Оленька и усмехнулась, взглянув на парня. – А чего шепотом говоришь? Она не услышит.

– Жалко девчонку, – вздохнул он. – К нам на соревнования однажды пригласили группу гимнасток, ну, на показательные выступления. Она здорово выступала. Как гуттаперчевая. Ольга, как думаешь, она хоть на ноги встанет?

– Леша, я не врач. Да и врачи не дают никому гарантий. Почему не спишь?

– Я уже все бока отлежал. Завтра меня отпускают из вашего лазарета.

– Поздравляю. Ты герой, будешь ходить по городу с гордо поднятой головой…

– Не говори глупости, – поморщился Лешка. – Я из-за этого урода соревнования пропустил. Представь, готовился-готовился… и не поехал.

– Сочувствую. – Оленька закончила, забрала использованную посуду и пошла к выходу, но у дверей оглянулась и с улыбкой спросила: – Ты будешь сидеть тут всю ночь?

– Спать захочется, наверное, уйду, – сказал юноша. – А что, ты думаешь, всю ночь слушать храп в палате приятно?

– Ну, раз ты дежуришь, я пойду спать.

Посмеиваясь над ним, Оленька вернулась в дежурку, перекинулась несколькими фразами с сонной медсестрой, после улеглась на кушетку. Сон не шел, жесткая кушетка была уже невыносима. Странно, иногда человеку для счастья достаточно мягкой кровати…

Через несколько минут Оленька села на кушетке, свесила голову. Не спится. А как не спится, так лезут в голову всяческие мысли о Витальке. Вновь обида, которая днем казалась глупой, не заслуживающей внимания, заполняла Оленьку. Трудно вырвать из сердца устоявшиеся нормы, привычную жизнь, того же Витальку – негодяя и мерзавца. Оленька поняла, что не уснет долго, следовательно, ее замучают воспоминания. Надо чем-то заняться… И она решила, что в ее положении лучший выход – работа. Отоспится потом, на новом месте. Кстати, утром должна приехать за ней Антонина Афанасьевна. А сейчас она пойдет в палату к Лешке и предложит ему выпить чаю. Он хороший парень, умный, что для мужчин его возраста редкость. Оленька вышла в коридор, надевая крахмальную шапочку на голову…

* * *

Лешку на самом деле мучила бессонница, а это скверная штука, особенно в молодые годы. В палате не почитаешь, телевизора там тоже нет, потенциальные собеседники, с которыми можно говорить не только о болезнях, спят, как сурки. Лешка снова поплелся в палату к Симоне.

Вообще-то посторонним в реанимацию вход строго воспрещен. Но в отделении все знали о подвиге Лешки, часто его смущали похвалами, поэтому правило «строго воспрещен» на него не распространялось. Разумеется, ему льстила слава героя, парню постоянно хотелось взглянуть на спасенную даму, хотелось и от нее услышать слова благодарности.

Это такая классная штука – слыть и чувствовать себя героем! Вон и Лялька по-другому на него смотрит, а раньше носик воротила. Однокурсники каждый день навещают, тумбочку завалили продуктами. В двух газетах описали его подвиг. Приятно! Лешка постоянно ходил проведать Симону – ему казалось, что без него она не поправится. Нет, он не влюблен в нее, просто чувствовал повышенную ответственность за девчонку именно сейчас, когда она начала мало-помалу выкарабкиваться.

Вдруг Лешка напрягся, настроив все органы чувств на пространство коридора. По коридору кто-то шел, но не крался. И Лешка успокоился. Он увидел, как за матовым стеклом замерла человеческая тень. То, что это была мужская тень, парень определил сразу – слишком крупная фигура, мощная, что не свойственно женщине, какого бы роста она ни была. Это наверняка врач, и сейчас он начнет отчитывать Лешку: мол, что здесь делаешь в такой поздний час.

Дверь слегка приоткрылась, и образовалась маленькая щель. Несколько секунд дверь не двигалась, словно за ней никто не стоял… «Если это свой, то почему так осторожен?» – промелькнуло в голове Лешки, но он сразу же отбросил эту мысль, потому что «не своих» здесь просто не бывает.

И точно. В палату вошел врач. В обычном темно-зеленом костюме, только с повязкой на лице, какую надевают во времена эпидемий или на операции.

– Извините, я тут… – начал было оправдываться Лешка перед врачом.

Внезапно врач сделал выпад, выбросив вперед руку. Что-то кольнуло в бок. Почти сразу палата поплыла перед Лешкиными глазами. Парень не понял, что произошло, лишь почувствовал, что теряет силы. Ослабли мышцы ног, он упал на колени, потом потерял равновесие и свалился, скорчившись не от боли, а оттого, что все качалось, будто он оказался на корабле в шторм. В теле, мышцах, внутренностях ощущалась отвратительная легкость, ничего не имеющая общего с настоящей легкостью, знакомой каждому человеку. Лешка ясно видел ноги врача у своего лица и не понимал, почему тот не помогает ему. Хотел подняться сам, но тело не слушалось, оно жило отдельно от Лешки. Казалось, оно само и поднялось, парит над полом. Мозг работал, но тягуче, глаза слипались. Лешка все видел и слышал. Слышал, только как будто издалека, голос Оленьки, вошедшей в палату и кинувшейся к врачу:

– Что вы делаете? Я замени…

Речь Ольги оборвалась на полуслове. Почему? Лешка усилием воли заставил себя повернуть тяжелую, стотонную голову. Он увидел, как Ольга взмахнула руками и плавно падает. Упала. Рядом с ним.

«Это был не врач», – подумал он и вдруг полетел куда-то назад от себя. Он оторвался от пола и летел к потолку, потом к крыше, потом выше… Он летел в темноту и в конце концов перестал что-либо видеть и чувствовать.

* * *

Наступило утро. В состоянии подавленности Оленька сидела на кровати в мужской палате, поджав под себя ноги и положив подбородок на спинку. Не менее подавлен был и Лешка, который полулежал на той же кровати. Остальные мужчины, находившиеся в палате, тщательно соблюдали тишину, хотя об этом их никто не просил. Если кто-нибудь вставал и при том скрипела кровать, больные смотрели на него с осуждением.

В палату вошел Виталик, приблизился к пострадавшим. Правда, те не отреагировали на его появление, и ему пришлось напомнить о себе:

– Оленька, как ты?

– Плохо, – едва вымолвила она, не поворачиваясь в его сторону.

– Понятно, – покивал он. – Там девочки приготовили чай… в столовой… Идите с Лешей, выпейте… Ну, а ты как, парень?

– Тошнит, – коротко ответил Лешка.

– Пройдет, – заверил Виталик. – Анализы отправили в лабораторию, надеюсь, к вечеру узнаем, какой наркотик он вколол тебе.

– А смысл? Я ж не умер. Эмиль Максимович приехал?

– Нет, – сказал Виталик и взглянул на Оленьку, которая к их диалогу осталась безучастной. Он постоял некоторое время, затем вышел из палаты, не найдя нужных слов.

Оленька сидела не шевелясь, находясь в прострации, когда нет четких мыслей и наступает апатия ко всему на свете. Лешка же сосредоточил внимание на обтрепанном уголке простыни. Недавно с ними беседовали следователь и два мордоворота из ментовки, от которых несло перегаром. Представители правоохранительных органов не внушали доверия юноше, особенно мордовороты с лицами, чистыми от какой-либо мысли. Он не верил, что эти люди способны что-то сделать в данном случае. Оленьку псевдоврач попросту вырубил, нанеся удар кулаком в солнечное сплетение, она даже ойкнуть не успела. А Лешке вколол пока неизвестно какой наркотик. Счастье, что организм у него сильный, с запасом защитных ресурсов. Впрочем, он не об этом думал, не об этом…

– Оленька, – заглянула в палату Альбина, – Эмиль Максимович приехал…

– Я не хочу его видеть, – нервно подскочила Оленька.

– Оля… – протянула Альбина, – а кто ему скажет?

– Я не хочу его видеть! – выкрикнула Оленька. Чтобы не докучали, умчалась в служебный туалет, там заперлась и наконец разрыдалась.

Она сидела в туалете не так уж и долго. Снова явилась Альбина, произнесла за дверью:

– Ольга, тебя тут спрашивает женщина. Говорит, вы договаривались встретиться.

– Где она? – выглянула из туалета Оленька.

– В кабинете заведующего, а сам он… ну, ты понимаешь… лютует. Такое ЧП! Оля, выходи. Заперлась тут… вдруг кому-то понадобится…

Оленька молча отстранила ее и понеслась к кабинету завотделением. Антонина Афанасьевна была одна и курила у раскрытого окна. Она так же великолепно выглядела, как и при первой встрече. Когда вошла Оленька, она повернула к ней голову и без приветствия, по-деловому жестко начала:

– Я в курсе того, что с вами произошло ночью. Но вы должны мне сегодня дать ответ, согласны работать у меня или не согласны. Поймите, у меня нет времени на сантименты, я могу подождать, но только до завтрашнего дня. Если вы не согласны…

– Я согласна и поеду сегодня, сейчас, – перебила ее Оленька.

– Прекрасно, – произнесла Антонина Афанасьевна, но ее правая бровь удивленно взметнулась вверх. – Тогда я жду вас в машине. Поторопитесь.

Она прошла мимо, окутав Оленьку знакомым ароматом духов, ароматом благополучия и достатка.

Девушка вытащила лист бумаги из папки на столе и взяла авторучку. Она написала заявление, о котором шла речь, затем подумала минутку и написала еще записку: «Не говорите никому, где я нахожусь. Ольга». Записку прикрепила к заявлению скрепкой, бросила в ящик стола и рванула в комнату, где под тахтой стояли ее вещи. Надев пальто, схватив баул и сумку, она помчалась вниз по лестнице к выходу. Да, это бегство. Трусливое бегство. А почему обязательно все должны быть сильными, отважными, смелыми? Для равновесия в природе кто-то должен и убегать, трусливо поджав хвост, как сейчас убегала Оленька.

Антонина Афанасьевна ждала у машины и снова курила, увидев Оленьку, открыла багажник, чтобы та положила туда вещи, села за руль. Оленька плюхнулась на сиденье рядом с ней и, отъезжая, посмотрела назад, на здание больницы. За этими стенами ей пришлось пережить самые прекрасные и самые страшные моменты своей жизни. Но вот они остаются позади, значит, начинается новая жизнь. Какой она будет? С отголосками старой? О, только не это! В новую жизнь Оленька не хотела бы впустить никого из старого периода. Никого.

На перекрестках, когда на красный сигнал светофора машина останавливалась, Оленька с опаской изучала хозяйку, ее правильный профиль. Каково-то ей будет жить «в людях»? Ведь именно так называли работу по найму и проживание в семьях сто лет назад. В один момент Антонина Афанасьевна, почувствовав на себе любопытный взгляд, посмотрела на Оленьку. Серые колючие глаза вонзились в душу девушки, в них не было участия, доброжелательности, один холод. Оленька не обольщалась, что теперь жизнь пойдет гладко. Судя по строгому виду хозяйки, ей придется несладко в доме этой женщины.

Машина въехала в небольшой двор, аккуратно выложенный плитами и огороженный высокой каменной стеной. Между плитами были разбиты и клумбы для цветов, однако они пустовали, там хаотично росли пожухлые сорняки. Очевидно, хозяйка не занимается цветоводством. А дом поразил Оленьку размерами. Трехэтажная махина, отделанная мраморной крошкой, была явно разделена на две части. Впрочем, и половины было достаточно, чтобы разместить по меньшей мере двадцать человек.

– Проходите, – сухо сказала Антонина Афанасьевна.

В прихожей Оленька остановилась, не зная, куда идти дальше, потому что коридор был длинный и двери расположены по обеим сторонам.

– Впрочем, – вновь заговорила хозяйка, – давайте-ка сначала я покажу вашу комнату. Идите в конец, самая последняя дверь налево.

Оленька вошла в небольшую комнату. Кровать, стол, стул, шкаф для одежды – все. Поставив баул и сумку на пол, она оглянулась. Хозяйка предложила ей ознакомиться с домом и наконец узнать свои обязанности.

– Здесь ваш душ и туалет, – показывала она. – Это кухня. Готовлю я сама, мне трудно угодить. Если вам не понравится моя стряпня, в доме два холодильника и плита к вашим услугам. Здесь расположена сушилка. Машина-автомат, гладильная доска, два утюга. Есть и гладильная машина для постельного белья, но я предпочитаю сдавать белье в прачечную. Напротив гостиная, проходите. Теперь присядьте.

Оленька села на самый краешек огромного кресла и приготовилась слушать. Антонина Афанасьевна закурила – курит хозяйка много, даже за рулем она не выпускала изо рта сигарету, затем продолжила:

– В ваши обязанности входит следить за моим отцом. Ему семьдесят четыре года, и он маразматик. Сами понимаете, Оля, насколько тяжел такой человек. Что нужно вам делать: вовремя дать ему лекарства, изредка вывести на прогулку во двор и неотлучно быть при нем. Запомните: как бы он ни просил, за ворота дома выводить его нельзя. Да, и еще надо будет его кормить. В основном я покупаю ему полуфабрикаты, он их любит, так что кухарить вам не придется. Характер у него скверный, злой, грубый. Он изворотлив – настоящий обманщик, учтите. Его комната рядом с вашей. Но это еще не все. На третьем этаже живет мой сын.

Антонина Афанасьевна загасила окурок сигареты, взяла новую и прикурила. Ни волнения, ни каких-либо других эмоций в ней не наблюдалось, говорила она по-солдатски четко.

– Так вот, – продолжила Антонина Афанасьевна, глубоко затянувшись сигаретой, словно не курила давно и первая затяжка принесла ей несказанное удовольствие. – Мой сын Ростислав тоже болен. Он попал в аварию, не может обходиться без посторонней помощи, потому что плохо ходит. Во-вторых, у него прогрессирует заболевание крови. Медики ему нужны постоянно, думаю, теперь вы понимаете, почему здесь оказались. Но за сыном я ухаживаю сама, ваши обязанности состоят в том, чтобы сделать ему уколы, – все. Без меня к сыну не входите. Поймите, Ольга, он молодой человек, и видеть вас – дополнительная травма для него, так как Ростислав по воле обстоятельств вычеркнут из жизни. Вам, молодой и красивой девушке, не стоит мелькать у него перед носом. Большую часть времени вы должны проводить с отцом. Предупреждаю: когда он засыпает, обязательно проверяйте, на самом ли деле старик спит. И не забывайте закрывать дверь его комнаты на ключ, когда уходите. А сейчас пойдемте, я познакомлю вас с ним.

Антонина Афанасьевна вставила ключ в замочную скважину, открыла дверь.

Комната Афанасия Петровича размером напоминала комнату Оленьки. Ну, может, совсем на чуточку она была больше. Здесь стояли телевизор, кресло и прочая мебель. На кровати девушка сразу и не разглядела старика в ворохе пледов, настолько он был худой. Немного нелепо смотрелась решетка на окне, ее переплетения, вмонтированные в подоконник, находились в комнате, а не снаружи, как обычно ставят решетки.

«Тюрьма», – подумала Оленька.

– Он спит, – робко оглянулась она на Антонину Афанасьевну.

– Притворяется, – возразила та без эмоций. – Папа, взгляни, я привела познакомить с тобой сиделку. Ее зовут Ольга.

Старик слегка приподнял голову и приоткрыл один неприветливый глаз.

– Кыш! Кыш-кыш! – произнес, прогоняя их рукой.

– Пойдемте, Оля, – потянула девушку за рукав Антонина Афанасьевна. – При мне он всегда ведет себя вульгарно и грубо. Вам будет легче с ним воевать без меня. Да, забыла сказать. Не сахарничайте с ним. Чем строже, тем лучше. Для вас. Вы потом поймете.

Они поднялись по деревянной лестнице сначала на второй этаж, где были расположены гардеробная, спальня хозяев, кабинет и библиотека. Книгами Антонина Афанасьевна пользоваться разрешила. На третьем этаже было всего две комнаты, но в обоих властвовал сын. В одной он спал, в другой проводил время. Оленька ожидала увидеть тщедушное существо, которое вот-вот скончается, но в массивном кресле сидел довольно крупный и на первый взгляд вполне здоровый молодой человек. Он смотрел в экран монитора компьютера, клавиатура покоилась у него на коленях. Оленька знала по опыту, что за здоровым румянцем часто прячется неизлечимое заболевание, но на начальной стадии. А под конец болезнь бесчинствует, превращая человека в ходячий труп.

– Ростислав, познакомься. Это Ольга, медсестра, она будет жить в нашем доме, – представила девушку Антонина Афанасьевна.

Молодой человек не соизволил даже повернуть голову, лишь кивнул и ударил по клавиатуре пальцем, переменив страницу на мониторе. Антонина Афанасьевна подала знак рукой: мол, выйдем. Спускаясь вниз, она заметила:

– У вас ухудшилось настроение? Да, вы попали не в рай. Но за это будете получать приличный гонорар. Кстати, возьмите аванс. – Выдав Оленьке двести долларов, Антонина Афанасьевна стала прощаться: – А теперь разрешите откланяться. Обед отнесете дедушке в два, в четыре-пять принесите еще что-нибудь по его желанию. Не забудьте сами поесть, все найдете в холодильниках. Его лекарства в аптечке на тарелке, там же записка, что и когда ему давать. Сыну я сегодня уже делала уколы. Вернусь поздно, муж раньше. Не вздумайте прислуживать мужу, это в ваши обязанности не входит.

Оленька проводила ее и вошла в свою комнату. Почему-то тоскливо сжалось сердце. Какой холодный дом, неуютный… Мебели минимум, украшений интерьера практически нет. Словно хозяева задумали переменить место жительства, поэтому не утруждают себя лишними затратами. Оттого, что мебели мало, образовалось много пространства. Только почему-то казалось, что именно пространства и не хватает в доме – ощущение пустоты странным образом соединялось с ощущением тесноты, непонятно откуда взявшейся. Опираясь лишь на ощущения, Оленька запуталась в своих рассуждениях, однако вынуждена была признать, что несчастья угнетают не одних людей – и место, где они живут, угнетают тоже.

Вдруг она вспомнила о деньгах и повеселела. Разложила их на кровати – двадцать купюр по десять долларов. Целое состояние! И это только аванс. За хозяйкой еще триста!

– Ольга! Ольга! – услышала она голос и подскочила. Ее звал старик.

Открыв ключом дверь, остановилась на пороге. После предупреждений Антонины Афанасьевны она от старика ждала всего чего угодно. Но он сидел на кровати, сгорбившись и закутавшись в плед.

Оленька спросила:

– Вы что-то хотите?

– Главная змея уехала?

– Вы о… – не решилась произнести имя его дочери Оленька.

– Ну, да, да, – раздраженно бросил он. – Уехала?

– Д-да, Антонина Афанасьевна уехала.

– Я хочу гулять. – И вызывающе уставился на девушку: мол, посмей мне только отказать, мерзавка этакая! Поскольку Оленька колебалась, он капризно забрюзжал: – Ну вот! Змея уехала, а меня не выпустила на волю. И тебе велела не пускать меня? Тогда и ты змея. Не жалко старика, которого держат взаперти? Перед смертью не дают подышать.

– Не ругайтесь, я выведу вас во двор.

– Я не выхожу, а выезжаю, – вспылил он. – Вон инвалидная коляска, я в ней катаюсь. Ты обязана меня катать!

– Хорошо, хорошо, – поспешила подойти к нему Оленька и помочь пересесть в коляску.

Удивительным ей показалось то, что пальцы у Афанасия Петровича были цепкие и сильные, как клещи. Она невольно поморщилась от боли, когда он ухватил ее за руку. Дедок спокойно обошелся бы и без коляски, но, видимо, выезжать на прогулку на своем «транспорте» ему безумно нравилось, а изображать из себя немощного старика, каким он не являлся, доставляло удовольствие.

Оленька вывезла кресло на террасу, поправила плед. Дедушка все время ежился, наверное, ему постоянно было холодно. Оленька решила сделать ему приятное, сбегала на кухню, чтобы принести попить. Нашла сок, налила в высокий стакан и вынесла. Вот тут-то и вспомнила предупреждения хозяйки: глаз не спускать с дедушки. А он находился уже не в коляске, а у ворот и судорожно пытался открыть их. Оленька кинулась к старику с воплем:

– Афанасий Петрович! Куда вы?

– А, это ты? – перестал он терзать ворота. – Чего разоралась, дура? Я только посмотрел. Что там у тебя? Сок? Это ты мне?

– Вам. Только сначала сядьте в кресло, – поставила условие Оленька.

Дедок легкой – не старческой – походкой вернулся на террасу, буквально запрыгнул, а не уселся в кресло и царственным жестом протянул к ней костлявую руку. Оленька поняла: требует сок. Отдала. Пил он, прихлебывая и причмокивая, с жадностью. Значит, Оленька угадала: старика мучила жажда. Длинные седые его волосы теребил ветерок, а фигура была напряжена, отчего вид у ее подопечного стал жалкий.

И Оленька, глядя на него, с некоторым страхом подумала: «Куда я попала? Боже, дай мне терпения».

* * *

Марина, стоя на балконе в «своей» половине трехэтажного дома, наблюдала эту сцену во дворе. У соседей появилось новое лицо – хорошенькая девушка, это было интересно. А подняв неожиданно глаза, она увидела, что за ней с третьего этажа чужой половины наблюдает молодой человек. Кажется, он сын хозяев и никогда не выходит из дома.

В это время ее окликнул Борис Евгеньевич. Позвал издалека, скорее всего, из спальни. Позвал властно. Хозяйка повезла детей к репетиторам, а он приехал «на обед». Марина поспешила в спальню – Борис Евгеньевич ждал «обед» в постели. Она разделась и скользнула к нему под одеяло. Почти каждый день он находит время для любви.

Марину не смущало, что она ворует чужое счастье. Девушка увлеклась хозяином до одури и отдавалась ему со всей страстью, на какую была способна и о какой пишут в книгах. Только с ним она узнала, что значит «бабское счастье». Это когда мужчина и женщина соединяются и – лети все в тартарары! Борис Евгеньевич доволен, он балдеет от нее, а уж Марина очень старалась доставить ему массу удовольствий. И почему ее должна мучить совесть? Борис Евгеньевич имеет право делать что хочет, ведь он содержит семью, жена не работает. Втайне Марина мечтала отнять его у нее, ведь ему хорошо с ней, она это знает, видит.

Марина принялась ласкать Бориса Евгеньевича с откровенным бесстыдством, отчего он приходил в экстаз.

* * *

Сентябрь подошел к концу. Лужи не успевали высыхать, их наполнял дождь, по-прежнему ливший часто и обильно. Нередко по утрам горожан встречали плотные туманы, но и когда их не было, воздух оставался влажным.

К унылой погоде примешалось чувство тревоги. Средства массовой информации уже не скрывали, что в городе орудует маньяк, о чем свидетельствовали три жертвы. Представители правовых органов стали частыми участниками передач по радио и телевидению, в которых журналисты дотошно выспрашивали об убийствах. Представители в подробности городских ужастиков жителей не посвящали, отделывались скупыми и ничего не значащими фразами. Но в городе и без них подробно знали, как произошли убийства, смаковали детали. Особенно всех потряс инцидент в больнице. Да уж, появление маньяка в больнице – экстраординарное событие! Сразу горожанам стало ясно: маньяк – личность серьезная, его голыми руками не возьмешь, он хитрый, коварный, умный. Экстрасенсы выдавали свои варианты толкований, кто есть маньяк. По их версиям это пришелец из какого-то низменного уровня, поймать его будет нелегко, ибо он переходит из уровня в уровень, словно из комнаты в комнату. Многие в толкование верили. Улицы пустели с началом сумерек, теперь женщины неслись с работы домой, не останавливаясь переговорить со знакомыми.

Полулежа в полуразбитом кресле, Алена делала маникюр и краем глаза смотрела телевизионную передачу. А точнее, слушала. Речь шла о том, как продвигается следствие по делу об убийствах. На экране нескладно мямлил мент с тупой и сальной рожей, вызывающей смех, а не уважение к милиции. Он просил горожан:

– Если граждане нашего города что-нибудь заметят подозрительное, просим сообщить срочно в милицию вашего района. Уважаемые граждане, если вы повстречались с человеком, который проявил к вам сексуальный интерес, то просим тоже сообщить в отделение милиции. Но паниковать пока преждевременно.

– Вы считаете, что наличие трех жертв – недостаточный повод для паники? – спросила журналистка-очкарик, бравшая у него интервью.

– Я считаю, – не смутился тот, – что преждевременно делать какие-то выводы. Прокуратура работает, отделы милиции тоже, преступники будут найдены.

– Как видите, уважаемые телезрители, – журналистка появилась на экране крупным планом, – мы так и не получили вразумительного ответа, кто терроризирует город. Представители наших правоохранительных органов утверждают, что совершены обычные преступления. Но знаете, лично мне странно слышать слово «обычные» в сочетании со словом «преступления». Разве убийство – это обычно? А зверские убийства? Нет, я не нахожу обычного в совершенных злодеяниях, жертвой которых стали беззащитные женщины. И что думать по этому поводу остальным жительницам города, на кого надеяться, если до сих пор милиция и прокуратура уверяют, что все случившееся – обычное дело? С вами была Варвара Шубина.

Алена, накрасив ногти, помахала ими в воздухе, задумалась. В комнату приплелся в выцветших и обветшавших семейных трусах папаня, не пивший неделю, потому что не на что, и оттого злой. Он тяжело рухнул на диван и заохал, будто уработался, хотя на самом деле спал полдня. Но, может быть, от длительного сна тоже устают? Алена не пробовала спать сутками, посему знать не могла, тяжело это или нет. Мать готовила еду практически из ничего – из кухни доносился запах жареного лука и колбасы, которую даже кошки есть не стали бы, – отрава. И в доме атмосфера невызревшего скандала. Алена не может здесь находиться долго, только ночует. А последнее время и ночует-то нечасто.

Папаня со свойственным ему тактом спросил:

– На блядки собираешься?

Короткой фразочки оказалось достаточно, чтобы у Алены возникло жгучее желание убраться из родительского дома немедленно. Презрительно фыркнув в сторону папани, она взяла куртку, сумку, запихнула туда кое-какие вещи и потопала в прихожую. Папаня слез с дивана и поплелся за дочерью в коридор.

– Я к тебе обращаюсь?! – взревел он, оскорбленный поведением дочери. На грозную фразу она тоже не отреагировала, молча надевала любимые ботиночки. – Не, мать, слышь? Родная дочь отца в грош не ставит! Чье воспитание? А где она шмотки берет, а?

– Ну что ты привязался к ней? – малодушно залепетала мать примирительным тоном, выходя из кухни в прихожую. – Пусть себе идет…

– А почему не спрашивает разрешения? – возопил папаня. – Чей хлеб жрет? Мой? Так и пусть уважает родителей!

– Ты свой хлеб пропиваешь, – ответила Алена без лишних эмоций, спокойно.

– Ты это кому?! – Папаше явно приспичило заняться воспитанием дочери. – Выродили подлюку на свою голову. В старости куска хлеба не даст. Где бабки берешь на тряпки, а?

– Чего привязался? – заорала Алена в ответ. – Отвали!

Папаня забылся и попытался схватить неблагодарную дочь за волосы. Да не тут-то было – она врезала папе локтем под дых, а затем каблуком ударила по ступне.

– У, е… – запрыгал папаня на одной ноге, начав часто-часто икать.

– Алена! – закричала заполошно мать, бросившись к мужу. – Не смей на отца руку поднимать! Не смей! Грешно!

Алена уже закрывала за собой дверь, как вдруг увидела, что отец кулаком заехал матери в глаз – сорвал зло. И она распахнула дверь, намереваясь врезать папане по полной программе, но мать замахала руками, мол, иди отсюда. Алена со всей дури хлопнула дверью, аж штукатурка посыпалась, и сбежала вниз. Она злилась, не понимая рабского терпения матери, патологической жалости к отцу и безропотного принятия нищеты.

Выходя из темного подъезда, Алена вдруг столкнулась с входившим в него человеком.

– Ой! – вскрикнула она, испугавшись не на шутку и отпрянув назад. Но тут же узнала Веньку. – Какого черта крадешься за мной?

– Чего кричишь? – недоуменно пожал тот плечами. – Я вовсе не крадусь. Вот, я собирался к тебе зайти. Ну, раз уж ты вышла… пойдем прошвырнемся, что ли?

– Настроения нет, – отказалась Алена, поднимая воротник куртки. – Да и дождь наверняка снова пойдет. Надоело – льет и льет…

– Пошли ко мне? Предки укатили к друзьям, – предложил Венька второй вариант.

– Не-а, – мотнула отрицательно головой Алена. – Я как с тобой встречусь, обязательно со мной чего-нибудь паршивое приключается.

– Например? – набычился Венька. Он хоть и молодой, но мнил себя мужчиной и не любил, когда ему отказывали.

– Да так, – ухмыльнулась Алена. Если бы ее ухажер был проницательным человеком, он догадался бы, что за ее бравадой прячется страх. – Ходит за мной кто-то. Не всегда. Иногда. И по темноте. Я ему: «Ты кто?» А он молчит. Прячется. Псих какой-то. Как ты.

Она прыгнула на тротуар и пошла, отрабатывая походку, то есть покручивая бедрами. Алена всякую минутку старалась употребить на «воспитание себя», а то в хорошем обществе делать ей будет нечего. Сейчас она шла к Римме – после того случая на пустыре, когда Алена спасла ее от нападения, они сдружились.

Венька зло сплюнул и… рванул за ней. В конце концов возле подъезда Риммы они опять страстно целовались, но пойти к нему домой Алена отказалась: мол, дело у меня тут, не могу, потом.

Девушка оттолкнула назойливого «мачо» и вбежала в подъезд. А там темень. Алена шарила в сумочке, но фонарик не находила. Вспомнила, что вчера переложила его в другую сумку, а потом вернуть на место забыла. Ей идти на пятый этаж, а лампочки, судя по всему, ни на одном этаже не горят. «Что за люди, – думала Алена, поднимаясь на ощупь по ступенькам. – Неужели жалко потратиться на лампочки? Вот жмоты паршивые, сами же ноги здесь ломают…»

Примерно на третьем этаже она приостановилась. Тишина чертова! А мрак… Но в маленьком замкнутом пространстве лестничной клетки, особенно в темноте, глазами становятся поры кожи, третий глаз и внутреннее чутье. Именно этими органами Алена ощутила на площадке нечто живое. Не кошку и не собаку. На зверушек чутье не реагирует, и когда те выскакивают из-под ног, человек от неожиданности пугается. Нет, на площадке, до которой осталось подняться на пару ступенек, стояло, кажется, человеческое существо. Алена его не видела – она его чувствовала.

Поскольку ей уже который день внушали с экрана телевизора, что по городу разгуливает убийца, а некто неизвестный ходит за ней, прячась в темноте, Алена купила перочинный нож. Возможно, для самообороны он не годится, но все же оружие, способное хотя бы уколоть. Она достала ножик, раскрыла его и спросила, стараясь придать голосу спокойный тон:

– Кто здесь?

Почему-то была уверена, что он не ответит. И он не ответил.

В такой ситуации любое движение оказывается неожиданным, любой звук заставляет вздрагивать. Алена готовилась сейчас к чему угодно. Но уж чего она не ожидала, так это внезапного нападения. А на нее из темноты буквально прыгнул мужчина, и его сильная рука схватила девушку за горло. Хватка была мертвой, но ухватил он горло вместе с воротником куртки, и это, очевидно, спасло ее, так как ему не удалось передавить сонную артерию.

Алена сообразила: если он поймет, что не вырубил ее сразу, то будет действовать активней. Как именно, знать она не могла, но предчувствовала, что добром это не кончится. И она применила хитрость – обмякла. Он подхватил ее второй рукой и затащил на площадку между этажами. Прислонив к стене, начал ощупывать. «Ага, он тоже ни хрена не видит в темноте. Получай!» – подумала Алена и всадила в него маленькое лезвие перочинного ножа. Попала в бедро. Одновременно она завизжала. Взвыл и он и из-за боли ослабил хватку. Тогда Алена оттолкнула его ногой и снова завизжала. Он побежал вниз.

Открывались двери, в световых щелях показывались встревоженные лица людей, спрашивавших, что случилось, кто кричит. Алена сползла по стене и некоторое время сидела на корточках, широко расставив колени, на которые поставила локти, а лицом уткнулась в ладони. Жильцы грызлись меж собой из-за лампочек, которые воруют, обвиняя друг друга в воровстве, но никто не решился подойти к Алене. Наконец она нашла в себе силы встать, взбежала на пятый этаж и позвонила в дверь Риммы.

Когда та открыла, Алена, не произнося ни звука, прошла в комнату и рухнула на диван, прохрипев:

– Дай воды.

Алена выпила залпом целый стакан и задумалась. Ее новая подруга старше на десять лет, но сохранила дурацкую наивность. Она не замужем, впрочем, таких замуж не берут. Не из-за внешности, отнюдь. Внешность у нее, конечно, заурядная до жалости, однако замуж выходят и более страшненькие. Просто в Римме есть качества, которые мужчины точно не ценят: скромность, стыдливость, гордость, короче – типичный набор старой девы. Отношения подруг строятся так: лидер Алена, Римма ведомая. Сейчас, пока Алена думала, Римма послушно молчала, не мешая ей. Только через десять минут Алена произнесла:

– Тебе не кажется, что тогда, на пустыре, на тебя напал маньяк?

– Маньяк? – ужаснулась та. – Какой маньяк?

– Ты телик смотришь? Слухи до тебя доходят? – с сарказмом поинтересовалась Алена. – Я про того маньяка, про которого сейчас шуму много.

– Да, я слышала всякие ужасы. Аленушка, да что случилось-то?

– Знаешь, меня преследует один тип. И преследует с той ночи, когда я тебя выручила на пустыре. Ни разу не видела его лица, но фигуру постоянно замечаю. Он все время молчит. А сегодня… напал прямо в твоем подъезде. Я уверена, это он.

– Боже мой! Значит, он знает, что мы подружились… – В глазах Риммы сверкнула паника. – И он выслеживает нас?

– Пока он выслеживает меня, – раздраженно бросила Алена, доставая из сумочки сигареты. – Думаю, он не оставил мысли и тебя доконать, раз на пустыре не получилось. Но странно: он же не мог знать, что я иду к тебе, так? А стоял в твоем подъезде. Тебя ждал, меня или кого-то другого – не знаю. Но, мне кажется, все это не случайно.

– Что же нам делать? – испуганно хлопала глазами Римма.

Алена закурила тонкую сигарету. Любовник курит, ну, и она научилась. Теперь он покупает ей тонкие, стильные сигаретки. Правда, курить Алене не нравится, но зато дядечке нравится, если его спутница, молодая и красивая девушка, в ресторане курит.

– Знаешь, – заговорила она, как бы размышляя вслух, – меня раньше поражало, когда я слышала про насильников в лифтах. Как, думала я, они умудряются насиловать в лифте? А сегодня поняла. Они действуют быстро и неожиданно. Наверное, жертва не успевает опомниться, как лежит без сознания… ну, или стоит, как кому нравится. А потом он без остановок катается на лифте и заодно трахает несчастную. И меня сегодня он чуть не трахнул. Но говорят, после этого он убивает…

– Ты слышала, что он сделал в больнице?

Алена удивленно подняла брови, вдыхая дым, который сегодня не казался ей противным. И Римма подсела к ней на диван и рассказала, что сама знала из пятых, а то и из десятых уст. Но ведь нет дыма без огня, нет…

* * *

Эмиль много курил и думал.

В ту роковую ночь Лешка и Ольга лежали без чувств на полу в реанимации, а неизвестный сделал дело и беспрепятственно ушел. Практически до самого утра в палату никто из медиков не входил, так как все знали, что заботу о Симоне взяла на себя Ольга. По счастливой случайности, тот человек не убил Лешку. Выдавил бы из шприца чуточку больше дряни, и парень уже никогда бы не встал. А вот Симоне не повезло. В сущности, убийца шел к ней, для нее приготовил шприц и смертельную дозу.

Первой очнулась Ольга. Увидев Лешку без чувств на полу, она подняла тревогу. Юноше оказали помощь, а Симона уже не подавала признаков жизни.

Эмиль тяжело перенес смерть дочери, но перенес. Его не интересовало, каким именно наркотиком убили его дочь. Разве это столь важно? Симоны не стало. Этим все сказано.

Примерно через десять дней после похорон он задумался: а кто он такой, этот неизвестный? Почему он убил Симону? Возникшие вопросы, жгучее чувство боли от утраты, мысль о непременном возмездии не давали Эмилю покоя. И у него созрел план.

Лешка, славный паренек, обрадовался, что несчастный отец постепенно стал выходить из зоны молчания, отчуждения и безразличия. Но его удивило приглашение Эмиля съездить с ним в прокуратуру.

– Зачем? – только и спросил Лешка, садясь в автомобиль.

– Я хочу все знать, – коротко ответил Эмиль.

Он попросился на прием к следователю, занимающемуся расследованием убийства в больнице, и без обиняков задал ему несколько вопросов:

– Я хочу знать, что делается в связи с убийством моей дочери. Кого вы подозреваете? Какие у вас мысли по этому поводу? На каком вы этапе?

– Видите ли… – надменно усмехнулся молодой следователь, наверняка совсем недавно закончивший институт, – я не имею права разглашать…

– Слышь, парень, – несколько фамильярно прервал его Эмиль, ибо напротив него сидел слишком молодой человек, чтобы он стал расшаркиваться перед ним. – У меня убили дочь. Единственную. У тебя есть дети?

– Н-нет… – растерялся следователь от неожиданного напора.

– А ты все равно представь, – очень спокойно продолжил Эмиль. – Представь, как растил их, не спал ночами, когда они болели… А потом приходит чужой человек и убивает твоего ребенка. Интересно, что ты будешь чувствовать, а? В общем, меня не устраивает, если убийцу будут долго ловить или вообще не поймают, понял?

– Гражданин, – строго заговорил следователь, – вы ведете себя… Хотя я понимаю вас. И потому скажу лишь, что у нас несколько версий.

– Видишь, как просто, – улыбнулся невеселой улыбкой Эмиль, – а ты артачился. Мне как раз и надо знать, что вы успели сделать и ваши версии.

Следователь проглотил неучтивость и все же, дабы избавиться от назойливого посетителя, несколько раздраженно поведал:

– Первая версия: убийца – это психически нездоровый человек. Сейчас следствие занимается тем, что проверяет всех состоящих на учете в психдиспансере. Вторая: он – знакомый вашей дочери, с кем она отказалась встречаться. Мы проверяем ее знакомых…

– Бред, – перебил Эмиль, не повышая тона. – У Симоны не было и не могло быть парня, о котором бы я не знал.

– А может, вы плохо знали дочь? – вставил следователь.

– Хм, – горько усмехнулся Эмиль, снисходительно глядя на него. – Я слишком хорошо знал свою дочь, да сейчас это к делу не относится. Один мальчик оказывал ей знаки внимания, но он всего лишь мальчик, на убийство не способен.

– Все равно надо проверить, – вставил следователь.

– Нечего там проверять, – возразил Эмиль. – Какие еще версии?

– Ваша дочь – случайная жертва. То есть не ее намеревались убить, обознались…

– И поэтому он пришел в больницу и добил мою дочь? – разбил в пух и прах очередную бредовую версию Эмиль.

– Очень возможно, новые версии будут появляться в процессе следствия, а мы обязаны рассматривать даже бредовые, – отпарировал молодой человек.

– Ходят слухи, что мою дочь убил маньяк, который до нее убил двух женщин, причем за короткий промежуток времени. У вас этой версии нет?

– Мы пока не объединяем разрозненные убийства в одно производство, – ответил следователь. – Каждое убийство, совершенное в городе и приписываемое маньяку, расследуется отдельно. Мы не усматриваем элементов серийности в совершенных преступлениях.

– Здорово ты поднаторел в этом кабинете. – Похвала из уст Эмиля прозвучала хуже оскорбления. – А когда же наконец объедините? Когда появится еще несколько трупов? Ну, ладно, вам видней. Я бы хотел знать подробности об убитых девушках. Кто они, где жили…

– Все материалы, которые мы посчитали нужным донести до сведения горожан, мы уже передали на телеканалы и радио, – обдал его холодом следователь. Наконец он вспомнил, что является хозяином кабинета, а визитер ведет себя слишком нагло, и даже личная трагедия не оправдывает его поведения. – Поезжайте туда, вам предоставят информацию.

Эмиль окатил его неменьшим холодом и, не попрощавшись, ушел. У заместителя прокурора он тоже ничего не добился, разве что ему скупо выразили соболезнования. Правда, на вопрос, какой версии придерживается зампрокурора, тот ответил прямо:

– Не могу сказать определенно. За неполный месяц у нас три убийства. Пострадавшие – женщины. Вы думаете, времени достаточно, чтобы сделать выводы и остановиться на одной из версий?

Он лукавил, это было видно невооруженным глазом. А важность с большой долей высокомерия в обличье собеседника дали Эмилю понять, что, идя вот так, напролом, он ничего не добьется. Плюхнувшись в кресло автомобиля, он произнес сокрушенно:

– В нашем городе либо полная отсталость от всей страны, либо тупость, что, собственно, является одним и тем же. Смотришь телевизор – там, за рубежом, награду обещают за поимку преступника, и немалую, а у нас почему-то скрытничают.

– А вы разве не знаете ключика к тайнам? – скептически спросил Лешка.

– И какой же? – не дошло до Эмиля.

– Деньги. Вам нужно узнать, у кого из ваших знакомых есть знакомый, который работает в следствии. Менты тоже расследуют убийства, к таким делам прокуратура подключает сыскарей из уголовного розыска. Кстати, в основном те и пашут. Вам нужно связаться с таким человеком и от него попытаться узнать, что да как. Только не прите тараном, как сегодня, а попросите консультацию. За консультацию положены бабки. Дайте. Вот и все.

– Да, просто, – согласился Эмиль. – Леша, а где ты так подковался?

– Телевизор смотрю – раз, – поделился опытом Лешка. – Дюдики читаю – два. Хоть и ругают эту литературу, а она в нашей жизни полезная, расширяет кругозор, учит, как бороться против сволочей, если тебе никто не помогает. Куда мы теперь?

– На телевидение. Посмотрим, что удастся узнать там.

На телевизионный канал они попали с трудом. Сначала вахтер звонил исполнительному директору, мол, можно ли пропустить любопытных. Тот велел позвонить главному редактору, и если редактор сочтет нужным, то он тогда выпишет пропуск. Главного редактора долго разыскивали, когда он все же ответил, по лицу вахтера Эмиль определил, что их не пропустят. Кажется, та же мысль посетила и Лешку. Правда, и тут парень быстро кое-что сообразил. Свою идею он шепотом выдал на ухо Эмилю, а тот сразу повторил ее вслух:

– Скажите, пришел отец девушки, которая погибла в больнице от руки маньяка.

Слова оказались магическими. Сразу же главный редактор попросил посетителей назвать свои имена и подождать. Через некоторое время к ним вышла девушка с двумя пропусками. Но на этом их приключения, если так можно назвать волокиту, не закончились. На этаже, где размещался телеканал, девушка попросила подождать, а сама исчезла. Прошло минут двадцать пять, Эмиль начал уже терять терпение, но в этот момент появилась еще одна девушка:

– Я журналистка, занимаюсь криминалом. Зовут меня Варвара. Вы хотите дать интервью? Тогда идите за мной.

– Погодите! – остановил ее Эмиль. – Варя, если разрешите вас так называть, я пока не хочу дать интервью. Я хочу узнать, что вам известно о жертвах маньяка. И хочу включиться в его поиски, но никто не хочет принять от меня помощи. Потом я дам двадцать интервью, сто, тысячу… Но потом. Сначала расскажите, что вам известно.

Очевидно, в девушке шевельнулась жалость. Она, наверное, сообразила, что перед ней отец, потерявший дочь.

– Хорошо, – сказала. – Все равно идите за мной.

Втроем они пришли в небольшую, но светлую, без штор, комнату, где стояли два стола с компьютерами и заваленные черт знает чем. Здесь же, в углу, стоял книжный шкаф со стеклянными дверцами. В нем было больше порядка, впрочем, весьма относительного. Варвара предложила присесть, а сама открывала и закрывала ящики стола, доставая то папки, то кассеты. Наконец раскрыла папку, в которой лежали фотографии. Перебрав их, она разложила несколько фото:

– Вот. Это первая жертва. Тогда еще не думали, что убийство – дело рук серийного убийцы. Буквально неделю спустя была уже вторая жертва.

Эмиль взял в руки фото и почувствовал, что у него буквально волосы зашевелились от ужаса. Тем не менее он рассматривал на фотографиях каждую мелочь, отдавал потом снимки Лешке, мельком бросая взгляды на журналистку. Варвара относилась к той категории женщин, которые, являясь блондинками, таковыми называться не могут. Блондинка – это состояние души, а Варвара с небрежно зачесанными волосами, в очках, со строгим лицом производила впечатление кондовой эмансипе, плюющей на внешность и застарелые правила. И голос у нее был эскадронно громкий, слог чеканный, слова вылетали браво:

– Ее звали Рената, двадцать семь лет. Нашли ее в подвале заброшенного дома на Баррикадной улице. Это старый дом из двух этажей, жильцов отселили давно из-за аварийного состояния, точнее – год назад. Дом успел купить один строитель…

– Зачем? – удивился Лешка.

– Он купил место, – объяснила Варвара. – Стены снесет, наймет «рабов» и на этом месте построит добротный коттедж для нуворишей. А потом продаст его. Затраты не только окупятся, но и принесут прибыль. Мы отвлеклись. Ренату помогли обнаружить кошки.

– Кошки? – переспросил Эмиль.

– Да-да, обычные кошки, – подтвердила она. – Дом стоит на отшибе, хоть и в центральном районе. Но взгляните… – Варвара развернула карту города. – Дом под номером пятнадцать стоит здесь. За ним ютятся сараи и хозяйственные постройки жилищно-коммунального сектора. Потом идут дворы и только после дворов непосредственно жилой квартал. Значит, с этой стороны Ренату не могли слышать, если она кричала. И с других сторон посмотрите – дом находится в отдалении от людных мест. Со всей округи кошки повадились ходить в подвал.

– Скажите еще, что они съели труп, будет полный ужастик, – брезгливо передернул плечами Лешка.

– Не скажу, – усмехнулась Варвара. – Труп на фотографиях, значит, кошки его не съели. Да и без того зрелище было ужасное. Одна бабуля, кошка которой постоянно пропадала, решила проследить, куда она бегает. Ну и за ней двинула через сараи, там проходы есть. Так вот, бабуля увидела, что ее кошка нырнула в подвал дома пятнадцать. Она, разумеется, за ней. В девятнадцатом веке как дома строили? На века. Стены толстые, подвалы глубокие, в два яруса. Бабка и так подслеповатая, а в подвале совсем ничего не видела, да и страшно ей стало. Звала кошку, стоя на пороге, но та на зов не пришла. Старуха как думала? Кошка не просто в подвал пошла к коту на свидание, а из нее нечисть суп собралась варить. Бабуля и вызвала милицию. И что вы думаете, по телефону она сообщила, что в доме номер пятнадцать на Баррикадной создалась угроза людям. А когда менты приехали, заявила им: «Найдите кошку».

– Представляю рожи ментов, – закатился от смеха Лешка, но осекся, взглянув на мрачного Эмиля.

– Ну, у тех была только одна мысль: сбрендила бабушка, – продолжила Варвара. – Но двое спустились в подвал. А теперь подключите воображение. Сам подвал так устроен: вниз ведут крутые ступеньки, штук десять. Расположены помещения подвала под всей территорией дома. В верхнюю их часть дневной свет доходит, так как окна есть. В этой части у купца, построившего дом, были складские помещения и жила прислуга. В советское время его разделили на квартиры. Ну вот. Идете вы по коридору, потом сворачиваете. Перед вами дверь, которая ведет в нижний подвал. Представьте: спускаются два мента в подвал и ничего там не находят, кроме кошек в несметном количестве. Штук сорок! Менты фонариком ведут по стенам и полу. И вдруг луч попадает на руку, торчащую из груды щебня. Так обнаружили труп. А вокруг него – ходят, сидят, лежат кошки.

– Что же они там делали? – полюбопытствовал Эмиль.

– Этого никто не знает. Но многие восприняли кошек у трупа как мистическое знамение. С кошками во многих странах связаны суеверия. Я после перевернула массу литературы, но ответа на вопрос, что они там делали, не получила. Не труп же охраняли, в самом деле! А потом поговорила с заядлым кошатником, он дал довольно примитивное объяснение: в подвале появился труп, а квартал полон крыс, они и потянулись в подвал, ну а кошки охотились на крыс. Так или иначе, а благодаря пропавшей бабкиной кошке нашли на третий день после убийства Ренату. Кстати, у нее остался маленький ребенок.

– Откуда ты все так подробно знаешь? – осведомился Лешка. Рассказ про кошек и труп в подвале потряс его. Нечаянно он перешел на «ты» без разрешения.

– После обнаружения трупа была поднята вся милиция. Мне позвонил на пейджер одноклассник. Он работает в уголовном розыске. Я бросила все и помчалась на место происшествия. Меня сначала не пускали, но он уговорил пропустить. Я же сижу на криминальных новостях. Ну а второй труп менты уже приписали серийному убийце.

– Извините, Варя, ваш рассказ больше подходит для желтой прессы – мистика, кошки, а мне нужны конкретные факты, – сказал Эмиль.

– Факты на фотографиях. Ах, да, вы хотите знать, почему менты приписывают убийства серийному убийце? Значит, так. Убийства совершены одинаково. Ой, я же вам фотографии второй жертвы не дала! Вот. – Варвара вынула из папки вторую пачку снимков. – Инга. Двадцать два года. Убита в лесопарке. Может, помните, какой ливень был с пятого на шестое сентября? Ее убили в ту ночь. Но вашу дочь… простите…

– Варя, давайте договоримся, что вы не будете меня щадить, – заявил Эмиль. – Поймите, я заинтересован найти убийцу более чем кто-либо.

– Хорошо, – кивнула она, но глаза девушки наполнились искренней жалостью. – Только вашу дочь он не убил, ему помешали. И только позже, когда убийца узнал, что она жива и находится в больнице…

– Узнал? – оживился Эмиль Максимович. – Как же он узнал?

– А вы попробуйте что-нибудь утаить в таком большущем сарае, каким является многопрофильная больница. Санитарка сказала другой санитарке, что работает этажом ниже, та, в свою очередь, по больным страсти разнесла, ведь им в палатах так скучно. И тэ дэ. При таком количестве народа в одном локальном месте сохранить что-то в тайне вряд ли удастся. Я о другом хотела сказать. О так называемом почерке. Маньяк каким-то образом заманивает жертву в безлюдное место и, когда она оказывается полностью в его власти, упивается своею властью над ней – истязает, насилует. А заканчивает ритуал ударом ножа в живот. То есть у него есть свой почерк, есть уже три жертвы. Это как раз и дает право утверждать, что мы имеем дело с серийным убийцей-маньяком. Правда, вашу дочь он не успел изнасиловать, ему помешали какие-то ребята, а вот ножом он воспользовался.

– Если у него есть свой почерк, как вы говорите, то как он выбирает жертвы?

– Знаете, я почитала кое-что о маньяках. На этот счет разные мнения. Фактически во всех случаях жертвы случайны. Да, маньяк может нападать и выборочно. Например, только на брюнеток или только на полных женщин, но все равно это случайные жертвы, волею судьбы оказавшиеся рядом с ним. Кстати, у нашего монстра есть одна особенность – он выходит на охоту только в темное время суток.

– А все остальные маньяки выходят на охоту днем? – ехидно спросил Лешка.

– Да, существуют и такие, кто не боится нападать днем, – заверила Варвара. – Вот, возьмите, если интересуетесь, – у меня тут выборка о маньяках. Почитайте, вам многое станет ясно. В этих материалах меня поразили две вещи. Первая: маньяки не боятся попасться, действуют довольно нагло, их словно дьявол берет под защиту. И вторая. Их упорно и немыслимо долго ловят. В конце концов ловят, но до этого момента каждая женщина в городе становится потенциальной жертвой. Каждая! И никто не скажет, сколько он убьет их и где появится в следующий раз.

– А существуют какие-нибудь правила, по которым находят маньяков?

– Нет. Понимаете, если наука психиатрия насчитывает всего около двухсот лет, то познания в этой области не могут ответить на все вопросы. По этой же причине маньяки изучены мало, четких классификаций по ним нет. Вернее, существует классификация на психологические типы, но полной картины они не дают. Каждый монстр действует сообразно своим представлениям или комплексам, доведенным до абсурда. На мой взгляд, это патологические психопаты. Кстати, о том, почему так сложно вычислить их. От обычных людей внешне они не отличаются. Безусловно, часто маньяки – это тюремно-камерный социум с несколькими ходками на зону. Тем не менее маньяком может быть и добропорядочный семьянин, отец семейства, также им может быть неприметный в жизни человек, тоже на первый взгляд не представляющий опасности. Они работают, имеют друзей, некоторые наделены интеллектом, пишут стихи, музицируют.

– Но как-то же их ловят… – с недоумением произнес Лешка.

– Их ловят, когда дьявол уходит на перекур, – грустно пошутила Варвара. – А если серьезно… Только учтите, я высказываю свои личные соображения после изучения материалов. Мне думается, однажды им отказывает чувство самосохранения. И происходит это, когда они «набирают» какое-то количество жертв. То есть, совершая всякий раз дикий поступок с истязанием человека и не попадаясь, маньяк начинает думать, что он наделен исключительными особенностями, что он не такой, как все. Он получает власть над человеком, а обычно это либо дети, либо женщины, либо старики, то есть слабая часть человечества. Но он-то думает, что властвует над человечеством, а сам есть сверхчеловек. Обычный человек не способен мучить, истязать, насиловать, убивать. Обычный человек в его понимании трус. А он способен на все и не боится никого. Убивая, маньяк получает подтверждение тому, что он – сила, в то время как его жертва – ничтожество. Понимаете логику? Жертв становится все больше, и, уверовав в свою исключительность, маньяк уже пренебрегает осмотрительностью, тогда-то он и допускает ошибки.

– И сколько же времени обычно уходит на поимку?

– О! – развела руками Варвара, что означало «очень много», но она дополнила свой возглас и жест: – Иногда на это уходят десятки лет. Но я должна сказать, что это лишь мои собственные умозаключения. Может, в милиции вам дадут более компетентные разъяснения.

Эмиль задумался, перебирая отпечатанные страницы, старался запомнить все, что изложила Варвара. Как профессиональный историк, он имел неплохую память, но полученные им сведения слишком отличались от исторических. Они, скорее, из области психологии или психиатрии. Чтобы разобраться и понять их, нужно время. Он спросил:

– Вы разрешите забрать фотографии убитых девушек?

– Берите, – нехотя разрешила Варвара. Очевидно, снимки отдавать ей не хотелось. – Только что они вам дадут?

– Я верну их вместе с материалами о маньяках, – пообещал Эмиль. – Хочу понять логику этого убийцы. Если понять его характер, то отыскать будет легче.

– Вы будете вести частное расследование? – оживилась она. – Тогда обещайте держать меня в курсе. Я со своей стороны дам вам все имеющиеся у меня сведения. Кстати, у меня ведь есть знакомый в милиции. Но это между нами. Так как?

– Согласен. Возьмите мою визитку, звоните в любое время суток.

– А я могу дать лишь номер пейджера и рабочий телефон. Сотового у меня нет, домашнего тоже. Ну, мы с вами закатим такое расследование – ментам мало не покажется!

Эмиль попрощался и вышел, качая головой.

– Не понравилась вам Варвара? – полюбопытствовал Лешка.

– Что ты! – возразил он. – Очень понравилась, толковая, энергичная.

– Чего ж головой качаете? Да и вид у вас тоскливый?

– Девочка больна тщеславием, – вздохнул он. – А это опасная штука. Тщеславный человек должен обладать холодным разумом, иначе его тщеславие приведет к катастрофическим ошибкам. Это я говорю как бывший историк.

– Что теперь?

– Я займусь чтением.

– Можно мне с вами? Я еще долго могу не ходить в институт, у меня освобождение после ранения.

– Поехали, – кивнул Эмиль. И непонятно было, рад он, что не останется в одиночестве, или нет.

* * *

Без малого полмесяца Оленька уже жила в доме Антонины Афанасьевны. Относились к ней… никак. Она не стала членом семьи, ибо семьи здесь не существовало, каждый жил сам по себе, но и не превратилась в служанку. Хотя… уж лучше так, чем повышенное внимание или завышенные требования.

При всем при том двоякое чувство не покидало Оленьку. С одной стороны, она успешно преодолела кризис разрыва с Виталькой, имела жилье и хорошую зарплату, ей впервые в жизни не нужно было ни о чем беспокоиться. С другой стороны, атмосфера неустроенности внутреннего мира семьи, в которую она по воле случая попала, угнетала. Случалось, Оленька ощущала себя лишней, ей казалось, что ее присутствие тяготит хозяев. Но поскольку за ними оставалось право уволить ее в любое время, она уговаривала себя не торопиться посылать все к черту, хотя подобное желание появлялось не раз.

Оленьке хотелось вернуться в больницу, к привычной работе, а не находиться сутками при зловредном старике. Но, если она вернется в больницу, неизбежными станут встречи с Виталиком, а она еще не решила, как вести себя с ним. Еще Оленьку мучила вина: обещала беречь девочку пуще глаза, а не смогла предотвратить убийство. Уехала она из больницы – как сбежала, не объяснилась с ее отцом, и сейчас Эмиль наверняка ищет ее. Значит, надо терпеть новую работу.

Антонина Афанасьевна – человек суровый, дом держится на ней. Она не только руководит домашними, но и главный в семье добытчик. У нее крепкий бизнес, в который она не пускает никого из членов семьи. Сколько она зарабатывает, неизвестно. Однажды Оленька услышала, как Святослав Миронович, ее муж, требовал какого-то отчета от жены, наверное, о доходах. У нее есть аптеки, а это прибыльное дело, одной из аптек заведует Святослав Миронович. И даже там Антонина Афанасьевна умудряется что-то скрыть от мужа – по его словам. Кстати, сама она по образованию фармацевт. Но существуют некие дополнительные дела, о которых и шел спор. Святослав Миронович рьяно протестовал, в результате чего и прозвучали те слова, на основании которых Оленька сделала свои выводы:

– Ты даже в аптеке, где я знаю о поступлении каждой копейки, умудряешься скрыть от меня многое. Знаешь, это унизительно. Зачем тебе еще и этот вид… деятельности, – сказал он язвительно. – Неужели тебе мало? Тоська, ты играешь с огнем. Мне все это не нравится. Я предлагал тебе разом разрубить узел, но ты меня не слушаешь. Учти, ты не избежишь проблем, будет только хуже.

Что ответила Антонина Афанасьевна, Оленька не расслышала, но Святослав Миронович был в ярости. Одно можно сказать о нем: он любит жену. Да-да, любит. Выражается это в той заботе, которую он проявляет в отношении нее. Зато он с недоверием относится к Оленьке. Даже с едва уловимой неприязнью. В чем она перед ним провинилась, девушка понятия не имела, но своего отношения муж хозяйки не скрывал, что проявлялось в основном во взглядах. Как известно, к взгляду придраться сложно, не ставить же в вину человеку, что он смотрит на тебя «не так». «А как надо смотреть?» – сразу же спросит он и поднимет на смех мнительную медсестру Ольгу.

Наблюдая за жизнью в доме, Оленька задумалась – а кого же любит Антонина Афанасьевна? Ответ вроде бы на поверхности: сына-инвалида, которому посвящает свою жизнь и жизнь мужа, хотя муж отчаянно этому сопротивляется. Святослав Миронович – родной отец Ростислава, однако любви к сыну он явно не питает и практически к нему не заходит. Это открытие привело Оленьку в недоумение. Так кого же любит Антонина Афанасьевна? Может, мужа? А вот и нет. Пожалуй, никого она не любит. И себя в том числе. Почему у нее сложилось такое мнение, Оленька не находила ответа. Возможно, это произошло из-за усталости? Сын, полоумный дед – от всего этого свихнуться недолго. Оба супруга вели замкнутый образ жизни, за все время, что Оленька живет здесь, они никуда не ходили и друзей не принимали. Сын и дед – их крест, который ужасно тяготит обоих.

С Ростиславом у Оленьки не заладился даже мало-мальский контакт. Он угрюмый человек, погружен в телевизор и компьютер. Собственно, другие развлечения для него – табу. Он инвалид, этим все сказано. О причине инвалидности в доме не распространялись, и Оленька посчитала бестактностью интересоваться подробностями, чтобы лишний раз не напоминать о семейной драме. В основном она делала ему инъекции в вену, причем хозяйка приносила готовые шприцы, оставалось только всадить иглу. Оленька на первых порах протестовала, так как хотела знать, что именно колет, но Антонина Афанасьевна поставила ее на место:

– Я фармацевт. Я знаю, что даю своему сыну. Ему назначили лечение, я неукоснительно выполняю все требования. От вас требуется только выполнение ваших обязанностей. Уж не думаете ли вы, что я способна сделать что-либо во вред своему единственному сыну?

– Но я должна знать… – лепетала Оленька.

– Ой, да бросьте, – пренебрежительно отмахнулась Антонина Афанасьевна. – Это все чепуха. И давайте оставим эту тему, я устала.

Оленька подчинилась приказу.

Ростислав с ней не разговаривал. То есть вообще не разговаривал! Это значит, не было произнесено ни слова. Оленька делала свое дело и уходила, в ответ не получая и элементарного «спасибо». Ростислав даже не смотрел в ее сторону – молча подставлял руку для внутривенного вливания или спускал чуточку спортивные брюки, подставляя ягодицу для внутримышечного укола. А вел себя так, будто ее нет в комнате.

Поначалу Оленьку такое поведение молодого человека шокировало, потом она привыкла. Собственно, ему простительно. Он, имеющий прекрасную внешность, плохо передвигается, к тому же имеет заболевание крови. Оленьку не посвятили в подробности, но наверняка это лейкемия. Иногда у Ростислава случались припадки, и тогда хозяйка неотлучно находилась с ним, не подпуская никого, даже мужа. Она кормила сына и таблетками, но опять же не отчитываясь перед Ольгой, какими именно. Однако сказать, что из лечения сына делали тайну, было нельзя – просто хозяева не считали нужным объяснять что-то Ольге. Антонина Афанасьевна сама носила сыну еду, микстуры и таблетки. Оленьку она просила отнести ему обед, лишь когда сама не могла приехать вовремя домой. Но домашняя медсестра обязательно должна была постучать в дверь и, только услышав «войдите», внести поднос, поставить на стол и уйти. Ах да, значит, все-таки одно слово от Ростислава Оленька иногда слышала – вот это самое «войдите».

Она нашла общий язык лишь со стариком, хотя отнюдь не дружеский, во всяком случае, с его стороны. Но Афанасий Петрович ее слушался, а изредка даже спускался с высоты своего величия и беседовал с сиделкой. «Курица», – бросал он презрительно, когда Оленька что-то не понимала из потока его мыслей вслух. Она не обижалась – на больных обижаться грешно, но…

Ее подопечный был на редкость скверный старик, капризный и злорадный. Он постоянно пытался обмануть ее или отвлечь, чтобы вырваться на свободу. У него идея фикс – сбежать из дома. Семью он ненавидел, особенно дочь, с зятем общаться не желал, с внуком тем более. Почему? Еще один вопрос без ответа. В то же время Афанасий Петрович являлся презабавной личностью. Он проявлял изобретательность и способности артиста, чтобы отвлечь сиделку. Например, очень натурально падал в обморок. Пока Оленька бегала за нашатырным спиртом, в спешке забывая закрыть дверь его комнаты на ключ, он вырывался во двор. Правда, выйти за ворота старику не удавалось, так как они запирались на спецсистему. Он страшно злился, когда Оленька возвращала его в комнату, ругался и угрожал. Кстати, по этой причине Антонина Афанасьевна придумала ему наказание: запрещала вывозить отца на прогулки во двор. Но Оленька нарушала запрет, действуя по собственной инициативе, но в обмен требовала от старика подчинения. Афанасий Петрович ценил непослушание сиделки и вел себя во время прогулок близко к идеалу.

Она научилась на злобные ругательства старика упрекать его в неблагодарности. Только это и останавливало дедушку, видимо, неблагодарным ему прослыть не хотелось. Он надолго замолкал, ложился в кровать и отворачивался к стене. В такие моменты Оленька получала свободу и занималась собой – читала, смотрела телевизор, думала. Позже, когда она снова приходила к нему, он начинал философствовать. Речи его были длинные, но не пустые, как совсем недавно обнаружила Оленька. Раньше во время философских рассуждений своего подопечного она улетала мыслью далеко-далеко, отвечала механически, однозначно. Но недавно ее привлек ход мыслей старика – в них присутствовала логика, он мыслил образами, и на бред сумасшедшего речи не были похожи. Оленька сначала растерялась, а вчера начала внимательно его слушать. Она нашла рассуждения Афанасия Петровича здравыми и сочла старика человеком со своим видением мира. Да так ли уж он болен на голову, как говорит об этом его дочь?

Но сегодня он снова применил тактику по отвлечению сиделки, и опять Оленька купилась на провокацию. Она открыла дверь, чтобы дать ему поесть, а он имитировал сердечный приступ. Не будет же Оленька постоянно носить с собой всю аптечку, которая размещается в специальном шкафу! Увидев дедушку на полу задыхающимся, она помчалась за лекарством. Оленька вернулась – дедушки нет. Рванула к воротам, где обычно его находила, – и там нет. Оленька в растерянности кинулась в дом. Вдруг он идет как ни в чем не бывало в свою комнату.

– Где вы были? – потребовала ответа она.

– Так, – взмахнул он кистью руки, – прогулялся по дому.

– Вы опять меня обманули? – нахмурилась она.

– Обманул? – коварно усмехнулся Афанасий Петрович, садясь в инвалидное кресло, которое было ему абсолютно без надобности. – Глупая, жизнь и есть обман. Ты такая взрослая, а не знаешь этого. Обман помогает существовать на грани фола, он сгущает жизнь, как молоко. Какое молоко вкусней – обычное или сгущенное? Конечно, сгущенное. Так и в жизни – с обманом жить вольготней, интересней. Я не о себе речь веду, а говорю вообще, в целом. Не понимаешь? Тогда слушай, курица. Обманывают во всем мире, мир стоит на обмане. Да без него не обойтись! Обманывают политики… Ну, эти свиньи еще и врут!

– А разве обман и вранье не одно и то же? – осведомилась Оленька.

– Ох!.. – покачал головой старик, и седые космы спустились ему прямо на лицо, в результате чего он стал похож на старую ведьму. – Ты что, глухая? Это же слова, которые состоят из разных букв. Разных! Значит, смысл их не может быть одинаковым. Обман – это то, что ты можешь получить или дать. Например, чудодейственное средство от всех болезней. На самом деле ты глотаешь какой-нибудь сиропчик, и скажи спасибо, если от этого сиропчика тебя всего-то пронесет и ты не окочуришься раньше времени. Но ты обманулась добровольно, потому что дура. Ты получила средство и довольна. Кто-то дал его тебе и тоже доволен, потому что получил за средство деньги. Ты поняла? Учти, обман приносит не только материальную выгоду, от него может быть и моральная прибыль. Ну-ка, загляни в закоулки своей души – ты часто обманывала, получая выгоду? И припомни, зачем ты это делала.

Он торжествующе положил ладони на колени, выставив вперед локти, а лицо его сияло. При этом глаза у старика были искусительно-хитрющие. Оленька припоминала…

– Если скажешь, что не обманывала, я тебя уничтожу, – промурлыкал Афанасий Петрович. – Все люди обманывают – все, все, все! И не вздумай меня убеждать в обратном.

– И не собираюсь. Да, я обманывала по мелочам. Например, учась в школе, не пришла на контрольную и соврала, что у меня болела голова.

– Вот! – воскликнул он громко и торжествующе. – Но ты вспомнила не все. Покопайся в себе, покопайся. И ты увидишь, что буквально каждый день обманывала, причем не раз. Хоть чуточку, но обманывала. Ладно, не в том суть. Вывод слушай. Тогда ты обманула учительницу, но взамен получила… Соображай, соображай! Что ты получила взамен?

– Я избежала контрольной, мне не поставили двойку.

– Так, – удовлетворительно кивнул старик, – пойдем дальше. А вранье – это когда врут и ничего не дают и не получают. Вранье – обман пустой.

– Погодите, – не согласилась Оленька, чем вызвала у Афанасия Петровича кислую мину. Он не любил, когда с ним спорили, а она спорила. – Но ведь те, кто врет – политики, к примеру! – они-то получают взамен…

– Что? Что они получают? – уничижительно спросил старик и сам же ответил, очевидно, предполагая, что сиделка скажет глупость, от которой он придет в бешенство: – Они получают миф. Поняла? Что смотришь, будто я полоумный? Скажешь, они обогащаются, достигнув власти? А разве они до этого не обогатились? В политику лезут те, кто давно обогатился. Ага, есть еще такое: они врут, чтобы победить на выборах. Бред! И без своего вранья победил бы тот, кто сильнее и богаче, потому что все в данном случае предопределено деньгами. Все было бы и без вранья, то есть без пустых обещаний. Поняла? Так что вранье – игра ни в чьи ворота, впустую. И от этого она мерзкая. Поняла?

– Поняла, – кивнула Оленька только ради того, чтобы старик успокоился.

– Ничего ты не поняла, потому что курица, – вздохнул он, кутаясь в махровый халат. – Но есть случаи, когда обман и вранье срастаются. Это не значит, что обман стал враньем, а вранье – обманом, они не поменялись местами, а соединились. В результате рождается новая человеческая порода – мелкая и алчная, попросту дерьмо. Поняла?

– А что такое тогда ложь? В этом слове другие буквы.

– Ложь? – на секунду задумался старик. – Ложь – наивысшая степень человеческого свинства. Как бы тебе объяснить доступней? Это когда ты изменяешь мужу, потом приходишь домой и говоришь, что встретила подругу и протрепалась с ней целых два часа. И в подробностях пересказываешь встречу, а потом ложишься с мужем в постель. В этом случае ты убиваешь трех зайцев разом. Ты обманываешь, получая удовольствие на стороне. Ты врешь, ибо получаешь миф. Ведь ты боишься, что о твоей связи узнает муж и будет скандал, возможно, развод, короче, крупные неприятности. Даже если любовник просит тебя уйти от мужа, ты-то все равно предпочитаешь пока, как часто говорят женщины, тайные встречи. Значит, твоя связь есть пустой обман себя, мужа и любовника, ибо она тебе ничего не дает, а напротив – отбирает у тебя спокойствие, честь, стабильное положение. Когда делаешь в минус – это тоже относится к вранью. И третье: ты лжешь, потому что знаешь, что так поступать нельзя, что твой поступок аморален. Но ты все равно так делаешь. Поняла, что такое ложь?

– Да, – задумчиво произнесла Оленька. – Можно спросить?

– Валяй, – разрешил ее необычный собеседник.

– А что делать, если тебе лжет, врет и обманывает тебя близкий человек?

– Смотри по обстоятельствам. Понимаешь, на обмане заострять внимание не стоит, он с нами постоянно. Вранье – это уже серьезно: тратятся силы, теряется лицо, появляется злоба. Ложь – опасно. За ней стоит цинизм, который убивает человека задолго до его физической смерти. В совокупности эти три субстанции рождают монстра в человеческой шкуре. Беги от него без оглядки, иначе он уничтожит тебя. А теперь – кыш! Катись к себе! Я утомился, хочу подумать.

Оленька ушла от Афанасия Петровича озадаченная. И это сумасшедший? Кажется, Антонина Афанасьевна недооценивает папу.

И тут ее нос учуял запах газа. Оленька принюхалась – разумеется, это газ. Она открыла дверь кухни – запах усилился. Взглянув на газовую печь – ужаснулась. Конфорки все до единой открыты! Оленька отключила газ, раскрыла окна, после этого вернулась к деду, который лежал на боку на своей кровати:

– Это вы сделали?

– Что именно? – покосился он на нее.

– Газ включили? Вы?

– Может, это сделал… тот? – он указал пальцем в потолок.

– Бог? – выходя из себя, спросила она.

– Ниже, конечно. Может, мой внук?

– Что вы делаете сейчас? – рассердилась Оленька. – Обманываете, врете, лжете?

– И то, и другое, и третье! – огорошил ее старик, резво вскочив на ноги. – Да! Я хочу взорвать этот дом и всех-всех в нем! Поэтому прибегаю к уловкам. Хочу! Чтобы никого не было! Никого! И в этом я честен. Значит, не вру, не обманываю, не лгу! Кыш отсюда!

Она заперла на ключ дверь и вышла во двор. Из окна выглянула Марина, позвала ее. Оленька приветливо помахала в ответ, и вскоре девушки разговаривали у ворот на нейтральной территории. За последние две недели Марина – единственное светлое пятно в жизни Оленьки. Познакомились они в выходной, совпавший у обеих.

– Ну, как там у тебя? – спросила она Оленьку.

В это время из гаража соседей выехал автомобиль. За рулем сидел эффектный мужчина. На мгновение он остановил автомобиль и задержал алчный взгляд на Оленьке. Ее передернуло бесцеремонное разглядывание, а он укатил.

– Кто этот неприятный тип? – спросила Оленька.

– Где? – И Марина оглянулась. Щеки ее зарделись, отчего веснушки приобрели коричневый оттенок. Она опустила глаза и чуть слышно произнесла елейным голосом, что удивило Оленьку: – Это хозяин мой, Борис Евгеньевич. – Она проводила мечтательным взглядом автомобиль с хозяином и вернулась к вопросу: – Так как там у тебя?

– Дурдом, – вздохнула Оленька и поникла головой.

* * *

Вечер. Лешка недавно ушел домой. Эмиль не понимал, что за радость парню находиться при нем, но не прогонял юношу – слишком тягостно было оставаться одному в квартире, где все напоминает дочь. Наедине с собой обуревает бессильная ярость, а чтобы подавить ее, рука тянется к спиртному. Он никогда не злоупотреблял алкоголем, потому что Симона терпеть не могла запах спиртного, а наутро надо было ехать на работу, значит, голова должна оставаться свежей. После нелепой смерти Симоны ему не нужна свежая голова, не нужна работа, да и жить вроде бы незачем.

Но совсем недавно возникла у него черная мысль, засела глубоко в сознании. И только она давала силы жить. Мысль согревала сердце, которое колошматило по венам, а в ушах отдавалось, будто кто-то невидимый шептал: убей… убей… убей!.. Сегодня утром Эмиль уже держал в руках пистолет, купленный на черном рынке. Эту вещь он предназначил на крайний случай, который нельзя списывать со счетов.

Эмиль знал, что ему предстоит иметь дело с представителем особой породы человеческих существ. Недооценить – значит, проиграть. И этот представитель не выйдет в открытую, он будет действовать исподтишка, потому что боится силы, следовательно, надо приготовиться и к поражению. Да, к поражению тоже. Не всегда побеждает сильнейший. Вот на этот случай – неудачи – Эмиль и приготовил пистолет. Нет, не себя намерен он убить, только его – убийцу, маньяка. При любом исходе у него хватит сил выстрелить в него. Если же Эмиль выиграет, то серийный убийца вспомнит все свои жертвы, и вся боль, которой он щедро награждал девушек, вернется к нему. Эмиль хотел бы убить его голыми руками, разорвать на части, чтобы маньяк понял, что такое маньяк. Но для осуществления плана не хватало единственного и важного звена – самого маньяка. Его следует поймать. А в этом деле Эмиль профан. И все равно. Он не хочет ждать, когда убийцу отыщет милиция и прокуратура.

После ухода Лешки Эмиль выпил немного водки, закурил сигарету. Пока курил, думал, что, блуждая в лабиринтах ненависти, он не найдет маньяка первым. Всякий раз при мыслях об убийце дочери у него шумит кровь в голове и перед глазами встает картинка, как он его убивает. Это стало его навязчивой идеей. Так, наверное, и рождаются маньяки. Впрочем, маньяк убивает беззащитных людей, а Эмиль жаждет убить страшного, сильного, вооруженного ножом, далеко не беззащитного.

Пока курил, Эмиль задумался: что следует изменить в себе, чтобы мысль работала только на поиск? И вдруг понял. На время надо забыть Симону, будто ее никогда не было, а того страшного человека… полюбить. Звучит жутко, патологично и невозможно. Тогда не так. Ага, надо хотя бы научиться думать о нем без ненависти и жажды убить. Он впустит эти чувства в себя потом, когда найдет и встанет напротив чудовища, а кто сильнее – рассудят небеса. Да, именно так: он должен проникнуться его мыслями, понять. И тогда он станет доступен… может быть.

Докурив, Эмиль лег на диван в гостиной, забросив ноги на спинку. Взял фотографии и перебирал снимки, задерживая взгляд на каждом. Это сделал не человек, это сделал зверь. Хотя, пожалуй, и зверю слабо расправиться с жертвой так страшно. Налицо не просто жестокость, а бессмысленная жестокость. Что же он чувствовал, когда резал девчонок?

И первый раз со дня смерти Симоны Эмиль сказал себе:

– Спокойно. Этот человек болен, он не ведает, что творит. Нормальный такого не совершит. С чего же начинать? Надо, наверное, хорошо представить его: каков он внешне, сколько ему лет, что у него внутри… Да, что у него внутри! Известны ему такие чувства, как любовь, сострадание? Ну, ненависть-то он знает, так убивать можно, лишь ненавидя. Почему он ненавидит? Мне надо знать, что движет им, что заставляет выходить на охоту.

Телефонный звонок заставил его подняться, взять трубку, с ней он и вернулся на диван. Звонила Варвара:

– Добрый вечер, Эмиль Максимович, я не поздно?

– Как хорошо, что вы позвонили! Варя, вы изучали поведение маньяков, у меня есть к вам несколько вопросов. Сидеть в библиотеках нет времени…

– Тогда я еду к вам, у меня есть отснятые материалы моего интервью с психологом.

– Конечно, приезжайте! Простите, может, за вами приехать, ведь поздно?

– Не стоит беспокоиться, меня подбросит главный редактор.

Эмиль с таким нетерпением никогда не ждал возлюбленную на свидание, как ждал сейчас Варвару. Он приготовил чай и кофе, затем вспомнил, что Варвару привезет коллега, значит, она приедет с работы и, естественно, голодная. Он поджарил кусок мяса на гриле – Кролик любила мясо… – и поймал себя на том, что точно так же готовился к приходу Симоны. Защемило сердце. Как невыносимо тяжело думать, что Кролика больше нет.

Варвара приятно удивилась ужину, так как, действительно, была голодна. Она отдала кассету гостеприимному хозяину и без лишних уговоров набросилась на еду. Он вставил кассету в видеомагнитофон, сел очень близко к телевизору и настроился на просмотр. Но Варвара взяла пульт и отыскала нужное место, комментируя:

– Ирина Березко в нашем городе – единственный нормальный психолог, остальные походят на заумных шарлатанов. А психология, оказывается, тонкая вещь. Если вдруг чуточку не туда уведет пациента, на следующий день его находят повесившимся. Ну, вот, отсюда…

На экране появилась худенькая женщина лет сорока, одетая непретенциозно. Варвара тоже была в кадре, такая же небрежная, как и в обычной жизни.

– В эфире «Фактопанорама», – говорила Варвара. – Сегодня наша тема «Люди способны к абсурду». Давайте вдумаемся в смысл. Собственно, что такое абсурд, как не ежедневное сопровождение нашей жизни? Человек знает, что нельзя загрязнять окружающую среду, и загрязняет. Знает, что нельзя уничтожать природу, – уничтожает. Нельзя красть и убивать, но он ворует и убивает. За неполный месяц в нашем городе совершено три безмотивных убийства. По логике безмотивных убийств быть не может, само это словосочетание абсурдно, но именно к такому выводу пришли сотрудники УВД. Мотива нет, а убиты три женщины. Следующая мысль, подсказанная логикой, что в городе появился серийный убийца, но этот факт отрицается правоохранительными органами. Разве не абсурд? Итак, абсурд повсюду, потому что его создает человек. Так что же есть человек? У нас в гостях психолог Ирина Березко, она-то и попытается ответить на наши вопросы. У вас, – Варвара обратилась к женщине рядом, – не возникает ощущения, что человек – неудачная попытка бога создать разумное существо?

– Безусловно, подобная мысль высказывалась философами, – кивнула в ответ психолог. – Но я бы не назвала достижения человечества – произведения искусств, великие открытия, формирование этики и морали – абсурдом. И потом, над темой абсурдного поведения человека, хотя выдвигаемые концепции звучат иначе, работали Лесгафт, Ницше, Гегель, Шопенгауэр, Ломброзо, продолжают работать современные ученые. Извините, но я бы хотела услышать конкретные вопросы. Времени на передачу отпущено слишком мало, я боюсь, что не смогу коротко и одновременно доступно объяснить суть проблемы.

– О'кей, – по-современному ответила Варвара. – Как бы вы расценили последние события в нашем городе, которые привели в шок буквально всех жителей, от мала до велика?

– Отрицательно, – сказала Березко, на что Эмиль усмехнулся, ведь психолог сознательно сбрасывала с Вариных слов налет журналистской сенсации.

– Прокуратура и милиция не признают убийства делом рук одного и того же человека, работают по каждому делу в отдельности. Что вы скажете по этому поводу?

– Я не знаю, почему прокуратура и милиция не объединяют убийства, может, им удобнее вести дела порознь. Но мое мнение однозначно: убийства совершил один человек.

– Вас заставил так думать характер убийств?

– Над характером убийств пусть думают органы, это их работа. А лично меня заставила так думать поведенческая, хищническая особенность того, кто убил. Возможно, это и называется «характер убийств» – не знаю. Я не криминалист.

– Что значит хищническая особенность?

– Очень трудно объяснить кратко, но попытаюсь. С хищническим типом человеческого характера я сталкивалась не раз по роду своей деятельности. Еще в девятнадцатом веке итальянский судебный психиатр и криминалист Ломброзо выдвинул положение о существовании особого типа человека, предрасположенного к совершению преступлений в силу определенных биологических признаков. Он и явился родоначальником направления ломброзианства, а закоренелых преступников так и называют: ломброзианский тип. Этой же проблемой занимался и русский ученый Поршнев. А современные ученые вплотную подошли к изучению врожденных видовых различий в человеческом сообществе, корни которых уходят глубоко в антропологию.

– Извините, – перебила Варвара, – вы сказали «врожденных»? Я не ослышалась? То есть тяга к убийству – крайне жестокому убийству, как те, что случились в нашем городе, – у некоторых людей заложена с рождения?

– Именно, – подтвердила Ирина Березко. Она говорила неторопливо в отличие от Варвары, которая строчила словами, как из пулемета. – Согласно этой концепции в человеческом обществе сосуществуют парадоксальные типы. Еще проще – на Земле живут люди и псевдолюди, хотя вторые внешне ничем не отличаются от людей. Меж собой люди и псевдолюди несовместимы. Дело в том, что от рождения эти два типа наделены, как утверждают ученые, диаметрально противоположными психогенетическими мотивационными поведенческими комплексами.

– Сложно воспринимать на слух.

– Попробую то же самое объяснить проще. Если грубо разделить человечество на типы, то подавляющее большинство людей наделено стадным комплексом и всего несколько процентов – хищным. Скажите, Варвара, к какому типу вы отнесли бы себя?

– Ну… – растерялась журналистка. – Меня ни один не прельщает. Наверное, посередине…

– Посередине не бывает, – улыбнулась психолог. – Я понимаю, вас испугало слово «стадный». У нас выработался шаблон: стадо – это бараны. Однако разве общность – не та же стадность? Стадность присуща всем животным, они чувствуют себя возле сородичей в безопасности. Но ведь и человек – натура общественная, значит, стадная. Такое определение не минус, а плюс.

– В общем-то убедили, – кивнула Варвара.

– Когда я тестирую своих пациентов, они теряются, как растерялись вы. Но слово «хищный» отказывается применить к себе подавляющее большинство. И только совсем немногих не пугает слово «хищный». Конечно, некоторые применяют это понятие в шутку, другие – лишь бы отделаться от моих вопросов, но есть и такие, кто говорит серьезно. А для меня это тревожный симптом, означающий, что передо мной завуалированный хищник. Кстати, и «хищники» часто наделены талантами, и если им удается реализовать себя, добиться успехов, они не представляют опасности. А здесь дело в том, что человечество на начальной стадии своего становления прошло страшный этап – поедание себе подобных, людоедство, хищничество. Этот факт не мог не отразиться на потомстве, именно поэтому некоторые маньяки-убийцы практикуют людоедство. Грубо говоря, потомки первобытных хищников живут и поныне. В процессе эволюции сформировались два хищных вида: суперанималы, то есть сверхживотные, они прямолинейны, азартны, беспощадны, безрассудны; и суггесторы, их еще называют агрессивными приспособленцами, в основе поведения которых лежат притворство и блеф – они хитрее и умнее, адаптируются к любой ситуации. Хищный тип всегда стремится к первенству, то есть подмять под себя нехищное большинство. Эти поведенческие особенности обозначил Ницше, построивший теорию о человеческом стаде и сверхчеловеке. Он полагал, что властелин просто обязан быть хищником, отвергать мораль, которая является прерогативой человеческого стада.

– И что же, от хищников нет спасения?

– Спасение есть – воспитание морально-нравственного человека. В нехищном виде как раз и заложены мораль, нравственность, деятельность такого человека позитивна. Вы теперь понимаете, почему одни люди никогда не совершат преступления, а другие запросто?

– В общих чертах, – слукавила Варвара, которая была явно шокирована концепцией. – Я поняла, что маньяки не люди, а животные со всеми сопутствующими признаками?

– Имеется более точное определение – псевдолюди.

– А невменяемость? Существует ведь общепризнанное мнение, что маньяки психически больны.

– Да в том-то и дело, что чаще всего они вменяемы. Именно по этой причине маньяков так трудно распознать, они успешно мимикрируют, владеют логикой и анализом, что недоступно психически больному человеку. Поэтому их ловят порой годами. Успех возвышает их в собственных глазах, и от преступления к преступлению они становятся все более бесчеловечными.

– Скажите, когда и как можно распознать хищный тип? И вообще, возможно ли это?

– Даже в детстве. Наверняка вы встречались с таким явлением: в детском коллективе существует агрессивный ребенок, который бьет детей, кусается.

– О да! – оживилась Варвара. – Выходит, этот ребенок…

– Маленький хищник охотится в своей среде на себе подобных. Происходит это на уровне инстинктов. А когда вырастет, он станет охотиться на взрослых людей. И не надо от этого отмахиваться или ужасаться, раз данность налицо. Воспитатели и родители просто обязаны знать концепцию, ибо только тогда смогут сформировать полезную личность, направить агрессивную энергию на мирные цели. Правда, сбалансировать агрессивность и человечность чрезвычайно трудно, а стратегий пока не выработано. А если родители сами пренебрегают нравственными основами, они так или иначе поощряют поведенческую линию своего отпрыска, тогда-то и вырастают монстры. Мы считаем абсурдом, когда у вроде бы благополучных родителей сын или дочь становятся преступниками. Но как видите, это объяснимое явление.

– Признаюсь, я лично в некоторой растерянности. Концепция выглядит довольно страшно, думаю, она вызовет дебаты среди наших телезрителей, но… она вполне логична.

– Конечно, я изложила концепцию весьма поверхностно. Если кто-то интересуется человеческой природой, пусть читает труды психологов и философов, некоторые их имена я назвала.

– И все же как уберечься от маньяка?

– Убежать.

– И все?

– И все. Запомните: ни мольбы о пощаде, ни слезы не разжалобят маньяка. Чем сильнее вы страдаете, тем больше он получает удовлетворения. Не тратьте время и силы на просьбы, а думайте, как обмануть его, и делайте все – абсолютно все! – чтобы спастись. Надеюсь, телезрители меня поняли. А еще… наверное, мой совет будет не оригинален, однако напомню: не ходите по безлюдному месту, удаленному от людей, не гуляйте ночью в одиночестве. К сожалению, люди, даже зная об опасности, не следуют этим примитивным правилам.

Варвара щелкнула пультом, вынула кассету и спросила Эмиля:

– Ну, как вам интервью?

– А как на него отреагировали местные органы правопорядка, которые уверяют, что маньяка у нас в городе нет? – вопросом на вопрос ответил он.

– Передача прошла сегодня, – и Варвара взглянула на часы, – о, только что кончилась. Но я специально привезла вам кассету, так как в передачу не все вошло. Завтра в моей психологине проснутся хищнические инстинкты, и она меня убьет.

– Помилуйте, как можно отсюда что-либо убрать? Нарушится логика.

– Ай, – махнула рукой Варвара. – У нашего директора логика одна: покороче, меньше остроты, воздушнее, петь только «все хорошо, прекрасная маркиза». Он меня тоже захочет убить, когда завтра нагоняй получит от прокурора или начальника УВД.

– Незавидная у вас участь, – посочувствовал Эмиль.

– Да плевать я хотела на них. Сделаю серию репортажей о маньяке и рвану в крупный центр. Не прозябать же здесь всю жизнь под началом кретина? А вы что-нибудь полезное вынесли из интервью?

– Конечно. И очень много. О том, что убийца – хищный звереныш, я думал и раньше. Но теперь, если он мне встретится…

– Что? – напряглась Варвара. – Вы хотели сказать: «рука не дрогнет»?

– Вы проницательны, Варя. Я тут почитал законы, проконсультировался. И нахожусь в сказочном недоумении. Допустим, его поймают. Максимум, что он получит, – пожизненный срок. И это в лучшем случае! Но если его признают невменяемым, он попадет в психлечебницу, пусть даже с тюремным режимом. А значит, у него будет шанс оказаться на свободе, следовательно, он опять выйдет на охоту. Знаете, Варя, я согласен с теми, кто придумал теорию о… хищниках и не хищниках. Все верно. С этой позиции к убийцам-маньякам и надо подходить. Опасного зверя следует уничтожать, как на охоте, скажем, на волка. Варя, а вы не боитесь показываться в кадре?

– Почему я должна бояться? – спросила журналистка с некоторой бравадой.

– Вы ведете передачу на столь животрепещущую тему, – объяснил Эмиль. – Думаете, он не смотрит? А если он устроит охоту на вас?

– Ну, не знаю… – В глазах девушки мелькнуло беспокойство.

– Я не пугаю вас, – спохватился Эмиль. – Просто будьте осторожны. А теперь давайте составим стратегический план, это будет лучшая ваша защита – помочь мне и нейтрализовать его. Что нам известно? Есть три девушки, которых он убил… – Больно кольнуло сердце, но Эмиль справился с собой быстро, Варвара ничего не заметила. – Во-первых, надо составить типаж жертв. Какие они в общих чертах?

– Молодые, до тридцати лет. Стройные. Внешне…

– Варя, думаю, на внешность он особо не заглядывался. Нападал-то ведь ночью, вряд ли он рассмотрел, какой формы родинка под глазом у жертвы. Нет, наверняка его привлекало нечто другое… Что, как, по-вашему?

– Походка?

– Может… – кивнул он, но в его голосе прозвучало сомнение. – Наверное, стоит узнать у родственников, какая походка была у девушек. Хотя, думаю, это лишнее. А у Симоны походка была… танцующая… пружинистая… уверенная. Что еще? Думайте.

– Раз вы говорите, что у него не было возможности рассмотреть жертву, то почему вы цепляетесь за детали? Он нападал на случайно встреченных девушек.

– Среди них нет ни одной женщины в возрасте.

– Тогда, значит, он ждал, когда появится молодая женщина, а походка не играла роли. И я не понимаю: чем нам поможет выяснение особенностей жертв?

– Охота, Варя. Психолог употребила это слово. Убийца – хищник, и он выходит на охоту. А я хочу устроить охоту на него. Значит, следует выяснить, кто его привлекает. А его привлекает определенный тип, иначе он убивал бы старух, торгующих семечками на темных остановках.

– Не забывайте, он еще насиловал.

– Тогда он либо молод, потому его и влечет к девушкам, либо стар – в этом случае молодость жертв возвращает ему сексуальную полноценность. И все равно что-то должно его привлекать особенно. Почему на одних он нападает, а на других нет? Варя, если мы не обнаружим особенностей в его поведении, или в выборе жертвы, или в месте нападения, мы не выйдем на него.

– Место? – оживилась она. – Место нападения… локальное. Только город. Без окрестностей. Мало того – это центральный район города.

– Что вы хотите этим сказать? – насторожился он.

– Березко мне сказала, что будут еще убитые. Но никто не назовет сроки, никто не скажет, сколько будет жертв, а тем более где произойдет очередное преступление. Да! Еще она считает, что убийца в своих сексуальных проявлениях крайне агрессивен, его основа зиждется на доминировании инстинкта самца-вожака. То есть поведение его соответствует главному закону природы – в стаде побеждает сильнейший. И в то же время у него мощный инстинкт самосохранения.

– Что же вы молчали? Это очень важно! – Эмиль заходил в возбуждении по комнате. – Инстинкт самосохранения и инстинкт самца…

– Вы нащупали принцип? – скептически спросила Варвара.

– Кажется… Варя, идемте, я отвезу вас домой и подумаю.

– Не стоит утруждать себя, вы устали…

– Варвара, не спорь. Я не отпущу тебя в ночь одну. Я не доверяю улицам города. Кстати, ты не могла бы устроить мне свидание с твоим милиционером? Завтра же…

– Проще простого, – улыбнулась журналистка, выходя из квартиры.

* * *

Савелий приехал с опозданием. Эмиль ждал его в автомобиле, слушая скрип «дворников». Варвара и Лешка сидели в кафе за чашкой кофе, понимая, что свидетели при встрече мента с затеявшим собственное расследование частным лицом будут лишними.

Шел дождь. Снова дождь! Молодой и крепкий на вид человек запрыгнул в машину Эмиля на переднее сиденье, поздоровался и представился:

– Савелий. А вы Эмиль Максимович.

Некоторое время оперативник и отец убитой девушки присматривались друг к другу. Молчание нарушил Савелий.

– Зачем он вам? – напрямик спросил он.

Эмиль нахмурился. Он не хотел бы распространяться на эту тему. Однако ему все равно надо было перетянуть Савелия на свою сторону. Закурив, он ответил коротко и ясно:

– Посмотреть на него.

– Хм! – усмехнулся Савелий и остановил взгляд на ветровом стекле, где, кроме текущей понемногу воды, ничего не было видно. – Убить его хотите? Предупреждаю: вас будут судить и посадят.

– И в тюрьме живут люди, – заметил Эмиль.

– Там не живут, а выживают. Это разные вещи, – заметил Савелий.

– Скажи-ка мне, Савелий, только честно. Вы там все действительно думаете, что девушек убили разные люди?

– Да вы что! – с возмущением отреагировал тот. – За дураков нас держите? И в прокуратуре, и в милиции считают, что это работа серийного убийцы, или, как у нас говорят сокращенно, серийника, серийщика, а попросту маньяка. Понимаете, объединить три убийства в одно производство – это надо быть самоубийцей. У нас же все по старинке. Сначала надо создать группу по расследованию, потом вас затрахают проверками и отчетами все, кому не лень, вплоть до центра. Работать будет некогда, а живодер успешно продолжит косить людей. Так что это всего лишь наша маленькая хитрость – не признавать официально наличие серийника. Так лучше для дела. Он-то не подозревает, что уже все службы работают на его поимку… Хотя, если смотрел Варькину передачу, теперь он думает по-другому. Вот дуреха, сама ищет на свою задницу приключений! Начальство наше в бешенстве после вчерашней передачи.

– Понятно, – вздохнул Эмиль. – Значит, следствие его ищет. Это хорошо. А что известно о расследовании? – Молчание со стороны Савелия не смутило Эмиля. – Савелий, я заплачу, хорошо заплачу. – Милиционер бросил в него презрительный взгляд и снова отвернулся. – Пойми меня. Дочь… – Эмиль задумался, тяжело вздохнул, словно набирался сил, и заговорил тихо, медленно. Втрое медленней, чем барабанил по крыше дождь. Но слова не подбирал, они были готовы, хотя специально не придумывал их, не складывал в фразы. – Симона была у меня одна. Училась в одиннадцатом классе отлично, в художественной гимнастике делала успехи и красивая была девочка… Но для меня все это не столь важно. Это была моя дочь, лучше которой не могло и не может быть. Знаешь, как тяжело примириться с тем, что, говоря о ней, мне приходится произносить и слышать «была»? Это как кусок мяса отрезали от меня живого. Я не женился второй раз, потому что боялся, что Симоне будет плохо с мачехой. Я не знаю, любит ли кто из женщин своего ребенка так, как я люблю Симону. И я ее потерял. Не от продолжительной болезни умерла моя дочь, не от чего другого, что могло бы объяснить ее смерть и помочь примириться с ней. Нет – встретила на своем пути… тварь в человеческом обличье, и… ее не стало. Два раза он убивал мою дочь! И убил. Уже в больнице. Когда ее уже вытащили с того света и она пошла на поправку. А я, отец, не уберег, не защитил. И я чувствую такую вину, которая сравнима только с адскими пытками.

– Я понимаю вашу боль, – после паузы в тон Эмилю сказал Савелий. – Но вам не стоит лезть в это дело. Опасно.

– Ты думаешь, я боюсь смерти? Он убил меня, когда убил Симону. Я сделаю все, чтобы выйти на него. Я достану его. Слава мне не нужна, славу бери себе. Мне нужен он. И он будет мой!

– Варьку не втравливайте, – попросил Савелий. – Она, дурочка, думает, это игра, которая принесет ей славу.

– Мне нужны Варварины мозги, я ведь многого не знаю. Как только я нападу на его след, посажу Варвару под замок, клянусь. Скажи, а с чего начинают работу следователи?

– Рецептов нет, как нет и не было методик по поимке маньяков-убийц. Скажу только, что это самая страшная категория преступников, потому что непредсказуемая. В конце концов его поймают, затем отправят на экспертизу. Когда была смертная казнь, маньяков признавали вменяемыми, чтобы избавить от них общество. А сейчас… не знаю, как будет.

– Вот видишь… Кого же он следующего убьет?

– Вы задаете вопросы… странные, – раздраженно бросил Савелий. – Но труп будет. Сейчас пытаются составить психологический портрет убийцы, но… мура все это. Понимаете, вы на меня зря рассчитываете. Даже если бы я захотел рассказать вам о следствии, я бы не смог этого сделать. Потому что следствие в тупике. Можно сколько угодно рассуждать, что это за явление природы, как вчера рассуждала тетка по телику в Варькиной передаче, но мы не понимаем механизмов поведения маньяков. И никто не понимает, иначе их ловили бы на раз. В некоторых странах существуют специальные службы, которые занимаются только такого рода преступлениями. Но даже они тыкаются в разные стороны носом, как слепые котята, пока случайно не попадут в точку. Так что труп будет. Возможно, он появится через неделю. А может, через месяц, через год… Но будет еще убийство, один к одному.

– А ты изучал поведение маньяков, которые были раньше? Хотя бы теоретически?

– Я же просто сыскарь. Чего мне изучать? Стратегию вырабатывает следак, он и должен изучить подобные дела досконально.

– А лично ты что знаешь о нем? У этого серийника есть особенности?

– Пф! – фыркнул Савелий. – А то! Да все живодеры жутко индивидуальные, у каждого свой почерк. Некоторые специально придумывают особенности и воплощают их в жизнь. Скажем, есть живодеры, которые своим жертвам горло режут, а есть, которые вида крови якобы не выносят, поэтому удушают чем придется. Некоторые оригиналы свои похождения снимали на пленку, делали надписи кровью жертвы. Короче, у каждого свои понты, рассчитанные на устрашение. На самом деле у них одна страсть – убить. Слово есть красивое – деструкция, а обозначает оно разрушение нормальной структуры. Так вот, для живодера деструкция – то есть когда жертва трепещет в предсмертных судорогах – высший кайф. Для этого они порциями выпускают из нее кровь, жертва ослабевает, тогда и наступает кульминационный момент. Тогда убийца наносит последний удар и взлетает на небеса от кайфа, как будто всадил себе дозу. Есть такие, кто даже не насилует, а онанирует в момент деструкции. Наш живодер сначала кайфует от пыток, затем наносит удар ножом и только в момент этой самой деструкции насилует. Видимо, предсмертные судороги жертвы создают у него иллюзию взаимности совокупления. Но у него есть еще особенность. Он насилует, а спермы нет, что довольно странно. Презервативом пользуется или искусственным… Все.

– Не много, – вздохнул Эмиль.

– Ну уж что имеем… Да и то я зря вам это рассказал. Поймите, расследованием преступлений должны заниматься профессионалы, а вы будете только мешать. Как только живодер почует опасность, сразу заляжет на дно. Всплывать будет редко, а значит, бить метко. Тогда времени на его поимку уйдет еще больше и жертв будет до фига. Вижу, не убедил, поэтому прощайте.

Савелий надел кепку, вышел из машины, поднял воротник кожаной куртки и побежал, перепрыгивая лужи. В дверях кафе появилась Варвара, крикнула вдогонку:

– Савелий! Ты куда?

Он на ходу обернулся и прощальным жестом дал понять, что торопится. Варвара и Лешка забрались в автомобиль Эмиля, чертыхаясь по поводу дождя.

– Ну? – нетерпеливо спросила Варвара. – Полезную информацию извлекли?

– Извлек, – задумчиво произнес он.

Эмиль смотрел на «дворники», с тягучим скрипом разгребавшие воду на лобовом стекле, и думал о нем. О живодере, как сказал Савелий. И прячется он где-то в городе, еще недавно казавшемся Эмилю небольшим и до последнего кирпичика знакомым. В каком же месте искать живодера? Теперь город виделся ему огромным. Его не обыщешь, как делают обыск в квартире. А живодер, возможно, уже вышел на охоту и тоже ищет… новую жизнь.

* * *

Алена долго думала и все же пошла в милицию. Написала заявление, его приняли и… потеряли интерес к девушке. Она потопталась с минуту на месте, затем спросила дежурного:

– И это все? Хоть охрану дайте.

– Охрану? Это можно. В час это будет стоить…

– Погодите, погодите! – остановила его Алена. – При чем тут «стоить»? Разве государство не обязано охранять меня?

Дежурный заквохтал, давясь смехом, отчего Алене стало неловко, будто стоит она перед ним голая. А через минуту на нее накатила злость, потому что милиционер заявил, не мудрствуя лукаво:

– На вас на всех охраны не напасешься. Ну, представь: если к каждой девчонке, за которой бегает пацан, приставлять охрану…

– Понятно, – грубо оборвала его Алена. – Тогда какого черта я писала заявление? Думаешь, мне покрасоваться перед милицией захотелось, да?

– Заявление пойдет к начальству, оно решит, что делать.

Топнув от злости ногой, Алена пошла к выходу. В дверях столкнулась с задумчивым Савелием. Бросив в него уничтожающий взгляд, девушка выскочила, ругаясь, на улицу и раскрыла зонт.

– Кто такая? И чего злая? – спросил Савелий у дежурного.

Тот молча протянул ему заявление. Едва Савелий прочел, рванул на улицу за девушкой, но среди прохожих не отыскал ее. Раздосадованный, он вернулся в отделение. Ему пришла в голову гениальная мысль, каким образом нейтрализовать Эмиля Максимовича. А мысль такая: посадить его на хвост девушке, пусть и ловит своего маньяка, а профессионалам не мешает. Жаль только, что не запомнил ее. Плюхнувшись на стул, Савелий набрал номер телефона Эмиля.

* * *

Старик дулся на Оленьку. Ведь она посмела рассказать дочери о поведении ее папы и о том, что он мечтает всех уничтожить. А рассказала она о происшедшем неприятном случае потому, что Оленьке самой стало неспокойно – мало ли что еще взбредет в маразматическую голову ее подопечного. Шутка ли – он открыл газовые конфорки! А если бы Оленька не вошла вовремя?

Вопреки ожиданиям хозяйка не пришла в ярость. Она явилась в комнату к отцу и предупредила, что в наказание на три дня лишает его сладкого.

– Негодяйка! – с чувством бросил он в сторону дочери и отвернулся.

После этого его заперли, а «негодяйка» пригласила Оленьку попить чайку.

Сказать по правде, Оленьке сцена встречи отца и дочери не понравилась. Она хотела лишь предупредить, что у дедушки начался рецидив и что следует показать его врачу, а тот должен провести курс лечения. Но вместо срочных мер хозяйка решила наказать отца, о вызове же врача на дом даже речи не шло. И вообще, Антонина Афанасьевна несколько странно повела себя: будто произошло незначительное недоразумение, а не покушение на жизнь всех членов семьи, включая Ольгу. И особенно странным было приглашение на чай – обычно Антонина Афанасьевна не отличалась любезностью.

А тут она сама разлила чай по чашкам, поставила печенье и конфеты на стол. Правда, готовила угощение молча, будто отбывала повинность. И не поймешь – что у нее на уме. Она вообще женщина скрытная, даже с мужем мало разговаривает. Во всяком случае, при Оленьке. Станислав Миронович, кажется, тоже не отличается разговорчивостью. В общем, семейка та еще. Оленька водила ложкой в чашке в тишине, думая про себя, что атмосфера чаепития получилась натянутая, не стоило соглашаться на него.

– Вы осуждаете меня, – не спросила, а как бы утверждала Антонина Афанасьевна. – Мой отец – это наказание свыше. Оно перешло на сына. Разумеется, рикошетом ударило и по мужу, хотя расплачиваться за грехи отца должна была бы одна я, только я.

Оленька ждала, что последуют хоть какие-то объяснения этим странным словам. Но фразы хозяйки были брошены как бы в пустоту, случайно вырвались, и не отчаяние послужило тому причиной, а усталость. По этой же причине она не стала распространяться далее, допила чай и приказала не давать старику сладкое, не разговаривать с ним. Видя, с каким внутренним протестом Оленька смотрит на нее, она пояснила:

– Мой отец должен знать, что его ждет наказание за проступок. Иначе он обнаглеет. Если выстроена система наказаний для нормальных людей, я имею в виду юридические законы, то к больным должны применяться более суровые методы.

– Вы так думаете… – неуверенно пролепетала Оленька.

– Поверьте, он не первый раз пытается нас убить.

И она ушла к сыну.

А Оленька несколько опешила. Не раз хотел их убить… Ничего себе! Понятно, его попытки кончились неудачно, но ведь однажды все может обернуться иначе, и дом вместе с соседями взлетит на воздух, как только включат электрический свет.

Ее раздирало любопытство, в чем хозяйка усматривает грех отца. И Оленька попыталась сгладить конфликт с дедушкой. Но старик не шел на контакт целых два дня, выглядел несчастным и одиноким, после чего она, чувствуя вину перед ним, надумала не выполнять указания хозяйки и кормить дедушку как обычно. Он обрадовался, когда она принесла полный набор сладостей, к обычной еде не притронулся. То, что не съел, завернул в салфетку и спрятал в тумбочку, на которой стоял телевизор.

– Ах, Ольга, Ольга… – заговорил Афанасий Петрович, усаживаясь в инвалидную коляску. – Когда тебе исполнится столько лет, сколько сейчас мне, знаешь, что ты будешь припоминать? Где, когда и кому ты сделала хорошее. Не забудь сегодняшний эпизод, он тебе очень пригодится. Потому что это будет компенсацией многим твоим плохим делам. И знаешь, вот что я скажу тебе: ты будешь по крохам собирать добрые поступки. Даже стакан воды, который ты поднесешь убогому и о котором вспомнишь в старости, принесет тебе неслыханное облегчение. Не дети и внуки станут твоим настоящим подвигом, а стакан воды.

– Вы так странно иногда говорите… я не всегда вас понимаю, – сказала Оленька, присаживаясь на край его кровати.

– Не прикидывайся идиоткой, – проворчал он, нахмурив брови. – Все ты понимаешь. А если не понимаешь, то ты курица. Впрочем, меня сложно понять, я же дебил, старый дурак. Я маразматик. – И в доказательство он заулюлюкал, язык сунул за губу, изображая физиономию обезьяны, а уши оттопырил ладонями. Затем сразу сник, уставился в потолок и произнес: – Я заслужил. Заслужил.

– О чем вы, Афанасий Петрович, что вы заслужили?

– Ты не поймешь. – Он не отрывал взгляда от потолка, словно на белом фоне видел светящиеся звезды сказочной красоты, а тон его был мечтательный. – Ты слишком молода. Ах, как бы я хотел стать молодым и начать сейчас, а не тогда, когда началась моя молодость. Но – и это важно! – я бы хотел оставить при себе память и знания сегодняшние. Это не позволило бы мне свернуть с пути, на котором каждого ожидает миллион соблазнов. И ты идешь за ними, идешь… А самое страшное случается, когда проходит время и ты начинаешь сравнивать. И перед тобой со всей очевидностью предстают твои дела. Вот ты позарился на дрянь, не стоившую твоей бессмертной души. Ты лелеял свое ничтожество и получил в виде вознаграждения… дерьмо. Но тогда оно не казалось дерьмом… Ах, да ладно… Жизнь прожита, и на этом можно поставить точку. Но хотелось бы… Как прекрасно было бы начать с чистого листа, когда за тобой ничего… Ольга, давай убежим? Я знаю способ…

– Афанасий Петрович, – улыбнулась Оленька, – я могу уйти, когда мне заблагорассудится.

Он опустил глаза на Оленьку и произнес загадочным шепотом:

– Это только так кажется.

* * *

Было поздно. Савелий второй раз постучал в обшарпанную дверь. Через незначительное время она открылась, из квартиры пахнуло тушеной квашеной капустой, чем-то пригоревшим. Пахнуло нищетой. В дверном проеме показалась отекшая морда с перекошенным от недовольства ртом. Морда спросила:

– Че надо?

– Нам нужна Алена, – сказал Савелий, морщась от миазмов застарелого перегара.

Морда сначала выпятила нижнюю губу, оценивая стоящих на пороге квартиры мужчин каждого в отдельности, а их было трое, посему времени потребовалось много. Веки морды хлопали в ритме торможения: опустились – пауза – поднялись. Наконец морда сообразила, что пришедшие спрашивали дочь.

– Нету ее. А вам че?

– Где она может быть?

Морда открыла рот, чтобы неизвестно что вякнуть, ибо по причине вечного опьянения вряд ли у нее работали извилины, но в коридоре появилась женщина в застиранном выцветшем халате. Извиняющимся, виноватым и заискивающим тоном она сообщила:

– Алена у подруги ночует. Часто ночует. Когда вернется – не знаем.

– Подлюку воспитали… – пожаловалась морда.

Очевидно, морда принадлежала папе девушки, а объяснялась ее мама.

– Перестань наговаривать на дочь, – робко сказала женщина мужу и перевела беспокойный взгляд на трех мужчин: – А вы кто?

– Я из милиции, – сказал Савелий. – Ваша Алена написала заявление…

– На отца?! – ожил папа и озверело вытаращил красные глаза. – Я ей…

– Будешь перебивать – отвезу в холодильник, – предупредил Савелий. На местном жаргоне холодильником называют вытрезвитель. Папа замахал руками, мол, не буду, и скрылся в недрах квартиры, а Савелий черканул что-то в блокноте, вырвал лист и протянул женщине: – Когда появится, пусть позвонит.

– Натворила она чего? – испуганно спросила мать, беря записку. – Вы меня не жалейте, я уж как-нибудь переживу. Только бы знать, к чему готовиться…

– Нет, ничего она не натворила, – прервал ее Савелий.

– Дайте девушке и мои телефоны, – сказал Эмиль, протянув маме визитку. – Пусть звонит в любое время суток.

– Да что стряслось-то? – занервничала мама.

– Пока ничего, – ответил Савелий, спускаясь вниз.

Внизу постояли и покурили, раздумывая про себя, где искать девушку.

* * *

Прием Ирина Березко ведет с пяти до восьми вечера. Это у нее дополнительное место работы – женская консультация, расположенная на первом этаже двенадцатиэтажного дома. Заведующая платит всего полставки, работать, как водится, приходится на полную ставку. «Психолог» – это определение народу ничего не говорит, психолог – не врач, не психиатр, не экстрасенс, посему желающих откорректировать свою личность и отношения в семье мало и идут к ней по рекомендациям тех же врачей. Беременных женщин Березко обслуживает бесплатно, за это и получает полставки, остальные, кто приходит за помощью, платят, но не всегда и немного.

Провинция с недоверием относится к новшествам, мало находится желающих платить деньги за «разговоры». Вот и приходится Ирине мотаться то в институт – преподавать все ту же психологию, то по частникам, то в консультацию, чтобы хоть как-то заработать. При таком режиме можно загнуться, тем более что доход все равно мизерный. Друзья советуют бросить консультацию, где платят смешную сумму, но консультация – это кабинет, в котором и «левых» клиентов можно принять, и постоянная практика есть.

К концу рабочего дня Березко тоже нужен психолог. Она прождала пациента час, он так и не явился. От подобной необязательности Ирину трясет. Она посчитала, сколько могла бы сделать за это время дел дома, а теперь все оттягивается еще на час, значит, и в постель она попадет на час позже.

Без пяти восемь Березко повесила халат в шкафчик, посмотрела в зеркало на свое уставшее лицо, решила теперь уж никуда не торопиться, домашние дела отставить на завтра и выкурить сигаретку в туалете. Она согласна: сигарета – яд. Сама внушает это пациентам, особенно беременным женщинам. Но в нашей убогой жизни человеку не мешает иной раз и ядом себя побаловать, если от этого хорошо становится. Ирина взяла сигарету, зажигалку и вышла в коридор.

В длинном-длинном коридоре стоял полумрак. По обеим сторонам кабинеты, кабинеты… и никого в тех кабинетах. А тишина… кладбищенская. Покой консультации был неестественно покоен. Трудно поверить, что здесь сейчас кто-то есть еще, кроме нее, а между тем где-то должна возить шваброй техничка.

Березко позвала ее:

– Ивановна! Ивановна!

Пустое помещение отозвалось глухим эхом. Предположив, что Ивановна куда-то отлучилась, Ирина сначала проверила входные стеклянные двери, а то, не ровен час, хулиганы забегут, и воюй тогда с ними. Сторожа нет, на ночь в консультации никто не остается, техничка должна вымыть полы в коридоре и туалетах, а затем снаружи закрыть двери. И остается консультация полностью бесхозная, один дежурный свет тускло тлеет. Даже сигнализации нет. Действительно, кто будет платить за сигнализацию и ее установку или хотя бы сторожу, ставку которого разбросали по младшему медперсоналу? Медицина сейчас в униженном положении, для нее сигнализация – непозволительная роскошь.

Двери, к счастью, были заперты изнутри на задвижку, значит, Ивановна где-то здесь. Ирина пошла в туалет, ее каблуки звонко оповещали пустые кабинеты и коридор: и-ду, и-ду. Вообще-то неприятно осознавать, что среди этих дверей ты одна, всякая чушь в голову лезет. Но Ирина была не одна, поэтому спокойно открыла туалет и замерла, досадливо присвистнув, – свет внутри не горел.

Она зашарила по стене, нашла выключатель, щелкнула раз, другой, третий. Скорее всего, перегорела лампочка. Ивановна, видимо, ринулась на поиски лампочки где-нибудь в подсобном помещении, потому и не откликнулась на зов. В конце концов, покурить можно без света. Но темнота не слишком вдохновляла, Ирина сообразила подставить стул, отчего дверь не закрылась, а в туалет проникало немного света. Она щелкнула зажигалкой, прикурила и увидела… Из кабинки торчали стоптанные тапочки.

– Ивановна, ты здесь? – спросила Ирина, приближаясь к кабинке.

Ответа не последовало. Странно. Она взялась за ручку кабинки и раздумывала, открывать или не открывать. Как-то неудобно застать пожилую женщину сидящей на унитазе. Березко еще раз позвала старуху по имени, та не ответила. Это еще больше насторожило Ирину – вдруг у Ивановны сердечный приступ и ей нужна срочная помощь? Мысль о приступе заставила открыть кабинку. Березко рванула на себя дверцу, та была не заперта изнутри. Ивановна действительно была без сознания, а возможно, и мертва. Коротко вскрикнув, Березко прижала ладонь к губам, бормоча:

– Что же делать? Так… позвонить в скорую!

Она повернулась к выходу, собираясь бежать к телефону в регистратуре. В это время заскрипела пружина на двери, щель сделалась шире. И тут скудную полоску света из коридора перекрыла чья-то тень. Это было настолько противоестественно, что Ирина Березко растерялась. Ну кто может находиться в консультации в такое время?

– Кто здесь?! – крикнула она.

Вместо ответа раздался звук отодвигаемого стула, не дававшего двери закрыться. В туалет вошел человек, лица которого Ирина не увидела. Он подступал к ней уверенно, спокойно. А она пятилась, пока поясницей не коснулась подоконника. Дальше отступать некуда. Тут-то и охватил ее животный ужас. На уровне подсознания она поняла, что это пришла смерть. Ирина знала, кто прячется за ее темным лицом. Она панически огляделась…

* * *

В начале двенадцатого ночи Оленька сделала на кухне бутерброды с колбасой и сыром, поставила на поднос чашку с чаем и понесла все это к себе в комнату. Приняв твердое решение продолжить образование, она взяла в библиотеке книги по медицине – а таких в доме полно – и читала, конспектируя в общей тетради основные положения. Услышав приглушенные всхлипывания и невнятную речь, она, повинуясь исключительно любопытству, поставила поднос на столик у зеркала в прихожей. Затем тихонько чуть-чуть приоткрыла дверь и одним глазом обвела гостиную.

В десять хозяев еще не было дома, Оленька уложила старика спать, ушла к себе и не слышала, когда вернулись хозяева. Глаз Оленьки остановился на Антонине Афанасьевне, сидевшей на ступеньках лестницы. Она держала в руке бутылку спиртного и что-то невнятно бормотала. Ее муж Святослав Миронович стоял рядом с женой, опираясь локтем о перила. И вдруг он перегнулся через перила, схватил жену за вырез платья, подтянул к себе и ударил по щекам, затем отпустил.

Вопреки ожиданиям Антонина Афанасьевна не возмутилась, не подняла шум, а плюхнулась назад на ступеньки, немного отпила из горлышка и утерла свободной рукой слезы. Он принял прежнюю позу – облокотился локтем о перила. Святослав Миронович находился спиной к Оленьке, но теперь она слышала почти все.

– Ты психопатка, – говорил он обидным тоном. – Ты хоть понимаешь, что творишь? Если кто-нибудь догадается… представляешь, что будет? Ты, я повторяю, надолго залетишь. А с тобой и я как сообщник. Хоть раз в жизни послушайся меня, хоть раз!

– Я не могу… – всхлипнула она.

– Это ты не можешь?! – поразился он, слегка повысив тон, но тут же наклонился к ней и что-то проговорил быстрым шепотом.

– Никогда! – резко подскочила она.

– Сбавь тон, дура, нас услышит твоя… – предупредил он. – Один раз пережить – и все! Это не так страшно, как тебе кажется.

– Нет, нет, нет! – мотала она головой. Антонина Афанасьевна прислонилась к стене плечом и плакала.

– Тогда ты мне не оставляешь выбора, – вздохнул он. – Всему есть предел, Антонина. Если ты не понимаешь, к чему приведет твое тупое упрямство, тогда…

– Раз ты так решил… – проговорила она едва слышно.

– Это ты решила, потому что не хочешь внять моим мольбам. Все, хватит! С тобой и я стану сумасшедшим. Это ты покалечила нас всех, ты! А я хочу жить. Нормально жить, не боясь ничего. А мы сидим на пороховой бочке. Все, Антонина, с меня довольно!

Он взбежал по лестнице, переступив через ее ноги. Очевидно, поднялся в спальню. Хозяйка посидела немного, вспомнила про бутылку в руке, отхлебнула. Еще посидела, потом сошла в гостиную и остановила тяжелый взгляд на столике, на котором ничего не было. Она стояла вполуоборот к Оленьке, так что девушке очень хорошо было видно ее лицо и совершенно дикие глаза. Эту Антонину Афанасьевну Оленька не знала и терялась в определениях, на кого сейчас похожа хозяйка. На святую мученицу перед казнью? Или на ведьму, заслуживающую костра? Или на опустошенного человека, готового накинуть на шею петлю? Чего же в ней больше? Пожалуй, всего намешано. И еще что-то неуловимое, неопределенное, но пугающее. Дальше Оленьке пришлось подняться на цыпочки, потому что Антонина Афанасьевна ринулась к камину, стала на четвереньки и просунула руку в камин, где еще ни разу при Оленьке не горел огонь. Выходит, это у них семейное – прятать. Ее отец прячет лакомства… А что прячет хозяйка в камине?

Антонина Афанасьевна достала всего-то маленькую коробочку, на коленях доползла до журнального столика и что-то высыпала на полированную поверхность. Она оглядывалась по сторонам, как воришка, из-за чего Оленьке пришлось отпрянуть от щелки в коридор. Когда девушка вновь заглянула в гостиную, Антонина Афанасьевна вдыхала через трубочку из бумаги… Что можно вдыхать таким образом? Конечно, кокаин! Убийственная смесь: спиртное и кокаин! Но, очевидно, хозяйка привыкла к смеси.

Оленька поспешила в свою комнату. Уже у двери вспомнила про забытый в коридоре поднос, на цыпочках вернулась, забрала его и заперлась у себя. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и была в полной растерянности. Значит, ее хозяйка наркоманка. Видимо, муж выразил ей свое недовольство по этому поводу. Взрослая женщина, фармацевт… Интересно, а что она дает своему сыну? Почему Святослав Миронович так беспокоился, называя себя сообщником? Чего он боится?

С час Оленька думала об этой странной семейке. В окна забарабанил дождь. О, как он надоел! Все же Оленька съела свои бутерброды, выпила холодный чай и принялась читать, так как спать совсем не хотелось. Она то и дело отвлекалась, перечитывала абзацы по два раза, никак не вникая в смысл, – Оленька постоянно возвращалась мыслями к этому дому, где неуютно, тоскливо и холодно. А у нее было уютное гнездышко…

Внезапно глаза Оленьки округлились. Затаив дыхание, она уставилась на ручку двери, которая почему-то поворачивалась. Ну, сама по себе она поворачиваться никак не может, значит, ее кто-то поворачивает. И этот «кто-то» стоит в коридоре за дверью. Он подошел неслышно и теперь осторожно пытался открыть дверь. Чего он хочет? Сердце Оленьки забилось, предупреждая: сиди тихо, сиди тихо и молчи! Она и сидела, не шевелясь и не моргая, до боли напрягая глаза, следившие за ручкой.

Но вот ручка перестала поворачиваться. Прошло несколько минут. Шагов Оленька так и не услышала. Она выждала некоторое время, спустила с кровати ноги, посидела так, глядя на ручку, затем бесшумно подошла к двери и приложила ухо к косяку. Выйти в коридор она не решилась – было страшно. Страшно оттого, что не знала, кто там, в коридоре, и что ему было нужно. А в коридоре не слышалось никакого движения.

Оленька легла в постель, но уснуть не могла, свет настольной лампы не выключала, то и дело ее глаза останавливались на ручке. А если старик позовет ее? Как выйти за пределы комнаты? Только когда занялся рассвет, она забылась чутким сном.

Часов в девять утра раздался дикий вопль. Оленька подскочила, как ошпаренная кипятком. Крики доносились издалека.

– Господи, что происходит в этом доме?! – бормотала она, одеваясь.

* * *

– Эмиль Максимович? – практически кричала Варвара в телефонную трубку. – Срочно приезжайте в женскую консультацию, срочно!

– Варя, не кричи, – тряхнул он головой, сбрасывая с себя остатки сна. Вчера лег далеко за полночь, если не под утро. – Мужчины не обращаются в женскую консультацию.

– Неудачная шутка, Эмиль Максимович, – затараторила Варвара. – Здесь убийство. Вы слышите? Убийство! Понятно?

– Нет, – признался он.

– Убили Ирину Березко! Вы помните ее? Это психолог, с которой у меня было интервью… ну, о маньяках… Вспомнили?

– Я еду! Стой, Варя! Где находится консультация?

Она назвала адрес. Пять минут спустя он уже крутил руль, выезжая со двора. А двадцать минут спустя остановился у дома, где располагалась женская консультация. У входа в нее стояли милицейские машины и «неотложка», это дало право надеяться, что Варвара ошиблась и Березко не убили, а может, всего-то ранили.

Эмиль вышел из машины и тут увидел потрясающую картину. Двое ментов буквально взашей выталкивали Варвару из женской консультации. Потом они подхватили ее под руки и понесли сопротивляющуюся девушку. В придачу Варвару отчитывал пожилой милиционер, который шел сзади:

– Катись, катись! Сначала наплетете в своих передачах, а потом нам расхлебывать.

– Отпустите! Я буду жаловаться! – вопила взлохмаченная Варвара. – Я про вас репортаж сделаю, на всю страну ославлю…

– Пошла вон! – гаркнул пожилой мент. – Ишь, раскудахталась… Угрожать еще она мне будет! Это я тебя щас укатаю на пятнадцать суток за хулиганство. Вот и поглядим, кто кого ославит. И чтобы я тебя близко не видел!

Менты отпустили Варвару, и она упала на мокрый тротуар. Затем один кинул ей фотоаппарат, но журналистка ловко поймала его на лету. Когда менты скрылись в здании, она вслед им нецензурно выругалась и показала средний палец. Сзади стояли водители милицейских машин, и они закатились от хохота, наблюдая сцену выдворения шпионки.

Эмиль неодобрительно покачал головой, подбежал к девушке и помог ей подняться на ноги.

– Козлы недорезанные! – ругалась Варвара, хромая к машине. – Ублюдки! Дерьмо! Пленку засветили! Дармоеды! Лучше бы убийц ловили.

– Варя, хватит, – осадил ее Эмиль. – Ты что, правда, хочешь попасть на пятнадцать суток?

– Конечно, не хочу. Ой, поехали отсюда, я должна вам рассказать…

И остановилась на полдороге, явно собираясь начать свое повествование прямо здесь, на улице. Эмилю пришлось неучтиво втолкнуть даму в машину, затем он сел сам и вырулил на дорогу. Варвара изучала свое лицо в зеркале. Она была просто в шоке:

– Ну, хамло! Ну, мерзавцы! Синяк будет на скуле. Эх, некому было снять, как милиция нашего города расправляется со средствами массовой информации. Но все равно я успела снять… Я им покажу… козлам!

– Они же засветили пленку, – напомнил Эмиль.

– Фиг вам! – торжествующе взревела Варвара, потрясая кулаками. – Это я так, для отвода глаз сказала. Этот фотоаппарат у меня только для антуража. Я же знаю, что ментовка злобой исходит после моего интервью с Ириной Березко. Шеф же пообещал им меня выгнать.

– Не выгнал?

– Ха! – торжествующе выкрикнула Варвара. – Он же бабки любит. После моей передачи заказов на рекламу посыпалось… сроду столько не было! Канал частный, бабки – главное. Правда, мне никто проценты не платит за поднятие престижа, свиньи!

– Не вижу связи между интервью и…

– Вы плохо знаете нашу систему, – неучтиво перебила девушка. – Острые передачи прибавляют число телезрителей. А рекламодатели, зная, что канал смотрит большинство горожан, приносят объявления в нашу редакцию. Конечно, наша огромная аудитория дает им шанс продать, купить, поменять, снять и так далее быстрее, чем через объявления в газете.

– Я понял, – прервал ее Эмиль. – Что с Березко?

– Убита в сортире, – доложила Варвара.

Услышав в ее голосе самодовольные нотки, он с нескрываемым удивлением взглянул на Варю. Неужели журналистский азарт выхолостил в девушке все человеческое? Ведь недавно она снимала Березко, задавала ей вопросы. Кстати, на актуальную тему. Видимо, у Вари профессиональные шоры на глазах и, кроме острого материала, который поможет ей вырваться в люди, она ничего не видит и не хочет видеть, ей никого не жаль.

– Варя, ты не связываешь убийство Березко с твоим интервью? – спросил Эмиль.

– Что? – наконец очнулась девушка, и во взгляде ее наконец появились человеческие искры. – Вы так думаете… Он убил ее из-за…

– А ты так не думаешь? Березко назвала его псевдочеловеком…

– Концепция не ей принадлежит, а ученым…

– Варвара, остановись, – мягко, но твердо приказал он. – Не лезь поперед батьки в пекло. Сначала выслушай, обдумай, а потом высказывайся. Как она убита? Ты видела?

– Естественно! Я сняла на «мыльницу». Поехали на студию, сейчас отпечатаем. Думаю, снимки нормально получились, а если нет – не беда, компьютерщики очистят. А эти кретины схватили большой фотоаппарат, вынули пленку… Ну, прям ФБР из кино! Обвела я их вокруг…

– Чем убили Березко?

– Да ножом, ничем иным. Несколько ран. Крови – лужа!

– Сколько было передач о маньяке и убийствах? – вновь прервал ее Эмиль.

– Три. Сегодня соберу четвертую. Это будет бомба!

– Не торопись выходить в эфир, – взволнованно предупредил девушку Эмиль. Она взглянула на него с молчаливым вопросом. – Не боишься, что следующей станешь ты?

Варвара замерла, глядя на него с испуганным удивлением. По всему было видно, что себя она не причисляла к возможным жертвам маньяка и только сейчас задумалась, чем ее передачи чреваты лично для нее.

– Полагаете, он… – выдавила из себя девушка и не договорила.

– Да, думаю, это он убил Березко. Он смотрел твою передачу, обиделся, ведь она говорила обидные вещи. Исходя из логики, если он мнит себя сверхчеловеком и вожаком, он не мог допустить, чтобы кто-то безнаказанно оскорблял его. Он выследил ее и убил.

– Она не была изнасилована, – привела достаточно веский аргумент Варвара, но тут же отказалась от него, бормоча в потрясении: – Наверное, она не в его вкусе, старовата…

– Варя, цинизм – не самая лучшая черта журналиста. Что еще ты узнала?

– В момент убийства в сортире находилась уборщица… Она жива.

– Оставил свидетельницу? – удивился Эмиль.

– Не знаю. Мне позвонил муж Березко в шесть утра, сказал, что Ирина не пришла домой. Он обзванивал знакомых. Ночью созвонился с заведующей, та сказала, что последними из консультации уходят Ирина и уборщица. Муж Ирины поехал домой к уборщице, а ее тоже нет, ушла на работу и не вернулась. Тогда он и позвонил мне, мы договорились встретиться у консультации, я приехала туда одновременно с ним. Мы, как дураки, стояли возле дверей и не догадались попробовать открыть, ждали заведующую. А она приехала, тронула двери… они открыты! Стали проверять все кабинеты, дошли до сортира… Там и нашли обеих. У бабки шок, она ничего не рассказала, только тряслась вся. Вызвали скорую и милицию… Вы серьезно думаете, что теперь он примется за меня?

– Все может быть, – уклончиво ответил Эмиль. – Во всяком случае, поостерегись. Знаешь, приставлю-ка я к тебе Лешку.

– Не стоит, – хмуро возразила она. – Попрошу Савелия сопровождать меня.

– Тоже неплохо. Лешка нужен в другом месте. Есть еще девушка, зовут ее Алена, она написала заявление в милицию, что ее кто-то преследует по вечерам. А однажды он напал на нее в подъезде. Мы нигде не можем ее застать. Дома она не ночует, а в техникуме, где учится, тоже не нашли. Это огромный сарай с мастерскими и классами, несколько корпусов. Если бы хоть в лицо ее знать! Просили фотографию дома – нет, она давно не фотографировалась.

– Вы уверены, что на нее напал тот самый маньяк?

– Надо сначала поговорить с ней. А что с уборщицей?

– В больницу отвезут, у нее на фоне стресса отнялась речь.

– Это уже хуже. Нам надо и с бабулей побеседовать. Говоришь, в больнице она будет? Там много знакомых осталось. Надеюсь, меня пропустят к ней. Приехали…

* * *

А случилось в доме вот что: Ростислав решил покончить жизнь самоубийством! Антонина Афанасьевна лично вынула его из петли, подняв крик на весь дом. Она и оказывала сыну первую помощь. Затем они делали это вместе с Оленькой, которая предложила было вызвать скорую помощь, но в ответ хозяйка рявкнула, что не доверит сына местным врачам.

Святослав Миронович проявил поразительную для отца черствость – стоял, как памятник, рядом с выражением полного безразличия к событию. Когда сынок пришел в себя, он жестоко бросил ему:

– Ты последняя сволочь, Ростик.

– Не смей! – истерично закричала на него Антонина Афанасьевна и кинулась к сыну: – Не слушай его, сынок, он сам не знает, что говорит.

Сынок подарил папе взгляд людоеда и попросил всех убраться, кроме матери. Святослав Миронович ушел, хлопнув дверью, на ходу бормоча:

– Подгадал, подлец, когда в петлю залезть. Утречком, когда мама должна зайти. Артист дерьмовый…

– Вы не должны так говорить о своем сыне, – бросила ему упрек Оленька, спускаясь по лестнице позади негодующего отца.

Тот словно пулю получил в спину: замер, потом обернулся, и Оленька вынуждена была попятиться – так выразительно на нее смотрел Святослав Миронович. Взгляд его никак не соответствовал их местоположению: несмотря на то, что Оленька находилась на несколько ступеней выше его на лестнице, он смотрел на нее свысока и… с любопытством. Она почувствовала себя тлей под его взглядом, маленьким червячком, которого этот человек брезгует даже раздавить. Пауза длилась недолго, Святослав Миронович процедил сквозь зубы:

– Катись к дедушке и замри там.

Возмущению Оленьки не было предела. Да с какой стати он разговаривает с ней таким тоном?! Что она ему сделала, в чем причина? Кстати, интересно: кто пытался ночью войти к ней в комнату? Уж не этот ли надменный циник? Значит, ей следует на ночь оставлять дверь открытой и тогда он будет мил и любезен?

Но Оленька не подала виду, что ее глубоко оскорбляет такое отношение и поведение мужа хозяйки. Приподняв подбородок, она спустилась на несколько ступенек. Подойдя к Святославу Мироновичу вплотную, нос к носу – а дорогу он не уступал, – она тоже процедила сквозь зубы:

– Дайте пройти.

И он сделал одолжение – отступил. Оленьке хотелось кубарем скатиться вниз, однако она сошла со степенным спокойствием, не оглянувшись ни разу, только кожей чувствуя на себе взгляд мужчины. Очутившись в коридоре, а значит, скрывшись с глаз хозяина, она прислонилась спиной к стене и вдохнула воздуха, которого ей так не хватало на лестнице. Оленьку посетила не новая мысль: а не послать ли всех их к черту? Никаких денег не захочешь, работая в этой семейке. До конца месяца осталось несколько дней, вот получит она остаток своих законных денег и уйдет. Пусть живут в своем… дурдоме и разгребают проблемы сами.

Раздался телефонный звонок, это была Марина.

– Оль, выйди на минуточку, а?

– Хорошо, – сказала Оленька, набросила пальто и вышла на улицу.

Марина ждала у ворот, накинув на голову вязаную шаль. Едва Оленька приблизилась к ней, заговорила взволнованно:

– Оль, ты не можешь определить… ну… беременность?

– Помилуй, – устало обронила она, – я же не гинеколог. А у кого беременность?

– У меня задержка… – потупилась Марина.

– И давно? – дежурно спросила Оленька.

– Две недели… Оль, что делать-то, а? Хозяйка догадается… что будет…

– Постой, – постепенно доходило до Оленьки, – ты с кем беременность подцепила? С Борисом Евгеньевичем? Ну, ты и… Зачем влезла к нему в постель?

– Дура я, дура, дура… – казнила себя Марина. – Влюбилась я. Сильно влюбилась. Я его так люблю, так люблю… ему невозможно отказать. И он меня любит… так любит… Оля, мне бы хоть узнать, а? Может, там и нет ничего?

– Как же, нет! – фыркнула презрительно Оленька. Но это естественно – ей неприятны женщины, забирающиеся в чужие постели. – Сходи в консультацию или купи в аптеке тест на беременность. Извини, меня дед ждет.

– Олюшка, вовек не забуду, только найди мне доктора…

Оленька махнула рукой, мол, отстань, и помчалась к своему подопечному – за всеми этими событиями она забыла накормить старика. А тот встретил ее в полной боевой готовности – ходил по комнате, поджав губы, сведя брови к переносице и скрестив на груди руки. Встретил Оленьку грозно:

– Голодом вздумали меня морить, любезная? Вместо того чтобы кормить меня, она болтает у ворот с соседской дурой…

– Извините, Афанасий Петрович! Там вашему внуку было плохо, – оправдывалась она, ставя на стол поднос с наскоро приготовленной едой.

– А что такое? – спросил старик равнодушно.

– Он чуть не умер.

– Чуть не умер? – ухмыльнулся старик, повязывая салфетку вокруг шеи. – Милая, слово «чуть» здесь не подходит. Невозможно чуть умереть или не умереть чуть. Смерть – это всегда смерть. Ее не бывает ни много, ни мало, ее не может быть… сколько-нибудь. Она смерть. И всегда окончательна. А что там у нас на завтрак?

С азартным восторгом Афанасий Петрович схватил кусок холодной курицы и белый хлеб с маслом. Уплетая еду с наслаждением, он не уставал рассуждать о смерти, словно говорил о правилах игры в баскетбол:

– Смерть принимается целиком. Сам ли ты ее нашел или кто-то подсунул тебе ее, от старости ли, но она всегда мгновенна.

– А как же тогда продолжительная болезнь, в результате которой человек умирает? – Оленьку старик с каждым днем занимал все больше. И дело было не в том, что ей больше не с кем беседовать, а в том, что от него она черпала то, чего не знала и даже не подозревала, что это имеет место быть.

Афанасий Петрович, тщательно запивая еду соком, поднял на нее выцветшие глаза и теперь очень серьезно, будто преподавал важный урок, поделился своим мнением. Однако при всем при том не перестал с аппетитом есть.

– Продолжительная болезнь – это жизнь, Ольга. Человек испытывает боль, тает на глазах, но он существует. Он чувствует, страдает, надеется, дышит. А потом – ррраз! И не дышит. Это происходит мгновенно. Хоп… и все. Остановка существования. То есть ты уже не существуешь и одновременно об этом не знаешь. Это и есть смерть. Но она притягательна. При тебе никогда не умирали? Ты наблюдала процесс смерти?

– Н-нет, – поежилась Оленька, – не приходилось.

– Странно, ты же работала в больнице. Ну, не важно. Понимаешь, в смерти заключается тайна, которую жаждешь разгадать, познать, как самого себя. Потому что, пока ты живешь, ты не веришь в свою личную смерть, тебе кажется, что ты для нее недосягаем. Но ты видишь, что твоего соседа, знакомого или просто человека смерть взяла, и вот теперь он является куском дерьмового мяса, которое даже собаке не скормишь, он бесполезен и мерзок, потому как быстро протухает, он воняет…

Через открытую форточку в комнату долетел звук мотора, Афанасий Петрович прислушался с некоторым беспокойством. Оленька подошла к окну, увидела удаляющийся автомобиль и сообщила:

– Святослав Миронович уехал.

– Одним змеем в доме меньше, – тут же откликнулся старик. – На чем я остановился?.. А, да! Все это ты видишь, а не веришь, что и твое тело будет валяться ненужным трупом, который твои близкие мечтают поскорее закопать. – Он перестал жевать, уставился в одну точку и, казалось, забыл об Оленьке. – Ты не веришь, что перестанешь мыслить и надеяться, перестанешь чувствовать, осязать, дышать. Но это будет. И самое страшное открытие тебя ждет, когда поймешь, что смерти не избежать. Хоть весь мир взорви, но с ним и ты погибнешь.

– Вам не жалко внука? – вернула собеседника на землю Оленька.

– Нет, – живо ответил Афанасий Петрович, продолжив завтрак. – Жалей – не жалей, от этого ничего не изменится. Не умер? Значит, пока повезло. Когда-то не повезет.

– Ваши рассуждения чудовищны. И отношение к внуку тоже.

– Курица! – пренебрежительно, но беззлобно бросил он. – Даже нет – цыпленок. Ты еще не вылупилась из яйца. Но вылупишься, поверь. Тогда, возможно, твои куриные мозги обретут упругость и ты уцепишься за жизнь руками, зубами, ногами, когтями. Тебе еще не приходилось делать выбор, страшный выбор? Не тот, от которого ты сбежала… Ведь ты сбежала, так?

– Откуда вам известно? – вытаращилась на старика Оленька. Почему-то ей стало не по себе, даже страшновато. Она бы ни за что не объяснила причин возникшего страха, но он возник и вызвал у нее мелкую дрожь.

– Мне многое известно. Да и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Юная дева соглашается на добровольное заточение со стариком ради денег, которые ей щедро кидают… Чушь собачья! Ты решила спрятаться от кого-то или от чего-то, не в том суть. Но ты не задумывалась, за что тебе платят так много? Да, где-нибудь там, за границей, это даже мало. Но у нас деньги большие. За какие услуги? Не знаешь? Потому что курица.

– О чем вы говорите? Я не понимаю вас?

– Невкусно. Пресно, – отодвинул он тарелки. – А теперь кыш! Кыш, кыш!

– О чем вы меня предупреждали?

– Когда? – прикинулся Афанасий Петрович кретином.

– Только что, когда говорили, что мне за что-то платят, – рассердилась Оленька.

– Да? – И он свел брови в одну линию, выпятил губы, он думал. Внезапно оживился: – А, вспомнил! Я говорил, что тебе придется делать выбор. – Вдруг он откинулся корпусом назад, изучая Оленьку во все глаза и так и эдак, наклоняя голову влево-вправо, и наконец выдал: – И ты его сделаешь. Только учти, сия чаша тяжела. А теперь за предсказание выведи меня на прогулку.

В комнату ворвалась Антонина Афанасьевна:

– Ольга, пойдемте к сыну, ему необходимо сделать укол.

– Ха-ха, – коротко хохотнул старик, находясь в своих мыслях.

– Папа, прекрати! – закричала на него Антонина Афанасьевна. – Ольга, быстрее, я жду тебя в комнате Ростислава.

Оленька поспешила за ней. Афанасий Петрович безотносительно сказал:

– Выбор. А выбор между жизнью и смертью… смертелен. И получается – нет выбора. Да. Так. Не иначе.

Оленька остановилась в дверях, повернула лицо к дедушке:

– Вы, Афанасий Петрович, очень интересный человек, честное слово. Я не воспринимаю вас больным… на голову. Ведь вы не больны. Но почему вы ненавидите свою семью? Зачем притворяетесь? О вас заботятся, за такие деньги наняли сиделку…

– Курица, – вздохнул он. – Ничего не поняла из моих ценных лекций. Я им нужен. Очень нужен. И ты нужна.

– Да, конечно, – согласилась Оленька. – Именно поэтому мне странна ваша ненависть. Ведь вы не играли, когда включили газ. Вы это сделали, зная, какие будут последствия. Почему вы хотели…

– Убить? – подсказал он, так как Оленька из деликатности не хотела называть вещи своими именами. И вдруг он сказал такое, что заставило ее усомниться в светлом разуме старика: – Я работал убийцей, детка. Привычка.

– Ольга! – послышался из коридора голос Антонины Афанасьевны. – Где вы застряли?

Оленька рванула наверх, опять забыв запереть дверь комнаты старика.

* * *

– Этого нельзя делать! – повысил голос Эмиль, бросив пачку фотоснимков на стол. – Хочешь, чтобы он расправился с тобой так же? – Варвара взяла снимки убитой Березко в руки и сосредоточенно их перебирала, а Лешка наблюдал за обоими молча. – То, что ты хочешь сделать, – провокация. Тебе сейчас лучше замереть, не выходить даже из дома!

– Если он такой крутой, как вы говорите, ключ и квартира не помогут, – вяло возразила Варвара. – Он достанет меня и дома.

– Уезжай! – рявкнул на упрямую и глупую Варвару Эмиль. – Съезди к бабушке в гости… в туристическую поездку…

– Никуда не поеду, не сотрясайте воздух зря, – огрызнулась та.

– А, понял… – вдруг дошло до него. – Карьера, да?

– Да, черт возьми! – подскочила Варвара, ибо он попал в точку. Носиться по кабинету она не могла, он слишком мал, посему ограничилась воплями разъяренной фурии: – Нет, по какому праву вы диктуете мне? Да, я хочу сделать карьеру, потому что не желаю оставаться в этом паршивом городе всю жизнь. Мне нужна слава! «Репортаж с ножом у сердца»… или «Интервью со смертью»… Как? Звучит? Это мой шанс. Если мне удастся сделать острые репортажи, а того лучше – если он еще и преследовать меня будет, мне обеспечено место на столичном канале!

– А если он убьет тебя? – подал спокойный голос Лешка.

– Меня не так-то легко испугать, – парировала Варвара. – Поймите, мне двадцать восемь. Впереди перспектив ноль, ноль и ноль. Ну, удачно замуж выйти можно, опять же если повезет. Да мой характер не выдержит ни один мужик, мечтающий о домашней рабыне. Я хочу работать в престижной студии, газете, журнале, а не барахтаться всю жизнь здесь, в нищете и безвестности.

– Неужели в нашем городе нет для тебя места? – спросил Эмиль, крайне удивленный одержимостью Варвары.

– Нет! – категорично заявила она. – Пять каналов, и все частные. Управляют ими… бараны! Здесь давят любую мысль. Вот, пожалуйста: маньяк. Никому он не конкурент, не имеет отношения ни к каким городским структурам, не метит на должность мэра, а о нем репортажи делать тоже нельзя! То городские власти запрещают, теперь милиция! Если бы не жадность нашего директора, он бы с меня три шкуры спустил.

– Ты, Варя, злишься на милицию, а понять ее можно, – спокойно возразил Эмиль. – Ты тешишь свое тщеславие, а маньяк смотрит твою передачу. И слушает, что собираются делать органы порядка или как его «анатомируют» психологи. Ты же его шпионка, Варя. Неужели не понимаешь таких элементарных вещей, девочка?

– Да к черту вашу деликатность! – психанула Варвара. – Тоже мне, шпионку нашли. Это потому, что мы не на Западе. Там давно добыча информации стоит больших денег. Любой информации, вплоть до государственных секретов! А я всего-то хочу сделать себе имя.

– Но не за счет же чужой жизни! – вставил Эмиль.

– Согласна, – вызывающе ответила она. – Теперь я буду рисковать только своей собственной. Но вы почему-то запрещаете мне рисковать. А это моя жизнь! Я ее хозяйка.

– Эмиль Максимович, – встрял Лешка, – давайте я за ней похожу в качестве… этого… с камерой. Раз ей так хочется взять интервью у живодера.

– Нет, – устало возразил тот. – Твоя задача найти и охранять девушку по имени Алена. Кстати, где она? Нашел ее?

Юноша пожал плечами, что означало – девушка до сих пор неуловима.

Эмиль хмуро заявил:

– Ну, как знаешь, Варвара. Только помни: может так случится, что тебе не понадобится ни карьера, ни канал, ни газета…

– Я знаю, – упрямо наклонила она голову, а взгляд ее был ничуть не лучше, чем у маньяка. – Я надеюсь, что вы меня не бросите. Ведь вы заинтересованное лицо.

Эмиль кинул на нее мимолетный осуждающий взгляд и опустил голову, потом провел по лицу ладонью, словно снял напряжение, и сказал:

– Что ж, если ты решила стать приманкой, то придется использовать этот шанс совместно. Тогда принимай мои условия. Без меня ни в туалет, ни на свидание, ни в баню.

– Спать мы будем в одной кровати? – пошутила Варя, обрадованная победой.

– В разных, – не понравилась ему шутка. – Как собираешься построить репортаж?

– Ну, репортаж – это громко сказано, – ответила Варвара. – Я собираюсь сделать всего лишь сообщение. И показать фотографии…

– А ты подумала, что будут чувствовать родственники, глядя на фотографии?

– Что, и показывать нельзя? – В тоне ее послышался протест.

– Не кипи. Я только попытался воззвать к вашим человеческим чувствам, госпожа журналистка. Варя, ты не должна забывать, что идешь напролом по собственной воле, не заставляй других переживать трагедию заново.

– Вы как из восемнадцатого века, – буркнула недовольно Варвара, собирая со стола снимки. – Ладно, я постараюсь тактично… В общем, пошла на съемку, мое время наступило.

– Ну, удачи тебе, – пожелал Эмиль.

Когда Варвара вышла, он неодобрительно покачал головой и как бы про себя произнес:

– Не предполагал, что тщеславие бывает таким…

– …тупым, – закончил за него Лешка. – Не стесняйтесь, ведь так и есть.

– Пойдем, посмотрим, что она там наговорит.

* * *

Оленька облокотилась о стену в гостиной и молчала, даже не оправдывалась. Собственно, у нее и не было возможности сказать в свою защиту хотя бы слово, так как Антонина Афанасьевна разорялась без пауз. Она нервно курила, мерила гостиную шагами – места тут хоть отбавляй – и кричала, сердясь не на шутку:

– Ну, как, как вы могли, Ольга! Где теперь его искать? И кто будет его искать? Неужели трудно выполнить такую малость – закрыть старика на ключ? У вас не так много обязанностей, а закрывать его дверь и проверять, хорошо ли он заперт, – одна из главных обязанностей. Но вы и их не выполняете! Ну, хотя бы ворота закрыли… Так вы даже их не захлопнули после разговора с соседской девицей! Боже мой, что же теперь делать?

Хозяйка бросила окурок в пепельницу и схватила новую сигарету. Руки у Антонины Афанасьевны страшно дрожали, как у закоренелого алкоголика в момент похмелья, плечи в напряжении ссутулились. Ей никак не удавалось прикурить от зажигалки, поэтому она замолчала, сосредоточившись на кончике сигареты и огоньке. В этом страстном желании закурить во что бы то ни стало Оленька усмотрела проявление слабой личности, не способной не только противостоять натиску судьбы, но и справиться со своими пагубными привычками. Мало того, моложавость хозяйки куда-то улетучилась, четко обозначился возраст, проявилась густая сеть морщин на утомленном лице. Тусклый взгляд рассказал, что она бы давно бросилась в омут головой вниз, да нечто крепко держит ее на этом свете.

В общем, Оленька поняла, что Антонина Афанасьевна находится на грани срыва. А еще в ней четко прослеживалась интересная деталь – эта женщина способна на любой отчаянный поступок, даже… трудно представить, на что именно. На все эти наблюдения с выводами Оленьке понадобилось полминуты, пока Антонина Афанасьевна прикуривала, и за то же время ей безумно захотелось уйти из странного дома срочно, немедленно. Пауза позволила ей даже высказать просьбу, которую она облекла в форму небольшого конфликта:

– Понимаю ваши претензии, но я не училась профессии тюремщика, поэтому не вижу своей вины. Если вы мной не довольны, увольте меня, это ваше право.

– Не болтайте глупостей! – отмахнулась Антонина нервически. Но ужалила девушку колючими глазами, отчего у Оленьки перехватило дух. – Вы прекрасно знаете, что мой отец человек психически ненормальный. Он и вас хотел уморить газом. Я предупреждала, чтобы вы были с ним построже, он умеет «забивать баки» и казаться вполне нормальным. Впрочем, чего я так разнервничалась? Он все равно найдется, долго не сможет без еды и тепла. Либо сам вернется, либо… Господи, когда это кончится? У меня нет больше сил.

– Я могу уйти в свою комнату? – ледяным тоном спросила Оленька. Не нравились ей ни переживания хозяйки, ни то, что дедушка сбежал. Никто и ничто не нравилось в этом доме. И даже стены не нравились.

– Нет. Посидите с моим сыном. Он спит. Возьмите книгу и почитайте у него в комнате. Или вяжите, если умеете. Я не хочу оставлять его без присмотра. А мне нужно съездить к мужу, предупредить, что отец сбежал. Дрянной старикан, как он меня утомил!

Антонина Афанасьевна поднялась переодеться, а Оленька прихватила книги из своей комнаты, тетрадь с авторучкой и поднялась к Ростиславу. Тот спал беспокойно, но крепко. Какая страшная судьба: природа наградила его всем, кроме здоровья. Не желая медленно умирать, молодой человек попытался свести счеты с жизнью одним махом. Так объясняла себе его поступок Оленька.

Она уселась в кресло и принялась читать. Только не читалось, не запоминалось, мысли крутились вокруг дедушки, который ушел из дома. К счастью, не взорвав его, как мечтал. Оленька боялась признаться хозяйке, что дверь его комнаты забывала закрывать часто. Дедушка мог давно уйти, но почему-то не уходил, продолжал придумывать, как отвлечь ее, и только тогда делал попытки убежать. Возможно, он не замечал, что сиделка не заперла его на замок, а возможно, играл с ней в игру «хочу убежать, догони». После нескольких подобных случаев халатности Оленька стала оставлять ключ в замочной скважине, чтобы он напоминал ей: запри деда. И все равно забыла.

В сегодняшней кутерьме больше всех ее волновал старик, оставшийся наедине с холодным городом. Он ушел в домашних тапочках, в пижаме и халате, без денег. Нет, такую приметную личность милиция отыщет быстро. И все равно его жаль. Вон и тучи набежали, вот-вот хлынет дождь, а старику негде укрыться…

В комнату тихонько вошла Антонина Афанасьевна, положила приготовленные шприцы на стол:

– Это – как только проснется. Сразу!

И поторопилась уйти. Оленька сидела некоторое время в большом и мягком кресле, но сидела напряженно, с прямой спиной. Она смотрела на шприцы. «Что же я ему колю?» – не первый раз задавала она себе вопрос. Однако именно сегодня вопрос стал особенно жгучим. Почему? Да потому что в этом доме постоянно недоговаривают, намекают непонятно на что, а ты при всем при том чувствуешь себя виноватой – видишь ли, не родилась ущербной, как остальные в доме. От подобной атмосферы нервы сдадут у кого угодно.

Оленька на цыпочках, осторожно, дабы не разбудить Ростислава, приблизилась к столу, на котором лежали два шприца. Каждый лежал на отдельной салфетке с надписями: «В вену». В конце концов, должна же Оленька знать, что в этих цилиндриках с иголками?! Вдруг и мама Ростислава сумасшедшая, как ее папа? Что, если она колет сыну… какую-нибудь дрянь, чтобы освободиться от него? А потом обвинит в смерти сына Оленьку? На что намекал старик, когда говорил, что Оленька нужна здесь? За что ей платят так много? Объяснений она не находила, лишь одно: «Они тут все ненормальные, от них чего угодно ждать можно. Шприцы…»

Оленька взглянула на спящего Ростислава и тихонечко выскользнула за дверь. Ничего страшного, оставит его всего на минутку. Ростислав не успеет ни в петлю залезть, ни наглотаться таблеток. В гостиной набрала на телефонном аппарате номер. В трубке послышался детский голос, Оленька попросила пригласить Марину и сразу сообщила ей:

– Завтра я поеду в больницу, могу захватить тебя с собой.

– Олюшка! – взвизгнула та. – Вот спасибо. Я уж думала, ты обиделась на меня. Не поняла только, за что.

– Вовсе не обиделась, – возразила она. – Просто у меня было плохое настроение. Прости меня. А ты не могла бы сделать небольшое одолжение?

– Ну, конечно! Что надо?

– Сходи прямо сейчас в аптеку и купи два шприца на два кубика и на пять. Представь, я нечаянно раздавила шприцы, а в аптечке больше нет. Вырваться не могу, у меня тяжелые больные. Помоги.

– Да сбегаю, делов-то! Но через часок, устроит? Я потом у ворот позвоню.

Оленька положила трубку и поспешила к Ростиславу. Он спал, даже не переменив позы. Усевшись в кресло, она взялась за книгу, но время от времени украдкой поглядывала то на Ростислава, то на окно. Никогда еще ей не было так беспокойно.

Мрачному настроению сопутствовали тучи за окном, просто черные и косматые чудовища, нагнавшие на землю темень. В комнате тоже стало темно и невозможно читать. Оленька не стала включать торшер у кресла, сидела, задумавшись и вспоминая прежнюю жизнь.

Какие-то пять минут перевернули все-все! Иногда, обычно во сне, некий голос будто нашептывал ей: «Зря ты поехала тогда в больницу, зря; а не поехала бы, ничего и не знала бы про Витальку, и жила бы себе припеваючи, кстати, еще не поздно все изменить». От этого вкрадчивого сладкого голоса Оленька всегда просыпается и твердо говорит: «Нет, уж лучше знать, а не обманываться». Кстати, теперь Виталька уже и не виделся ей тем самым единственным и ненаглядным, каким был до злополучного пятого сентября.

Издалека послышались слабые трели звонка. Оленька встряхнулась, прислушалась. Действительно, звонят. На третий этаж звонки едва доходят – здесь позаботились, чтобы сын находился в полном покое. Стремглав Оленька понеслась во двор, полагая, что пришла Марина. Открыв боковую дверь рядом с воротами, она обомлела. В проеме стоял… Влас.

– Ольга?! – едва выговорил он. По всему было видно, что он удивлен и не ожидал ее увидеть в этом доме.

– Вы… – смутилась она и по неизвестной ей причине залилась краской. Ах, да! Они же целовались, это дает право говорить «ты». – Ты откуда?

– Почему?.. Как?.. – не завершил оба вопроса Влас. Впрочем, о чем он спрашивал, понять было нетрудно.

– Это длинная история, – уклонилась от прямого ответа Оленька. – Ты… почему… пришел? К кому?

– Кажется, к тебе, – усмехнулся он. – Разрешишь войти?

– Но… я… не знаю… – жутко мямлила Оленька. Краска все больше заливала лицо. Не просто краска, а горячая волна. – Это не мой дом…

– Я знаю, – улыбнулся он. – Меня прислала Антонина. Сказала, что в доме осталась одна медсестра. Так это ты?

– Я? – переспросила она, словно вопрос не поняла. И вдруг, чего от себя не ожидала, мигом собралась и перестала мямлить: – Ну, конечно, это я. Извини, я растерялась, увидев тебя. Проходи.

Он вошел, снял куртку, повесил ее в прихожей и прошел в гостиную. Чувствовалось, что в доме он не впервой. Влас упал в кресло и остановил на Оленьке насмешливый взгляд:

– Так, значит, это тебя окрестила Антонина льдинкой, непроницаемой и невозмутимой колючкой?

– Она мне польстила, – нашлась Оленька. – Но почему ты здесь?

– Антонина прислала меня тебе на подмогу. Сказала, ты одна не справишься.

– Не справлюсь? Антонина тебя… не понимаю…

– Она моя тетка. Родная и единственная.

– Тогда… – разочарованно протянула Оленька, которой не понравилось столь тесное родство Власа с данной семейкой, – почему ты раньше не заходил?

– Времени не было. Да и не могу я похвастать крепкими родственными связями, семья Антонины живет замкнуто. Из-за деда и Ростислава.

– Погоди… так… Афанасий Петрович и твой дед?

– Ну да. Оля, не смотри с укором. Ты наверняка поняла, какой дед нелюдимый и тяжелый в общении, у него же гайки не на месте. А я, как современный человек, испытываю дефицит времени, должен трудиться в поте лица. К тому же тетка и ее муж не благоволят к родственникам. Сегодня Антонина обратилась ко мне вынужденно, а сами они ищут деда по всему городу. Меня прислали охранять покой Ростислава и твой.

– Послушай, Влас… – Оленька наконец присела в кресло напротив. – А почему в вашей семье сложились такие отношения… ну, странные? Почему вы не видитесь? Я здесь месяц, а ты ни разу даже не зашел проведать Ростислава, тетку, деда? Это странно.

– Тебе ничего об этом не говорили? Впрочем, узнаю тетку. Она скрытная. А ты, как я понял, деликатная и не спрашивала ее. Ну что ж, отвечу. Из-за наследства. Да, банальная причина привела к разрыву родственных связей. Хотя это сплошь и рядом случается. Мой отец и Антонина не поделили наследство.

– И много не поделили? – осторожно выпытывала Оленька.

– Очень, – усмехнулся он. Оленьке показалось, что наследства ему не жаль. – Кстати, тебе говорили, кем дед работал? Нет? Это постыдная страница в нашей семье, однако от нее никуда не денешься. В молодости он служил… как бы сказать помягче… палачом. Да, да, он работал натуральным палачом – приводил в исполнение приговоры в тюрьмах. Со временем на этой почве свихнулся. А привел деда на место палача его отец. То есть мой прадед, которого я не застал в живых. Он служил в НКВД еще при Сталине, позже обосновался в тюрьме. Так вот, прадед смог много чего прихватить, когда «раскулачивал» врагов народа. Правда, он был человеком убежденным, свято верил, что поступает верно. Что ж, в основе великих переворотов всегда лежат великие заблуждения. Тем не менее прадед умело воспользовался положением, то есть постарался обогатиться. А сам был скрягой, жил скромно, имея картины, ювелирные изделия немыслимой стоимости и прочие антикварные вещи. Но об этом никто не знал, включая бабушку. Свое добро держал под семью замками, а ходил в одежде, выданной на службе. Тебе интересно?

– Очень, – не соврала Оленька.

– Мой отец говорил, что в конце жизни на него нашло помутнение. Находясь один, он общался с призраками, что-то им доказывал, спорил. Шло время, прадед умер, так и не сказав никому про добычу и где она хранится. Возможно, оберегал семью от последствий дележа, возможно, не хотел, чтобы тень возмездия легла на нас. Умерла и прабабка, потом бабка. Лишь дед Афанасий, оказывается, узнал про семейные сокровища. Перед смертью отца он дал ему клятву, что до времени крайней нужды ни он, ни кто другой не дотронется до богатств. Дед – человек слова, раз пообещал отцу не трогать кровавую добычу, не трогал. А потом его стала накрывать шиза, примерно как и прадеда. Он испугался, что однажды совсем свихнется – ему следовало подлечиться за границей, где в области психиатрии преуспевают, – и доверился дочери. И тут с мировой теткой, добрейшей женщиной произошла метаморфоза. Она осатанела от свалившегося богатства. Отца, то есть деда, лечиться не повезла, оформила опекунство и успешно просадила богатство. Нет, я не прав, она успешно продала почти все, пустила деньги в дело и теперь процветает в образе бизнесмена, тогда как раньше была всего лишь фармацевтом. Но для деда это была катастрофа. Его не отвезли лечиться, а богатство растранжирили. Он рассказал моему отцу о существовании клада и откуда он взялся, потребовал, чтобы тот забрал свою долю. Может, из мести хотел внести раздор в жизнь дочери. И вот тут Антонина сломалась. Вернее, ее сломали деньги. Она отдала брату то, что ей самой было не нужно. Какие-то антикварные книги и несколько вещичек. Это был мизер, но с жалобой в суд не обратишься, так как доказать, что она у деда попросту отобрала состояние, было невозможно. Позже я продал две книги на аукционе в Англии за бешеные деньги и тем самым поправил дела своей семьи. Пожалуй, книги оказались равноценны драгоценным камням. Но мой отец и тетка рассорились и теперь пребывают в статусе заклятых врагов. А дед… Его, безусловно, подкосил род его деятельности, по натуре-то он человек мирный. Расстреливать людей, пусть даже закоренелых преступников, для его психики стало тяжким испытанием. Окончательно его сразила алчностью родная дочь, когда собственные интересы поставила выше интересов остальных членов семьи. Теперь понимаешь, почему он ее ненавидит?

– Понять нетрудно, – сказала Оленька.

– Трудно принять?

– Возможно, – уклончиво ответила она.

– Оля, это жизнь. Правильно-неправильно – ее эти понятия не интересуют, она течет сама по себе. И выплевывает тех, кто ставит ей условия, кто придумывает себе и другим наказания, страшней которых может быть только смерть. Так она выплюнула Ростислава. Тетка полагает, что это несправедливое наказание, и не задумывается над тем, что она сама сделала сына таким. Но это другая история, менее интересная. А отец мой после трех инфарктов скончался. М-да, смерть не исправить ничем. Дед, видя, как деньги, с его точки зрения, сделали свое гнусное дело, впал в депрессию, у него обострилось заболевание. Он посчитал себя виноватым и пытается исправить положение тем, что время от времени устраивает бунты. Но Антонина терпит выходки деда. Надо отдать ей должное – она не сдает отца в богадельню, хотя я бы не удивился, если бы она так поступила.

– А Святослав Миронович? Он как-то участвовал в делах жены?

– Ну-у, – протянул Влас, – теткин муж – черный ящик. Никогда не знаешь, что он думает. Лично я предпочитаю не иметь с ним дел.

– Влас, почему ты мне все это рассказал? Согласись, ваши семейные отношения – не для посторонних ушей.

– Я рассказал, потому что не хочу и не заслуживаю отвечать за все человечество, а точнее, за своих пращуров и родственников. Рассказал, потому что своей вины не вижу. Надеюсь, ты поймешь это и оценишь.

Раздался звонок. Оленька только сейчас вспомнила, что узнать, кто пришел, можно, не выходя из дома, и побежала в прихожую. На мониторе увидела Марину, открыла ей. Стоя возле монитора, Оленька задумалась о попытках Афанасия Петровича выйти на улицу. Вход заблокирован кодом, без него ворота открыть можно только при помощи бомбы. Так Оленька считала раньше. Но сегодня Афанасий Петрович сбежал, значит, либо узнал код, либо она действительно забыла захлопнуть железную дверь, когда поговорила с Мариной. Или старик вышел через гараж, который напрямую соединяется с домом. Ну вот, опять он занял все ее мысли…

Марина вошла в прихожую, естественно, принялась изучать обстановку, сравнивать со своей половиной коттеджа. Машинально она отдала шприцы Оленьке и выдала резюме:

– Не богато.

– Думаешь? – отозвалась Оленька, воровато пряча шприцы в карман халата. – Мне кажется, это современно – не загромождать комнаты, оставить пространство свободным.

– А можно посмотреть дом весь?

Оленька хотела уже отказать ей, но тут распахнулась дверь гостиной и на пороге появился Влас. У Марины широко раскрылись глаза, и она промямлила:

– Здрасьте… Извините, что помешала…

Влас холодно поздоровался и ушел назад в гостиную. Марина зашептала:

– А тебя не уволят за то, что ты водишь сюда мужчин?

– Это родственник хозяев, – успокоила ее Оленька. – Ну, иди, хозяйка действительно не разрешает мне приводить сюда знакомых. Завтра созвонимся.

Оленька проводила Марину до ворот, вернулась. Влас стоял у окна и наблюдал за ними. Когда Оленька появилась в гостиной, он спросил, не оборачиваясь к ней:

– Разве тетка разрешает приводить сюда посторонних?

– Она об этом не знает, – сказала с вызовом Оленька, мол, ты же не заложишь меня?

Он повернулся лицом и впился глазами в ее глаза. Нет, взгляды у всех членов семейства без исключений просто вампирские! Смотрят, словно от собеседника желают отхватить кусочек, причем приличный. А тебе от их взглядов неудобно, будто украла у них некую ценность и они догадываются об этом. Влас, не отводя взгляда, произнес с большим намеком голосом, полным трогательности:

– Я искал тебя, Оля. Полторы недели ездил в больницу каждый день, как на работу. Но никто не дал твоего нового адреса. Честно скажу: я обиделся.

Оленька недоуменно приподняла плечи: она же не обещала ему ничего, какие могут быть обиды? А он не спускал с нее хищных глаз, чем жутко смущал. Если бы он не принадлежал к данному семейству, тогда, возможно, она обрадовалась бы вниманию такого мужчины. Но, как говорят, яблоко от яблони… Может, это глупо, однако семейные тайны зародили в Оленьке негативное отношение к Власу.

– Так получилось, извини, – сказала она сухо.

– Но я рад, что ты нашлась.

Неожиданно ее прорвало:

– Знаешь, Влас, ты сейчас разговариваешь со мной так, будто я тебе должна что-то. Прости, но мы слишком мало знакомы, чтобы ты намекал на некие отношения между нами. У меня был муж, я с ним порвала. Ушла от него, из дома. И сейчас не хочу никаких отношений. Ни с кем. Я, конечно, не имею права тебя прогонять, но прошу все же уйти. Я сама справлюсь. И мне бы не хотелось, чтобы Антонина Афанасьевна догадалась о том, что мы с тобой знакомы.

Влас подошел к Оленьке вплотную, провел тыльной стороной ладони по ее щеке и сказал с сочувствием:

– Здесь трудно. Мне бы хотелось сейчас предложить тебе уйти со мной, но ты ведь не уйдешь.

– Не уйду. Это моя работа.

– Жаль. Тогда я подожду, когда пройдет накал страстей в этом доме и ты будешь способна оценивать по достоинству всех. Меня в том числе.

И он ушел, к большой радости девушки. Впрочем, особо радоваться у Оленьки не было сил. В изнеможении она опустилась в кресло и сидела так очень долго.

* * *

Алена включила телевизор и присела на стул перед экраном, щелкая пультом и переключая каналы. Римма стучала спицами. Работа у нее такая – вязать на работе и дома, днем и ночью. Трудилась она в модельном агентстве-ателье, сочиняла одежду из ниток. Крючок, спицы, макраме, вышивка – это ее поле деятельности, которое наконец стало приносить доход.

Сейчас Римма симулировала простуду и ушла на больничный. А после больничного собралась взять отпуск и работать дома. Она как раз создает новую коллекцию – эскизы оценили, обещали готовые изделия повезти в Италию. А тут маньяк! Если не отыщут его, Римма попросит еще и отпуск за свой счет. Деньги она откладывала на отдых, так что хватит, чтобы отсидеться. В этом году обойдется без пляжей, тем более что маячит поездка в Италию. Главное – уцелеть.

– Алена, а тот… он все еще ходит за тобой? – поинтересовалась Римма.

– Последнее время не замечала, – ответила та, отыскивая пультом нужный канал. – Но это меня не радует. Мне сказали, меня кто-то искал в колледже. Боюсь, не он ли.

– Искал? Маньяк не станет высвечиваться.

– Много ты понимаешь, – отмахнулась Алена. После случая на пустыре она сразу взяла покровительственный тон в общении с новой подругой. – Еще меня менты спрашивали, секретарша директора по секрету сообщила, а я смылась. Не пойму: что я натворила? Завтра устрою себе прогул, у тебя побуду, ладно?

– Замечательно! – От радости Римма подпрыгнула. В связи с известными событиями она не любила оставаться одна. Даже родные стены и дверь на замке не приносили ей покоя.

– Есть! – возвестила Алена, интересующаяся последнее время городскими новостями. – «Фактопанорама». Кончай вязать, посмотри передачу, а то потом опять вопросами задолбаешь.

– Тебе бы чуточку добавить воспитания и подправить речь – цены бы тебе не было, – вздохнула Римма. Данную фразу она говорит подружке почти каждый день, а той плевать. – Такая красивая, а как рот откроешь… лучше бы ты была немая.

На табуретке перед Аленой лежал маникюрный набор, кстати, купленный сегодня, а потому радующий до бесконечности, и стояли разноцветные лаки. Но она не притронулась к ним – ее слишком интересовали новости. Посему и слова подруги Алена пропустила мимо ушей.

На экране плавали геометрические фигуры – это была заставка. Затем музыка стала тише, появилось размытое изображение и, наконец, строгое лицо девушки в очках:

– В эфире «Фактопанорама», с вами Варвара Шубина…

– Некрасивая, – оценила Римма журналистку.

– Обыкновенная, – буркнула Алена.

– Я заметила, что журналистки все некрасивые. И чего их показывают?

– Слышь, – слегка повернула к ней голову Алена, – после выскажешь свои впечатления. Дай послушать.

– Это четвертая жертва в городе, и, думаю, не случайная, – докладывала Варвара с телеэкрана.

– Блин! – выругалась Алена и увеличила громкость. – Пропустили начало из-за твоей болтовни!

– Если вы помните, – продолжала Варвара, – Ирина Березко рассказала нам об одной из концепций определения характера серийных маньяков-убийц, а сегодня рано утром нашли ее труп в женской консультации, где она работала психологом. – На экране одна за другой появлялись фотографии, сделанные, когда Березко была жива. – Не кажется ли вам эта смерть закономерной? Лично я усматриваю в ней вызов всему городу, который не в состоянии справиться с одним человеком, парализовавшим страхом не только женскую часть населения, но и мужскую. Женщины боятся вечером ходить по городу, мужчины сбегают с работы, лишь бы встретить родных и проводить домой. Начался массовый психоз. Для нашего города четыре убийства – событие из ряда вон. Органы правопорядка отделываются дежурными фразами и не дают гарантии, что все вернутся сегодня домой. А людям необходимо знать, что это за явление, есть ли средства спастись от жестокости и какие принимаются меры? На все эти вопросы мы получили совершенно не информативные ответы, а то и попросту молчание. После интервью с Березко от директора нашей телекомпании потребовали меня уволить. Почему? Ответ прост, как и все примитивное. Только Березко согласилась прокомментировать события в городе, дать им оценку и советы горожанам. И вот – ее нашли зверски убитой. Разве не доказывает смерть Ирины Березко, что предыдущие три убийства – дело одних и тех же рук? Тогда почему нас до сих пор уверяют, что маньяка не существует? Кто в таком случае убивает? Ах, да, я забыла! Наша прокуратура не объединяет дела в одно производство из меркантильных интересов…

– А может, следует подключить к поиску все силы нашего региона, раз городские органы охраны порядка не в состоянии найти убийцу? – взывала с экрана Варвара. – Или вам, господа, четырех жертв мало, вы ждете еще? Тогда спросите у жителей города: кто из них хочет стать следующей жертвой маньяка? Монстр в человеческом обличье искушает не только судьбу, он искушает вас, одновременно смеется над вами. Хорошо, поставим вопрос иначе. Вы не предполагаете, что следующей жертвой станет ваша родственница? Нет? А зря. Как говорила Березко, никто не защищен, никто. И ответьте, на кого нам рассчитывать, кто нас защитит? Интересно было бы знать, что думают по этому поводу телезрители. Наши телефоны вы прочтете в бегущей строке. Ну а если уж следовать законам западных блокбастеров, то я бы пригласила к диалогу и убийцу. Но это невозможно, так как кино отличается от жизни тем, что убийца думает не о славе, а о следующей жертве. С вами была Варвара Шубина. До встречи.

* * *

– Я тебя убью, Варька! – взревел Савелий и запустил банкой пива в стену. Он как раз приступил к ужину и включил телевизор, чтобы узнать последние новости. Узнал! Аппетит пропал, он скрипел челюстями и сжимал кулаки. – Ну ты и стерва! Ладно, я тебе устрою… свободу слова, твою мать!

* * *

Алена, Римма и Савелий были не единственные, кто интересовался городскими новостями. И в коттедже на Баррикадной за ужином «Фактопанораму» предпочли остальным передачам. Собственно, весь город каждый вечер смотрел местные каналы, ибо слухи об убийствах множились, соответственно интерес к ним возрастал. Татьяна Романовна схватилась за сердце:

– Неужели это правда?

– Что именно? – осведомился Борис Евгеньевич, хмуро поглядывая на экран с изображением тощей особы в очках, рассказывающей о маньяках.

– Эти ужасные убийства… – пояснила она, бросая салфетку на стол. – Думаю, детей нельзя без присмотра никуда отпускать.

– Мам, нас и так на смех поднимают… – вздумал возразить сын.

Татьяна Романовна строго прикрикнула на мальчика.

В это время Марина, убирающая со стола тарелки, коснулась грудью плеча своего возлюбленного, бросая косые взгляды на его жену. Он дернулся и отодвинулся, на что Марина обидчиво поджала губы и далее собирала посуду, хмуря брови.

Борис Евгеньевич встал из-за стола и отправился в кабинет. Последнее время его раздражала служанка, вернее, ее поведение. Как специально она делала так, чтобы жена заметила их интрижку. Правда, ночью он неизменно прыгал тайком от жены в постель служанки, не мешкая, делал дело и бежал в спальню или в кабинет. Чем хороша Марина, так это безотказностью в любое время суток. Тем не менее она начинала потихоньку качать права. С его точки зрения, это безобразие…

Антонина Афанасьевна и ее муж Святослав Миронович передачу смотрели в кабинете директора аптеки. Она сидела в кресле, он курил у окна. Закончилась передача, пошла местная реклама.

– Идиотка, – произнесла Антонина Афанасьевна, явно имея в виду журналистку.

Муж своего мнения по сему поводу не высказал.

В конце рекламы на экране появилась фотография Афанасия Петровича, и голос за кадром сообщил, что пропал такой-то. Пока перечислялись приметы и во что одет старик, Антонина Афанасьевна встала, нервно прошлась по кабинету, а потом остановилась у выхода и буркнула:

– Едем домой.

Святослав Миронович поплелся за женой, гремевшей связкой ключей.

* * *

Оленька ту же передачу смотрела с нескрываемым ужасом. В сущности, ей не перед кем было скрывать свои эмоции, она находилась в гостиной одна. Уж кто-кто, а Оленька знала, что убита психолог не случайно, как не случайно убита Симона. Пережив налет убийцы в больнице, Оленька старалась не пропускать передач на эту тему.

Внезапно ее как в сердце ударило со спины: на нее кто-то смотрит. Оленька напряглась, затем резко обернулась. На площадке перед спуском в гостиную стоял, тяжело дыша, Ростислав. Крупные капли пота блестели на его лбу. От неожиданности Оленька подскочила.

– Я зову тебя целый час, – бросил молодой человек злой упрек.

– Я не слышала… – пролепетала она. – Извини.

– Пошевелись, – процедил он.

– Да-да, сейчас, – пробормотала девушка и взлетела по лестнице вверх. – Тебе помочь добраться до комнаты?

– Где шприцы? – с подозрением спросил Ростислав.

– В твоей комнате. – Увидев, как у него дрожат руки, Оленька предложила еще раз: – Давай помогу…

– Я сам, – прервал он, повернулся и начал с трудом подниматься по лестнице.

Он приплелся к себе и, рухнув в кресло, властно положил руку на подлокотник, свирепо глядя на Оленьку. Она схватила жгут, перетянула на предплечье руку, затем взяла шприц с пятью кубиками. Ростислав устало прикрыл веки, нахмурил лоб. Оленька ввела в вену лекарство, но не все, чуть меньше кубика оставила. Затем, не вынимая иглы, вставила второй шприц, но и в нем оставила несколько капель лекарства. Положив ватку на место укола, Оленька взяла руку Ростислава за запястье и подвела кисть к плечу, сказав дежурно:

– Вот и все. Сейчас будет легче.

– Убирайся, – услышала она от него «благодарные» слова.

Оленька спустилась в гостиную, рассматривая шприцы. Чем же лечит мать сына? Или калечит? Надо узнать. Зазвонил телефон. Оленька взяла трубку.

– Оля? – звонил Влас. – Оля, мы не очень хорошо расстались… Давай встретимся на нейтральной территории? У тебя бывает выходной?

– Конечно. Ой, прости, приехала Антонина Афанасьевна.

Она бросила трубку и рванула сначала на кухню, доставая из кармана шприцы, купленные Мариной. Оленька лихорадочно содрала с них упаковку, надела на кончики иглы и бросила неиспользованные шприцы в мусорное ведро, как запланировала еще днем. Ничто не должно насторожить Антонину Афанасьевну.

После этого она поспешила в гостиную – не терпелось узнать новости о старике. Святослав Миронович уже находился там. Бросив недружелюбный взгляд в ее сторону, он отвернулся. В гостиную вошла Антонина Афанасьевна и, увидев вопрос в глазах Оленьки, сказала:

– Не нашли. Но все службы города ищут.

– Конечно, он найдется, – заверила Оленька и ушла в свою комнату. Она заперла дверь на ключ, для верности подергала несколько раз дверь за ручку и забаррикадировалась старым креслом. Отчего-то ей все равно было неспокойно…

* * *

– Она дура, – вывел Лешка после просмотра передачи уже в доме Эмиля и постучал пальцем по черепу. – У нее тут пусто, мозгов совсем нет.

– В том-то и беда, что мозги у нее есть, – грустно сказал Эмиль. – Только с небольшим дефектом. Она прекрасно понимает, что провоцирует его, но внушила себе, что избежит встречи с ним. Серия смелых репортажей, она считает, принесет ей славу и даст возможность устроиться на престижный телеканал.

– Это я уже слышал. Ну, пусть считает, только… следующей будет она.

– Слушай, Леша… – И Эмиль заходил по комнате, словно собирал мысли в углах. – Вот смотри: я – это он. А ты думай, что ты – он. Поскольку убита Березко, я… ну и ты… смотрим все передачи. Зачем?

– Чтобы знать планы в отношении себя.

– Значит, мы с тобой ищем проколы, недоработки, ищем то, что поможет избежать засады, так? В таком случае, посмотрев сегодняшнюю передачу, к каким выводам я приду? То есть ты придешь…

– Что все лохи.

– Допустим, – не удовлетворился ответом Эмиль, поэтому сел на диван напротив Лешки. – А еще что? – Лешка пожал плечами. – Да, трудно понять преступника такого рода. Мне кажется, он чувствует себя властелином, ведь он держит в страхе целый город. Это не один или два человека, а тысячи. Это первое. Березко говорила в своем интервью Варе, что у него два сильно развитых инстинкта: инстинкт самца и инстинкт самосохранения. А Савелий говорил, что у него страсть – убить. Значит, на фоне устрашения он удовлетворяет инстинкт самца-вожака в стаде, да? Отсюда страсть убить должна возрастать, так?

– Не знаю, – честно признался Лешка. – Наверное.

– Далее. Посмотрев передачу – а он ее смотрел, я уверен, – и видя смелость глупой Варвары, которую он не устрашил, вожак-самец получил пощечину… вызов на дуэль.

– Я и говорю: он устроит охоту на Варьку.

– Обязательно. Но не думаю, что она станет следующей жертвой. Помни: инстинкт самосохранения. Ведь точно так же, как думаем сейчас мы, будут думать и сыщики. Следовательно, они устроят негласную слежку за Варварой в надежде, что он нападет на нее. Может, милиция и не станет охранять Варю, но он будет предполагать, что ее охраняют. Я опять же исхожу из инстинкта самосохранения.

– Понял! – воскликнул Лешка. – Тогда он должен напасть на другую девушку. Но мы ее не вычислим никогда. Разве что это будет Алена…

– Мда… – протянул Эмиль. – Значит, Алена… Он ее выслеживал, чтобы узнать, когда и каким путем она возвращается домой. Полагаю, исследовал также на предмет характера – будет ли она сопротивляться или покорно сложит лапки. Девушка его заметила… если, конечно, это был он. Вот после нее он попробует убить Варвару. Все же давай подумаем, где он это сделает. Смотри, – и Эмиль развернул на столе карту города, – он нападал в ограниченном круге, в местах безлюдных. Лесопарк, «стройка века» и купеческий дом, руины старины глубокой… Послушай, а ведь это практически один район! Значит, он где-то недалеко обитает.

– И что? – недоуменно пожал плечами Лешка. – Где он нападет, мы не просчитаем. Как выглядит, никто не знает. И думаете, менты не пришли к таким же выводам?

– Менты к заявлению Алены отнеслись наплевательски, – возразил Эмиль. – Впрочем, нет. Савелий отнесся серьезно, значит, они тоже ищут Алену. Желательно их опередить, а заодно объяснить девушке, что ей лучше посидеть некоторое время дома безвылазно. Надеюсь, она согласится. А когда он не достанет ее…

– Убьет попутно кого-нибудь другого. Вернее, другую, – закончил Лешка, но иронии в его фразе не слышалось. – А кстати, все же почему он не убил и нас в ту ночь, как вы думаете?

– Ему мало убить, – неуверенно сказал Эмиль, – он живодер. И потом, он действует сознательно, мне так кажется. Он рисковал, придя в больницу, и цель у него была определенная… А мы так и не поняли, какую цель он преследовал, убивая Симону. Меня не удовлетворяет версия, что хотел попросту добить ее. Нет, что-то было еще… иначе риск не оправдан.

– Остается версия «свидетель». Он убрал ее, чтобы Симона не опознала его.

– Но в доме на стройке было темно, ты сам говорил.

– И сейчас подтвержу. Но мы же не знаем, сколько времени провела с ним Симона и где. Если она его видела, то он пришел убить свидетельницу. Точно! Как мне раньше в голову не пришло! Ведь и я там был… то есть в доме. Он бы запомнил меня, если бы было светло, и тогда убил бы. Но он не запомнил меня, поэтому не убил, а вырубил уколом. Не понимаете? Он не видел меня, я не видел его, мы не смогли бы друг друга опознать! А он пришел в больницу, рискуя! Значит, взвесил, что риск будет больше, если Симона останется жива. И он как-то узнал, что Симона жива и пришла в себя. Она его видела!

– Самосохранение и толкнуло его на риск, – согласился Эмиль.

– Знаете, Эмиль Максимович, вы точно про самосохранение сказали. Там… на стройке… – вспоминал свои ощущения Лешка, – он как будто растворялся. Мне показалось, что опасность он шкурой чувствует, умеет владеть собой. Это как в спорте. Когда выходишь на ковер и концентрируешься, то ощущаешь противника физически. Каждый удар его сердца становится слышимым, даже как кровь по его венам течет – слышно. И тогда ты можешь определить, в чем слаб твой противник. Ну, возможно, так происходит со мной, не знаю. Но я его не ощущал, понимаете? Он был сильнее меня. Как бы вам понятней объяснить… Он находился в нулевом покое! Это как шкала на градуснике: ноль, потом вверх – плюс, вниз – минус. Так вот у него не было минуса – страха и не было торжества – плюса. Или, наоборот, считайте, как вам нравится. Поэтому я его не чувствовал.

– Очень интересные наблюдения, – заметил Эмиль.

– Кстати, он физически силен. Да, здоров, как бык. С таким трудно справиться. И действует спонтанно, но смело, долго не думая. Потому что думать – это всегда сопоставлять силу противника со своей. Такие моменты опасны, они ведут к проигрышу, в лучшем случае – к ничьей. Так вот он не думает, он действует.

– Здорово, – сказал Эмиль, с удивлением глядя на юного друга, словно только сейчас сделал в нем открытия, которые его поразили. – Не думал, что есть еще и такой способ оценки. Ты сейчас мне подсказал очень важные вещи, они могут пригодиться.

– Это же только мои впечатления, – пошел на попятную Лешка, испугавшись, не наговорил ли лишнего, что может помешать им обоим.

– Брось, ты парень далеко не глупый. У меня родились кое-какие мысли сегодня… но я должен сначала их обдумать. Значит, так, завтра хоть из-под земли достань Алену. А мы с Варварой попытаемся поговорить со старушкой-уборщицей. А где, интересно, Ольга? Почему сбежала? Никто не говорит, где она.

* * *

– Мне бы хотелось знать, – объясняла на следующий день в лаборатории больницы Оленька, – что это за препараты. Сколько времени потребуется, чтобы определить состав?

– Смотря чем они нашпигованы, – отложив шприцы, принесенные Оленькой, в сторону, сказала завлабораторией. – Попробуем установить формулу, если получится. Должна огорчить, это не всегда удается, потому что у нас оснащение слабое. И сегодня уже никак – поздно. Завтра… может быть… а послезавтра постараюсь. Как только освобожусь, займусь начинкой твоих шприцев.

Оленька все равно надеялась, что лекарственную форму в лаборатории распознают. Сейчас она шла по лестнице, по которой поднималась множество раз и не знала, что это место, больница, – ее второй дом. Здесь она чувствовала себя легко, а теперь… живет в рабстве. И странно, в больнице огромное количество покалеченных людей, отсюда и боль, но той угнетающей атмосферы, какая присутствует в доме Антонины, нет. Оленьке стало казаться, что ее хозяйка не просто сплав металла и гранита – она еще и черствая.

Утром Антонина Афанасьевна рассуждала до того логически и холодно на тему «отец и его побег», что у Оленьки сложилось мнение, будто ей глубоко плевать на него, а нужен ей старик только для каких-то меркантильных целей. Ни тебе беспокойства по поводу холода на улице – а ушел он фактически раздетый, ни переживаний, что отец голоден, ни других известных человечеству чувств. Только сын, этот равнодушный ко всему и грубый человек, занимал все ее мысли.

Во второй половине дня Антонина Афанасьевна, прихватив мужа, умчалась в неизвестном направлении, строго наказав Оленьке следить за состоянием Ростислава и, если вдруг понадобится, вновь сделать ему вливание. Шприцы с лекарством она оставила. Ага, так и выполнила Оленька ее приказы! Едва хозяйка за порог – она оделась, позвонила Марине, и обе поехали в больницу, бросив Ростислава на произвол судьбы. Наверное, так поступать непорядочно, но… нет, это объяснить невозможно. Ольга с радостью ушла из дома, хоть и ненадолго. Марину сдала врачам, а сама рванула в химлабораторию и отдала шприцы. Теперь возвращалась в гинекологию, где изучали Марину на предмет беременности. И вдруг…

Сначала она услышала знакомый голос. Оленька остановилась, не сообразив быстренько добежать до нужного этажа и скрыться в недрах отделения гинекологии раньше, чем на лестнице появятся Эмиль и молодая женщина в очках, похожая на вчерашнюю журналистку из передачи о маньяке. Ольга успела добраться только до площадки, и Эмиль громко окликнул ее.

Конечно, она могла сделать вид, что не расслышала, но это было бы вопиющей бестактностью, хамством… да чем угодно. Эмиль такого отношения не заслужил. Но… она почему-то боялась встретиться с ним. Вопреки желанию убежать Оленька остановилась, не смея поднять глаз. Варвара скользнула оценивающим взглядом по ее фигуре и прошествовала мимо, бросив своему спутнику на ходу, что подождет внизу.

– Здравствуй, Оля, – сказал Эмиль. – Ты не хочешь меня видеть?

Оленька молчала. Да и что ответить? Вновь всплыла в памяти та страшная ночь, вызвав глубокое чувство досады на себя, затем ощущение вины. Она чувствовала, как к глазам подступают слезы.

– Но почему, Оля? – мягко спросил он. – Я обидел тебя?

– Нет… – наконец выдавила она. – Мне… просто очень стыдно… Я понимаю, что виновата… Тогда, в ту ночь… Простите меня! Я ведь обещала, что ничего не случится… и случилось…

Оленька кусала губы, отвернув лицо. От Эмиля веяло дружелюбием, а она уже давно отвыкла от такого ощущения. Неожиданно он привлек Оленьку к себе, обнял за плечи и погладил по голове. Она не отстранилась с возмущением, как сделала бы раньше, а расплакалась. В этот момент Оленька поняла, что ненавидит свое затворничество, ненавидит одиночество, на которое зачем-то обрекла себя, не хочет возвращаться в холодный дом Антонины Афанасьевны. А Эмиль тихо бормотал ей в ухо, что ни в чем Оленька не виновата, так уж случилось, да и сама она пострадала. Говорил, что разыскивал ее вместе с Лешкой, что… В общем, утешал ее, как, наверное, утешал дочь. Оказывается, это было так нужно, так важно ей! И Оленька, уткнувшая нос в мягкий свитер Эмиля, вдруг почувствовала себя защищенной. И почему-то, она бы не объяснила почему, ей это тоже необходимо.

Потом последовали вопросы, ответы… Узнав, что она ушла «в люди», Эмиль неодобрительно покачал головой:

– Это плохая идея, Оля. Человек должен уходить на работу, а возвращаться домой.

– У меня нет дома, – созналась Оленька. Она не жаловалась, констатировала факт, не более. – Я рассталась с мужем, ушла из его квартиры… это вынужденная мера.

– Уходи из того дома сегодня же, раз тебе там плохо. Спросишь, где тебе жить? У меня поживи, места много. Вон Лешка, кстати, у меня живет. Понимаю, тебе неудобно, но это тоже вынужденная мера, пока не подыщем…

– Нельзя же так сразу… – Оленька оторвала нос от свитера Эмиля, посмотрела ему в лицо с изумлением. В конце концов, его предложение довольно странно выглядело. Но ее глаза встретили серьезный и вдумчивый взгляд порядочного человека. Тогда она, мечтающая о покое и стабильности, сказала: – Я подумаю…

– И думать нечего. Мы с Лешкой беспокоились о тебе. Нам будет спокойней, когда ты будешь рядом. Поехали?

– Но… я должна забрать знакомую и вернуться в коттедж за вещами. Хотя я, кажется, поступаю безрассудно… нет, просто глупо. Я выгляжу дурой, сознайтесь.

– Жду тебя и твою знакомую в машине. Оля, я рад, что встретил тебя.

Он быстро сбежал вниз, крикнув еще раз: «Жду», а Оленька, находясь под впечатлением встречи и разговора с Эмилем, забрала Марину и пошла с ней к выходу из больницы, не слушая ее лепет.

На улице было темно, пришлось оглядеться. Автомобильный сигнал дал понять, куда идти. Марина и Оленька сели на заднее сиденье, сказали, куда ехать – на Баррикадную. Если честно, Оленьке даже на минуту не хотелось заходить в дом Антонины Афанасьевны. Тем не менее придется…

– Я скоро, – сказала она, выпрыгивая из машины.

Антонина Афанасьевна была дома, естественно, «наехала» на сиделку:

– Ольга, в чем дело? Я же просила вас не оставлять сына без присмотра, я просила не отлучаться из дома. А вы даже дверь не заперли!

– Антонина Афанасьевна, – перебила ее Оленька, – я плохо справляюсь со своими обязанностями и… прошу вас дать мне расчет. Можете вычесть из моего заработка штрафы, так как я виновата – из-за меня ушел из дома и потерялся ваш отец.

– Вы хотите уйти? – переменилась в лице хозяйка. Подобного поворота она не ждала. Нет, она не задрожала в панике, но застыла, будто собиралась броситься на Оленьку и расцарапать лицо, да только не решалась. – Почему?

– Почему? – переспросила та. – Я не могу… мне тяжело. Нет, вы не перегружаете меня работой, вовсе не из-за этого…

– Тогда в чем проблема? Говорите ясней.

Ее покровительственный тон совсем смутил Оленьку. Что ей ответить? Ведь получалось, что причин-то нет. Не говорить же ей, хозяйке, что в ее доме ужасающая атмосфера, что не один дедушка болен шизофренией, а все члены семьи, что к тому же кто-то пытался ночью забраться в Оленькину комнату и потому ей страшно здесь оставаться? Воспитание не позволяло девушке выдать правду в лоб. И все же Оленька сообразила:

– Меня ждет жених. Я переезжаю к нему.

Антонина Афанасьевна покивала, мол, понимаю, затем закурила сигарету и прошлась по гостиной в раздумье. У окна задержалась, возможно, проверяла наличие жениха на улице. Вдруг повернулась резко и спросила:

– Вы не могли бы подождать? Пока я не найду новую медсестру? Ольга, у сына скоро химия… химиотерапия. Вы должны знать, насколько это болезненно, тяжело не одному больному, но и всем родственникам. К тому же мой отец… я должна иметь время, чтобы заняться его поисками.

По меркам современной жизни Оленьку плохо воспитали родители. Стоило Антонине Афанасьевне намекнуть, что без ее помощи она не обойдется, как ей стало жаль несчастную женщину. Этим и отличается Оленька – ей всех жалко. В сущности, забытому слову «милосердие» она четко следовала всегда, потому и любили медсестру Ольгу в больнице. Да и на каком основании она поселится у Эмиля? Что, вот так сядет ему на шею? Не подумала сразу, а надо было думать. Неожиданно, подняв глаза вверх, Оленька заметила на втором этаже Святослава Мироновича. Он наблюдал за женщинами из тени. Не таился, хотя стоял за растениями в больших горшках, но и не выходил на открытое место, где стал бы виден. А он застыл, как растение в кадке, и слушал, а точнее – подслушивал. Этот факт перевесил, и Оленька твердо сказала:

– Я не могу остаться, решается моя судьба.

И вдруг произошло такое, отчего Оленька не могла в себя прийти еще долго. Антонина Афанасьевна, женщина строгая и неприступная, гордая и холодная, внезапно кинулась к медсестре. Оленька попятилась, но не успела убежать, а хозяйка бухнулась на колени и, обхватив девушку руками за бедра, заголосила по-бабьи:

– Оля, умоляю тебя, не уходи. Если бы ты знала… мне очень нужно, чтобы ты была здесь! Прошу тебя, девочка, не уходи. Хочешь, я заплачу тебе… больше? Сколько ты хочешь получать? Я буду платить, сколько ты скажешь…

– Антонина! – прорычал сверху Святослав Миронович, мгновенно сбежав с лестницы и кинувшись к жене. – Прекрати! Встань, черт тебя возьми!

– Не встану, пока она не пообещает остаться, – отмахивалась от него жена, обливаясь слезами. – Оля, ты останешься? Пожалуйста! Я прошу тебя! Я очень, очень прошу тебя!

– Перестань, дура! – взбеленился Святослав Миронович, грубо схватив жену под грудь и пытаясь поставить ее на ноги. – Пусть идет. Отпусти ее, Антонина.

– Нет! Нет! – истерично закричала Антонина Афанасьевна, отпихнув мужа и вновь уцепившись за Оленьку. – Сам уйди! Не мешай! Оля… Оля, пойми… я не смогу без тебя. Ты еще… совсем немного побудешь у нас. Я понимаю, тебе не нравится здесь… мне тоже… но так уж случилось… К тому же я буду платить тебе больше… Да! Может, ты потом привыкнешь, ведь ты прожила у нас немного… Останься, Оленька!

– Хорошо, хорошо… – выдавила девушка, сбрасывая с себя ее цепкие руки. – Я останусь. Только успокойтесь. Пожалуйста, успокойтесь.

Ей удалось вырваться и отбежать к стене. Она переводила растерянные глаза с хозяйки на ее мужа, а тот стоял и с царским укором смотрел на сиделку. Пауза продлилась недолго, Антонина Афанасьевна смахнула со щек слезы кончиками пальцев, растерла их и поднялась с колен. Это снова была неприступная и сильная женщина, которая никогда не будет умолять, даже просить, тем более стоять на коленях. Метаморфоза просто потрясла Оленьку, можно сказать, лишила дара речи. Тем временем Антонина Афанасьевна повернула свое красивое лицо к ней и поблагодарила, как обычно благодарят за незначительную услугу:

– Спасибо, Ольга.

Этот ход смешал в голове Оленьки абсолютно все, в душе ее царила неразбериха. Ей хотелось одного – выйти на воздух, вдохнуть прохлады и привести в норму мозги, может, тогда она поймет, что происходит с этими людьми, нормальные они или с большим сдвигом. Она спросила:

– Я могу выйти на улицу? Мне нужно сказать жениху, что я не поеду с ним.

– Разумеется, дорогая, – разрешила Антонина Афанасьевна. – Скажи, что ты поживешь здесь недолго, неделю-две. За это время я подыщу другую сиделку.

Оленька выбежала во двор, а оттуда на улицу, услышав тихо сказанную Святославом Мироновичем фразу:

– А что изменится через неделю?

Эмиль курил у авто. Завидев Оленьку, он отбросил сигарету и зашагал навстречу.

– Я не могу уехать, Эмиль, – сообщила она.

– Почему? Мне казалось, ты хотела уйти отсюда.

– Да, и хочу. Но мне должны найти замену. Ко всем несчастьям еще и старик убежал, отец хозяйки. А сын ее тяжело болен. Она просила меня остаться ненадолго. Я не могу бросить ее в таком положении.

– Понятно. В таком случае возьми мой сотовый телефон.

– Что вы, не надо, – обеими руками она отстранила его руку с телефоном.

– Нет, возьми, – настоял он, сунув ей в карман пальто трубку. – Звони в любое время. Особенно если что-то тебе не понравится или что-то случится…

– Да что может случиться?.. – попыталась возразить она.

– Все, Оля, все, слова не нужны. Бери. И до встречи.

Вскоре она уже следила за огоньками автомобиля, который удалялся по ровной дороге. Ну почему, почему она не умеет сказать твердое «нет»? Почему ее так легко разжалобить? Сейчас бы ехала с Эмилем, оставив позади этот холодный дом и его обитателей. Огоньки автомобиля пропали, Оленька поежилась, запахнула пальто… Ветер после обеда поднялся, а сейчас он уже имел огромную силу. Какая в этом году отвратительная осень! И где сейчас в такую мерзкую погоду прячется бедный Афанасий Петрович?

– Вот это мужчина! – раздалось возле ее уха.

– Господи! – вскрикнула Оленька. – Марина, ты напугала меня.

– Прости, Олюшка, – состроила виноватую мину девушка. – Я выскочила на минуточку, хотела с тобой встретиться, а тут ты с Эмилем Максимовичем… Он очень, очень видный мужчина и к тебе неравнодушен, я сразу заметила.

– Глупости, – нахмурилась Оленька. – У него дочь недавно погибла.

– Что ты говоришь! – распахнула глаза Марина. – Как же это?

– Маньяк убил. Про маньяка слышала?

– Ну да… Неужто правда? А я думала, врут. Каждый год эти самые маньяки появляются. Ой, Олюшка, посоветоваться мне надо.

– Ну, давай быстрее, а то мне нельзя задерживаться.

– Оль, я его позвала…

– Кого?

– Ну, Бориса Евгеньевича, – шепотом, оглядываясь на дом, затараторила по-деревенски Марина. – Говорю, мол, беременная я. А он говорит, чтобы аборт сделала, денег даст, только придумать надо, что жене сказать, когда отлучусь. Я ему, мол, какой аборт, чтобы потом вообще не родила? А он мне: «Ты, – говорит, – деваха здоровая, тебе аборты эти как семечки». Оль, что делать? Ему-то хорошо: сунул, плюнул и пошел, а мне…

– Ты спятила? – возмутилась Оленька. – Я при чем? Ты должна решать.

– А если припугнуть его, а? – как не услышала ее Марина. – Ну, что возьму и все жене его расскажу? Интересно на них будет посмотреть, а то корчат из себя!.. Знаешь, мне не очень-то хочется одной ребенка растить. Но от какого-нибудь дурака тоже не хочу, дураков нечего плодить. А Борис Евгеньевич умный, красивый, от него хороший ребеночек получится. Он мужик с деньгами, рожу и сразу подам на алименты! Алиментов много будет, нам хватит. Сейчас быстро устанавливают отцовство, он у меня не отвертится. А?

– Ты же все уже продумала! – плохо скрывая досаду, сказала Оленька. – Вот и действуй. Но жену и детей он вряд ли бросит ради тебя.

– Это мы еще посмотрим, – самоуверенно заявила Марина.

У Оленьки на языке вертелось: «Даже если семья прогонит его, все равно он не женится на тебе. Ты была удобна под боком, не иначе». Однако это было бы уж слишком жестоко. Впрочем, почему ее раздражает Марина? Только потому, что такая же вот «деваха» соблазнила ее мужа? Но это еще не повод злиться на соседку. И наверное, Марина права. Напакостил – верни долг, а то некоторые мужчины, как коты-воришки, потихоньку любят сливки снимать.

Оленька смотрела вслед убегающей Марине теперь уже с искренним сочувствием, затем отбросила мысли о ней. В конце концов, эта деревенская девушка лишь с виду недотепа, на самом деле не пропадет. Оленька перевела глаза на дом. Как в тюрьму предстояло войти. Но идти надо…

* * *

Марина в прихожей повесила шаль, внезапно ее кто-то дернул в сторону. Она чуть не вскрикнула от испуга, но мужская ладонь прижалась ко рту. Затащив ее в гладильную, Борис Евгеньевич отпустил. Марина перевела дух и вывалила претензии:

– Вы уж совсем, Борис Евгеньевич! Напугали до смерти. Этак рожу раньше времени. Что вы, в самом деле, себе позволяете?

– Надо поговорить, – насупившись, произнес он недовольно. Мало того что поведение служанки выходит за все рамки, теперь она еще и права качает.

– Ну, о чем говорить, о чем? Я вам все сказала, а вы думайте.

– Мариночка, – взял он миролюбивый тон, – я хочу знать, что ты решила. Сегодня хочу знать. Ты согласна с моим предложением? Я дам тебе денег…

– Да что, я проститутка какая-то? Денег он даст! Деньги я и так возьму, как только появится на свет ребенок. Законным путем.

– Тогда что ты хочешь?

– Вас, – со свойственной ей простотой ответила Марина. – Вас хочу, чтобы не таиться, а открыто быть с вами. Да и вам, судя по всему, понравилось со мной спать. А то бы вы не бегали ко мне почти каждую ночь. Между прочим, я все ваши фантазии исполняю.

– Хорошо! – Он оперся руками о гладильную доску, потому что нужно было занять руки, иначе врезал бы служаночке по физиономии с превеликим удовольствием. – Я куплю тебе квартиру, рожай, если так хочешь ребенка. И буду помогать. И приходить к тебе буду. Такой вариант устраивает?

– Нет! – огрызнулась она, Марину понесло: – Не устраивает. Я сказала – открыто. Это значит, ваша жена тоже должна знать. А то, ишь, строит из себя королеву, коровой меня называет. А муж ее по ночам к корове бегает, супружеством пренебрегает. Пожалуйста: согласна она вас делить, и я соглашусь, но чтобы все по-честному было. Мой ребенок ничуть не хуже ее детей.

– Ах, вон оно что! Заело, что ты служанка, а она твоя хозяйка? Ну и ну! Так это ж твоя работа, которую ты сама выбрала. За это ты получаешь плату, детка.

– Раньше – да, – возразила Марина. – А сейчас мы с ней равны.

– Слушай, совесть у тебя есть? Моя жена больна, ты это знаешь. Если она узнает, у нее будет плохо с сердцем. Мои дети тоже отвернутся от меня. Ты этого хочешь?

– Да уладите вы с детьми отношения, не бойтесь. Детям как: кто из родителей денег больше дает, тот и лучше. А я вам обещаю…

Ей не удалось наобещать горы блаженства, в гладильную заглянула хозяйка:

– В чем дело, Боря? Я тебя ищу по всему дому.

Мигом в ее зрачках сверкнула искра подозрения, но Борис Евгеньевич сориентировался:

– Я требую от Марины, чтобы она гладила мои носки!

– Что за странные капризы, Боря? – поразилась жена.

– Я так хочу! И не перечить мне!

И он вывел жену за локоть. Марина тихо расхохоталась. Будущее ей виделось забавным. Стало интересно жить, а то одни тряпки да кастрюли. Она достала белье и собралась его погладить, как вдруг заметила в окне лицо. Марина – девушка не из тех, кто пугается из-за всякого пустяка. Она подбежала к окну, а лицо пропало. Она заметила, кто это был, узнала. Тем более странно. Это глухая часть двора, куда никто из посторонних не пройдет, до того не побывав в доме. Только из гаража дверь ведет в глухой закоулок, а в гараж можно войти прямо из дома.

Когда расширяли гараж, чтобы туда встала еще одна машина, продлили его до каменной ограды. И никак не получалось задействовать кусок двора, а все потому, что дом построен не квадратом, а с изгибами. В конце концов решили оставить как есть. Ну и вышло: пространство размером два метра на метр пустует. С двух сторон свободный кусок окружают стены, с третьей стороны гараж, а четвертая – каменная ограда. Правда, между домом и оградой есть проход, но до того узкий, что пройти по нему невозможно, лишь боком. Борис Евгеньевич собирался накрыть это место шифером и хранить там сельскохозяйственный инвентарь – лопаты, грабли и так далее, а то орудия труда гараж загромождают. Но у него все руки не доходят.

Заметив за окном знакомое лицо, Марина подумала, что хозяев скоро ограбят. Что ж, так им и надо.

* * *

– Нигде ее нет, – доложил Лешка Эмилю. – Дома не живет. Мать говорит, что наверняка Алена с каким-то мужиком связалась, а ей врет, будто у подруги ночует. В колледже девчонка не появлялась. Я оставил ваши телефоны секретарше директора, она обещала, как только увидит Алену, отдать ей записку.

– Да не важно, – сказал Эмиль, погружаясь в кресло. Варвара вызвалась приготовить кофе и находилась на кухне, только время от времени заглядывала в комнату. – Старушка-уборщица не отошла от шока, к ней не пускают. У палаты дежурит мент, видимо, надеются, что убийца снова придет, как пришел к Симоне. Но он, думаю, не станет рисковать вторично, убил бы бабку в консультации, если бы хотел. Она для него не опасна, я так полагаю. Теперь слушайте меня.

– Погодите! – крикнула из кухни Варвара. – Я тоже хочу послушать.

– Итак, место, – будто не слышал ее реплики Эмиль. Он много размышлял, и теперь мысли окончательно созревали и формировались. – Все девушки, как я выяснил, живут… жили в одном районе, где на них и было совершено нападение. По материалам, которые ты, Варя, дала мне, другие маньяки нападали в разных местах, а то и городах. А не предположить ли нам, что «наш» нападал не случайно?

– Вы из этого живодера делаете суперстратега! – крикнула из кухни Варвара. – А он обычный маньяк – жертвы не выбирает, а подстерегает.

– Он выбрал Березко, – поддержал Эмиля Лешка. – Она уж точно не случайная жертва.

– Он отомстил ей, – согласилась Варвара, появившись в комнате. – За то, что назвала его псевдочеловеком. Он нагло показал всем, что власть его безгранична.

– А если все же предположить, что жертвы каким-то образом стали ему поперек горла, как Березко? Чем-то обидели его? – не отказывался от своей идеи Эмиль. – Ну-ка, Варя, звони своему Савелию, пусть приедет к нам.

– Не буду. – И Варвара скрестила на груди руки. – Он сегодня на меня орал по телефону как потерпевший! За вчерашний репортаж. Да еще назвал меня дешевкой.

– Варя, Варя… – с укором произнес Эмиль. – Тебе как журналисту, гоняющемуся за сенсациями, надо привыкать к нападкам. И потом, не забывай, ты из себя сама сделала приманку. Жить хочешь?

– Все равно не буду звонить Савелию, – упрямо тряхнула головой Варвара. Очевидно, собственная жизнь ей кажется вне досягаемости маньяка. Но напряжение выдал жест – она нервно поправила очки на носу, по-детски шмыгнув носом.

Позвонить пришлось Эмилю, и через полчаса, когда все трое допили кофе и съели бутерброды, приехал Савелий. Едва завидев Варвару, он закатал рукава и ринулся на нее:

– Дайте мне ее, дайте! Я убью ее! Бог мне простит. Я буду убивать журналистов по одному в неделю. Я стану журналистским маньяком…

Варвара бегала вокруг стола, перепрыгивая препятствия, словно кенгуру, и кричала во весь голос:

– Эмиль Максимович! Спасите! Этот псих действительно меня убьет.

– Ну что за детский сад? – развел в стороны руки тот. – Прекратите немедленно!

Лешка лишь убрал ноги, чтобы на них не наступили, сев в кресле по-турецки, и подпер кулаком подбородок. Первым устал Савелий, плюхнулся в свободное кресло и погрозил кулаком Варваре:

– Я тебя все равно достану. Распустила язык! «Маньяк, маньяк! Кругом одни маньяки!» – передразнил ее оперативник. – Дура! Кто тебя просил вякать всяческую ерунду по телику? Ты всю нашу работу к чертям собачьим смела. Знаешь, сколько сейчас людей не спит сутками, ищет живодера? А она: «Кто нас защитит? Мне ясно, что это маньяк, а прокуратуре и ментовке не ясно, там же одни тупые работают!» Между прочим, из-за тебя убили Березко. Ты хоть чуть-чуть отдаешь себе отчет в том, что делаешь?

– У вас своя работа, у меня своя! – гаркнула обозлившаяся Варвара. – Нечего на меня всех собак вешать! Березко добровольно согласилась дать интервью. На Западе…

– Вот и катись на Запад, – прорычал Савелий. – Когда тебя маньяк будет трахать и резать на ремни, позови свой Запад на помощь. Зато убийца теперь знает, что ищут одного его, ты ему это доступно объяснила. Теперь он будет в тысячу раз осторожней. Тебя еще не выгнали с работы? Жаль, жаль. Я лично приложу усилия, чтобы тебя с треском под зад…

– Тихо, тихо, – поднял вверх руки Эмиль. – Что сделано, то сделано. Давайте сейчас вместе подумаем, что мы можем сделать…

– Да не лезьте вы в это дело, очень прошу вас! – взревел Савелий. – Вы не только мешаете, увеличиваете число жертв. Неужели не понимаете?

– Остынь, – спокойно сказал Эмиль. – Лучше послушай, может, стоящие идеи обнаружишь. Сейчас важно или живодера вычислить, или его следующую жертву. У нас не получается.

– Ну, давайте, – в сердцах махнул опер рукой. – Вы ж не остановитесь. Я б в таких случаях родственников и журналистов под арестом держал, пока не кончится дело.

– И все же послушай. Я хочу знать, чем занимались убитые девушки.

– Уффф! – недовольно фыркнул Савелий. – Это как раз не секрет. Рената была манекенщицей и одновременно модельером. У нас в городе существует несколько агентств, а точнее, девушки работают при ателье пошива одежды. Короче, деятельность у некоторых ателье расширенная. Раз в месяц устраивают показы новых моделей. Это театрализованные представления, на них сбегается масса народу. Я недавно был на таком показе. На мой взгляд, ничего особенного. Но говорят, Рената пользовалась успехом.

– Кто была следующая девушка? – спросил Эмиль.

– Инга? Студентка пятого курса. Одна дочь у родителей, все соседи уверяют, что она отличалась уникальным послушанием, воспитывалась в строгости. Но в институте занимала одно из ведущих мест, отличница. В августе состоялся конкурс «Мисс города», заняла второе место.

– А кто занял первое? – оживился Эмиль, прислушался и Лешка.

– Да одна особа девятнадцати лет, ее сразу же пригласили работать в какое-то агентство, и она уехала из города, теперь учится заочно. Видите, мы все знаем.

– Когда был конкурс? – заинтересовался Эмиль.

– Если мне не изменяет память, с четвертого по восьмое августа.

– Вот с этого и надо было начинать! – воскликнул Эмиль.

Он сорвался с места и ушел в соседнюю комнату, оставив гостей в недоумении. Пробыл там минут пятнадцать, а за это время Варвара услышала новую порцию угроз и ругательств от одноклассника-мента. Наконец хозяин вошел, листая тетрадь в твердом переплете. Он остановился у кресла Савелия:

– Это ежедневник Симоны. Она записывала, куда идти, что взять с собой, где какое мероприятие и что ей делать на нем. А вот даты: четвертое августа – выступление на конкурсе красоты. Восьмое августа: гала-концерт и награждение! Тебе ясно? Симона тоже выступала на том конкурсе! Но не как участница, а в концертной программе. Я тогда уезжал. Она получила приз от спонсоров – мягкую игрушку, тигра. Он в ее комнате.

– Что вы хотите сказать? – нахмурился Савелий, поубавив пыл.

– Пока не знаю. – Эмиль плюхнулся на диван, но был возбужден. – Может, убийства как-то связаны… не пойму как… Но в выборе жертв он точно на чем-то основывался. Смотрите: Симона выступала на том конкурсе, Инга участвовала и заняла призовое место. Теперь меня интересует: Рената была на том конкурсе? Она же модель.

– Вот этого я не знаю, – растерянно произнес Савелий.

– Слушайте! – вступила в диалог Варвара. – Надо узнать, кто давал прикиды для конкурса. Не понимаете? Дело в том, что конкурсантки обычно не имеют возможности приобрести платья и купальники для конкурса. Обычно наряды дают модельеры из агентств. Это одновременно их реклама. Ателье не только шьют и продают одежду, но и напрокат выдают, например, вечерние и свадебные костюмы. После таких конкурсов увеличивается клиентура, поэтому ателье и агентства борются между собой за право участвовать в конкурсе. У нас готовили репортаж об этом конкурсе, но не я…

– И хорошо, – вставил Савелий. – А то после тебя руины остаются.

– Значит, так, Савелий, – командным тоном произнес Эмиль, – завтра с утра следует узнать, кто занял третье место и где сейчас находится девушка. Надо выяснить, кто получил призы на конкурсе. Возможно, это стечение обстоятельств. Но две из убитых участвовали в конкурсе, так? А третья, первая по счету убитая девушка, по профессии манекенщица. Мне кажется, суть в этом. Варвара достанет видеоматериалы по конкурсу.

* * *

На следующий день в шесть вечера тот же состав в квартире Эмиля слушал доклад Савелия:

– Оформляли конкурс два агентства-ателье «Пушинка» и… – Савелий достал записную книжку и прочел: – Pret-a-porter. Название на иностранном, перевода не знаю…

– Это ателье готового платья, которое можно подогнать по фигуре, то есть там шьют полуфабрикаты, – пояснила Варвара, но Савелий был недоволен, что его перебили.

– «Пушинка» дала коллекцию вязаных вручную купальников, – рассказывал он. – Все конкурсантки надевали только эти купальники, автор которых была отмечена специальным призом. Потом всю коллекцию купила полностью какая-то фирма или журнал. Они же заинтересовались изделиями этого автора, после конкурса посмотрели еще одну ее коллекцию одежды под названием «Осенний поцелуй». Черт те что, а не названия. Я захватил фотографии изделий, так как мастера не застал ни на работе, ни дома. Короче, за деньги, вырученные от коллекций, автор улучшила свое жилье, продала старую квартиру и купила новую, со всеми удобствами.

– Что за приз она получила? – спросил Лешка.

– Ой, посмотрим по видеоматериалам, – предложила Варвара, – я все сохранившиеся кассеты стащила.

– Второе агентство предоставило вечерние и свадебные платья, – продолжил Савелий, – но из модельеров никто не был отмечен, а жюри было солидное, хвастали, что даже из столицы кто-то приехал. Далее. Третье место заняла одна из моделей, девушка семнадцати лет, но она сразу после конкурса тоже уехала с родителями. Чуть не забыл! Инге – второй убитой – предлагали работу в двух агентствах Москвы! Родители запретили, а сама она не рискнула уехать. Уехала бы – осталась бы жива, во как бывает. Но что интересно! На конкурсе была и – кто бы вы думали? – Рената! Первая убитая. Она работала во втором агентстве, ее муж как раз и является основным совладельцем, а проще – хозяином. Рената на конкурсе вела программу, она же надевала корону на голову победительницы. Рената получила приз зрительских симпатий, который по стоимости перекрыл все три приза за первые места, – серьги. Как говорилось на конкурсе, из полудрагоценных камней, а на самом деле в серьгах были сапфиры и бриллианты. Приз явно от мужа – сказали в агентстве по секрету. Именно потому, что муж Ренаты хотел сделать ей приятное, были учреждены призы еще нескольким участникам, так сказать, вне конкурса, ведь неудобно вручать подарок не конкурсантке. В призеры попали ваша дочь и та девушка, которая вязала купальники.

– А кто еще получил призы?

– Я не считаю мелочовку – косметические наборы получили почти все участницы. Значит, получается: три девушки – за первые места. Потом автор коллекции купальников. Рената – приз зрительских симпатий. Симона – за лучшее выступление и грацию. И мужик за организацию конкурса, а точнее, за добывание спонсорских денег.

– Кто автор купальников? – полюбопытствовал Лешка.

– Некая Римма Кулич, – ответил Савелий. – Я к ней ездил на работу и домой, я уже говорил об этом. Она на больничном, но дома мне никто не открыл.

– А кто организовывал конкурс?

– Некто Влас Ящук. Занимается компьютерным бизнесом, конкурсы красоты у него хобби. Получается, три убитые так или иначе участвовали в конкурсе и получили призы. Но, если следовать вашей логике, девушка Алена никаким боком не втискивается в вашу версию. Справки я навел: она хорошо учится в колледже, активистка, имеет независимый характер, даже скандальный, в конкурсе не участвовала.

– Тогда за ней ходит не маньяк, – предположил Лешка. – Три перевешивают одну. И Алену нам следует вычеркнуть из списка потенциальных жертв.

– Наверное, ты прав, – задумчиво произнес Эмиль. – Три… Нет, случайность исключена. Понять бы, чем маньяку насолили девушки, только в этом случае мы вычислим новую жертву. Я бы не хотел, чтобы родители следующей девушки пережили то, что пришлось пережить мне. Значит, он был на конкурсе.

– Живодер? – спросил Савелий. – Думаю, был.

– Материалы будете смотреть? – подала голос Варвара. – Пять часов отсняли.

– Конечно, будем! – спохватился Эмиль.

Она вставила в видеомагнитофон кассету, появилось изображение. Когда на экране показывали зал, останавливали кассету и рассматривали лица в зрительном зале, пока Савелий не обсмеял их:

– Кончайте дурью маяться! Не найдете вы его в зале, хотя он там и сидит. На роже у него не написано: я – маньяк-убийца. Иначе мы бы ловили преступников на раз. И вообще, пропускайте лабуду с речами, хлопками в ладоши и прочую муру. И так времени на просмотр уйдет куча.

На этот раз даже Варвара согласилась с ним. Единственное, что прошло в гробовом молчании – два выступления Симоны. Никто не решился сказать отцу: не терзай себя, не смотри, ее не вернешь. Он смотрел. А работала девочка великолепно, про себя это каждый отметил.

Кофе собравшиеся выпили море, усталости не чувствовали. Изредка Варвара комментировала изображение или событие на празднике. Но вот она предупредила:

– Награждение. Это последние кадры.

Рената в элегантном вечернем платье представляет спонсоров, те выходят на сцену. Далее Рената объявляет победительниц. Крики, вопли радости, цветы, подарки. Среди награжденных Инга. Далее приз получает Римма за коллекцию купальников, выполненных на высоком художественном уровне, – вязальную машину. Снова Симона на экране, ей вручили тигра, которого она с трудом удерживает. Симона счастлива, машет залу, улыбается. Эмиль оставался спокоен, лишь желваки ходили на его скулах. Кадры сменились. Вручают маленькую коробочку Ренате, она хватается за щеки ладонями, довольна. Кстати, она демонстрировала несколько моделей, включая наряд невесты. И наконец, вручили приз главному спонсору и организатору конкурса Власу Ящуку – электробритву.

– Ну, на этого вряд ли маньяк нападет, – заключила Варвара. – Он наверняка «пушку» при себе носит. Я бы ему дала первое место – красив. Даже слишком. А вот они все.

На следующих кадрах призеры позировали перед фотообъективом. Затем пошли интервью уже за закрытым занавесом. Улыбки, суета…

– Вот и все, – сказала Варвара. – Почему молчим?

– Думаем, – огрызнулся Савелий.

И еще минут пять продлилась пауза. Потом заговорил опер:

– А ведь доля истины в ваших предположениях есть, Эмиль Максимович. Ладно, берем версию за основу: убийцу прельщает идея изнасиловать и убить первых красавиц города. Так. Две девушки уехали, отсюда напрашивается предположение, что он решил произвести замену. Тогда он заменил признанных красавиц призершами того же конкурса. Он убил Ренату, Ингу, затем Симону… значит, следующей должна стать Римма.

– Алену исключаем? – поинтересовался Лешка. – Я почему спрашиваю – ходить мне в колледж и домой к ней или нет?

– Телефоны мы оставили? – в свою очередь спросил Эмиль. Лешка утвердительно кивнул. – Тогда отбой. Захочет, сама позвонит. Меня беспокоит еще одна девушка – медсестра Ольга. И беспокоит по причине, что Березко маньяк убил уже из мести…

– В таком случае он и меня должен добить, – не дослушав, сказал Лешка. – Он со мной два раза столкнулся. А Варьку – так должен убить, оживить и еще раз грохнуть.

– Заткнись, – грубо бросила ему Варвара.

– Я к этому и вел, а ты перебил, – спокойно объяснил Эмиль. – Ольга, Варвара и ты, Леша, – тоже его мишени. Ну, Ольге я позвоню и скажу, чтобы не выходила из дома, работа ей позволяет не высовывать носа. А вы с Варварой…

– Хотите, чтобы и я засела дома? – В тоне Варвары прозвучал протест. – Ну уж нет, от меня и не мечтайте отделаться. Кстати, на Лешку он нападать не будет, разве что когда прикончит все намеченные цели. То есть и вашу Ольгу, и меня, и Римму, и даже, до кучи, не имеющую отношения к конкурсу и не оскорблявшую его по телику Алену. Он натурал, мужчины его не вдохновляют. К тому же у Лешки была с ним схватка в полной темноте, он не запомнил его, а в больнице, думаю, не заострял внимания, кому всадил дозу наркотика, как и на вашу Ольгу не обратил внимания. Так что из всех кандидатур самые реальные – это я и Римма, если исходить из того, что он убивает тех, кого отметили призами или из мести. Слушайте! А хотите поймать его быстрей?

Савелий замер, прищурив глаз, Эмиль потупился, Лешка ухмыльнулся, предполагая, что за предложение сделает Варвара.

И она выдала:

– Ловите его на меня. Для этого я сделаю еще пару передач и раздразню его как следует. Он станет охотиться на меня…

– Когда ты открываешь рот, – мирно произнес Савелий, – мне хочется сунуть в него кляп. Ты вообще пробуждаешь во мне садистские наклонности, о которых я не подозревал.

– Погоди ты! – отмахнулась от него Варвара, хотя энтузиазма полна не была. – Думаешь, мне не страшно? Да я сплю и вижу… его. Кошмары мучают по ночам. Потому что знаю: на меня он точит зуб… или нож. Так вот, именно потому, что боюсь его, я предлагаю себя вам. Вы ж меня не бросите, будете за мной следить, караулить. А мне спокойней будет. Но до того момента, когда он выйдет из тени. Помогите мне, а?

Все молчали. Думали.

– Савелий, – после долгой паузы обратился к оперу Эмиль, – а ведь это неплохой вариант. Ты как думаешь?

– Я должен поговорить с начальством, – ответил тот. – Заявлению Алены никто не придал значения. Знаете, есть девушки, которые специально создают вокруг себя шум, так и о ней подумали. А вот с Варварой… Не знаю, как будет. Признают вашу версию – за ней табун будет ходить, не признают… А по мне, Эмиль Максимович, так в ваших рассуждениях логика есть. Варька! Ты не могла бы посидеть дома некоторое время?

– А зарплату мне ты будешь платить? – съязвила Варвара. – Меня уволят за прогулы. Извини, но остаться без работы я не могу.

– Возьми отпуск за свой счет, – посоветовал Савелий.

– Директор не даст, – заверила Варвара. – Вот если бы я написала заявление, что обязуюсь потом отработать месяц бесплатно, он бы с удовольствием. У нас некому работать, он специально не берет людей, чтобы не платить лишнего.

– Варвару возьмет на себя Лешка, – сказал Эмиль. – Временно. Мы же с тобой должны познакомиться с Риммой и убедить ее спрятаться в надежное место. А после этого и мы с Вари глаз не спустим.

* * *

Минул еще день. Марина вызвала Оленьку утром около десяти часов. Теперь она каждый день докладывала новости, как сводки с полей сражений, не спрашивая Оленьку – интересны они ей или нет.

– Мой-то у меня в руках. Дрожит. Боится, что жене расскажу, как он ночью ко мне в кровать прыгает. Я его так припугнула… чтобы знал! Пока не видно беременности, я поработаю, чтобы деньги не терять. Умора сплошная. А твоего деда нашли?

– Нет.

– Ну и ну! Куда ж делся старый хрен? Олюшка, у тебя сразу осуждение в глазах, как только слово нехорошее услышишь. Я ж по-простому. А как его назвать еще? Однажды, – Марина понизила голос до шепота, – я стою на крыльце, вытряхиваю коврики… Это где-то за полгода до тебя было. Ну, вытряхиваю, а потом – глядь за ограду, а там дед ваш на меня уставился. – И она заливисто расхохоталась, повизгивая.

Оленька натянула улыбку, изображая, что и ей смешно. Мариночка не просто святая простота, она – уникум в своем роде.

В это время из гаража выехал автомобиль, остановился. Из машины вышла Антонина Афанасьевна:

– Оля, можно тебя на минутку?

– Да, конечно, – откликнулась та и через секунду остановилась у авто.

– Оля, – взяла ее под локоток хозяйка и увлекла подальше от машины, – пожалуйста, не покидай территорию дома. Желательно и за ворота не выходить.

– Знаете ли, – растерялась Оленька, – это по меньшей мере странная просьба. Я же не в тюрьме нахожусь. Почему вы запрещаете мне выходить?

– Но это же временно, Оля. Я волнуюсь из-за сына, пойми. – Антонина Афанасьевна говорила убедительно, но все равно у Оленьки создалось впечатление, что она врет. – Я боюсь его оставить даже на минуту. Как только отыщем отца и найдем новую медсестру, ты сразу же будешь свободна. До вечера, милая.

Она одарила Оленьку ослепительной улыбкой и вернулась к автомобилю.

– Шикарная, – раздался голос Марины. – Одета, как королева. А внутри дома у вас скучно и бедно.

– Ты имеешь в виду, что пространство не заставлено мебелью? – задумчиво глядя вслед автомобилю, спросила Оленька. – Сейчас модно не загромождать…

– Может, и модно, а выглядит бедно, – возразила Марина. – Вот мои все уйдут, я тебя позову, посмотришь, как у нас. Одна комната в японском стиле, в сине-голубых тонах. Другая – в бежевых тонах и с мебелью под старину… забыла, как называется стиль…

– Я пойду, извини.

– Олюшка, погоди, – задержала ее за руку Марина. – Я вот чего пришла. Сегодня среда, я собираюсь вечером в бассейн. Мой сказал, что встретит меня, чтобы обсудить дальнейшее, а я его хочу чуточку помучить. Пойдем со мной? Если ты будешь со мной, он не станет заговаривать на эту тему.

– Нет, я не могу, – отказалась Оленька.

– Ну, пожалуйста, Олюшка… – канючила Марина с поразительной настойчивостью. – Ну что тебе стоит со мной пойти?

– Мои, – Оленька употребила Маринино определение хозяев, – вернутся поздно, я должна сидеть у постели их сына, за это мне деньги платят. И сама не ходи по вечерам одна.

– Ты про маньяка? Ой, мне ли его бояться?! Я вон какая здоровая, мне два маньяка нужно, а то и три. Да я их сама изнасилую!

Повизгивая от смеха, Марина направилась к своей территории, а Оленька – в дом.

* * *

Эмиль и Савелий поздно вечером видели свет в окнах Риммы. Это заставило их думать, что она дома, но никому не открывает. Утром они опрашивали соседей, где найти Римму, те ответили, что она дома, так как постоянно слышат бубнеж за стенами. Мужчины предположили: это радио или телевизор.

– Нет, – отвечали соседи, – голоса живые.

– Значит, она прячется, – сделал вывод Эмиль.

– Интересно, почему? – подхватил Савелий, ибо с версией Эмиля был согласен. – Будем ждать ночи? Или попробуем сейчас дозвониться?

– Давай покараулим у дома, а? Если она сидит взаперти, то за продуктами должна выйти хоть раз в двое суток. Внешность ее мы знаем по видео.

– Ждем.

В это время из подъезда вышла яркая девица в короткой юбке, в куртке, застегнутой до шеи. Она перекинула ремень сумочки через плечо и пружинистой походкой, виляя станом и попкой, прошла мимо мужчин. Савелий рот открыл, глядя ей вслед с жадностью. Алена оглянулась и ухмыльнулась:

– За просмотр деньги платят.

– Да, – вздохнул Савелий, когда она ушла довольно далеко, – видно, девка огонь. Глядя на такую, сам маньяком станешь. Пошли в машину, а то, если Римма дома, наверняка видела меня в «глазок» и запомнила мою физиономию.

– Угу, – кивнул Эмиль, направляясь в машину.

День прошел в бесплодных ожиданиях, Римма не вышла, а в окнах ее сквозь шторы просвечивал электрический свет. Ночью, решили мужчины, она тем более не откроет, поэтому решили устроить засаду завтра.

* * *

Марина неторопливо высушила волосы под феном, собрала их в пучок и заколола шпильками. Быстро оделась и вышла в фойе бассейна. К стеклянной стене со входом подбиралась осторожно, прячась за фигурами людей. Дойдя до растений, присела у большой кадки и осторожно выглядывала, рассматривая площадь перед бассейном.

Машину Бориса Евгеньевича она заметила не сразу – темновато. А как заметила, спросила у проходивших тренеров, есть ли из здания еще один выход. Ей показали, как пройти к служебному, и вскоре Марина оказалась на улице. Теперь девушке предстояло обойти здание бассейна и крытого спортивного комплекса, выйти к остановке троллейбусов.

– Жди, жди, – ухмылялась Марина, пробегая по улице и оглядываясь. – Приедешь, а я уж дома. Дурак, я и не думаю рассказывать жене, еще чего! У меня еще долго ничего не будет видно, месяцев до пяти-шести точно. А потом я соглашусь на квартиру, соглашусь на все. Мне бы побольше с тебя взять, Борис Евгеньевич…

Она прибежала к остановке, отдышалась. Вскоре подошел пустой троллейбус, Марина села на последнее сиденье и расслабилась. Наплавалась – аж голова слегка кружилась. И так хорошо ей было, что она подремывала до своей остановки, мечтала поскорее добраться до своей комнаты, ну, поужинать еще, а потом залечь в постельку и книжку почитать про любовь.

На остановке было безлюдно, как всегда. Марина давно удивлялась: город, почти центр, а никого вечером не встретишь, как в деревне. Летом еще одного-двух прохожих увидишь, а в другое время года – никого. Начал моросить дождь. Марина посетовала: опять льет. Поправив шаль на голове, она прикинула, сколько ей идти до дома. Минут двадцать пять, не меньше, в десять дома будет. Сначала надо выйти на Баррикадную, это широкая улица с двусторонним движением, а посередине проезжей дороги газоны и деревья растут. С одной стороны полно старых домов, с другой – современные коттеджи, а за ними многоэтажные дома.

Она вышла на Баррикадную улицу и торопливо зашагала по пустой проезжей части навстречу движению автомобилей. Вернее, воображаемому движению, так как машин не было ни в ту ни в другую сторону. Что ни говори, а очутиться ночью на пустой улице одной не очень-то приятно. Предстояло еще пройти через сквер. Девушке сразу же припомнились россказни про маньяка. Странно, днем – тьфу на этих маньяков, а ночью… Вон и дом чернеет, где нашли убитую женщину. Жуть! Никогда она больше не пойдет одна этой дорогой. Марина решила не думать о всякой дряни и прибавила шагу.

Буквально у сквера услышала позади звук мотора. Но поскольку Марина шла по левой части дороги, она не оглянулась. Звук приближался, и явно автомобиль ехал не по своей стороне. Марина оглянулась – машины в темноте не рассмотрела, водитель не включил фары. «Садятся пьяные за руль», – успела подумать девушка. Вдруг резко по глазам ударил свет фар и взревел мотор, набирая скорость. Марина зажмурилась и ступила на пешеходный тротуар, не сообразив, что автомобиль несется прямо на нее.

Удар – и она отлетела в сторону, упав на газон. Автомобиль завизжал тормозами, мотор заглох. Марина от шока и боли стонала, но смогла сесть. Хорошо, хоть успела увернуться, ее всего-то задело крылом, однако боль была адская и во всем теле. Тяжело поднявшись на ноги, она посмотрела в сторону машины, сбившей ее, тихо бросила:

– Пьяный дурак.

Ковыляя и прихрамывая, Марина побрела к скверу. Надо теперь быстрее попасть домой и вызвать «скорую». Кажется, у нее ребра сломаны… За спиной она услышала, как хлопнула дверца. «Конечно, теперь он протрезвел, сволочь, – думала Марина, но шла, не оглядываясь. – Погоди, я узнаю, кто меня сбил. Сейчас суды строгие… Ох, как же больно… Внутренности, гад, отбил…»

Заслышав явно догоняющие ее шаги, она тоже прибавила шагу, насколько могла, не желая разговаривать с обидчиком. Пусть бежит, пусть. Не догонит. Скверик небольшой, осталось совсем немного, а там дом. Она на помощь позовет, чтобы этого мерзавца… Но он догнал.

Под правую лопатку Марины вонзилось что-то острое. Она закричала, мигом чья-то рука, протянутая из-за ее спины, закрыла ей рот. Она отчаянно сопротивлялась, но проклятая боль… Человек повалил Марину, перевернул на спину и уселся сверху. Что он хотел и что делал, Марина не понимала. Вдруг, огибая сквер, проехала машина, свет от ее фар полоснул по лицу неизвестного, он пригнулся. И Марина узнала его! Собрав последние силы, она попыталась высвободиться, закричала:

– Вы!! За что?

* * *

В десять вечера раздался звонок. Хозяева еще не вернулись, у них есть ключи. Кто же звонит так поздно? Оленька вышла в прихожую, взглянула на монитор и ахнула. Афанасий Петрович! Сам пришел! Она пулей помчалась во двор, забыв, что вход на автоматике, открыть можно из прихожей.

Старик вошел в свою комнату, опустился на кровать, запахнув халат, и съежился. Он был грязный с ног до головы, даже в седых и спутанных космах застряли комки грязи. Он осунулся, щеки ввалились, на скулах выросла белая щетина. Афанасий Петрович виновато взглянул на Оленьку и произнес уставшим голосом:

– Я голоден, Ольга. И дико замерз. Принеси поесть.

Оленька притащила все, что нашлось в холодильнике, поставила на плиту чайник. Афанасий Петрович сначала вытер руки о халат, потом схватил кусок вареного мяса и начал пожирать его, остервенело вгрызаясь вставными зубами. Проглатывал куски, почти не жуя. Оленька стояла, молча наблюдая за ним. Потом засвистел чайник, она принесла большую чашку чая, поставила на стол и снова встала, но уже у кровати.

– Где же вы были? – наконец спросила потрясенная Оленька. – Все искали вас, переволновались.

– Я был свободным, – ответствовал старик как всегда патетически. – Но свободным оставаться трудно. Невозможно. Знаешь, что такое свобода, Ольга? Это деньги. Без них ты убог, обречен на вымирание. Впрочем, здесь я тоже обречен. Вопрос лишь во времени. А время против меня. Я стар, значит, мое время ушло.

На его пижаме Оленька заметила странные мокрые пятна.

– Что это за пятна? – указала она на пижаму.

Он опустил голову, рассматривая себя, затем беспечно махнул рукой:

– А, это кровь, Ольга.

– Вы ранены? Вам нужна помощь?

– Я ранен давно! Я истекаю кровью, а беспокоиться не стоит. – Он погрузился в себя, уже медленней пережевывая еду и запивая ее чаем. Затем недоеденный кусок мяса бросил на тарелку, вытер о полу халата каждый палец. – Понимаешь, иной раз жизнь ничем не лучше смерти. Но человек изо всех сил пытается оттянуть свой биологический конец. Это происходит с неверующими людьми, потому что там, за порогом жизни, они видят одну тьму. Верующему проще, он готовит себя к загробной жизни, поэтому не боится смерти. Я боюсь смерти, потому что не верую. Я боюсь, потому что многажды видел ее. Я боюсь смерти, потому что она меня кормила…

– Откуда на вашей одежде кровь? – настойчиво, но мягко спросила Оленька.

– Да так, по случаю. А главное, Ольга, перед смертью страшно лишиться общения. Когда не с кем поговорить, когда ты никому не нужен, тогда и наступает твоя моральная смерть. Но ты же живешь и ты жаждешь этой жизни, жаждешь если не любви, то хотя бы уважения. И хочется напоследок перебить всех, как мух. Потому что они… – он указал пальцем в сторону двери, и глаза его сверкнули яростью, – тебя втоптали в дерьмо и относятся к тебе как к дерьму. Противно. Я ушел. Я хотел напоследок освободиться от них, но не смог… Я слаб… я… дерьмо.

Он вдруг затрясся в беззвучных рыданиях, закрыв костлявыми ладонями лицо. Оленька стояла и думала, что ничего не может быть страшнее этих слез. Неужели человек живет только лишь затем, чтобы вот так плакать в конце жизни, в то время как должен находиться в созерцательном покое? И неужели этот старик ни в ком из своей семьи не находит отклика, маломальского сочувствия? В больнице она видела много стариков, к ним приходили родственники, проявляя заботу. Но, может быть, она была показухой, а дома старики заброшены и раздражают? Наверное, так, и поэтому многие из них любят лежать в больницах. Но чем так досадил семье этот старик, что его здесь не любят? Он же не лежачий больной, с которым действительно трудно.

Она присела на корточки, дотронулась до сухой кисти руки своего подопечного:

– Афанасий Петрович, я сейчас тоже разревусь…

– Глупая. Я рыдаю от бессилия. Я нужен им, – и он снова указал на дверь, – но мне от этой нужности убежать хочется, потому что я все равно не нужен. Ты не поймешь. Пока не поймешь… может, потом… Я вернулся, потому что и у меня есть долг. Последний. Мой долг меня сегодня выбрал, и я выполню его. – Вдруг он, присмотревшись к ней, произнес: – Ольга, у тебя мирное лицо. И глаза… радужная оболочка чистая-чистая… как утренняя роса. Тебя не должны обижать. Почему ты не ушла отсюда?

– Я хотела уйти, но меня попросила…

– Ха-ха-ха… – закатился старик, утирая слезы. – Так и знал. Беги, Ольга, бросай все и беги. Но сначала… принеси что-нибудь сладкое. Я ужасно соскучился по сладкому.

Оленька вновь сбегала на кухню, взяла кекс и конфеты, а в коридоре столкнулась с Антониной Афанасьевной и ее мужем. Она сообщила им радостную новость. Хозяйка, не дослушав, рванула в комнату отца, попросив оставить ее с ним наедине.

Ольга пошла в гостиную, Святослав Миронович – в спальню, не обменявшись с ней ни словом. Поразительная бестактность, хоть бы «добрый вечер» сказал.

* * *

Алена проснулась рано и на этот раз дома. Душа ее томилась взаперти, и Алена понеслась домой, чтобы утром, забрав конспекты, умчаться в колледж. Ну, не любит она прогуливать занятия, да и скучно. К тому же любовник скоро приезжает. Вечером, правда, немного повздорила с матерью. Та пристала: где тебя носит, то да се. Не верит, что дочь у подруги пряталась от… неизвестно кого. И с чего они решили с Риммой, что за ними маньяк бегает? Вон сколько девушек живет в городе, неужели этот тип выбрал их двоих? Глупости все.

Утром Алена умылась, переоделась, взяла косметичку и направилась на кухню, да так и застыла. В тесном коридоре мама начищала ее ботиночки кремом. Эх, она даже не знает, что вакса – это вчерашний день, обувь сейчас смазывают современными средствами, например, воском, после чего ботиночки блестят, как новые, и не пачкают колготки. Но не посмела она сказать об этом матери, только проглотила накатившие слезы жалости к ней. «Ну, погоди, папаня, заработаю кучу денег, мать заберу, – думала она. – Посмотрим, как ты один жить будешь». Она подошла к матери и мягко сказала:

– Мам, ну зачем ты?.. Я сама почищу.

– За обувью следить надо, – хмуро заявила та. – Тем более за дорогой. Вон и набойки пора сменить. Время выбери и дома посиди, а я отнесу сапожнику. И куртку пора на пальто сменить. Холодно вон как, а ты в курточке.

Алена не сказала, что пальто не наденет даже в мороз по причине его ветхости. Не сказала, что Римма подарила ей вязаное пальто неописуемой красоты. С капюшоном, который легко трансформируется в воротник, а воротник еще и застегивается, обхватывая шею вокруг до самого подбородка. А по рукаву и подолу идет замысловатый узор. Рукав расклешенный, и пальто книзу расклешенное, достает до пят. И еще платье подарила просто отпадное, сплошной ажур. Если честно, то это еще одна причина, по которой Алена решила отправиться в колледж. Как увидят девчонки наряды, умрут на месте.

Алена чмокнула мать в плечо, затем накрасилась, съела кашу, показавшуюся вдруг вкусной, затем предстала перед матерью во всей вязаной красе. Покрутилась, поставила руки на бедра.

– Господи, – схватилась мать за грудь. – Где ж ты это взяла?

– Подруга моя модельер, вяжет сама. Отдала свои шмотки, надоели ей, – сообщила Алена, но по глазам матери заметила, что та не верит, и это обидело Алену. – Можешь не верить, но я сказала правду. Пока.

– Погоди! – спохватилась мать и умчалась в комнату, тут же выбежала в коридор. – Вот, возьми. Тут какие-то мужики спрашивали тебя, один милиционер. Оставили телефоны, просили, чтобы ты позвонила. Очень просили.

– Ага, – кивнула Алена, сунув свернутый лист в карман пальто. – Я пошла.

– Ох, Аленка, Аленка… – проворчала мать.

Она вошла в колледж, как героиня из кинофильма про роскошную жизнь. С гордостью шествовала по коридорам, отметив про себя, что мать права: набойки пора сменить, каблуки не цокают. Девчонки выпали в осадок от ее новой одежды, заставляли по двадцать раз вертеться на одном месте. И Венька пожирал ее глазами, весь день ходил за ней как привязанный. Она была счастлива.

Но после обеда кто-то принес новость, что нашли еще одну убитую. Девчонки со страху охали и ахали, а Алена поменяла планы. Она просто обязана рассказать новость Римме, успеть бы только засветло попасть к ней. Заодно продукты купит, Римма дала денег. Венька вызвался проводить ее, но Алена отказалась, не до него.

* * *

– Эмиль? Это Ольга. – Она звонила ему из своей комнаты. – Мою соседку вчера убили. Нашли ее недалеко от дома, в сквере. Боже мой, это какой-то ужас. Она меня вчера звала в бассейн, и вот… У соседей милиция. Сейчас и хозяев опрашивают.

– Оля, мы приедем.

Она аккуратно положила сотовый телефон на стол. Сцепив пальцы в замок, сидела так, пока ее не позвал дедушка.

– Я голоден, Ольга, – сказал он приказным тоном и сразу перешел на шепот: – Скажи, змея запретила меня кормить сладким?

– Я принесу, – пообещала она и принесла старику еду.

– Ты не заметила, что старики много едят? – спросил он, принимаясь за еду. Сегодня Афанасий Петрович был чист и священнодействовал за трапезой. – Да, много. И любят мясо, копчености, всякие лакомства. Короче, любят то, что нельзя. К старости появляется вкус к жизни, а основа жизни – еда. Что там происходит? Столько шума…

– Убили Марину, домработницу соседей. Милиция опрашивает вашу дочь и ее мужа. Приехал и ваш внук Влас, он тоже в гостиной.

– Убили, да, – вздохнул он, словно для него это не новость.

– Вы знаете? – спросила с подозрением Оленька.

– Что именно?

– Вы видели Марину убитой?

– Я всегда видел смерть рядом с ней. Понимаешь, я с ней прекрасно знаком, от меня она не таится. Я имею в виду смерть. Она осязаема, и мое обоняние улавливает ее запах. Может показаться нелепым, но запах у нее приятный. И неудивительно, это же запах вечности, а вечность не может смердеть. Она покойна, как вечные снега. И она чиста, потому что правдива. Да, смерть и вечность правдивы. Как, ты сказала, ее зовут? Марина? Вот-вот, за глупой Мариной следила смерть. Ольга, она и тебя приметила.

– Что вы, простите, несете? – похолодела Оленька.

– Я просто откровенничаю с тобой, курица. Это осмысление того, что кажется нам запредельным. Но лишь потому кажется, что мы не пытаемся познать изнанку жизни. А это увлекательно, открывается третий глаз. Слышала про такое?

– Почему ваша одежда вчера была в крови? – напрямую спросила Оленька.

– Почему, почему… – пробурчал старик. – Не знаю! Забыл! Мне было холодно. Кыш отсюда! Кыш, кыш!

Не успела она дойти по коридору до гостиной, как он ее окликнул:

– Ольга! Ты не заперла меня на ключ.

– Я не буду вас запирать, пусть это делает ваша дочь.

– Это что, бунт? – выглянул он из своей комнаты, но Оленька уже вошла в гостиную.

– Наша медсестра, – представила ее бледная Антонина Афанасьевна двум мужчинам в штатском. – Ольга, следователи тебе тоже хотят задать вопросы.

Мужчины попросили хозяев оставить их с Ольгой наедине. Но что она могла рассказать? Очень немногое. Однако известие о беременности Марины заинтересовало следователей, разумеется, они спросили, не знает ли Ольга, кто отец ребенка. На минуту она задумалась. Открыть чужую тайну и тем самым ввергнуть соседей в конфликт? Это нехорошо. Но убит человек. Перед смертью все равны и должны отвечать, если виноваты, а убийце нет оправдания. И она сообщила все, что знала.

– Итак, – подвел итог один из следователей, – Марина забеременела от хозяина, шантажировала его…

– Я прошу вас не делать поспешных выводов, – поздно спохватилась Оленька. – Вы считаете, что Борис Евгеньевич это сделал? Нет-нет, не говорите, я вижу, что вы так считаете. Мне кажется, вы ошибаетесь. Он слишком хорошо знал домработницу, чтобы по-настоящему испугаться и уничтожить ее физически. Он богатый человек, согласился содержать ее, купить квартиру. Раз она сразу не удовлетворила свое самолюбие и не рассказала об их связи хозяйке, значит, торговалась. Он прекрасно знал это, ему не нужно было убивать Марину.

– Да, – согласился следователь, – логика есть…

Другой мужчина пригласил хозяев, а когда те явились и заняли места в креслах и на диване, он поинтересовался, кто еще есть в доме.

– Мой отец, – ответила Антонина Афанасьевна и подалась к шкафчику, достала бумаги. – Он не в своем уме. – На этот раз Оленька не могла с ней не согласиться. Все причитания Афанасия Петровича по поводу смерти указывают на расстроенный рассудок. – Кстати, вот справки о его состоянии. Наверху живет мой сын, он инвалид, тяжелый. Поэтому мы наняли медсестру, чтобы она обеспечивала уход за обоими. Вот справки о состоянии сына, он прикован к постели. Извините, мне бы не хотелось, чтобы вы их опрашивали.

Оба следователя просмотрели документы, покивали неопределенно, на сем и закончили, так как их срочно вызвали к соседям. Ольга ушла в свою комнату, чувствуя себя разбитой после известия об убийстве Марины и виноватой, поскольку навела следствие на Бориса Евгеньевича.

Но недолго она пребывала в одиночестве. Вскоре к ней постучала, а затем вошла Антонина Афанасьевна. Она положила на стол приготовленные шприцы:

– Теперь будешь колоть по три раза на день.

– Я не буду колоть… – выдавила Оленька. Пусть ее выгонят, пусть!

– В чем дело, Ольга? – взяла строгий тон Антонина Афанасьевна. – Ты же медсестра, это входит в твои обязанности.

– Я не могу делать вливания, не зная, что ввожу ему в вену, – пыхнула Оленька.

– Хорошо, я покажу рецепты, – сдалась Антонина Афанасьевна.

– Я хочу видеть ампулы и надписи на них, – упрямо заявила Оленька.

Хозяйка закурила, разглядывая Оленьку с сожалением.

– Какая ты… – и Антонина Афанасьевна не закончила фразу. – Хорошо, открываю карты. Эти препараты привозят мне из-за границы контрабандой. Рецептура хранится в глубочайшей тайне, выпускает их на своей фабрике доктор, который нашел единственное средство, чтобы приостановить болезнь. Не вылечить, а приостановить. Стоят они безумные деньги. Я пыталась вывести формулу, но мне это не удалось, а он продает ампулы чистыми. Клинические испытания его средство прошло, его ждет Нобелевская премия. Но лечиться можно только в его клинике. Я ездила к нему с сыном, убедила продавать нам средство через третьи руки. Доктор вошел в наше положение, ведь мы должны зарабатывать на препараты, иначе они станут недоступны. Только я знаю точную дозировку, поэтому даю тебе уже наполненные шприцы. А пропускать инъекции нельзя, нарушается курс лечения. Поэтому прошу тебя, не вздумай втайне от меня не колоть его. Он будет страдать.

– Простите меня, – сгорая со стыда, сказала Оленька.

– Простить? – Антонина Афанасьевна прикурила еще одну сигарету. Она просто беспрерывно дымит! – А у меня есть выбор? Ничего не изменится, если я тебя не прощу или прощу. К тому же я понимаю твое беспокойство.

Она хотела уйти, но Оленька остановила ее:

– Почему вы не сказали следователям, что Афанасий Петрович вернулся весь в крови?

– Не знаю… – пожала она плечами. – Просто он иногда такой бред несет, мне бывает стыдно за него. Я не хочу, чтобы он кого-то подставил.

– А вы спрашивали его, откуда кровь?

– Конечно. Это кровь Марины. Он хотел принести ее домой, но не поднял, она же толстушка. Отец нашел ее уже мертвой, так он рассказал мне.

– Но, может быть, он видел, кто ее убил?

– Оля… – закатила глаза к потолку Антонина Афанасьевна, затем опустила на медсестру со словами: – Пойми, он психически нездоров, может назвать убийцей тебя, меня… кого угодно. У него событие умножается в голове на его фантазии, что за этим последует, никто не в состоянии предсказать. Иногда кажется, что он в своем уме, но это не так, поверь. К тому же, если честно, я не хочу, чтобы старика мучили допросами, пусть живет в своем мире.

Оленька осталась одна с тягостными мыслями. Стены давили, будто она замурована в этом доме. Накинув пальто, Оленька выскочила во двор. Там курил Влас.

– Я скоро чокнусь, – проговорила она.

– Немудрено, – согласился Влас. – Атмосфера в доме моей тетки располагает к умопомрачению. Я предлагал тебе уйти отсюда…

– А ты как здесь очутился?

– Антонина вызвала. Когда ей трудно, она вспоминает о родственниках. Правда, не понимаю, чем я могу помочь. Деда совестить? У меня язык не поворачивается. В няньки я не гожусь. Хочешь, отпрошу тебя на вечер, посидим где-нибудь, расслабимся?

– Не хочу. Я не умею расслабляться.

– Я научу, – сказал он с намеком.

В этот момент подъехали Эмиль и Савелий. Оперативник сразу рванул к соседям. Оленька выбежала к Эмилю, сбивчиво рассказала, что знала. Он отреагировал молчанием, лишь нервно курил. Вскоре вышел Савелий, тоже закурил, глядя на молодого мужчину во дворе, будто вспоминал, где он его видел. Влас ушел в дом.

Оленька подумала, что, может быть, и ей стоит попробовать курить? Если сигарета успокаивает, то пора хоть таким средством внести в душу равновесие. А неспокойно на душе, ах, неспокойно!

Тут из дома вывели Бориса Евгеньевича. Он бросил в Оленьку взгляд, полный ненависти, и его втолкнули в милицейскую машину. Все перевели глаза на Савелия, тот пояснил:

– Его автомобиль в крови, происхождение которой он не смог объяснить.

* * *

Прошло два дня. Два длинных, однообразных дня. Октябрь отличался от сентября теплом, но тепло не радовало Оленьку. Она выполняла свои обязанности, получила деньги за проработанный месяц, что тоже не принесло радости, хотя хозяйка честно выполнила обещание и увеличила гонорар на двести долларов.

Изредка ей доводилось слышать ссоры хозяев, однако Оленька намеренно уходила из зоны слышимости, чтобы не знать, о чем они так яростно спорят. Утром третьего дня Святослав Миронович пригласил ее к телефону. Она взяла трубку в прихожей. Звонила заведующая больничной лабораторией:

– Оля, прости, я не могла раньше позвонить. Ну, слушай, что за вещества ты принесла! У меня в лаборатории тестирование застряло, мы не смогли точно определить препараты, помогли в лаборатории наркологии. Значит, так, в шприце на пять кубиков раствор… сейчас прочту… F-SDH. Название условное, полностью формулу установить не удалось. У нас такой препарат не выпускается, да и на Западе он новый, кажется, нелегальный.

– А что это? – спросила Оленька. – Ну, хоть приблизительно.

– Это производное барбитуровой кислоты, проще – снотворно-седативное средство, но относится к наркотическим веществам. А во втором шприце метадон. Кстати, у нас в больнице однажды был случай, когда в крови обнаружили метадон. Хочешь узнать более подробно, что это такое, поезжай в наркологический центр, надеюсь, ты знаешь, где он находится. Спроси доктора Ватникова. Он примет тебя в три часа. Пока.

Пренебрегая требованиями хозяйки не покидать дом, Оленька поехала в наркологический центр, но доктора прождала целый час. Однако дождалась. Он сразу задал вопрос, в котором прозвучало неподдельное изумление:

– Где вы взяли эти снадобья?

– Случайно в руки попали, – подбирала она слова. – Поэтому меня заинтересовало, что в шприцах.

– Скажите честно, кто-то из ваших знакомых принимает эти препараты?

– Ну, в общем-то… принимает. Иногда меня просят инъекцию…

– Понятно, – перебил он. – Тогда слушайте, чтобы больше вас не просили. Если ваши знакомые постоянно употребляют F-SDH, то они наркоманы, зависимые от барбитуратов. Барбитураты по опьяняющему действию похожи на алкоголь. Но осложнения после них тяжелые. Например, эпилепсия и в результате летальный исход. К барбитуратам относятся некоторые распространенные лекарственные средства, и применяют их с осторожностью. Однако F-SDH меня потряс. Да и метадон тоже. Ольга, их у нас нет! F-SDH – вещество новое. Если его разложить на составляющие вещества, получится название длиной в полстраницы машинописного текста. Где взяли ваши знакомые этот препарат, если он не прошел даже лабораторных исследований?! Чудеса, да и только! Одно скажу, появилось еще одно средство, которое унесет много жизней. Барбитураты настолько не безобидны, что я бы посоветовал вашим знакомым немедленно начать лечение.

– А что такое метадон?

– Метадон производят в подпольных лабораториях, как героин. Разумеется, не у нас. Был еще фильм в советское время, там как раз речь шла о метадоне, да вы, наверное, не помните. Он схож с опиатными наркотиками, но является синтетическим. Поскольку метадон приносит психологический комфорт, а также убирает ломку, то в некоторых странах – к примеру, в Дании, в Швеции – его используют при лечении от наркомании. У нас это запрещенный вид наркотика, даже врач не имеет права им пользоваться, хотя некоторые наркологи считают, что его следует легализовать, то есть лечить им, как в других странах. А некоторые категорически против, потому что зависимость наступает и от метадона. Он опасен точно так же, как и все опиатные наркотики. Совместное же употребление опиатов и барбитуратов приводит к необратимым последствиям. Мозг, сердце, печень разрушаются скоротечно. Даже обычные снотворные средства употреблять постоянно не безвредно. Вот книжечка, почитайте ее, здесь в доступной форме получите сведения о всех наркотических средствах. F-SDH не ищите, ибо не найдете, но о барбитуратах там много написано.

Из того, что сказал доктор Ватников, половины было достаточно, чтобы Оленька покрылась мурашками: она своими руками вливает Ростиславу смерть. А его мать… Это же чудовище! Вот, значит, что за препараты от лейкемии привозят ей контрабандисты!

Оленьке хотелось сразу же отправиться к Антонине Афанасьевне на работу и задать своей работодательнице несколько вопросов. Она дошла до остановки нужного автобуса, полная решимости, но, когда тот подъехал, передумала и отправилась домой.

Оленька ушла к себе в комнату и попыталась привести в порядок мысли. А кто сказал, что у Ростислава лейкемия? Ах, да! Хозяйка говорила, что у Ростика болезнь крови и ему назначена химиотерапия. Значит, мать дает сыну наркотик и снотворное-наркотик. Почему? Она не знает, что ее обманывают контрабандисты? Или прекрасно знает, чем с ее подачи медсестра пичкает сына? Что в этой ситуации делать?

Оленька принялась читать брошюру, словно обязательно сможет там найти ответы. Когда приехала Антонина Афанасьевна, она не отправилась к ней с обвинениями, а накормила дедушку, дала ему таблетки и вновь вернулась в комнату изучать брошюру. Слышала, как после ужина хозяйка проверила надежность запоров на дверях и окнах, а затем ушла к себе.

* * *

– Вот здесь, на этом месте, произошло пятое убийство в прошедшую среду. Как обычно, убийца выбрал темное время суток и безлюдное место, – вещала с экрана Варвара с озабоченным лицом. – Именно здесь, неподалеку от сквера, обнаружили труп первой жертвы. Ее нашли в том полуразрушенном доме. Обратите внимание, уважаемые телезрители. Это Баррикадная улица, она отличается от других улиц города шириной и большим количеством зеленых насаждений. В сквере, который не поражает воображение размерами и не является отдаленным от жилых кварталов, убили пятую женщину. Правда, поначалу был и первый подозреваемый, но его, по нашим сведениям, сегодня выпустили под подписку о невыезде. Дать комментарии прокуратура отказалась, и можем только гадать, что произошло. Но догадки не могут быть фактами. Остается открытым вопрос: кто будет следующей жертвой маньяка? Следует добавить, что прокуратура, не желая говорить правду горожанам, способствует возрастанию паники. С вами была Варвара Шубина.

* * *

Борис Евгеньевич не отрицал, что ездил к бассейну, но полностью отрицал причастность к убийству, несмотря на мотив. На момент убийства у него есть алиби! У бассейна он встретил знакомых – супружескую пару, с ними поехал в бар, где находился до двенадцати часов ночи. И это действительно подтвердили двое посторонних свидетелей – бармен и вышибала. А Марину убили примерно в десять-одиннадцать. Но кровь на машине принадлежала домработнице. Каким образом она попала на крыло автомобиля Бориса Евгеньевича, он не мог объяснить. Его отпустили, но подписку о невыезде взяли, так сказать, в интересах следствия.

* * *

Римма подарила Алене еще и костюм, связанный уже на вязальной машине, но отделанный потрясающей вышивкой с аппликациями. Как-никак, Алена спасла Римму от смерти, что уже не вызывало сомнений. Ко всему прочему, освободила от походов по рынкам и магазинам, дала возможность не покидать квартиру. Алена принимала подарки с королевской благосклонностью.

А девчонки в колледже от зависти попадали, когда Алена пришла на занятия в новом костюмчике, который ни за какие деньги не купишь. К тому же она не преминула похвастать, что Римма обещала посодействовать и ее фотографии в эксклюзивных вязаных одеждах поместят в журнале. Уже сделано несколько снимков дома у подруги-модельера, Алена сбегала в фотоателье и принесла фотографии в колледж. Девчонки расхватывали фото, вырывая из рук, глаза их завистливо блестели.

Алене было приятно. Приятно, что не она завидует, а ей завидуют. Весь день находилась в центре внимания! Девчонки набивались в подруги, наверное, мечтали, что Алена их познакомит с Риммой и они тоже попадут в журнал. Ага, разбежалась она знакомить этих уродин! Кто ее проституткой называл, кто? Вот-вот, а теперь с проститутки пылинки сдувают. Однако от повышенного внимания к концу дня Алена устала, мечтала уже попасть поскорее к Римме и рассказать, какой фурор она произвела. Но пришлось задержаться.

Активистов колледжа в принудительном порядке пригласили в кабинет профкома и давили на их совесть. На начало ноября планируется вечер, а делать его никто не хочет. Опять ныли педагоги по воспитательной работе, что все студенты колледжа инертные, ни к чему не стремятся, их государство учит и тратит деньги, а они… Алена чувствовала, что засыпает. А длинную нудную прелюдию педагоги развернули по поводу… вечера смеха. Почему не первого апреля должен вдруг состояться вечер смеха, как у всех нормальных людей, а в ноябре? Одному черту известно. Так решило руководство. Алена, невинно хлопая глазами, посмела поставить условие:

– Я буду только ведущей. У меня уже и платье готово.

Некоторые девчонки зло сузили и без того некрасивые глазки – а еще в подруги набивались! – но все остальные согласились, что лучше Алены ведущей быть не может.

Ее отпустили, так как программу и тексты дадут потом, когда напишут сценарий. Алена вприпрыжку побежала по лестнице, не снимая с личика торжествующей улыбки. Пляшут и поют пусть дураки, которым времени не жалко, а она попросит у Риммы одно платье… и все, весь зал ляжет.

– Алена! – окликнул ее Венька на улице.

Он появился как нельзя кстати! Поздно, темно, не ровен час, маньяка повстречаешь. Девушка подошла к ухажеру той танцующей походкой, которую подметила в одном фильме и которую попыталась скопировать. Было тепло, вязаное пальто Алена не застегнула, и оно колыхалось вокруг ее щиколоток мягкими фалдами. А как здорово смотрится облегающая юбка-макси бордового цвета на серо-голубом фоне пальто! Алена наградила Веньку улыбкой, которую долго репетировала перед зеркалом и знала: она обворожительная. Тот ответил натянутой улыбкой и предложил погулять. Вдруг из темноты вынырнул еще один парень, курсом старше. И они отправились гулять неторопливым шагом втроем. Сначала на Бродвей.

Главная улица города кишела праздношатающимися людьми, в основном молодыми. Реже встречались, по мнению Алены, пожилые – лет по сорок и уж совсем редко – глубокие старики лет по пятьдесят. Троица постояла у киноафиш единственного кинотеатра, сохранившегося из прошлой жизни, но цены на билеты оказались не по карману ребятам. Было решено купить по банке пива, зайти в парк и посидеть на скамеечке, ведь больше нигде не посидишь. Алена взглянула на часики – девять. И с ребятами хочется потрепаться, и с Риммой увидеться. Всего хочется!

В городском парке посидели с час, потом Алена сказала, что ей пора. Ребята вызвались проводить, тем более что живет Римма не так уж и далеко. Возник небольшой спор, какой выбрать маршрут. Венька предложил через лаз в ограде парка, потом по переулкам, и еще угол можно срезать, если пройти через обувную фабрику, которая давно стоит в простое.

– Не хочу по темноте ноги ломать, – возразила Алена. – И потом, мало ли на кого нарвемся. Мне приключения не нужны.

– Ты прикинь, сколько топать в обход, – убеждал Венька, второй парень помалкивал, предоставив право решать другу и Алене. – Чего ты боишься? Нас трое! Двое мужчин!

Разумеется, он прав. Кто бы ни встретился – отобьются. Алена согласилась, и вскоре они покинули парк, вышли через переулки к фабрике. Территория мала, но там сейчас запустение. Если бы не фонари, сиротливо горевшие и на фабрике, Алена ни за что не рискнула бы пересекать ее территорию даже с ребятами. Через каменную и полуразрушенную кирпичную кладку заграждения пришлось перелезать. Ребята помогали Алене в длинных одеждах преодолеть препятствие, наконец все очутились на территории фабрики. Двинули по неровной площадке. Здесь будто специально рыли ямы и бросали кирпичи, чтобы люди шеи сворачивали! Когда прошли половину пути, Венька предупредил:

– Дальше котлован, что-то строить собирались. Обойдем его вон через тот сарай.

– И зачем я согласилась? – проворчала Алена, но поплелась за Венькой.

– Я здесь с пацанами в детстве гулял, – похвастал тот. – А сторож нас гонял.

Вошли в насквозь продуваемое, видимо, бывшее складское помещение, а может, здесь когда-то стояли станки. Прошли до середины, и тут… парни набросились на Алену.

– Вы что?!! – заорала она, отбиваясь. – Чокнулись? Пустите, уроды!

Но их было двое, они оказались сильнее и, кажется, подготовились. Неизвестно откуда достали веревку, привязали Алену за руки к балке.

* * *

Варвара потухла, недавней бравады как не бывало. Она сидела притихшая, слушала мужчин, не открывая рта. Эмиль, обхватив пятерней подбородок, смотрел на фотографии новой жертвы, разложенные на столе. Савелий сидел на подлокотнике кресла и курил, а Лешка неторопливо пил из большой чашки чай.

– Ну и что скажешь? – повернул голову Эмиль к Савелию.

– Это он, – ответил тот. – Почерк один к одному. Я хотел сказать, метод убийства похож. Дело в том, Эмиль Максимович, что колющие и режущие раны тоже имеют индивидуальные особенности, как отпечатки пальцев. Но теперь в вашей версии появилась пробоина. Домработница не участвовала в конкурсе красоты, не получала приз. Значит, вычислить его невозможно, пока он не исчерпает свои ресурсы.

– Как же ловили других маньяков? – вступил в диалог Лешка.

– А вот так и ловили, – развел руки в стороны Савелий. – Примерно как мы, методом тыка. Некоторые серийники, пока их ловили, успевали тьму народа завалить. Одни выбирали места нападения, далекие друг от друга, другие орудовали только в одном городе. Кстати, те, кто выбирает локальное место, попадаются быстрее, значит, есть надежда, что и этот засыпется.

– Ну что ж, – решительно встал Эмиль, но с места не двинулся, продолжая смотреть на фотографии. – Давайте-ка еще раз перечислим, что мы имеем.

– Пять трупов, – по-дурацки сострил Лешка.

– Перестань, – осадила его Варвара, перспектива перед которой открывалась весьма удручающая.

– Итак, – повысил голос Эмиль, призывая к вниманию. – Рената, Инга и… – он сделал небольшую паузу, – Симона участвовали в конкурсе. Это дало нам право думать, что выбор убийцей жертв не случаен. В подтверждение данной теории хочу добавить. Конкурс был в начале августа, а первый труп нашли тридцать первого августа – Ренату. Не кажется вам, что он сначала следил за девушками? Узнавал, где те живут, где бывают, когда возвращаются домой, на каком транспорте ездят…

– Маловато времени для изучения, – вставил Савелий. – Но, может, он перемещаться в пространстве умеет… Я уже ничему не удивлюсь.

– Думаю, в пространстве он перемещаться не умеет, – сказал Эмиль, – но наверняка владел информацией, кто и где живет, чем занимается. Иначе, если жертвы не случайные, а я почему-то в этом уверен, то действительно за неполный месяц отследить трех девушек трудно. Далее. Психолога он наказал. Теперь домработница… – Эмиль взмахнул руками, что означало – не знаю.

– Домработница убита так же, как и первые две, – сказал задумчиво Савелий. – То есть изнасилована, исколота ножом. Еще один факт говорит, что все три убийства – одних рук дело… Варька, не вздумай в своих репортажах об этом ляпнуть, тогда я тебя точно убью. Спермы нет. Это фантастика, но он предохранялся!

– Ничего себе… – буркнул Лешка. – Что, маньяк – и такой чистоплюй?

– Не могу объяснить, – сказал Савелий. – Маньяк на то и маньяк, что он не владеет собой в момент возбуждения, а этот… Сначала режет жертву, а когда она обессиливает, надевает презерватив! И непонятно, как появилась кровь на машине хозяина Марины. Он приехал домой после двенадцати. Значит, когда остановился перед гаражом – а гараж на дистанционном управлении, – всего-то высунул в окошко руку с пультом, но не выходил из машины. Должно быть, именно в этот момент убийца вымазал автомобиль. Почему Борис Евгеньевич его не видел?

– Может, – подал голос Лешка, – все же он убил Марину? Ну, думал, что убил, а она еще была жива, доползла до автомобиля и взялась за крыло?

– Исключено, – возразил Савелий. – У него железобетонное алиби. А от Марины не тянулось следа, значит, она не ползла. Кстати, если бы хваталась за машину, остались бы отпечатки пальцев. А следы на машине – как будто по ней тряпкой провели, до того намоченной в крови. И еще – он не оставил своих следов. Сквер покрыт высохшей травой и опавшими листьями, для убийцы удобно. Но как-то на машине кровь появилась…

– Это значит, что убийца знал, где жила Марина… – высказала очень «свежую» мысль Варвара. Внезапно она раскричалась, обращаясь к Савелию, посмотревшему на нее с чувством превосходства: – Что ты уставился! Не дослушает до конца…

– Т-с-с! – поднял руки Эмиль. – Варя, мы все на пределе, крепись, девочка. Что ты хотела сказать?

– Первое, – агрессивно начала Варвара. – У Бориса Евгеньевича есть алиби, да. Но разве нельзя нанять человека, который бы сработал под маньяка? В свою очередь киллер, дабы отвести от себя подозрения, выпачкал машину Бориса Евгеньевича, то есть заказчика. В этом случае объяснимо: он подошел к автомобилю заказчика открыто, отчитался о проделанной работе, заодно получил деньги и выпачкал автомобиль. И второе! – упредила она Савелия, собравшегося возразить ей. – Если убил маньяк, значит, Марина ему мешала. Возможно, видела, как он напал на одну из девушек, или… еще что-то. Но тогда необъяснимой остается кровь на автомобиле.

– Позволь тебя все же перебить, – сказал Савелий. – Первая версия отпадает сразу. Киллер выполняет заказ, в его задачу входит убрать объект, и все. Делает он это быстро, а не насилует и садистскими методами устраняет жертву. Знаешь, даже среди киллеров мало найдется таких садюг.

– А за большие деньги? – вскипела Варвара. – За очень большие?

– Еще раз говорю: нет, – тяжело выдохнул Савелий, изображая тем самым адское терпение по отношению к ней. – Существуют характерные признаки, позволяющие относить убийство к одному человеку или разным. Это и нанесение ударов острым предметом, и величина ран, то есть ширина, глубина, наклон… и так далее. Извини, Варька, но другому человеку полностью скопировать серийное убийство невозможно. Человеческий почерк – запросто. Денежную купюру подделать тоже можно. Но не найти идентичный плоский предмет, которым убивает наш серийник. В данном деле орудие убийства – самая серьезная вещественная улика. Ее не нашли в доме Бориса Евгеньевича. Но смотри, Варька, если только ляпнешь об этом по телику, я… Серьезно предупреждаю.

– Я не дура! – окрысилась Варвара.

– Ты не дура, – согласился он скептически. – Поэтому сейчас даже писаешь под Лешкиным контролем. – Варвара открыла рот, чтобы выдать тираду, но он упредил ее жестами и словами: – Все, все, все! Я глух и нем.

– А на каком этапе прокуратура? – поинтересовался Лешка.

– На том же, что и вы, – ответил Савелий и поправил себя: – И я вместе с вами и с ними. Он должен где-то проколоться. Иначе его не поймать.

Раздался звонок. Эмиль поднял трубку и услышал:

– Это Ольга. Я прошу вас приехать за мной завтра.

– Когда?

– Чем раньше, тем лучше. Или так: часов в десять, хорошо?

– Хорошо, Оля, я обязательно приеду.

* * *

В это же время Венька, за которым табунами бегают девчонки колледжа, стоял в позе победителя, поставив руки на бедра, и рожа его цвела. Вместе с другом он привязал Алену, можно сказать, к позорному столбу, а точнее, ее спина упиралась в бетонный прямоугольный столб, а кисти были привязаны к железной перекладине. Ни дать ни взять – распятие! Венька достал фонарик, включил его и положил на каменный выступ. После этого отдал стольник другу, и тот убежал, пожелав провести хорошо время. Алена и Венька остались одни. Она пыхтела от ярости, а он ухмылялся, глядя на нее с торжеством.

– Ну, а теперь поговорим, – сказал он, вплотную приблизился к ней и цапнул пятерней за грудь. Алена изо всей силы боднула его головой. Он отскочил. – Ух ты! Бодается! Все, крошка, этот номер не пройдет у тебя.

– Развяжи меня, козел! – заорала она.

– Щас! – хмыкнул он. – Я не за тем тебя заманивал, чтобы ты снова смылась. За все, Аленка, надо платить. Ты слишком долго меня дразнила, пора расплатиться.

– Ах, вон что! – скрипнула зубами она. – Трахнуть хочешь, да? Ну-ну, попробуй. Я даже привязанная не дамся. И вообще, у тебя хоть есть чем трахаться, а? Что-то не похоже. Ты же ноль! Какой из тебя мужик, если ты не смог меня расшевелить, чтобы я добровольно сдалась тебе?

Разве способен нормальный мужчина вынести подобные насмешки и оскорбления? Алена больно ударила по Венькиному самолюбию. Яростно скрипнув зубами, он кинулся на нее, да только она сопротивлялась, как осьминог, отбрыкивалась ногами, коленями, повисая на руках, изворачивалась и… хохотала. Если ему удавалось прижать ее телом к столбу, он лишь поднимал юбку, путался в полах пальто и матерился.

Все же ему удалось снять с нее колготки и трусики, но дышал он после таких трудов как лошадь после длительных скачек. Тем не менее одышка его не остановила, он снова прижал Алену телом и попытался вставить между ее ног колено. Тут уж девушке стало не до смеха, Алена отбивалась, стиснув зубы. Но он был сильнее, да и положение у них неравное. Вот если бы она не была привязана, его бы мама родная не узнала. А Венька, видя ее бесплодные попытки увернуться, исторг не то короткий хохот, не то вопль изголодавшегося самца и начал расстегивать джинсы.

– Если ты это сделаешь, пожалеешь, – прошипела Алена.

– И что будет?

– Яйца тебе отрежу, учти!

– Ха-ха… – и хохот его вдруг резко оборвался.

Он замер, затем захрипел… и свалился к ногам Алены! Она смотрела на него в полном недоумении: что произошло? Когда подняла глаза, едва не вскрикнула от неожиданности. Напротив стоял мужчина. Алене показалось, что она видела этого человека. Человека, но не его лицо. И сейчас оно было скрыто мраком, ведь от фонарика мало толку.

Алена вновь опустила глаза вниз. Венька лежал, не шевелясь. Почему он лежит, что с ним сделал этот человек? Она не понимала. Мужчина наклонился и почти сразу выпрямился. Алена увидела нож в его руке весь в темных потеках. Кровь! Значит, он вынул его из спины Веньки.

Вот теперь Алене стало по-настоящему страшно, перед глазами все поплыло. А мужчина вытер нож о ее грудь, приставил лезвие к горлу, касаясь кончиком ямки у ключиц…

* * *

Оленька звонила из прихожей на домашний телефон Эмиля. Являясь человеком щепетильным и прекрасно понимая, что мобильная связь дорогая, она подумала, что звонить с сотового телефона надо в крайнем случае. Предварительно Оленька проверила гостиную, там никого не было. Но, положив трубку и повернувшись, чтобы уйти в свою комнату, она не только вздрогнула – вскрикнула от внезапности. В прихожей стояла хозяйка. Она подслушивала телефонный разговор! Прекрасно!

– Хочешь уйти? – вымолвила сухо Антонина Афанасьевна. Отпираться было бесполезно, Оленька утвердительно кивнула. – Мы договорились, я ведь еще не нашла тебе замену…

– Вы обманываете меня, – заявила она.

– Да? И чем же?

– Вы даете сыну наркотики, – выпалила Оленька.

Антонина Афанасьевна напряглась, достала сигарету, но не закурила.

– Да, – сказала. – Я даю ему наркотики. И пригласила тебя, чтобы ты колола его профессионально, а не он сам. Дозы я строго контролирую, даю меньше, чем если бы он кололся сам. И достаю их с огромным риском, из-за чего у нас с мужем бывают ссоры. Ростику осталось немного, я продлеваю ему жизнь.

– Ничего себе – продлеваете! – вскипела Оленька. – Метадоном и барбитуратами? Хотя бы почитали, что это такое.

– Как ты узнала?

– Отдала в лабораторию ваши шприцы. Вы убиваете сына.

– Вовсе нет, – спокойно возразила Антонина Афанасьевна. – Я консультировалась на Западе, после этого придумала свой метод. Ты не знаешь, как страшно жить, когда твой ребенок угасает, не знаешь, как мучительно видеть его страдания. Мы лечили Ростислава, но безрезультатно. Через некоторое время он брался за старое и принимал все, что ему попадалось под руку. Тогда я решила сама его лечить… или, скорее, поддерживать. Я сказала сыну, что буду сама покупать наркотики и колоть его. Ты не представляешь, чего мне стоило уговорить его заменить одну гадость другой гадостью – барбитуратами с метадоном. Но у него нет «отходняка», нет болей, чувства дискомфорта, и он постоянно в состоянии сомнамбулы. А дозы я постепенно, по миллиграммам, уменьшаю. Об этом мой сын не знает.

– Когда вы врали? Прошлый раз, рассказывая о чудодейственном средстве от заболевания крови, или сейчас?

– Я говорила… полуправду.

– Вы не мать, вы чудовище, – бросила Оленька и хотела уйти.

– Оля, – схватила ее за локоть властной рукой Антонина Афанасьевна, – я буду платить тысячу. Останься.

– Я не работаю убийцей, – вырвала Оленька локоть. – Положите сына в клинику, ведь у вас есть деньги, и лечите, раз хотите ему добра. Спокойной ночи.

Свою комнату она не забыла запереть на два оборота ключа.

* * *

По спине Алены пробежала струйка холодного пота. Она боялась шелохнуться, даже сглотнуть слюну, иначе острие ножа сразу погрузится в горло. Прекрасно понимая, что с этим человеком шутить нельзя, что раздумывать, убивать ее или не убивать, он не будет, Алена лихорадочно искала выход. У некоторых людей в смертельно опасных ситуациях оживает вся информация, заложенная в течение жизни. В голове Алены как раз и происходило нечто подобное.

Разумеется, ее охватила паника, какой она раньше не знала, конечно, сердечко едва не разрывалось от страха, безусловно, зуб на зуб не попадал, приходилось стискивать зубы, чтобы этот человек не слышал, как они стучат. И при всем при том мозг отбирал средства спасения. Не вся ее короткая жизнь проносилась перед глазами, как происходит с другими людьми в подобных случаях, а только то, что способно помочь. Например, каким-то образом припомнились истории про маньяков, слышанные в детстве. А потом разом пронеслись в голове все фильмы про убийц, которые видела. А потом советы, советы… Психолог! Что-то там плела про спасение психолог по телику… а ее убили! Уж не он ли убил ту симпатичную тетечку? Завалив так легко дурака Веньку, он так же легко убьет и Алену. Но что, что советовала психолог?

Он шагнул ближе к ней. У Алены все внутри сжалось, его лицо было страшным, темным, с черными глазницами и впалыми скулами. Что говорила тетка? Он же убьет!!! И память выдала: его не разжалобить мольбами и слезами… чем больше страданий, тем больше у него кайфа… А еще? Наконец припомнила последние слова: «Думайте, как обмануть его, и делайте все, чтобы спастись». Как тут спасешься, привязанная?!

Он одним движением разрезал на ней пуловер от костюма, который не купишь ни за какие деньги, и лифчик на косточках от фирмы… Как обмануть его? А если не страдать, не пугаться? Но страшно, и тело дрожит! Тем временем он водил кончиком ножа по груди девушки. «Ну да, – вспомнила Алена, – он же сексуальный маньяк. Ладно, изнасилует, а то ведь и убьет!» Обмануть и спастись – пульсировало во всем теле. Так быстро пульсировало, что трудно было дышать. Надо попробовать обмануть, пусть не получится, но она должна использовать шанс. Подавляя ужас, Алена улыбнулась и едва произнесла:

– Ты из-за меня его, д-да?

И слегка толкнула босой ногой Веньку. Жутко было это делать, подкатила тошнота, но Венька же мертв, ничего не чувствует. Убийца замер, насторожился. Очевидно, ее поведение вызвало недоумение. Алена чуточку воодушевилась, но совсем немного:

– Ты настоящий мачо…

И с ужасом подумала, что он может не знать этого слова, а воспринять его оскорблением, поэтому поспешила добавить:

– Ты… ты просто потрясный. Из-за меня никто такого не делал. Ты мне нравишься.

А про себя она подумала: «Он точно офигел. Но не от лести, нет. На лесть ему, кажется, плевать. Что же его удивило? Если бы он знал, как я его боюсь!»

Лезвие ножа легло на щеку Алены, отчего она чуть не пописала. То ее обдавало жаром, то нестерпимым холодом. И вдруг он тихо, но с угрозой проскрипел:

– Ты… порезала меня…

Она сразу вспомнила подъезд Риммы, темноту, нападение. Значит, он не случайно оказался здесь. Как тогда караулил ее, так и сейчас крался за тремя ребятами, ждал удобного момента.

– Так это был ты? – подключила Алена женские чары, что, кажется, не особенно получалось. Однако другого варианта нет. – Но… темно же было… я не видела тебя… А ты как бы поступил, если бы на тебя напали в темноте? – Он был в тупике. – Вот, видишь… Почему ты не подошел ко мне? Я же не знала, что ты такой… – урод, чуть было не выкрикнула Алена, но закусила нижнюю губу, продолжая улыбаться. – Ты просто отпадный. Как ты его… – Ножка Алены оперлась на плечо Веньки. – …этого урода, который меня чуть не… А хочешь, я попрошу прощения? – Нет, он не понимал, почему она не боится его, весь сжался, явно что-то соображая. Он растерян! – Что мне сделать для тебя? Иди ко мне… – добавила она шепотом и проглотила тошноту, ведь его предстояло целовать. – Ну что же ты?..

Он приблизил лицо, всматриваясь в девушку. Алена, не раздумывая и не разглядывая его, впилась ему в губы, мечтая лишь об одном – чтобы ее не вывернуло наизнанку. Хорошо, хоть ела давно. «Жаль, у меня не ядовитые зубы…» Она оторвалась от его губ и прислонила лоб к плечу. Он стоял как кол. Алена прошептала:

– Я готова загладить вину. Хочешь меня? Прямо здесь, а?

И языком провела у уха. По его телу прошла дрожь. Хорошо это или плохо? От возбуждения или от чего-то другого? Но отступить – значит, конец. И юбка сползла, а то бы Алена продемонстрировала, чего хочет. Но тут же нашлась:

– Отодвинь этого…

Он оттащил Веньку немного в сторону. Вернулся.

– Подними юбку, – сказала Алена.

Нет, он недоразвитый. Жаль, в глазницах не видно глаз, а то бы по ним определила, что он думает. Кажется, изучал ее, словно проверял, что она замыслила. Алена, не давая опомниться ни себе, ни ему, вытянула шею вперед и снова впилась в его губы. О, ужас! – юбку он поднял. Она дышала глубоко. От страха. Но ее дыхание вполне может сойти за страсть. Он клюнул, схватил ее за ягодицу, схватил больно, но она сделала вид, что ей нравится ужасно… вот именно: ужасно! С отчаянием она закинула ногу на его бедро и похолодела – он приготовился к половому акту… Однако у него небольшие проблемы с этим делом. Он тоже пыхтел, только что-то там у него не сильно получалось, а это опасно.

Алена продолжила артистично исполнять роль сгорающей от страсти кошки:

– Развяжи меня… и ты узнаешь настоящие ласки… Я хочу тебя…

Он вошел в некий экстаз, быстро провел лезвием по веревкам, Алена опустила руки ему на плечи. На правом запястье появилась кровь – он задел руку. Алена лишь про себя отметила, что ее кровь течет ему на плечо, боли не ощущала. Ну, теперь… либо пан, либо пропал! Она начала расстегивать его рубашку, от нетерпения издавая стоны, ну, как в кино – один к одному. Впрочем, она дрожала на самом деле, прерывалось дыхание тоже не без повода. Наконец, лаская этого… ублюдка, урода, сволочь, дерьмо… Алена опустилась на колени и уговаривала себя не торопиться, чтобы ее ни в коем случае не вырвало. Все, пошло-поехало: придурок поймал настоящий кайф, запрокинул голову назад, взревел. От этого вопля у Алены мурашки пробежали от шеи к ногам и вернулись к волосам.

Сейчас или никогда. И тогда Алена… всю энергию, всю силу, на какую была способна… отбросив все сомнения… помня только одно: делайте все, чтобы спастись… понимая, что иначе нельзя… всю энергию, всю силу вложила в челюсти.

Она сдавила зубы в едином порыве, да так, что судорогой свело скулы. Затем мгновенно отскочила и прижалась спиной к столбу, к которому еще пять минут назад была прикована. Вжалась в него, ожидая, что теперь он искромсает ее. Но раздался оглушительный рев, дикий крик боли. Он катался по полу, держа руки в паху, и выл, рычал, стонал, хрипел.

Удалось! Алена пришла в себя, подхватила дрожащими руками сумку – без нее нельзя, второй такой она не купит, – и помчалась к выходу босиком, задрав юбку выше колен. Она спотыкалась, падала, но вскакивала в мгновение ока и летела, как ракета, не ощущая ступнями ни острых камешков, ни разбитых стекол, ни октябрьского холода. Сзади слышались вопли. И чем тише они становились, тем больше она теряла сил. Алена знала, что должна убежать далеко, очень далеко. И спрятаться. Потому что теперь он убьет ее, где бы ни встретил. Она бежала к дому Риммы, ведь подруга живет недалеко.

Алена выбралась с территории фабрики. Перед ней простиралась проезжая дорога, по бокам многоэтажные дома. Не слышалось больше воплей. Но ноги отказывались убегать, а легкие разрывались. Перед глазами поплыли разноцветные круги, Алена почувствовала, что сейчас потеряет сознание… А вдруг он пришел в себя и уже мчится в погоню? Она на секунду приостановилась, теряя последние силы, оседая на тротуар. И тогда, обведя глазами светящиеся окна многоэтажек, закричала:

– Люди! Помогите! Люди!!!

Окна не распахнулись, не появилось любопытных голов, не послышалось вопросов, мол, что случилось и так далее. Алена оставалась одна на улице, а сзади, возможно, ее догонял маньяк, и если он догонит ее…

– Ну, пожалуйста… – заплакала Алена, продолжая брести на подкашивающихся ногах непонятно куда. – Хоть кто-нибудь… Позвоните в милицию…

Милиция! Да, милиция! Только милиция способна помочь. Но никто не позвонит. В этом городе живут черствые, глухие и тупые люди. Они думают, что только с посторонними происходят несчастья, их это не коснется. Алена должна сама позвонить, сама. Вон там магазин… а там школа… там аптека, там еще магазин, еще… в них должны быть сторожа, внутри горит свет. Алена забарабанила кулаками по двери:

– Вызовите милицию! Эй! Слышите?

Никто не открыл, даже не откликнулся. Алена носилась от одной двери к другой, стучала, просила, ругалась, но ей не открывали. И вдруг услышала звук мотора. Это ее последний шанс. Алена рванула к дороге и встала посередине. Показались фары. Алена шла на них. Фары попытались ее объехать. Дудки! Лучше под колесами погибнуть, чем под ножом маньяка! Автомобиль резко затормозил, сантиметров десяти не хватило, чтобы сбить Алену. Когда он пружинисто стал, она в изнеможении поставила руки на капот и низко склонила голову. Выскочил мужчина, заорал, сжимая кулаки:

– Ты! Идиотка! Жить надоело? Тогда отравись, дебилка! Я тебя…

– У вас есть мобильник? – едва ворочая губами, спросила Алена, находясь уже в состоянии полного упадка. – Мне позвонить…

Видимо, вид Алены его потряс, он достал сотовый телефон, бурча под нос ругательства, протянул Алене. Черт, телефон милиции вылетел из головы. И «Скорой помощи» тоже. И пожарной. Алена хотела спросить у водителя номера телефонов, но только двигала губами, куда-то делся голос. А пот струился со лба прямо в глаза. Чувствуя, что сейчас свалится на тротуар, она полезла в карман за платком. Бумажка… а платка нет. Бумажку дала мама. Там чьи-то телефоны. Алена сползла на тротуар и протянула мужчине бумажку без слов.

– Эй! – наклонился он. – Тебе плохо?

Она протягивала бумажку и вздрагивала от рыданий, потому что разучилась говорить. Но он должен понять и помочь, ведь не бросит же он ее здесь. Мужчина понял, взял бумажку, из нее выпала визитная карточка, поднял ее. На листочке начертаны номера телефонов, на визитке тоже. Мужчина забрал у Алены сотовый, а она в изнеможении облокотилась спиной о нос автомобиля.

– Извините, что так поздно, – сказал в трубку мужчина, набрав первый попавшийся номер. – Тут девушка плачет, она дала ваш телефон… Как тебя зовут?

– А… А… Але-на… – выдавила она из последних сил.

– Ее зовут Алена… – сказал он в телефон. – Не знаю, я с ней незнаком. Она бросилась под колеса моей машины, у нее истерика… Улица Мира. Возле торговых рядов, напротив аптеки. Хорошо, я не брошу ее. Жду.

Полчаса спустя Эмиль, Савелий и Лешка усадили Алену в машину и отвезли на квартиру Эмиля. То, что с ней произошло нечто ужасное, было видно невооруженным глазом. Босая, с ногами, разбитыми в кровь, в разорванном пуловере, Алена стучала зубами и плохо реагировала на людей. Эмиль дал ей успокоительного, и уже через час она смогла говорить. И первое, что спросила, было:

– Вы кто?

– Ты на улице попросила мужчину позвонить, – мягким голосом, осторожно сказал Эмиль. – И дала телефоны. Он набрал номер моей квартиры. А телефоны мы дали твоей маме. Тебя же Алена зовут, да?

– Да, – кивнула она. – Не знала, что звоню незнакомым.

– Ну, это понятно, ты была в шоке, – успокаивал ее Эмиль. – А теперь скажи, что с тобой случилось?

– На меня напали, – всхлипнула Алена. – Сначала Венька с дружком… привязали. А потом… потом… он убил Веньку. Он ножом его… и меня этим же ножом…

– Кто? И где? – нетерпеливо спросил Савелий.

Кое-как Алена рассказала обо всем случившемся с ней. Савелий сообщил о происшествии в милицию и умчался на фабрику, ведь там труп Веньки.

– Там мои ботинки! – крикнула Алена ему вслед. – Мне ходить не в чем.

Эмиль Максимович ободрил ее:

– Ну, раз вспомнила о ботинках, значит, все в порядке. Иди в соседнюю комнату отдыхать. Ничего больше не бойся. Ты в безопасности.

Алена поднялась, на слабых ногах ушла в комнату и, не раздеваясь, упала на кровать. Варвара историю Алены слушала с ужасом. Когда та ушла, сидела притихшая, по всему было видно, что она подавлена. Эмиль понаблюдал за ней, переглядываясь с Лешкой, затем взял ее за плечи и сказал:

– Иди-ка и ты спать, утро ночи мудренее.

Она поплелась в комнату к Алене, легла на одну с ней кровать, но к стенке.

* * *

Савелий приехал рано утром, разбудил всех. Первое, чем он их огорошил, было известие о том, что трупа Веньки на фабрике нет.

– Как это нет? – хлопала сонными глазами Алена. – Вы что же, не верите мне? Он Веньку в спину ножом… а потом… потом вынул его и приставил к моему горлу.

– Ботинки твои нашли, я привез их, – сказал Савелий. – Нашли женское белье, веревки, следы крови. Но трупа нет.

– Тогда… – соображала Алена, – тогда он Веньку закопал.

– Поехали, Алена, со мной, у тебя возьмут показания, и расскажешь на месте, как все было. Кстати, ты его запомнила, опознаешь?

– Да… – неуверенно произнесла она и передернула плечами, словно от брезгливости. – А может, нет… Не знаю. Темно там было. Только фонарик горел. Нет, сейчас я его не помню, но, может быть, потом, когда увижу, вспомню?

– Может, – покивал Савелий. – Адрес Веньки знаешь? Телефон?

– Адрес? Да. И телефон.

– По дороге скажешь. Поехали.

– Что, вот так ехать? – смутилась Алена. – Давайте заедем к подруге, у нее полно моих вещей, а то мама меня такую увидит, инфаркт получит.

– В комнате моей дочери посмотри одежду, – сказал Эмиль.

Алена находилась в том состоянии, которое спокойно можно назвать эйфорией. Вчера свершилось чудо – она осталась жива, и сегодня ее переполняла дикая радость по этому поводу. Она перебрала множество великолепной одежды, но ничего не подошло. Алена – девушка крупная, кровь с молоком, а вещи для тощенькой девчонки. Пришлось ехать к подруге. Спускаясь по лестнице от Эмиля, она спросила Савелия:

– Слушай, а у тебя хоть пистолет есть?

– Хоть? Есть.

– Слышь, а где его дочь, что он так запросто распоряжается ее вещами?

– Умерла.

– Да? Иди ты! А от чего?

– По всем признакам маньяк убил.

– Иди ты! – Алена остановилась. – Тот маньяк, который вчера меня?

– Думаю, тот. Идем, идем, что остановилась?

– Просто я… – продолжила спускаться она. – Мне повезло.

– Да уж, повезло, – согласился он. – Ты умно поступила, я бы на твоем месте не сообразил, что делать. Молодец.

Он привез ее к дому Риммы, Алена попросила подождать, мол, она мигом обернется. Но в подъезде испугалась и пожалела, что не взяла с собой Савелия. Но хлопали двери, люди выходили, чтобы отправиться на работу, в школу, отвести малышей в детский сад. Нет, при таком количестве народа маньяку тут делать нечего. Она взлетела на этаж, позвонила. Римма открыла и напустилась на девушку, метнувшуюся в комнату:

– Почему не приехала вчера? Обещала же! Я переволновалась.

– Правильно волновалась, – сказала Алена, натягивая трусики и колготки.

– Господи, что с пуловером?

– На меня маньяк напал, – сказала Алена, словно дело это обычное, маньяк нападает каждый день и на всех абсолютно.

– Что ты несешь? – ахнула Римма.

– Да, тот самый, что и в подъезде напал, – тараторила Алена, чувствуя себя уже героиней. – Пуловер и бюстгальтер ножом разрезал. Ой, потом расскажу. Мне некогда. Я в милицию еду с одним милиционером. Знаешь, скажу тебе, он очень и очень…

– Но… погоди. Я одна боюсь.

– Никому не открывай, никуда не выходи, – бросила Алена в дверях.

Она с готовностью плюхнулась на сиденье рядом с Савелием, он тронул машину с места и чему-то улыбнулся. Когда заметил, что девушка косится на него с подозрением, объяснил причину своей загадочной улыбки:

– А я тебя давно приметил. Здесь же. Не помнишь, как ты мне сказала, что за просмотр деньги положены?

– Нет, – честно призналась Алена, подумав с сожалением, что сейчас она не причесана и не накрашена, а то бы он вообще упал и не встал.

* * *

– Ольга! Ольга! – кричал старик командным голосом.

Она только что закончила собирать вещи, ждала Эмиля. Оленька вошла в комнату Афанасия Петровича, который стоял у окна. Она заметила, как он поспешно сунул некий предмет за пазуху, впрочем, Афанасий Петрович постоянно что-нибудь прячет. Ему кажется, что его обделяют, о нем забудут. Убирая его комнату, она частенько находила не только куски засохших лакомств, но и различные предметы – отвертку, кафельную плитку, которую он отколол в ванной, ложку и прочие «сокровища», предназначенные неизвестно для каких целей.

Едва она вошла, старик тоном, словно Оленька в чем-то провинилась, спросил:

– Ольга, это правда, что ты бросаешь меня на змею?

– Она ваша дочь, – без упрека сказала Оленька. – Заботится о вас.

– Дочь? – Удивленно вскинув на нее бесцветные глаза, он поправил спрятанную за пазухой вещь. – Да, действительно. Прискорбно, но так и есть. Знай, Ольга: это условность. Она придумана неким высшим разумом, чтобы люди окончательно не перегрызли друг другу глотки. Как же, ведь членов семьи должны сдерживать родственные узы: мать – сын, дочь – отец. Ничуть не бывало. На деле мы видим, как родственники грызутся, делят ложки и рухлядь, забывая, что они одна кровь. Кстати, пустить кровь им мешает один маленький сдерживающий фактор – закон, предусматривающий наказание. О, это сила, не позволяющая обнажить истинную рожу. Убери законы – и посмотришь, что начнется. Первыми друг другу пустят кровь родственнички. Все почему? Потому что родственных уз нет. У животных: родил, выкормил и – вперед, выживай. А человек накрутил: копит всю жизнь, чтобы потом его потомство превратилось в скотов из-за накопленного добра. Итак… ты уходишь. Это хорошо. Мне будет проще. Уходи.

В его сумбурной речи, наверное, была доля истины, однако основана она на собственных семейных неурядицах. Оленька не посмела спорить с ним, что далеко не все люди становятся на тропу войны. Спорить с больным человеком бесполезно. Он снова поправил спрятанное за пазухой, и это дало Оленьке возможность переменить тему:

– Что вы держите за пазухой?

– Камень, – вытаращил Афанасий Петрович глаза, будто ничего другого там держать невозможно.

– Давайте я измерю вам давление? – предложила Оленька.

Она взяла аппарат с полки, разложила на столе, потянула своего подопечного за рукав. И в это время у него из-за пазухи выпал пистолет. Старый пистолет, потертый.

– Афанасий Петрович, где вы это взяли? – ахнула Оленька.

– Тчш! – погрозил он ей пальцем. – Раскудахталась! Это мое. Память.

– Ваша дочь знает?..

– Ничего она не знает, – отрезал он. – А ты чего испугалась? В нем и патронов нет. Это бесполезная вещь, но мне дорога. Не говори змее, ладно? Отберет.

– Хорошо, – успокоилась Оленька. Она измерила ему давление и улыбнулась: – С таким давлением можно в космос лететь. Сто двадцать пять на восемьдесят!

– Меня не возьмут в космос, – насупился он. – Меня только в дом престарелых возьмут или в психиатрическую больницу. Знаешь, Ольга, лучше не доживать до старости, когда из тебя легко сделать никчемную куклу. Умирать надо молодым. Думаешь, я бунтую в этом застенке просто так? Меня обидели. Страшно обидели, смертельно! Бунт, дорогая, никогда не вспыхивает на пустом месте. Он готовится годами. Когда у тебя отнимают все, даже право на свободу, вот тогда и вспыхивает бунт.

– Афанасий Петрович, чего же вам не хватает? У вас все условия…

– Курица, – вздохнул он. – Думаешь, я старый дурак и маразматик? Шиш! Я все понимаю и знаю, зачем ты и я здесь.

– Ну и зачем же?

– Хм! – торжествующе выкрикнул он, откинувшись на спинку стула. – Если я скажу, ты подумаешь, что у меня на самом деле перегорели в голове микросхемы. Нет, милая, не дождешься. Сама догадаешься. А теперь уходи, если…

В комнату заглянул Святослав Миронович:

– Ольга, Антонине Афанасьевне плохо, скорее!

Хозяйка лежала на площадке второго этажа – очевидно, упала с лестницы. Она была без сознания. Оленька пощупала пульс, он был в порядке. Они перенесли ее в спальню, положили на кровать.

– Вызывайте скорую, – сказала Оленька, а сама побежала вниз за тонометром и лекарствами. Что она может? Ну, давление измерить, как Афанасию Петровичу, ну, первую помощь оказать, но она же не доктор!

Вернувшись в спальню, Оленька нашла, что Антонина Афанасьевна пришла в себя. Верхнее давление у нее оказалось высоковатым – сто семьдесят, но, к счастью, понижающие давление таблетки в аптечке имелись. Антонина Афанасьевна уверяла, что ничего страшного не случилось, всего-то голова закружилась, она потеряла равновесие и упала. Хозяйка попыталась подняться, уверяя, что с ней полный порядок, но была вынуждена упасть на кровать, у нее появилась одышка. Больше Оленька ничего не могла, кроме как спросить, вызвали ли скорую. Антонина Афанасьевна выразила протест:

– Не стоит вызывать. Мне надо полежать, это всего лишь климакс.

Оленька спустилась вниз и выглянула на улицу. Эмиль еще не приехал, она повернулась, чтобы войти в дом, и буквально столкнулась со Святославом Мироновичем. У того была прескверная манера подходить неслышно. Естественно, Оленька вздрогнула. Он ехидно заметил:

– Такси ждешь?

– Да, – ответила она, хотела уйти.

– Стой! – приказал хозяин. – Тебе платят такие деньги, что могла бы и отработать их. То есть задержаться на пару дней, а не бросать Антонину в тяжелом состоянии.

– Это не я назначала себе зарплату, – возразила Оленька. – Если хотите, я могу вернуть вам деньги.

– Ты останешься, – сказал он. – Ты будешь здесь столько, сколько потребуется. Иначе… я заведу на тебя уголовное дело.

– Что? – вытаращила Оленька глаза.

– Что слышала, – криво усмехнулся он, видя, как сиделка струхнула. – Пока сюда не придет новая медсестра, ты будешь здесь. В противном случае станешь воровкой. Ты украдешь, например, бриллиантовое кольцо. Усвоила?

По его глазам Оленька видела, что он не шутит. Но угрозы подействовали.

– В таком случае я сама поищу вам сиделку. Устраивает?

– Безусловно. Но делать это будешь после выполнения своих обязанностей.

Он резко крутанулся на каблуках и ушел. У Оленьки возникло ощущение, что она стала вечной узницей этого дома. Какое счастье, что наконец приехал Эмиль. Оленька села в машину и бросила:

– Поедемте подальше отсюда.

– А твои вещи, Оля?

– Я пока остаюсь… Очень плохо с хозяйкой, а мне не нашли замену.

– Оля, ты, кажется, расстроена…

– О да! Поехали отсюда, у меня есть время до обеда.

Всю дорогу она смотрела в окно, перебирая в уме: кто же согласится заменить ее? Вообще-то такие деньги должны привлечь многих, но замужних не отпустят мужья. А если договориться с хозяйкой, чтобы медсестра приходила? Нет, вряд ли она согласится, ведь капризный дедушка может позвать сиделку среди ночи. И все же два варианта Оленька нашла. Скорее всего, согласятся двое – старая дева Света с верхнего этажа и Альбина, женщина без мужа, но с ребенком и матерью. Да!

– Вы не могли бы отвезти меня в больницу? Я недолго…

– Конечно.

Старая дева Света была на месте, за пятьсот баксов она согласилась присматривать за тремя дедушками, тем более что не надо горшки выносить. Договорились, что завтра утром Света приедет на смотрины. В свое отделение Оленька даже не зашла, повеселевшая вернулась в машину.

– Я предлагаю поехать ко мне, должен вернуться один человек, вернее, двое. Вчера было нападение на девушку…

– Убили? – ужаснулась она.

– Нет, как раз Алена проявила завидное самообладание и убежала.

– Значит, опять маньяк?

– Да. Но убит парень, который был с девушкой. Труп не нашли.

– Боже мой, что с людьми происходит…

– Не знаю. Остается лишь принять точку зрения, которую нам преподнесла психолог Березко. И поплатилась за это.

Савелий привез Алену назад к Эмилю, затем сразу уехал. В связи с новыми событиями работы у него прибавилось. Варвара позвонила на студию и предупредила, что не придет – приболела. Она убирала квартиру. Лешка оставался при ней в качестве телохранителя, хотя у Эмиля девушке ничего не грозило. Заняться было нечем, а думать постоянно о маньяке невозможно, и парень читал книгу. Алена плюхнулась в кресло и вытянула ноги:

– Друзья мои, поесть найдется? Дайте, а? А то у меня кишки свело.

Лешка вытаращился на нее с изумлением, Варвара тоже. Не прошло и суток после страшного нападения, а она уже в норме, есть хочет, глазками стреляет. Завидная нервная система. Поскольку Варвара взяла на себя обязанности хозяйки, то ушла на кухню приготовить гостье кофе и бутерброд. Алена полулежала некоторое время в кресле, видя, что Лешка не обращает на нее внимания, схватила два пульта и включила телевизор и видеомагнитофон:

– Всю жизнь мечтала видак иметь. А киношки есть?

– Вообще-то надо спрашивать разрешения, прежде чем включать телевизор и видеомагнитофон, – назидательно сказал Лешка.

– А тебе что, жалко? – с наивным удивлением спросила Алена.

– Да нет, – пожал он плечами и встал. – Просто так положено.

– Кем положено? – ухмыльнулась она. – Ты ж не хозяин, чего пену вздымаешь?

На это нечего и ответить. Он поплелся на кухню, оставив девицу с телевизором. Не успел налить себе чаю, как раздался дикий вопль Алены:

– Вау!!! Yes!!!

– Она сломала телик, – высказал мысль вслух Лешка.

– Надо же! – вопила Алена. – Отпад!

– Она не сломала телевизор, – процедила Варвара, которой бесцеремонность нового действующего лица тоже не понравилась. – Она выражает восторг. Пошли посмотрим, по какому поводу. – Войдя в комнату, спросила Алену холодно: – Что случилось?

– Да вон, вон! Смотрите! – указывала на экран та. – Это моя подруга. Она мне вязаные шмотки подарила.

На экране был момент, когда награжденные победители делились между собой впечатлениями о конкурсе, о своих переживаниях. Это обычная суета за кулисами, когда все позади, остались только усталость, счастье, смех, слезы радости.

– Кто? – осведомился Лешка.

– Римма.

– Кто? – в унисон спросили Варвара с Лешкой и переглянулись.

– Римма, – с гордостью заявила Алена. – Что вас так удивляет? Да, она моя подруга. Однажды мы с ней…

В это время в комнату вошли Эмиль и Оленька. Начался хор голосов, из которого вычленить что-нибудь просто немыслимо.

– Стоп, ребята! – поднял руку вверх Эмиль. – Давайте-ка высказываться по очереди.

– Не понимаю, чего они так разгалделись, – не уступила пальму первенства Алена. – Как будто у меня не может быть таких подруг. Как будто только избранные могут иметь полезные знакомства. Я что, хуже всех?

Пленка кончилась, Алена нажала на пульт, отматывая кассету на начало. Эмиль, конечно, ничего не понял, перевел взгляд на Варвару и Лешку.

– Ее подруга Римма, – сообщила Варвара.

– Какая Римма? – насторожился он, потому что сообразить сразу, что имеется в виду та самая Римма, которую они безуспешно караулили у ее дома, очень не просто.

– Римма Кулич, – дополнил Лешка. – Модельерша.

– Ты знаешь Римму? – схватил Эмиль за плечи Алену. – Мы же ее искали, ждали у ее подъезда сутками, когда она выйдет из дома…

– Зря ждали, не дождетесь. – И Алена снова включила кассету с конкурсом. Ей было приятно, что она произвела впечатление таким существенным знакомством. – Римма не выходит из дома. Создает новую коллекцию.

– Но за продуктами она ходит? – спросил Лешка.

– И за продуктами не ходит, – сказала Алена. – Я продукты приносила. А она маньяка боится до ужаса. Вообще-то правильно делает, я вчера это поняла.

– Почему она маньяка боится? – спросил Эмиль. – У нее есть причины его бояться?

– Ну да. Мы с ней на пустыре познакомились. Я спасла ее… Честное слово! Вы мне не верите? Ее хотел изнасиловать один козел… мы потом подумали, что это был маньяк… ну, когда он на меня напал в подъезде… а окончательно убедились, когда…

– Погоди! – рявкнул Эмиль. – Ты можешь все по порядку изложить?

Последовал красочный рассказ в лицах. Все слушали, затаив дыхание и забыв хотя бы присесть. Одна Оленька косилась на экран, однако не пропустила ни слова.

– Значит, – после длинного рассказа, достойного целого романа, произнес Эмиль, – он напал на Римму. Затем тебя кто-то преследовал, когда ты возвращалась одна. Потом ты столкнулась с ним в подъезде, но ранила его перочинным ножиком…

– Ага, – подтвердила Алена. – Он вроде еще упрекнул меня вчера: ты, мол, меня порезала. И ножом по щеке провел, потом по горлу… лезвием плашмя провел…

– У Риммы есть телефон? – прервал ее Эмиль, так как она нацелилась пересказать покушение еще раз.

– Нет, – ответила Алена. – Римма недавно купила квартиру, телефон не успели поставить. Поехали к ней, если хотите. Мне она откроет.

– Так, – сказал он, – сейчас перекусим, потом я отвезу Ольгу. А когда приедет Савелий, тогда все и поедем к Римме.

* * *

– Что с тобой, Ольга? – спросил он в машине по дороге на Баррикадную. – На тебя так подействовали рассказы о нападениях?

– Рассказы? – очнулась она из задумчивости. – Конечно, это ужасно, но… Просто я тоже видела знакомых на конкурсе… То есть на пленке, по телевизору.

– Не понял. Ты видела знакомых. Поэтому ты так задумалась?

– Вообще-то ничего существенного. Скорее, странное стечение обстоятельств. Сейчас попытаюсь объяснить, если смогу. Алена рассказывала, а я смотрела кассету. Один мой знакомый, но тогда он еще не был моим знакомым, получил награду за организацию конкурса. Его зовут Влас.

– Влас? – переспросил он, мельком бросив на Оленьку взгляд. – Да, Влас получил премию на женском конкурсе красоты. Нелепо, правда? Значит, тогда вы не были знакомы… А когда же познакомились?

– Мы познакомились в сентябре. Я потеряла в лесопарке спортивную сумку, было это ночью с пятого на шестое сентября, лил дождь. И произошло это примерно часа в два ночи… Кстати, на следующий день в лесопарке нашли девушку…

– Я отлично помню, – прервал ее он. – А ты так хорошо запомнила число, время, дождь. Почему? И как ты оказалась одна в лесопарке в такой час?

– Были причины, – уклончиво ответила Оленька и улыбнулась. – А на следующий день мы познакомились с вами, смотрели сорев… Извините, я напомнила…

– Не стоит извиняться. Человек ко всему привыкает, к смерти тоже. Привыкает, но не смиряется. Так что случилось в лесопарке, как ты потеряла сумку?

– Вас действительно это интересует?

– Меня интересует все, что связано с людьми, которые были на том конкурсе.

– Ну, хорошо, слушайте. Я дошла до лесопарка, потом еще думала – идти в обход или напрямик. Пошла по дороге, которая ведет напрямик. Не успела войти в парк, как вдруг столкнулась под фонарем с человеком. Прошла мимо, но потом мне показалось, что он… смотрит на меня, изучает. Мне стало не по себе, я оглянулась… Он, правда, как будто меня изучал. Что-то напугало меня тогда, я побежала. Бежала, а сумка… в ней лежал термос на литр, железный, тяжелый… книга лежала… короче, сумка мне мешала. Было страшно, и я ее бросила. Прошло какое-то время, и вдруг однажды мне в больницу принес сумку Влас.

– К примеру, он нашел сумку. Как он догадался, что она твоя?

– В ней лежало мое удостоверение. У нас всем выдали удостоверения, правда, их никто не проверяет. Ну, вот, по нему он меня и нашел.

– Два часа ночи… – произнес он задумчиво.

– Примерно. Точно я уже не помню.

– А Инга была убита в час – час тридцать… Ольга, а ведь вполне возможно, что ты встретила тогда его. Я имею в виду убийцу.

– У меня потом была такая мысль.

– Ты спрашивала Власа, как в его руках очутилась сумка? – Оленька задумалась, но ничего не ответила на вопрос Эмиля, только отрицательно мотнула головой. – А поинтересоваться надо было. Итак, Влас где-то взял сумку, которую ты потеряла ночью в лесопарке, принес тебе…

– Но живет он не в том районе, а неподалеку от больницы. Утром шестого сентября я пошла с приятельницей на работу пешком… и было это в половине восьмого, если вас интересуют точности. Я надеялась найти сумку, но…

– Он был на том конкурсе, – рассуждал Эмиль вслух. – Теперь мы знаем, что на четырех призерш конкурса было совершено нападение. Ты потеряла сумку в ночь убийства в том же месте, где была убита Инга… Потом Влас принес тебе сумку. Если он шел на работу рано утром… Какого черта он делал в парке в такую рань?

– Может, возвращался откуда-нибудь?

– Во всяком случае, он должен будет объяснить, как нашел твою сумку.

– Но это не все.

– Что еще?

– Опять странное стечение обстоятельств. Одним из спонсоров конкурса была… моя хозяйка, у которой я сейчас живу. Влас ее родной племянник.

Эмиль остановил машину и уставился на Оленьку. Он что-то считал, но уже про себя. Наконец начал высказывать мысли вслух:

– А вот это уже более чем любопытно. Он принес сумку, она пригласила тебя в семью на должность сиделки. Сколько она платит?

– Сначала пятьсот долларов, а когда я хотела уйти, стала платить семьсот.

– Ого! Щедро. Прям по мировым стандартам.

– Домработнице Марине тоже платили прилично…

– Погоди! Марина ведь жила в том же доме!

– Вы считаете, что это Влас? – похолодела Оленька.

– Не знаю, – протянул он, но было видно, что стечение столь странных фактов огорошило его. Он повторил: – Оля, тебе не следует оставаться в их доме.

– Я заезжала в больницу, договорилась с медсестрой, она завтра заменит меня.

– И все же, Ольга, я бы на твоем месте не оставался там даже на час. Мне не нравится все это. И медсестре дай отбой. Так как? Ты уйдешь?

– Не могу. Они там все… нездоровы. Кроме Святослава Мироновича.

– А это еще кто?

– Очень злой тип. Хам. Муж хозяйки.

– Расскажи-ка подробней об этой семье. О каждом из них. Начнем с хозяйки. Вспоминай день за днем все свои впечатления, пусть даже нелепые, глупые.

Время текло, Эмиль слушал, не перебивая, обхватив подбородок пятерней, поставив локоть на руль и глядя в лобовое стекло. Когда Оленька закончила, он включил зажигание и рванул с места. Ехал молча, приехали. Эмиль вышел тоже, направился вместе с Оленькой к дому.

– Что вы хотите? – насторожилась она.

– Забрать твои вещи. Ты здесь больше не останешься.

– Но…

– Без «но»! – рявкнул он. – Идем.

– Да погодите же! – схватила Оленька его за рукав. – Святослав Миронович сказал… он сказал…

– Говори же, черт возьми, что он сказал?

– Что заведет на меня уголовное дело, если я не найду себе замену.

– Как это? – набычился Эмиль.

– Скажет, что я украла кольцо…

– Идем.

Эмиль встал возле ворот так, чтобы не попасть в глазок камеры. Оленька позвонила, железная дверь открылась, Эмиль вошел вместе с ней. В просторной прихожей их встретил Святослав Миронович, причем достаточно агрессивно:

– В чем дело? Ольга, кто это?

– Меня зовут Эмиль Максимович, – ответил вместо нее Эмиль. – Мы приехали за вещами Ольги. Она уходит.

– Ольга, у нас с тобой договор, – напомнил таинственно хозяин.

– Я разрываю ваш договор, – сказал Эмиль. – Оля, иди за вещами.

– По какому праву вы тут распоряжаетесь? – наехал на него хозяин.

– Ольга! Ольга! – послышалось из-за двери.

– Это Афанасий Петрович, – объяснила Эмилю Оленька. – Я зайду к нему.

– Сначала забери вещи, – приказал тот.

Она послушно побежала в свою комнату. Святослав Миронович тем временем схватился за телефонный аппарат:

– Я сейчас милицию вызову. Ворвался в чужой дом…

– Не вызовешь, – вырвал трубку Эмиль. – А если вызовешь, неприятности будут у тебя, понял? Ольга уйдет со мной.

– Что тут за шум? – появилась в прихожей Антонина Афанасьевна и округлила глаза, ведь в их дом просто так не заходят посторонние.

– Здравствуйте, – поздоровался с ней Эмиль, натянув на лицо улыбку. – Я хочу забрать Ольгу, а мне ее не отдает ваш муж. Я полагаю, это ваш муж?

– А, так вы и есть жених Ольги? – нахмурилась хозяйка дома, затем повернулась к мужу: – Не препятствуй, пусть уходит.

– Но ты же… – пролепетал он.

– Пусть уходит! – повысила она голос. – Это ее дело.

Оленька вышла с баулом и большой сумкой на «молнии».

– Ольга! Ольга! – требовал старик из-за закрытой двери своей комнаты. – Зайди ко мне.

Она поставила сумки у ног Эмиля, вернулась к его двери, повернула ключ, торчащий в замке, и вошла. Старик заговорил шепотом:

– Меня поставили на контроль. Я опять пробовал их взорвать.

– Открыли газ?

– Да. Ты же ушла, моя совесть упокоилась бы с миром. Но меня застукал этот шакал, муж моей змеи.

– Вы неисправимы. В другой половине дома тоже люди живут, двое детей.

– Да? – удивился Афанасий Петрович, словно слышал об этом впервые. – Я не подумал. Мне все время кажется, что мы живем оторванно от мира, что вокруг нас нет ни единой живой души, лишь пустыня на тысячи верст. Я забываю. Может, у меня склероз?

Оленька слегка усмехнулась, но так, чтобы не обидеть старика. А он серьезно задумался, очевидно, искал новые пути уничтожения своей семьи.

– Я зашла попрощаться, – сказала Оленька.

– Да, да… – покивал он все в той же задумчивости. – Что ж, и из безвыходного положения выход есть.

– Как минимум два, – согласилась она.

– Ладно, – встрепенулся он. – Уходи, живи. Но не забывай, старость – это гадость.

– Оля, нам пора, – заглянул в комнату Эмиль. Его глаза задержались на Афанасии Петровиче, который немедленно поставил руку себе на бедро и принял вызывающую позу.

– Я сейчас, – откликнулась Оленька. Когда Эмиль закрыл за собой дверь, сказала: – Не надо ненавидеть. Прощайте, Афанасий Петрович. Я буду помнить о вас.

– Это лишнее. Я не Ломоносов, чтобы меня помнили. Но я бы не хотел причинить тебе зло, хоть ты и курица.

Он отвернулся, давая понять: хватит прощальных слов. Оленька не закрыла старика на ключ, прошла мимо хозяев, не взглянув на них.

– Дура, – едва слышно произнес Святослав Миронович, но она сделала вид, что не услышала.

Сев в машину, Оленька запрокинула назад голову и сказала:

– Мне безумно жаль старика.

– В данном случае жалость неуместна, – проворчал Эмиль, разворачивая автомобиль. – Кстати, позвони медсестре, скажи, что в ее услугах не нуждаются.

* * *

В тот же день, но вечером все слушали Савелия:

– Труп Вениамина не обнаружили. Домой он не возвращался, родители в панике. Бабка, которую нашли в женской консультации, оклемалась. Но ничего толком не объяснила. Говорит, все ушли, а она начала уборку. Убийца подкрался к ней со спины, приставил нож к горлу, потащил в сортир, там ее ударил. Больше она ничего не помнит. Лица его не видела. Очнулась, когда в туалете никого не было. Хотела выйти из кабинки, но дверца во что-то упиралась. Не во что-то, а в труп психолога. Но бабка-то не знала и ждала, когда придут люди. В общем, опять ничего. Алена, у меня к тебе вопрос. Ты хорошо его зубами обработала?

– Еще бы! – хмыкнула та. – Он катался по полу и ревел, как зверина.

– Ну, есть маленькая надежда, – пробормотал Савелий. – Даны указания по всем поликлиникам и больницам, если придет человек с травмой… пардон, пениса, врачи его попытаются задержать и сообщить в милицию.

– У меня тоже есть кое-что, – сказал Эмиль Максимович. – Только, Савелий, это длинный разговор, поэтому мы сейчас отвезем Алену к Римме, а потом расскажу…

– А чего это?! – возмутилась та. – Я тоже хочу послушать.

– Послушаешь, – успокоил ее Эмиль. – Позже. Раз убийца знает, где живет Римма, одну ее оставлять нельзя.

– Вы меня в охранники определили? – испугалась Алена. – Я уже встречалась с ним не раз. И я, между прочим, боюсь не меньше Риммы.

– С вами будет Лешка, – резко оборвал ее Эмиль Максимович. – Варя и Ольга останутся здесь. Оля, отдай сотовый Лешке. Все, едем.

* * *

Римма едва не умерла на месте, когда вслед за Аленой в квартиру ввалились трое мужчин. Правда, от шока оправилась быстро, рассказала о пустыре, но ничего нового в ее повествовании не было. Савелий проверил замки на двери, попросил Римму написать заявление в милицию с подробным описанием, как на нее напал насильник. Его поторапливал Эмиль, которому не терпелось выложить свои новости. Наконец они сели в машину, но Эмиль и не думал заводить ее.

– Что-то стряслось? – взглянул на него Савелий.

Эмиль обстоятельно изложил диалог с Ольгой. Савелий долго думал, развел руками, выпятил нижнюю губу и не сказал ни слова.

– Надо действовать, – проговорил Эмиль.

– Надо подумать, – возразил Савелий. – Не так-то просто ворваться в чужой дом с предъявлением обвинений. Значит, вы подозреваете, что убийца живет в доме на Баррикадной. На этой же улице убиты две девушки. Одна из них проживала в том же доме, где работала Ольга. Ольга потеряла сумку, когда убегала от… Но она же не утверждает, что за ней гнались.

– Не утверждает. Но ей показалось, что от того человека, которого она встретила у входа в лесопарк, шла энергия силы и опасность.

– Тогда почему он ее не тронул?

– У меня есть объяснение. Он только что убил Ингу, получил заряд и одновременно был опустошен внутри. У него не было сил ни моральных, ни физических…

– Это все эмоции, пустая лирика, а нужны факты.

– Погоди, Савелий, – раздраженно остановил его Эмиль. – Он же нацелился на определенных лиц. Ольга попалась ему случайно, не входила в планы. Думаю, он решил все же догнать ее, но не догнал, а вот сумку нашел. И сумку принес затем Ольге. Поскольку он является близким родственником Антонины, Ольга не случайно попала в их дом. Недаром Антонина так не хотела отпускать ее. Она тоже что-то знает.

– А как вы объясняете, зачем Ольга была нужна им?

– Не знаю, – в сердцах Эмиль Максимович ударил ладонями о руль. – Не могу объяснить. Но причина есть, я в этом уверен.

– Вот ведь накручено… Так, дальше. Антонина тайно нюхает белый порошок. Ее сын наркоман, прикован к постели, следовательно, он уже на стадии умирания. Ольга делала ему уколы. Какие наркотики колола Ольга?

– Я не помню названий, но мне они неизвестны.

– Хорошо, выясним у Ольги. В ночь убийства Марины старик вернулся в дом, и вся его одежда была в крови. Антонина объяснила, что именно он обнаружил Марину, пробовал ее принести, но не поднял. А вот это уже интересно, потому что факт был скрыт, Антонина и ее муж об этом ничего милиции не говорили. Вы видели старика?

– Да, специально заглянул к нему в комнату.

– Как он выглядит?

– Худой, но крепкий старикан.

– И старик постоянно философствует о смерти, наказании, обидах, ненависти. Постоянно хочет уничтожить семейство, сбежал из дома, потом пришел в крови… Третий тип, хозяин. Почему-то к Ольге относился негативно. Причин нет.

– Раз есть негатив, есть и причины, – упрямо возразил Эмиль. – Не могут люди просто так относиться друг к другу с неприязнью.

– Могут, – тоже возразил Савелий. – Люди все могут. И убить просто так, без причин, уж поверьте мне. Я должен обо всем доложить.

– Докладывай, – равнодушно пожал плечами Эмиль.

– Э! – нервно отреагировал на его равнодушие Савелий. – Сами-то в пекло не лезьте. Если убийца кто-то из них и он почувствует опасность, то с вами церемониться не будет. Должен признать, что странностей и случайных совпадений очень уж много, а это значит, что там у них дело нечисто. Думаю, за домом установят слежку. За Власом тоже. Но старик… Дайте-ка телефон. Какой там номер сотового у Лешки?

Эмиль назвал, Савелий набрал номер:

– Дай мне Алену, Леша… Алена, скажи, на тебя напал пожилой человек?

– Нет. Но он старше меня.

– Примерно, сколько ему лет?

– Я у него паспорт не спрашивала, – ответила та.

– Ну, приблизительно…

– Да откуда я знаю? Темно там было. Один фонарик светил, да и то в сторону. Я сто раз пыталась его припомнить, но… пот заливал глаза… у меня все расплывалось.

– А как же ты определила, что он старше тебя, если не рассмотрела его? – подловил девушку Савелий.

– Ну, ты даешь! – фыркнула та в трубке. – Так и быть, поделюсь опытом. Молодой от старикана очень отличается. Во-первых, щетина на щеках не та, жестче. Во-вторых, руки… умелые, в-третьих… ну, не знаю, но утверждаю: он старше меня на много лет, на десяток точно. Может, больше. Может, меньше.

– Ладно, отбой, – сказал Савелий, хмыкнув, и отдал телефон Эмилю. – Ну что? Поехали? Ну и ноченька выдалась… да и день тоже. Устал я страшно.

Эмиль отвез Савелия домой, затем позвонил Лешке:

– Слушай меня внимательно: девчонкам ни звука, завтра приедешь ко мне.

– Во сколько? – спросил Лешка.

– Утром. В девять.

– Есть, сэр.

* * *

За утренним кофе Эмиль поинтересовался, нет ли у Ольги телефонов Власа. Она отдала ему визитную карточку. Выпив кофе, он приказал девушкам из дома не выходить, никому не открывать, даже милиции. Сам спустился вниз, где его ждал Лешка, и набрал сначала один номер – не ответили, затем второй, рабочий. Трубку подняла женщина.

– Мне нужен Влас, – сказал он.

– По какому вопросу?

– По личному, – уклончиво ответил он.

– Минуточку, сейчас соединю.

– Я слушаю, – послышался бархатный мужской голос.

– Здравствуйте. Я родственник Ольги, которая работала в доме вашей тетки, мне необходимо с вами встретиться.

– А что с Ольгой?

– Ничего. Все в порядке. Но дело срочное.

– Приезжайте сейчас.

– Я бы хотел знать адрес, куда мне ехать. – Выслушав, Эмиль сорвал машину с места, давая указания Лешке: – Я пойду к нему, а ты останься в машине. Если меня не будет полчаса, звони Савелию. Сам не вздумай заходить.

– Вы за ночь нашли убийцу? – высказал скептическую догадку тот.

– Может быть, может быть…

Эмиль вышел из машины и проверил пистолет. Он проверял его у себя в комнате и вчера, и сегодня. Ни разу из него не стрелял, да ведь в юности служил в армии, знает, как пользоваться оружием. В случае нужды справится. Он вошел в компьютерный магазин, спросил у продавцов, где кабинет Власа. Его провели по коридорам в полуподвальное помещение. В приемной никого не было, лишь дымилась чашка кофе на столе у секретарши. Эмиль постучал.

– Входите, – отозвались за дверью.

Влас не показался ему зверем. Хотя покойная Березко и говорила, что люди хищного типа не отличаются от обычных людей. Представить, что этот человек убил нескольких женщин, включая его дочь, было трудно. Тем не менее Влас высокий, явно наделен физической силой, и глаз у него колкий, въедливый. По сумбурным описаниям он похож на убийцу. Еще Эмилю показалось, что этот человек должен пользоваться у женщин успехом, наверняка не получает отказа. А пресыщение ведет к наглой развязности, когда цель достигается любыми средствами. Да, он мог нападать на женщин и зверски убивать их. Возможно, таким образом он развлекается. Влас предложил кресло, спросил, будет ли гость пить кофе или чай, спиртное на рабочем месте у него не подают.

– Нет-нет, спасибо, – отказался Эмиль и не знал, с чего начать. – Я родственник Ольги, она ушла от вашей тетки.

– Неудивительно, – скептически произнес Влас. – Дом моей тетки – это мрачная крепость. Там все подчинено Ростиславу, его покою, его потребностям.

– Он прикован к постели, – осторожно сказал Эмиль. – Болен.

– Я кузена сто лет не видел, но положение его не ахти. Он несколько раз пытался покончить жизнь самоубийством, его спасала Антонина. Думаю, это с его стороны был бы благородный поступок – освободить от себя родителей. А тетка боится, что после неудачных попыток его сдадут в психушку, поэтому никогда не вызывает «неотложку». Что ни говори, а мать она любящая, да и жена хорошая. Только вот для всех остальных – редкая стерва.

– А муж? Он неважно относился к Ольге.

– Может, кто-то и любит его, например, моя тетя, но я терпеть не могу. Слишком высокомерный. Разрешите полюбопытствовать, чем вызван интерес к ним?

– У меня к ним претензии, должен же я знать, с кем имею дело.

– Они обидели Ольгу? Не заплатили?

– Заплатили, но, когда она захотела уйти, ваш дядя угрожал ей.

– Ха-ха-ха, – рассмеялся Влас, хотя угрозы – это не смешно. – Похоже на них. Почему-то они думают, что все люди им чем-то обязаны, соответственно и относятся.

– Странно, – проронил Эмиль. Он не мог отделаться от мысли, что разговаривает с убийцей своей дочери, отчего сжималось нутро и трудно было произносить слова. – Ольга говорила, ваш дед их тоже не любит.

– Честно сказать, он всех родственников не терпит. Ну, дед, положим, человек с перегоревшими микросхемами, как он сам о себе говорит. Но у него есть основания их ненавидеть: тетка его ограбила. Спросите Ольгу, я говорил ей об этом.

– Она рассказывала. Даже рассказала, что вы нашли ее сумку в лесопарке, потом привезли ей на работу…

– Сумку? Ах, ну да. Но почему решили, что я нашел сумку в лесопарке?

– Ольга так сказала. Она же потеряла ее именно там.

– Ну, где она ее потеряла, я не знаю, а нашел я ее на собственной машине, на капоте. Сигнализация заработала, я выбежал на сирену.

– Да?.. – не поверил Эмиль.

Подобную историю придумать раз плюнуть, если убийца решил поиграть с будущей жертвой, прикинуться влюбленным, заманить девушку и сделать свое черное дело. Короче, Влас не кололся, а вопросы иссякли. И в который раз Эмиль вспомнил лекцию Березко: хищники-приспособленцы хитры, изворотливы, умны. Разве можно не согласиться с концепцией, видя перед собой красивого и обаятельного хищника? Но вопросов у Эмиля больше не было. И он встал, чтобы уйти, извинился, ибо оторвал от дела Власа.

– Ничего-ничего, – сказал Влас. – Где же теперь будет жить Ольга?

Вот! Он интересуется адресом! Зачем? Чтобы начать преследование. Значит, это он. Остался один способ… Эмиль, отступая спиной, ответил:

– Она будет жить у меня.

– Передайте ей привет. Если можно, я бы хотел иметь номер телефона.

– Да, конечно, – нервно кивнул Эмиль, открывая дверь в приемную. К счастью, там никого не было. Тогда он пошел на отчаянный шаг. Достал пистолет и направил его на Власа. Затем отдал приказ, не повышая голоса: – Спокойно. Руки вверх.

– Вы с ума сошли? – Но руки Влас медленно поднял. – В чем дело?

– Не делай резких движений, и все будет отлично, – заговорил полушепотом и быстро Эмиль. – Учти: я выстрелю, мне терять нечего…

– Да что вам нужно? Вы псих?

– Тихо, тихо… Я всего лишь хочу посмотреть на… часть твоего тела.

– Какую? – процедил сквозь зубы Влас.

– Спусти немного брюки.

– Ты что, «голубой» маньяк? – перешел на «ты» и Влас. Не очень-то он испугался, хотя, конечно, видеть перед лицом дуло пистолета – не самая приятная вещь на земле. К тому же прием Эмиля походил на спектакль, розыгрыш.

– Я не шучу! – рявкнул Эмиль. – Быстро! Штаны вниз!

Видя неподдельную решимость и напор, Влас расстегнул «молнию», спустил брюки.

– Плавки тоже! Живо! – приказал Эмиль.

– Я тебя достану… – пообещал Влас.

– А я тебе сейчас лоб продырявлю, поверь.

– Понял, у тебя комплекс неполноценности, – съехидничал Влас, с превеликим нежеланием опуская плавки. – Ну, на! Смотри и сравнивай. Что, не в твою пользу сравнение?

Эмиль опустил пистолет:

– Извини. Я ошибся…

– Припадочный! Что за номера, идиот? – осмелел Влас.

– У меня убили дочь… я думал, что это… Извини.

– Я тебя так извиню, ты у меня…

Но Эмиль вылетел из кабинета, затем из здания. И вовремя! В это время группа людей вошла в магазин, с ними был Савелий. Эмиль плюхнулся на водительское сиденье своей машины и рывком сорвал авто с места…

Когда Власа спросили, где он нашел сумку Ольги, он ответил вопросом:

– Штаны вы меня тоже заставите снимать?

– А кто еще вас заставлял снимать штаны? – насторожился Савелий.

– Да был здесь один припадочный перед вашим приходом. Угрожал мне пистолетом и заставил снять штаны. Как вы с ним лбами не столкнулись? Идиот!

– Кто идиот? – принял на свой счет один из группы.

– Да не вы! – заорал Влас. – Тот псих…

А «псих» уже успокоился, мчался на дозволенной скорости по городу.

– Это не он, Лешка, не он, – проговорил Эмиль с сожалением.

– Кто – не он?

– Не Влас убивает девушек.

– Откуда вы знаете?

– Я проверил, – уверенно заявил Эмиль. – Я хорошо проверил, поверь.

* * *

– Вас следует всех посадить под домашний арест, всех! – разорялся взбешенный Савелий вечером на квартире Эмиля. Он собрал абсолютно всех, включая Алену и Римму, которых привез сам на машине. Посадил на два дивана и ходил посередине. – Вы… вы всю работу чуть не пустили по ветру! Вы… вы только мешаете!

– Как же мешаю? – приподнял одну бровь Эмиль. – Ведь это я тебя навел на Власа. Вернее, Ольга. Разве нет?

Он не чувствовал своей вины, а нападки воспринимал отстраненно. Скрестил на груди руки и выслушивал с полным спокойствием, словно не его касалось. Остальные не понимали, чем вызвана ярость Савелия.

– Объясните: что случилось? – не выдержала Оленька.

– Да вот этот господин, – указал Савелий на Эмиля, – решил самостоятельно вывести на чистую воду преступника! Я согласился с вами «дружить» по одной причине – чтобы знать ваши идиотские планы! А Эмиль Максимович надумал меня обмануть, отправился к Власу один…

– И что он сделал с Власом? Застрелил его? – подала робкий голос Варвара.

– Угрожал пистолетом! – взревел Савелий. – Кстати, о птичках! Оружие попрошу сдать, и немедленно.

– Не сдам, – отказался Эмиль.

– Я вынужден буду обыскать вас, – предупредил Савелий.

– Не найдешь, – заверил Эмиль.

– Ну, перестаньте! – взмолилась Варвара. – Потом выясните отношения, а сейчас объясни, Савелий, что же там сделал Эмиль Максимович?

– Я, – повернул к ней голову Эмиль, – попросил Власа показать кое-что.

– А точнее, попросил снять штаны! – гаркнул Савелий.

– Зачем? – хором вырвалось почти у всех.

– На детородный орган хотел посмотреть, – пожал плечами Эмиль. Все, кроме Савелия, прыснули, а Эмиль отчитался: – Отпечатков зубов не обнаружил.

– А если член… простите, дамы, был у преступника искусственный? – заорал в запале Савелий.

– Нет, настоящий, могу поклясться, – заверила Алена. Теперь уже раскатистый хохот наполнил квартиру, а Римма толкнула подругу локтем в бок, та вытаращилась на нее. – Я что-то не то сказала?

– Шутки в сторону! – отрезал Савелий. – Это не смешно. Мы расписку взяли у Власа, что о вашем и нашем походе к нему он никому не расскажет. В интересах следствия. А знаете, Эмиль Максимович, что главное в определении преступника? Алиби! Так вот, у Власа оно есть. С пятого на шестое сентября он пировал вместе с сотрудниками до трех ночи, это подтвердили все участники корпоративной вечеринки. А в ночь, когда было совершено нападение на Алену, он был в отъезде, приехал в два часа ночи, есть и соответствующие документы. Припомнил он и остальные дни, когда были совершены нападения. Все ясно? И сумку действительно обнаружил на капоте автомобиля, что опять же подтвердили его сотрудники, потому что машина стояла у магазина. Вам все ясно, кружок самодеятельности? И чтобы больше…

Он не договорил, а лишь погрозил кулаком. «Кружок» не проронил ни звука.

– А вас, Эмиль Максимович, – обратился к нему Савелий после паузы, – предупреждаю. За незаконное хранение оружия полагается серьезная статья. Избавьтесь от него сами, если не хотите загреметь еще и за угрозы. Да вас упекут даже за умышленные помехи следствию! Знайте это.

Савелий ушел, а девушки пристали к Эмилю, чтобы тот рассказал подробности.

* * *

Прошло три дня. Алена и Лешка жили у Риммы, причем Римма и Лешка не скучали. Один тренировался или читал, вторая вязала коллекцию. Зато Алена торчала у телевизора, и «ящик» надоел ей до смерти.

Оленька осталась у Эмиля, занималась домашним хозяйством. Здесь же жила и Варвара, писавшая проекты телевизионных программ. Было решено, что девушкам лучше находиться под опекой Эмиля, так как их причислили к основной группе риска.

Однажды Савелий забрал Алену и отвез к магазину. Она сидела с ним в машине, когда из дверей вышел высокий мужчина, остановился, закурил и двинул к своему автомобилю.

– Смотри внимательно, это он на тебя напал?

Алена разглядывала мужчину во все глаза, потом пожала плечами:

– Черт его знает… В общем-то… похож… рост… волосы… Нет, сомневаюсь. А ты проверь его, как Эмиль Максимович. Если есть мои зубы на…

– Это Влас. Именно ему Эмиль Максимович устроил экспертизу с пистолетом.

– А чего тогда ты привез меня к нему?

– На всякий случай.

Таким же образом Алену возили посмотреть на Бориса Евгеньевича и Святослава Мироновича. Алена высказала сомнение, что на нее напал один из них, чем Савелий остался недоволен.

– Так не говорят: сомневаюсь. Говорят или «да», или «нет».

– Тебя бы на мое место… – обиделась девушка. – Там один тусклый фонарик светил. И знаешь, как страшно было? Я, кроме его пустых глазниц, ничего не видела. Как смерть он был. Я и не подумала, что мне надо хорошенько его рассмотреть. Времени не было.

На этом опознания завершились.

Варвару Эмиль отвозил на работу и привозил обратно. Да, опасность была, что маньяк все же выследит, где она живет, но работа есть работа. Только сейчас Эмиль вернулся к делам, которые пришли в упадок. Что делать, бизнес не терпит длительных перерывов. Но и на работе он думал, что делать дальше, взвешивал, анализировал. Каждый вечер все шесть человек собирались у него, кроме Савелия, этот ограничивался звонками. В основном он интересовался, не придумал ли «кружок» еще какой-нибудь экстравагантный способ обнаружения преступника.

На четвертый день Савелий приказал собраться всем и ждать его. Собрались, пили чай практически в молчании. Алена, которой долго молчать не удавалось даже во время просмотра фильмов, а в этом доме их не смотрели, нарушила тишину:

– Так у него и член заживет.

Безусловно, все поняли, о ком идет речь. Римма снова толкнула ее в бок локтем: мол, помолчи, святая простота.

– А ты его хорошо укусила? – уточнил Лешка.

– Ха! Чуть не откусила! – похвастала Алена.

– Тогда заживет не скоро, – заверил Лешка.

– Тогда он и не выползет, – откликнулась Алена.

Эмиль пошел открывать дверь, ибо раздался звонок. По лицу Савелия все определили, что радостных известий у него нет. А это действительно было так. Оперативник опустился в кресло, попросил чаю. Он сидел и сосредоточенно изучал каждую женщину в отдельности. Пауза подействовала на нервы первой Алене:

– И сколько нам торчать в подполье? Знаешь, надоело. Так и годы молодые пройдут. Когда вы этого… раненого поймаете?

– Какого раненого? – прищурился Савелий, будто не понял.

– Чего ты прикидываешься недоразвитым? – завелась Алена. – Того самого раненого, у которого полчлена осталось. – Тут она получила толчок локтем в бок от Риммы. – Да чего ты меня все время толкаешь? Мне уже и рта раскрыть нельзя? Надоело!

– Аленушка, – мягко сказала Римма, – все нервничают…

– А я не нервничаю, я не психопатка, – пыхнула та. – Просто не могу жить взаперти! Я хочу ходить в колледж, у меня скоро вечер, я буду ведущей. Кстати, ты мне платье обещала дать…

– Дам я тебе платье, дам, – вставила свое слово Римма, – только помолчи.

– Ну ладно, больше не дождетесь от меня никаких звуков, – отвернулась обиженная Алена, закидывая ногу на ногу.

Оленька принесла чашку с блюдцем Савелию, налила чаю, но тот не притронулся к нему. Женщины его больше не интересовали, он о чем-то сосредоточенно думал. Все терпеливо ждали. Алена принялась болтать ножкой и насвистывать.

– Не свисти, денег не будет, – предупредила Римма.

– А у меня их и так нет, – нашлась Алена, но свистеть перестала, а то вдруг деньги и не появятся.

– Варька, – устало произнес Савелий, – сколько ты сделала передач про него?

– Три.

– Надо еще сделать. Вот с ней.

Савелий подбородком указал на Алену. Все насторожились. Передача – это неспроста. Савелий или его коллеги, вероятно, что-то задумали.

– А что конкретно я должна в передаче сказать?

– Привет передать, – съязвил он. – Нет, когда тебя не просили, ты прекрасно знала, что говорить и как. Передача должна носить информативный характер. Ну, вроде как репортаж с места событий. Алена будет рассказывать, как на нее напал маньяк…

– Меня будут показывать по телевизору?! – обалдела Алена и от удовольствия откинулась на спинку дивана, закрыла ладонями лицо. – Вау! Все сдохнут! Римма, дашь мне костюмчик голубенький? Он мне страшно идет…

– Про костюмчик потом, – грубо оборвал ее Савелий. – Ты, Варя, должна задавать вопросы поострее. Ну, не мне тебя учить. Можешь наехать на нас, а на прокуратуру не стоит, они обидчивые. Короче, тебе дадут более подробные инструкции, что нужно говорить. Римма, а ты расскажешь о нападении на тебя?

– Я? – испуганно захлопала та глазами. – Ой, я, боюсь, не справлюсь. И потом, Савелий, я не героиня… нет, я не смогу.

– Ты больная? – ахнула Алена. – Соглашайся. Весь город тебя увидит!

– Алена, стоп! – прикрикнул на нее Савелий. – Римма, понимаешь, это надо сделать. А после вы будете свободны. Гуляйте, ходите, куда захотите, и ничего не бойтесь.

– Савелий, – с суровой ноткой в голосе произнес Эмиль, – ты не хочешь нас посвятить в суть дела?

– А нету никакой сути, – отговорился тот.

– Не увиливай, – насупился Эмиль. – Я понимаю, ты разозлился на меня. Но хочу заверить тебя, что свою ошибку я понял, больше подобного не повторится.

– Отдайте пистолет, – поставил условие Савелий.

– Я не хочу остаться безоружным, когда он встретится, – воспротивился Эмиль.

– Извините, тогда и я не стану посвящать вас в свои планы. Я тоже боюсь. За вас.

Эмиль вздохнул тяжко, ушел в свою комнату и принес пистолет:

– На.

– Вот и хорошо. – Савелий забрал оружие. – А теперь выскажу просьбу и к вам, Эмиль Максимович. Разрешите всем девушкам жить пока у вас. Так будет лучше и для них, и для… всех.

– Для вас? – подал голос догадливый Лешка.

– Это разумно, – догадался о планах Эмиль. – Девочки, места у меня достаточно, разместимся.

– Отлично, – встал Савелий. – Тогда я пошел. Варя, передачу начинаешь делать прямо с утра. Желательно к вечеру ее смонтировать и выпустить в эфир.

Эмиль вышел проводить Савелия. У подъезда оперативник остановился, закурил. Запрокинул голову и устремил взгляд в черное небо. Не уходил. Эмиль не торопился расспрашивать его. Вернее, не знал, с чего начать. Но тот заговорил сам:

– Мальчишка нашелся. Вениамин.

– Да ты что?! – воскликнул Эмиль. – И где был труп?

– Он жив. Сегодня пришел в себя. Парень сам добрался до больницы, потерял сознание уже на пороге, там его подобрали медики. С ним полный порядок, рана не смертельная, лишь большая потеря крови.

– А что он говорит? Видел убийцу?

– Ничего не говорит. От болевого шока, ну и, наверное, со страху он потерял сознание после удара ножом. Потом очнулся, когда убийца выл от боли и катался по полу. Пацан догадался, что ему нельзя подавать признаков жизни, иначе тот его прикончит. Затем убийца убрался с территории завода, после чего пацан подался в больницу. Благо, она недалеко. Ну, знаете, трехэтажное здание в Железном переулке?

– Конечно, знаю. Повезло парню. Скажи честно, вы собрались на «живца» ловить живодера? – осторожно спросил Эмиль.

– Как вам сказать… – замялся Савелий. – Хотелось бы его выманить. Аналитик считает, что это феномен из маниакальных психозов. Дело в том, что обычно серийники нападают на случайных людей, кто по воле судьбы забрел в место, где маньяк поджидает жертву. Данный серийник избирает. Должен выразить вам благодарность, извините за высокопарность, но ведь это вы определили круг подозреваемых, вычислили его наклонности. Да, дело в конкурсе. Как предполагает аналитик, не красоток он решил уничтожить, а тех, кого отметили призами. Поэтому напал и на Римму, и на вашу дочь. Видите ли, у него какой-то комплекс, аналитик называл несколько психозов подобного рода, только я не запомнил. Уяснил лишь, что его приводит в ярость чужой успех. Поэтому он зверски расправляется как бы с чужим успехом, с людьми, достигшими того, что для него недосягаемо. Вот и все.

– Значит, в основе его поведения лежит зависть?

– Да нет. Это именно ярость. Убивая попавших на пик славы, испытавших почести, он тем самым утверждает собственное «я». И таким образом возвышается, получает то, чего не получил в жизни. То есть теперь он стал знаменит, его боятся, он имеет власть над людьми.

– А Березко? Она тоже попала под его нож.

– Но вы же верно определили: Березко – жертва-попутчик. Она посмела отделить его от общества, и он вырезал ее из этого общества. Попутчик и Алена, ее не удалось убить.

– А Ольга? Почему ее он не убил?

– Вы имеете в виду лесопарк, где она встретила мужчину? Но еще неизвестно, убийца ей тогда встретился или кто-то другой.

– А вы не связываете повышенный интерес к ней членов семьи Власа?

– Ну почему же, это тоже одна из версий, – с неохотой сказал Савелий, будто данная версия не представляла для него особого интереса.

– Погоди! – не согласился с его подтекстом Эмиль. – Влас был одним из организаторов конкурса, он и его родственники дали деньги. Затем некто нападал на девушек, получивших награды, и на «попутчиц» – Березко, Алену. Ольга тоже «попутчица». Лично я абсолютно уверен, что она встретила в лесопарке именно маньяка, который возвращался после убийства Инги. А потом Ольга попадает в эту семью…

– Если рассуждать логически, то есть думать, что убивает кто-то из их дома, то Ольгу уже должны были убить. Дальше. А почему вы списываете со счетов соседа? Бориса Евгеньевича? Его машина была в крови домработницы.

– Мда… – протянул Эмиль. – Но есть же… как это называется? Улика! Маньяк укушен Аленой. Еще у него должен остаться след от ее перочинного ножика. Алена говорила, что ножик она вонзила ему в ногу глубоко. Надо проверить и Бориса…

– Ох, и насмешили вы всех, – скептически заметил Савелий. – Скажите спасибо, что у нас понимают юмор. Заставить человека снимать штаны… Это надо додуматься!

– По-моему, совсем не смешно. Убийца не пойман. Он в любой момент может выползти из своего убежища и продолжить убивать. Уже без всякой системы. Чтобы запутать вас.

– Поэтому следует его разозлить. Варька поначалу довела всех до бешенства своими передачами. Поймите, она свела на нет работу огромного количества людей, а в результате убили Березко. Сегодня решено пойти нетрадиционным путем, то есть, наоборот, раздуть ажиотаж вокруг убийств. Раз серийник действует выборочно, то, получив лишнее подтверждение, что держит в страхе весь город, он воодушевится и обязательно совершит нападение на одну из запланированных девушек.

– А вы обеспечите безопасность девушкам?

– Эмиль Максимович, неужели вы думаете, что только вам с Лешкой под силу обеспечить им безопасность?

– Ты можешь смеяться, но я не пожалею ради них и собственной жизни. А вы?

– Это наша работа.

Они постояли некоторое время молча. Вечер тихий, небо звездное, ни одной тучки. Но Эмиль чувствовал, что тучи сгущаются не те, которые бывают на небе, а вокруг него. Еще недавно он готов был самостоятельно сидеть на хвосте у Варвары, но сегодня в его квартире, кроме нее, еще три девушки! Он сможет обеспечить им безопасность только в своей квартире.

– Значит, говоришь, всему виной успех… – проговорил он в задумчивости и высказал еще одно предположение: – В таком случае убийца должен напасть на Власа. Или он оставил его на закуску?

– Не забывайте, маньяк насиловал. Ему еще важен процесс унижения своей жертвы. Она находилась на вершине славы, а он ее топчет.

– Не знаю, не знаю… Однако мне кажется, надо сказать все девчонкам, они сами должны дать согласие на участие в вашей операции. Подумай.

Савелий попрощался и сел в машину, а Эмиль еще долго стоял и размышлял.

* * *

Натурой для съемок служило заброшенное помещение фабрики. Варвара держала у рта микрофон и с металлом в голосе говорила перед камерой:

– С вами Варвара Шубина. Это не новость, что нет ничего ценнее жизни. Только не все способны защититься, когда единственную и бесспорную ценность некто хочет отнять. Сегодня мы познакомим телезрителей со слабой девушкой, которая оказалась сильна духом и смогла защитить себя от маньяка, терроризирующего наш город в течение двух месяцев. Обратите внимание – мы находимся сейчас на территории заброшенной обувной фабрики. Пространство здесь небольшое, но именно на этом месте развернулись события, едва не ставшие роковыми для Алены. Конечно, дело происходило ночью, конечно, наши советы не ходить по пустырям и лесопаркам в одиночестве не возымели должного действия. Правда, Алена была не одна, однако юношу, который находился с ней, маньяк тяжело ранил, сейчас он в больнице. По понятным причинам, мы не называем номер больницы и имя юноши, ведь однажды маньяк добил свою жертву именно в больнице. Итак…

Варвара повернулась, в объектив камеры попала Алена. Она подготовилась основательно: накрасилась броско, надела экстравагантный костюм, наотрез отказавшись сниматься в куртке или пальто, а было не тепло. Алена улыбалась на все тридцать два зуба. Она помахала в камеру рукой и кокетливо произнесла:

– Привет! Я Алена.

– Стоп! – бросила Варвара оператору. – Алена, убери улыбку.

– Чего это? – распахнула широко глаза девушка.

– Понимаешь, речь идет о маньяке. Ты должна в глазах телезрителей выглядеть одновременно жертвой и героиней, которая противопоставила зверю находчивость и ум. Телезрители должны проникнуться твоим ужасом и восторгаться тобой.

– Нет, а чего я такого сделала? – возмутилась Алена. – Я еще слова не сказала!

– Не улыбайся. Смотри в камеру спокойно и рассказывай, как было дело.

– Но сами предупреждали, что не надо говорить, как меня Венька хотел трах…

– Да, – кивнула, перебив ее, Варвара. – Не все нужно говорить в камеру. Если ты хочешь, чтобы на твоего Веньку завели уголовное дело, тогда расскажи про это милиции. А в нашей передаче он должен тоже выглядеть жертвой, поняла? Так надо!

– Нет, я не хочу, чтобы на этого козла заводили уголовное дело, – огрызнулась Алена.

– Вот и ладно, – сказала Варвара. – Снимаем… Итак, сейчас Алена сама расскажет, как было дело.

– Ну, значит, я и Венька, мой знакомый, шли домой, – манерно начала Алена. – Он меня провожал. Мы и решили, чего переться…

– Стоп! – выдавила Варвара, скрипнув зубами.

– Опять не так? – удивилась Алена.

– «Переться» слово жаргонное. По-русски говори. Давай начнем с «мы решили идти…» и так далее. Потом смонтируем.

– Мы решили, – сказала в камеру Алена, – сократить дорогу. Ну и пошли через эту фабрику. Идем себе, идем… Ой, Варя, я забыла, а чего мы сюда-то, в корпус, зашли?

– У-у-у… – выдохнула Варвара, подняв глаза к потолку. Лешка с Савелием закатывались, наблюдая за съемками. – Ну ты тоже феномен. Пива вы решили выпить.

– А! Точно! – кивнула Алена. – Ох, как трудно рассказывать неправильную историю… Ведь все не так было. Ладно, снимаем, – подала она знак оператору, который тоже хихикал. – Зашли мы сюда пивка попить, у нас были банки с собой. И фонарик был, так что мы видели, где сесть. Но сесть не успели. Он появился сзади и саданул Веньку ножом в спину. А меня схватил и привязал! Вот так вот, – и продемонстрировала, как стояла у столба. – А я ему, мол, что такое, из-за меня прирезал моего парня? Ты, говорю, влюблен в меня? Ты, говорю, потрясный, мне такие нравятся. Смотрю, он вроде и забыл, чего ему надо было. Ну, я давай дальше лапшу ему на уши вешать, что… ммм… целоваться с ним хочу. А он мне ножом новый пуловер разрезал. У меня подруга модельер, она как раз подари…

– Стоп! – прорычала Варвара. – Подруга сама расскажет.

– Да ладно, Варя, вырежем, – хмыкнул оператор.

– Ну вот, – продолжила говорить в камеру Алена. – Разрезал он пуловер, я трясусь, но ему улыбаюсь и показываю, что вроде балдею от него. Хотя меня от него тошнило, честно. Ох, я чуть копыта не отбросила от страха. Короче, я его целую взасос, потом говорю: мол, неудобно как-то привязанной целоваться, давай, говорю, покажу, на что я способна и как умею то да се. Он клюнул. Разрезал веревки, даже руку порезал. Смотрите, еще не зажило. Ну, я его… Варя, а за что я его укусила? Так и говорить – за… половой орган?

– Нет! Скажи просто: укусила. Пусть думают, что ты оставила след зубов, скажем, на его шее.

– Ну да, я его укусила, а потом деру дала. Уф! – Оператора трясло, камера на его плече ходуном ходила. Алена обиделась: – А чего смешного? Лично мне было не до смеха. Что еще говорить?

– Пожалуй, хватит, – вздохнула Варвара и подошла к Эмилю, Савелию и Лешке. А Римма сидела в стороне, готовилась к съемке и волновалась. Варя спросила у Савелия: – Может, написать текст, а она его прочтет? Этот бред идиотки показывать нельзя.

– Напиши, – кивнул он. – Но быстро. Передача должна выйти сегодня.

Отослав оператора на студию за доской и мелом, Варвара начала писать текст в блокноте. Алена подошла к троице:

– Ну как?

– Мощно, – сказал Лешка и употребил ее выражение: – Все сдохнут.

Вернулся оператор, Варвара написала на черной доске мелом текст, Лешка держал его у камеры, а Алена… В общем, не получилось и на этот раз – Алена неестественно таращилась на доску и читала чуть ли не по слогам. Варвара приняла решение взять интервью у Риммы, затем снять крупным планом подруг по отдельности и вместе, а как спаслась Алена, она сама расскажет уже в студии.

К вечернему выходу в эфир отснятый материал едва смонтировали, но не все. Пока шла передача, Варвару доснимали, чтобы сразу пустить ее вывод:

– Как видите, находчивость Алены помогла на пустыре, и она приобрела подругу, с которой не расстается. Находчивость же спасла Алену в подъезде и тогда, когда девушка оказалась наедине с убийцей, но беспомощная, привязанная. Вспомните психолога Березко, погибшую от руки маньяка. Алена руководствовалась ее советами. И вы запомните: не теряйте присутствия духа, используйте все шансы во имя спасения. Главная заповедь – не бойтесь, только в этом случае ваша интуиция подскажет вам, что делать, если вы встретите зверя. Говорят, в одну воронку снаряды не падают. Однако, встретив Алену однажды, маньяк начал преследовать ее. Он убирает всех, кто ему хоть немного помешал. Но должна донести до вашего сведения следующее: у прокуратуры есть круг подозреваемых лиц, хотя в интересах следствия имена не называются. И все же помните, что короткая дорога к дому может оказаться последней в вашей жизни. И еще одно: самооборона спасла многих. Обороняйтесь, и вы выиграете. С вами была Варвара Шубина. До встречи.

Кассету схватили и унесли. Варвара чувствовала себя разбитой и уставшей. Она отхлебнула холодного кофе, пошла посмотреть передачу, но успела лишь на свое заключение. Варвара осталась недовольна. Впрочем, все, что делается в спешке, недотягивает до высокого уровня. Однако коллеги признали, что передача получилась вполне прилично. Оператор предложил всем посмотреть полную версию с Аленой. Варвара, которой девушка не пришлась по душе, не возражала. Коллеги хохотали, это была маленькая месть невоспитанной Алене со стороны Варвары. Прибежала девчонка из приемной директора:

– Варя, тебя к телефону.

И девчонке тоже решили показать монолог Алены на фабрике, а Варвара побежала в приемную. Она взяла трубку и привычно произнесла:

– Шубина слушает.

– Сука… – раздалось шипение в трубке.

– Что вы сказали? Кто вы?

– Сука… – и гудки.

Варвара положила трубку на стол, рванула в компьютерный кабинет, там тоже есть телефон. Есть и у директора, но того сейчас нет, ведь у него нормальный рабочий день, он давным-давно дома. Она набрала номер АТС:

– Нам на студию только что звонили, я не повесила трубку. Выясните номер, с которого поступил звонок, и сообщите мне.

Ждала долго, наконец услышала:

– Извините, вашу трубку положили.

Варвара метнулась в приемную. Действительно, трубка лежала на аппарате, девчонка-секретарша сидела за столом и писала.

– Какого черта положила трубку? – набросилась на нее Варвара. – Я специально оставила трубку на столе.

– В ней были гудки, – начала оправдываться девушка. – У меня еще масса работы, а тут гудит…

На всякий случай Варвара запомнила время, чтобы сообщить о звонке Савелию.

* * *

– Звонок был сделан с сотового, – сообщил следующим вечером Савелий. – К счастью, у нас фирм сотовой связи мало. А принадлежит мобильник… Власу.

Он с удовольствием наблюдал за произведенным впечатлением. С минуту все как воды в рот набрали. Да и неожиданная откровенность Савелия удивила, ведь он о ходе следствия практически ничего не рассказывал.

– Вы его арестовали? – осведомился Лешка. – А куда же делись следы зубов нашей драгоценной Алены на предмете мужской гордости?

– Мы его не арестовали, – ухмыльнулся Савелий. – Я говорю вам про это, чтобы вы не вздумали лезть не в свое дело.

– Как же так? – недоумевал Эмиль. – Если Влас звонил со своего телефона сразу после передачи, значит, разозлился на Варвару. Раз речь шла о маньяке, то он и есть маньяк, иначе чем вызван его звонок? А на Алену, выходит, напал кто-то другой?

– Вот! – подловил его Савелий и даже пальцем указал на него. – Видите, сразу появилась еще одна версия. А некоторые, – теперь палец опера указывал на Варвару, – раскричались по телику: у нас маньяк, маньяк. Ну что, Варька, у нас два маньяка?

– Отстань, – огрызнулась та.

– Отставим нападки в сторону, – предложил миролюбиво Эмиль. – Савелий, что дальше? Его же следует изолировать.

– Власа? – скептически спросил тот. – А вы уверены, что он убивает? Сам Влас говорит, что телефон он потерял. Многие владельцы сотовых телефонов не пользуются кодом, чтобы с его трубки никто не смог позвонить. Такое возможно? – Повисла пауза. Все промолчали. – Видите, возможно, он говорит правду. К тому же он не укушен.

– Объясните толком! – взорвалась Алена. – Их что, двое? За мной ходил один, а всех остальных терроризировал другой? Когда это закончится? Мне уже надоело жить в этом кошмаре.

– Когда закончится? – переспросил Савелий. – Никто не может сказать. Ходите на работу, в колледж, по магазинам прошвырнитесь…

– Деньги дайте, – съехидничала Алена. – Без денег в магазинах нечего делать.

– Я прекрасно работаю дома, – стыдливо произнесла Римма. Она не скрывала, что боится повторного нападения. И призналась: – Я не хочу его снова встретить.

– А я согласна вам помочь, Савелий, – сказала Оленька. – Да, я готова помочь. Только я должна знать, что от меня требуется, чего мне ждать. Вы же хотите сделать из нас подсадных уток. Почему бы прямо об этом не сказать?

– Болтунов много, – бросил он, взглянув на Варвару и Эмиля.

– Но ведь Эмиль так помог вам, – сказала она.

– Еще неизвестно, помог или помешал, – буркнул тот.

– Значит, Власа вы все же подозреваете… – пробормотала Оленька.

– М-да, ситуация вышла из-под контроля, – вздохнул Савелий. – Ладно, иду на риск. Девочки, было бы желательно, если бы вы все продолжили жить, как жили раньше, но возвращались бы сюда. Поэтому Эмилю Максимовичу не стоит никого из вас отвозить и привозить. По идее, маньяк должен кого-то из вас… попытаться…

– Меня, – хмуро заявила Варвара. – Я расцениваю его звонок как угрозу.

– Тем более. Значит, ты будешь под особым контролем.

– А я без особого? – желчно спросила Алена. – Мне что, с ним всю жизнь встречаться наедине? Скажу честно: нет желания.

– Вы все будете под наблюдением. Но Эмиля Максимовича и Лешку он наверняка уже знает. Поэтому им обоим лучше уйти в подполье. Я имею в виду вообще ничего не делать. Лешке пора в институт…

– Я способный, наверстаю, – успокоил его Лешка.

– С завтрашнего дня всем на волю, – сказал Савелий. – Но время возвращения вы должны сообщать Эмилю Максимовичу точно. Если вы задержитесь на минуту, он начнет бить тревогу. На этом все.

* * *

События не заставили себя ждать, но… по прошествии нескольких дней. Тема «маньяк» всячески поддерживалась в городе, и способствовала этому Варвара. Она брала интервью на улице у прохожих и спрашивала, что они думают по поводу его охоты на девушек.

– Милиция плохо работает, – негодовали одни. – Вот раньше маньяков быстро ловили. А во времена Сталина маньяков вообще не было.

– Потому что маньяки правили, – хихикали другие как бы в ответ на негодование первых.

– Общество болеет, – философствовали третьи. – Только больное общество порождает звериную породу.

– Посмотрите, что творится кругом, – сыпали обвинения четвертые. – Что показывают по телевидению? Секс и насилие, насилие и секс. И еще вы, телевизионщики, убеждаете нас, что это норма. Вы же и впихиваете в сознание насилие, теребите в людях звериные инстинкты.

Варвара брала интервью и в милиции, и в прокуратуре, ей шли навстречу. В общем, «Фактопанорама» выходила каждый день. Варвара устала, похудела, ибо работать ей приходилось с раннего утра до позднего вечера.

Оленька вернулась в больницу, очень удивив завотделением тем, что ушла с высокооплачиваемой работы. Он поинтересовался, какие отношения у нее с мужем. Оленька приподняла брови: о каком муже идет речь? Нет, она не наигрывала, а действительно о нем забыла, посему улыбнулась типично женской улыбкой, означающей, что все в прошлом, а прошлое вычеркнуто из памяти. В сущности, пожилой доктор был доволен ее возвращением – в больнице всегда нужны умелые руки, а далеко не всем охота вкалывать за скромное вознаграждение. Жанна ее встретила как ни в чем не бывало. Да и Оленька уже не сердилась на нее. Подумаешь, бывшему мужу что-то там рассказала, это уже не имело значения. А ведь всего два месяца назад казалось, что жизни наступил конец. Виталька искренне обрадовался, встретив ее в коридоре, обнял жену за плечи и зашептал интимно:

– Оленька! Рад тебя видеть. Где ж ты пропадала?

– На курорте, – улыбнулась она ему все той же загадочной улыбкой, а потом сняла его руку с плеч. – Извини, работа. Потом поговорим.

– Когда? – крикнул он вдогонку. – Давай встретимся после смены?

– Хорошо, хорошо, – отозвалась она. А почему нет? Ведь предстоит решить много вопросов. И Оленька приступила к своим обязанностям, которые очень любила.

Но после смены все не удавалось поговорить – она торопилась к Эмилю, ведь иначе возникнет паника. На вопрос Витальки, где Оленька живет, ответила: «У друзей».

Римма ни за какие коврижки выйти из укрытия не согласилась.

Алена… О, она находилась на пике славы, как альпинист на Джомолунгме. Во всяком случае, так ей казалось. Ей уделяли внимание даже педагоги, правда, почему-то имели при этом жалостливые лица. Впрочем, они действительно жалели девушку, которая едва не погибла под ножом маньяка, выспрашивали подробности. Но самое омерзительное, что и Веньку считали героем, дескать, пострадал парень из-за Алены. Она не поддерживала похвалы в его адрес, но и не возражала. Иногда бурчала под нос:

– Ну, погоди, Венечка. Только выживи, гад. А там я тебе покажу, какой ты герой. Ты меня вовек не забудешь.

Эмиль работал на ниве предпринимательства, Лешка сидел у него в квартире, принимал звонки и записывал время, когда должны прийти девушки.

* * *

После убийства домработницы Марины Татьяна Романовна сдала – подкачало сердце. В больнице она лежала недолго, ведь кому-то следовало присматривать за детьми, главным достоянием ее жизни. Сначала заботу о них взяла на себя подруга – это когда «драгоценный» муж сидел в кутузке. А когда его отпустили, Татьяна Романовна потребовала, чтобы и ее выписали. Если уж корова-домработница, некрасивая и необразованная, толстая и глупая, залезла в ее супружескую постель, то подруга тем более способна на подобное. Нет, Татьяна Романовна не собиралась сдавать позиции жены и уступать мужа, которому всячески помогала на протяжении многих лет, посвятив себя семье. Разумеется, он нанес ей страшную обиду, едва не стоившую ей жизни, и прощать его она не намерена. Но ради детей, ради их благополучия она стерпит все – позор, унижение, измену и боль, застрявшую в сердце. Пусть он таскается по девкам, но семью она не позволит разрушить из-за низменных страстей. Но и к себе не подпустит.

Борис Евгеньевич просил прощения, стоял на коленях, клялся, что его попутал бес, что он все понял, осознал… Почему-то люди осознают это «всё», что называется, после того, а до того не думают о последствиях. Татьяна Романовна не верила ему. Не верила, что не он убил дуру Марину, однако перед следователями защищала мужа. Есть дети, ради них она обвинит в убийстве кого угодно, но не мужа. Если же ему удастся избежать суда и тюрьмы, это будет лучший дар небес. Теперь она самостоятельно вела хозяйство, спала в комнате для гостей, с мужем не общалась, хотя и готовила ему еду, стирала и гладила вещи. Пусть все останется как раньше, до того, но не более. Она жена, обязана вести дом, а он обязан обеспечивать ее и детей.

Однажды вечером Бориса Евгеньевича не было дома – он позвонил и сообщил, что задерживается на работе. Татьяна Романовна в восемь накормила детей, убрала со стола и сунула посуду в моечную машину. Салфетки и полотенца, кое-какие вещи она отнесла в гладильную, где стоит стиральная машина. Татьяна Романовна присела на корточки и укладывала в барабан вещи, как вдруг, повернувшись за следующей порцией белья, лежавшего на полу рядом с ней, она увидела… туфли.

За тяжелой шторой стояли мужские туфли. Не мужа. Его обувь она знает всю наперечет. Татьяна Романовна положила ладонь на грудь, словно хотела унять скачущее сердце. Там, за занавеской, кто-то стоял, он прятался. Татьяна Романовна подняла глаза выше туфель… безусловно, за шторой стоял человек. Она не задалась вопросом, как и с какой целью в дом пробрался мужчина, – не до того. Первое, о чем подумала, – о детях, о том, что должна их защитить.

– Да! Иду! – крикнула Татьяна Романовна, будто ее позвали. Этот человек должен знать, что она не одна, и должен думать, что она его не заметила. Татьяна Романовна попятилась к двери, не отрывая глаз от туфель. Стараясь говорить ровно, произнесла: – Ладно, завтра запущу стирку…

Захлопнув дверь, она помчалась наверх. Вбежала в комнату девочки – к счастью, та оказалась на месте. Татьяна Романовна схватила ее за руку и потащила в комнату брата.

– Мам, ты чего? – испуганно лепетала девочка.

– Тссс! – шикнула на нее мать. – Молчи!

Сын сидел у компьютера. Татьяна Романовна втолкнула дочь в комнату, вошла сама и захлопнула дверь. Но дверь открывается легко, в их доме замков не вставляли. Татьяна Романовна соображала, как же им закрыться. Тем временем сын спросил:

– Что-то случилось?

– В доме кто-то есть, – шепотом ответила она. – Чужой. Помогите пододвинуть кресло… и… на кресло поставим стулья.

Мальчик переглянулся с сестрой, им не верилось, что кто-то чужой проник к ним. Но, видя волнение матери, дети помогли ей придвинуть к двери тяжелое кресло, поставили на него два стула. Татьяна Романовна схватила их за руки и металась по комнате в поисках укромного места, куда можно спрятать детей. Не нашла ничего лучше платяного шкафа. Выбросив оттуда одежду, она запихнула в шкаф детей, чему воспротивился сын:

– Мам, тебе не показалось? Я не хочу в шкаф.

– Молчи! – зашипела на него она. – Не спорь со мной. Сидите тихо.

Сама же принялась искать средство обороны. Кроме теннисной ракетки, ничего подходящего не нашла, поэтому схватила ее и… услышала шаги. Размеренные шаги. У Татьяны Романовны подкосились ноги, в изнеможении она опустилась на кровать сына, стиснув зубы, чтобы не закричать. Хотя, возможно, лучше поднять шум? Соседи услышат крики… Впрочем, на соседей надежды мало, эти, если и услышат, сделают вид, что не слышали.

Сколько времени прошло – она не знала, напряженно прислушиваясь к звукам в доме. Вот кто-то прошел в спальню… вышел… скрипнула дверь комнаты дочери – она расположена рядом. Затем опять шаги… остановка… Кто-то остановился у двери комнаты, в которой она с детьми находилась…

Повернулась ручка двери… У Татьяны Романовны выступили слезы отчаяния и ужаса. Дверь чуточку приоткрылась… Кто-то толкнул ее, еще…

– Да что такое! – послышался голос мужа.

– Боря! – вскрикнула Татьяна Романовна и кинулась отодвигать кресло со стульями. Зашептала: – Боря, у нас в доме кто-то есть… чужой…

Ему удалось протиснуться в комнату, из шкафа выскочили напуганные дети. Татьяна Романовна плакала, но уже от радости.

– Таня, что ты говоришь? – вымолвил Борис Евгеньевич, однако вид жены и его напугал. – Кто здесь может быть?

– Не знаю, – ответила она, подавляя рыдания. – Я в гладильной складывала белье в стирку, а он стоял за шторой… Я видела его ноги…

– Таня, ты уверена? Никто посторонний не может сюда войти.

– Я сердечница, а не сумасшедшая!

– Ну, хорошо, хорошо… – Он притянул ее к себе, погладил по голове, успокаивая: – Я с вами, не бойся. Значит, он был в гладильной… Таня, держи мобильник.

– Что мне с ним делать? – всхлипнула она.

– Вызывай милицию. А я сейчас.

– Куда ты? – схватила его за полу пиджака. – Не ходи.

– Таня, успокойся. Я всего лишь возьму пистолет.

Он выдернул полу пиджака и выскользнул в коридор. Кабинет на третьем этаже, там в сейфе пистолет. Борис Евгеньевич поднялся по лестнице, осторожно ступая. Там никого не было, в кабинете тоже, он взял пистолет, снял с предохранителя…

* * *

Варвара дико устала. Монтаж занял целый день, а с утра были съемки, снова кассету с передачей отнесли оператору эфира впритык.

Она позвонила Лешке, сообщила, что будет «дома» в девять, и расслабилась, откинувшись на спинку стула прямо в монтажной. Компьютерщики играли в «войну», выражая восторги дикарскими воплями. Эти мальчики расслабляются только у компьютера, а Варвара на монитор уже смотреть не в состоянии – глаза режет. Она чувствовала голод, к состоянию тревоги привыкла, но вздрагивала от резких звуков или резких движений. Наверняка у нее развивается мания преследования. Даже в студии, где ей ничто не грозит, все равно тревожно. Когда весь этот кошмар кончится, обязательно сходит к психологу.

Варя взглянула на часы и засобиралась. Выбежав на улицу, огляделась по сторонам, наконец заметила «хвост». Все «хвосты» она уже знала отлично, эти ребята сменяют друг друга. Успокоившись, Варвара села в автобус, «хвост» тоже. Он смотрел в окно, а в окне – на отражение Варвары. Она бы уснула, если бы не частые торможения автобуса. Но вот остановка, Варвара вышла. Сделала несколько шагов и оглянулась… «Хвост» стоит на остановке, прикуривает. Облегченно вздохнув, она направилась через дворы к дому Эмиля Максимовича. Миновала двор благополучно, никто на нее не напал.

У подъезда Варвара еще раз оглянулась, «хвост» пересекал двор, подошел к противоположному дому и там затерялся в тени. Ну, вот и все. «Ольга на дежурстве, – думала Варвара, поднимаясь по лестнице. На часах без пяти девять. – Обезьянка Алена точно не приготовила поесть. Но если и Римма не приготовила, я убью обеих». Остался последний пролет. Навстречу спускался высокий мужчина, обошел Варвару.

Внезапно ее потянула назад некая сила, она едва не упала. И не успела ничего сообразить, как ее рот был зажат ладонью, перед лицом тускло сверкнула сталь ножа, у самого уха послышалось:

– Сука…

Варвара только сейчас поняла, какой ужас испытали те, кого убивал неизвестный маньяк. Неизвестный… А кто этот мужчина, зажавший ей рот и показывающий нож? Она не рассмотрела его, просто не обратила внимания, кто спускается. Неужели это он, тот самый…

– Поднимайся! – скомандовал мужчина тихо и подтолкнул ее.

Одна паника руководила Варварой. Паника сковала тело, отключила мозг. Она не понимала, что значит «поднимайся». И вдруг почувствовала острую боль в бедре. Она дернулась несколько раз, пытаясь закричать, но рука крепко сжимала рот. Перед глазами вновь очутился нож, только в пятнах. В пятнах ее крови. Мужчина за спиной Вари прошипел в ухо:

– Это чтобы знала: я не шучу. Ну, пошла вверх!

Варвара едва переставляла ноги, дрожа от страха. Он подталкивал ее сзади. Поднялись на площадку, и она увидела дверь с номером квартиры Эмиля Максимовича. Если бы дверь сейчас открылась! Ладонь прижалась ко рту еще крепче.

Они прошли мимо знакомой двери. Следующий этаж. Так, значит, убийцу ищут по всему городу, а он живет в одном подъезде с Эмилем Максимовичем? Это злая ирония судьбы. Мигом припомнились передачи о маньяках, которые убивали дома, затем расчленяли трупы. У Варвары зашевелились волосы. Она потеряла над собой контроль, только подчинялась толкавшему ее человеку…

* * *

Милиция приехала сказочно быстро – через три минуты. Борис Евгеньевич просто диву дался, как такое может быть, ведь поблизости отделений милиции нет.

Приехавшие обыскали дом, заглянули в каждую щель, в каждый шкаф, в каждый угол. Никого. Да и был ли кто? Запоры на входных дверях надежные, окна закрыты, ничего не пропало.

Чуть позже оперативной группы приехали еще несколько человек в штатском, чем тоже удивили хозяев. И они тоже осмотрели дом.

– Вы уверены, что видели… ммм… ноги? – последовал вполне логичный вопрос следователя.

– Конечно! – нервно сказала Татьяна Романовна. – Я не страдаю галлюцинациями. Я видела ноги за шторой. И она оттопыривалась, потому что там стоял человек.

– Как же он вышел из вашего дома? И как вошел сюда?

– Откуда мне знать! – дернулась Татьяна Романовна. – Повторяю: здесь был человек. Мужчина. Больше я ничего не знаю.

Савелий – а он был во второй группе приехавших – позвал следователя наверх. За ним потянулись Татьяна Романовна с мужем, пара милиционеров.

– Вы чердак используете? – спросил Савелий.

– Да, – ответила Татьяна Романовна. – Вывешиваем там белье для просушки.

Савелий осмотрел чердак, приподнял фрамугу окна в крыше, выбрался до половины, спрыгнул назад:

– Темно. Думаю, он через крышу рванул.

– И залез тем же путем? – спросил Борис Евгеньевич. – Там слева есть желоб. Может, по нему? Желоб крепкий, выдержит.

– Может, – согласился Савелий, осматривая перегородку. – А там что?

– Там территория соседей, – сказал Борис Евгеньевич.

У Савелия подал сигнал мобильник, он поднес трубку к уху, послушал, пошептался со следователем и рванул из дома.

* * *

Сообщив по телефону Эмилю Максимовичу, что Варьки нет уже десять минут, Лешка приказал Римме и Алене (Ольга была на дежурстве) закрыться и не издавать ни звука. Девчонки запаниковали, просили не бросать их, но он накинул куртку и выскочил во двор. Темно, тихо. Лешка позвал:

– Варька!.. Варвара!..

Думал, вдруг она остановилась потрепаться со знакомой? Но на его зов подбежал незнакомый парень:

– Ты звал какую Варьку? Журналистку с телевидения?

– Ну да, – пробормотал Лешка. – А ты кто?

– Младший лейтенант мили…

– Где Варька? – схватил его за грудки Лешка, догадавшись, что это не кто иной, как «хвост», приставленный к девушке.

– В подъезд вошла, – сбросил тот руки юноши. – Семнадцать минут назад.

Лешка взбежал на этаж, в квартиру Эмиля. Варвара не пришла. Опять спустился вниз. Теперь лейтенант орал на весь двор, выкрикивая имя девушки. Вскоре подъехал Эмиль, выслушал короткий рассказ, как Варвара вошла в подъезд, и лично проверил все до единого этажи. Вернулся. Встал возле подъезда и нервно курил в ожидании Савелия, потому что не представлял, куда делась Варвара.

Савелия привезли на милицейской машине, он выпрыгнул из нее буквально на ходу и остановился с немым вопросом на лице. Эмиль беспомощно развел руками, у него не было слов. Тогда Савелий перевел тяжелый взгляд на юного лейтенанта.

– Да клянусь, вошла в подъезд! – «Хвост» бил себя кулаком в грудь. – Я выждал пятнадцать минут и собрался уходить. Вдруг этот, – он кивком указал на Лешку, – стал звать ее.

Савелий исследовал тот же маршрут – с первого этажа по шестой. Ноль.

– Не могла же она испариться! – взорвался он. – Если вошла в подъезд, значит, должна быть где-то здесь. Эта дверь ведет в подвал?

Попробовал ее открыть.

– Сейчас схожу за ключами, – рванул наверх Эмиль.

– Сходите, – безнадежно махнул рукой Савелий. Подвал заперт, вряд ли Варвара просочилась в замочную скважину. Но проверить обязаны. – Фонарь захватите! – крикнул вдогонку Эмилю.

У милиционеров тоже нашелся фонарик. Исследовали подвал. Варвары там не было.

– Та-ак, – процедил в раздумье Савелий. – Она где-то здесь… Ну-ка, ребята, все рассосались по этажам. Слушать, где громко работает телевизор, музыка… Поняли? Учтите – время! Сейчас главное – время.

Все как по команде распределились по этажам и замерли. Вдруг Лешка крикнул:

– Идите сюда!

Савелий рванул к нему, опережая остальных. Лешка стоял на этаже, где расположена квартира Эмиля Максимовича, держась за колени руками и согнувшись. Смотрел на пол. Савелий, не расспрашивая, что он там нашел, присел рядом с юношей. Размазанное пятно. Небольшое. Свежее. Но определить, что это за пятно, так сразу невозможно. Лешка указал еще на одно пятно, но на ступеньках, такое же размазанное. Савелий взял фонарик, чтобы света было достаточно, принялся освещать ступеньку за ступенькой. Есть. Маленькое пятнышко, но – повезло! – не размазанное. Он тронул его пальцем…

– Кровь, – сообщил. – Если это кровь Варьки…

Пятен было мало, и вели они вверх. На последней ступеньке последнего этажа обнаружили последнее пятно. Значит, здесь, в одной из квартир… Савелий принял решение, не задумываясь о последствиях:

– Звоним во все квартиры одновременно.

Настойчивые звонки подняли некоторых жильцов с постелей. В квартирах, где есть дверные цепочки, сразу приоткрылись двери, в двух спросили: «Кто там?»

– Откройте, милиция! Граждане, по имеющимся сведениям, в одной из ваших квартир скрывается опасный преступник-рецидивист. Разрешите осмотреть квартиры.

– Какой преступник! Что за произвол? А санкция на обыск есть? – доносился галдеж из квартир.

– Кто не разрешит осмотреть квартиру, тот, стало быть, прячет преступника, следовательно, попадает в его сообщники! – грозно крикнул Савелий. – Открывайте!

Никому не захотелось попасть в сообщники, люди впустили милицию. Толпились в коридорах, пока шел обыск. Менты заглянули в ванные комнаты, туалеты, кладовки, шкафы, на балконы… Варвары не было. Что произошло и куда она делась – оставалось только догадываться.

Савелий вышел на площадку в подъезде. Взялся за железную лестницу и поднял глаза на люк…

* * *

Утром Эмиль вопреки договоренности встретил Оленьку у больницы. Он больше не доверял «хвостам», проворонившим Варвару. Собрав своих невольных «квартирантов» в одной комнате, заявил в форме приказа:

– Никаких работ, колледжей, институтов! Всем сидеть здесь, пока его не найдут!

– А если его год будут искать? – вытаращилась Алена.

– Год будете сидеть здесь. Да хоть два! Ванная есть, туалет есть, развлечения – телевизор и книги – есть! Еще компьютер, в нем полно игр. Балкон откроете – подышите воздухом, но под Лешкиным контролем. Вам хватит. Не выходить даже на площадку коврик вытряхнуть. Тем более не выносить мусорное ведро.

– А, простите, как быть с нашими… э… женскими делами? – поинтересовалась Алена и получила толчок в бок от Риммы. – А что я такого сказала? Лично мне нужны прокладки. Нет, чего вы уставились? У вас что, этих дел нет? Тогда вы неполноценные.

– Куплю мешок прокладок, – не смутился Эмиль. – Но чтобы ни одна никуда!

Казалось, произойти уже ничего не может, но вечером явился Савелий:

– Пропал Влас.

– Пропажа мужчины еще не повод… – сказал Лешка.

– Однако они тоже пропадают, – заявил Савелий.

– Может, уехал? – предположила Оленька.

– А может, нашу Варвару украл, – проворчал Лешка.

Эмиль наблюдал за лицом Савелия, а оно практически постоянно оставалось озабоченно-серьезным и важно-ответственным. Иногда манера общения Савелия раздражала Эмиля, но он сразу же себя настраивал на дружелюбие, ведь цель у них общая.

– А что значит пропажа Власа? – все же спросил Эмиль, когда пауза затянулась.

– Не знаю. Он исчез странным образом, – начал Савелий без свойственной ему спесивости, значит, пришел к Эмилю неспроста. – По пятницам Влас торчит в казино. В субботу он обычно приходит на работу поздно, а то и вовсе магазин работает без него. Вчера, то есть в пятницу, он исправно выполнил расписание. За ним шел «хвост», который встал так, чтобы видеть и его машину, и вход в казино. Машину Влас поставил за углом, поэтому «хвост» остался стоять на углу. Прошло три часа. И вдруг машина Власа сорвалась с места и – фью! Одно из двух: либо ее ловко угнали прямо у мента из-под носа, либо Влас заметил, что за ним следят, и смылся. Так подумал наш человек. В казино Власа не оказалось.

– Время? Сколько было времени? – лихорадочно спросил Эмиль.

– Мда, время, – покивал Савелий. – Это правильно, что вы интересуетесь временем. Приехал он в казино в восемь пятьдесят, а уехал… отсчитайте три часа.

– То есть он никак не мог захватить Варвару, – вывел Эмиль. – Варя вошла в дом без пяти девять. Но как она вышла из дома?

– Об этом чуть позже, – насупился Савелий. – Вчера от твоей соседки, Ольга, из дома, где ты работала, поступил звонок. Она сообщила, что к ним пробрался посторонний. Татьяна Романовна видела его ноги за шторой в гладильной комнате. Было это в восемь с копейками, а милицию она вызвала без десяти девять. Дом под наблюдением, поэтому мы приехали быстро. Обыскали все углы, никого не нашли. Двери были заперты, кроме одной – в гараже. Эта дверь ведет в глухое место, окруженное со всех сторон. Правда, там есть узкий проход между стеной дома и каменной оградой. Так вот, на подоконнике в гладильной комнате лежала сумочка для косметики, принадлежавшая Инге. Ее опознали родители девушки.

– Значит, убийца… – Лешка перевел взгляд на Эмиля.

– Не торопитесь с выводами. Мы собираем все мелочи, чтобы не ошибиться. Ошибки слишком дорого стоят.

– А где был Борис Евгеньевич, когда Татьяна Романовна вызывала милицию? – поинтересовалась Оленька. – Ведь в восемь они ужинают всей семьей.

– За мужем твоей соседки, Оля, тоже ходил «хвост». Вернулся он домой без пятнадцати девять, и через пять минут поступил звонок от его жены. Да не это главное. Если у соседей некто побывал, то ушел он либо через гараж, а вход в гараж рядом с гладильной, либо через крышу. Этот факт и натолкнул нас проверить чердак в вашем доме, Эмиль Максимович. Отсюда возникла версия, что убийца поджидал Варвару в подъезде. Он же, возможно, пробрался к Татьяне Романовне и подбросил сумочку, времени добраться сюда с лихвой хватает. Предположительно он ранил Варьку, чтобы подчинить себе, затем ушел вместе с ней через люк, кстати, капли крови обнаружены и на чердаке. Вышли они из последнего подъезда. Таким образом, наш человек, следивший только за подъездом Эмиля Максимовича, не заметил их. Живодер обдумывает каждый шаг. У меня несколько вопросов к Ольге и Лешке. В больнице на вас напал мужчина, так? Вы точно уверены?

– Ну, знаешь… – усмехнулся Лешка. – Мужчину с женщиной спутать невозможно.

– Если это не гермафродит, – вставила Алена.

– Это был мужчина, – уверенно сказала Оленька.

– Напомни, Оля, где Антонина Афанасьевна прячет порошок, который она нюхает?

– В камине. Внизу, слева. Шкатулка в форме сундучка. Вы думаете, что Антонина Афанасьевна… – Оленька не осмелилась произнести чудовищную догадку.

– А насиловал кто? – удивилась Алена. – Меня изнасиловать хотел уж точно мужчина. И вообще, почему ты, Савелий, недоговариваешь?

– Ты заглядывала в шкатулку? – спросил Савелий Ольгу, оставив реплику Алены без внимания.

– Конечно, – ответила та. – Вас интересует, что там было? В шкатулке отделения, в каждом лежат порошки. Без надписей. Скажи, это кто-то из той семьи?

– Ну, есть такая мысль, и вполне обоснованная. Мы пока не можем прийти к ним в дом с одними подозрениями, потому что улики только косвенные.

– Косвенные! – фыркнул Эмиль. – Черт, посмотришь телевизор, так там ментов не останавливают косвенные улики, там вы крутые парни. Надо идти и брать всех разом в этом гадюшнике! Подумайте о Варваре!

– Меньше телевизор смотрите, – посоветовал Савелий и тихо добавил: – Варвары уже нет в живых, примите это как данность. Оля, ты можешь выполнить одну просьбу?

– Какую еще просьбу? – набычился Эмиль, отвечая за девушку.

– Ты можешь, конечно, отказаться, – продолжил Савелий, игнорируя его вопрос. – Но это не только моя просьба… Понимаешь, почему-то Антонина Афанасьевна задерживала тебя всеми правдами и неправдами…

– Говорите, – торопила его Оленька.

– Ты можешь пойти к ним… в гости? Скажем, проведать старика?

– Не может! – вновь ответил за Ольгу Эмиль. – Вы там у себя в милиции что, совсем головы потеряли? Хочешь, чтобы и от Ольги остались одни воспоминания? Нет! Она не пойдет.

– Я пойду, – робко вымолвила Оленька. – Что я должна делать?

– Оля, ты в своем уме? – захныкала Римма. – Не ходи.

– Это наш единственный шанс, – сказал Савелий. – Иначе вы все будете здесь сидеть долго. Неизвестно сколько. А убийца дождется, когда у кого-то из вас сдадут нервы и вы выйдете.

– А я не против, пусть сидят хоть два года, – запальчиво сказал Эмиль. – Как-нибудь прокормлю. Но идти в пасть…

– Я пойду, – повторила Оленька, встала и направилась к выходу. Возле двери обернулась: – Не знаю, что вы думаете, а я… Этот человек, если только он человек, очень многое изменил во мне. Думаю, всех изменил. И я знаю, что просто так это не кончится. Может, хоть сегодня что-то прояснится.

Эмиль перекрыл собой дорогу:

– Бог велел не бросать слабоумных… Оля выйдет отсюда только в том случае, если я буду с ней.

Савелий неодобрительно покачал головой, но спорить не стал – поджимало время.

– А я? – подскочил Лешка.

– Интересно, а нас кто охранять будет? – вскипела Алена. – Я не такая смелая, как Ольга. Мы с Риммой боимся. Вон Варьку из-под носа этот гад выкрал…

– Лешка останется, – твердо произнес Савелий, вставая. – Пойдем, Оля.

На улице все трое залезли в милицейскую машину, где находились милиционер и два человека в штатском, не считая водителя. Разумеется, один из штатских выразил протест, что Савелий привел еще и Эмиля.

– Не отпускал ее, – извинился Савелий. – Он будет со мной.

– Ольга, – обратился к девушке тот же штатский, – вам следует пробыть в доме до десяти часов, не меньше. К этому времени город становится безлюдным. Возвращайтесь через сквер, где была убита Марина. Так надо. Идите по направлению к троллейбусной остановке. Затем сядете в троллейбус, проедете несколько остановок. Потом пересядете в нашу машину. Ну вот, пожалуй, все. В случае непредвиденных обстоятельств кричите. Вас услышат.

– О каких непредвиденных обстоятельствах вы говорите? – подал голос Эмиль.

– Всяких, – бросил тот, потом сказал Ольге: – Но хорошо запомните: когда будете возвращаться по Баррикадной, держитесь проезжей части дороги, идите посередине, не сворачивая. И еще. Проверьте, чтобы дедушку не закрыли… Нет, нет, не пугайтесь, мы вовсе не думаем, что это он… Но проследите, чтобы его комната осталась открытой.

– А меня пустят в дом? – сомневалась Оленька.

– Пустят, – уверенно сказал он. А через секунду добавил: – Лишь бы потом выпустили.

– Не могут же меня прямо в доме… – едва вымолвила она.

– Исключено, – усмехнулся он. – Ведь вы жили в том доме и остались невредимой. А теперь выходите, вон там такси, вас довезут до самого дома. И постарайтесь, чтобы соседи услышали, что вы приехали. Кстати, если хозяева станут вызывать такси, когда вы будете уходить, не отказывайтесь. Ни одна машина к ним не приедет.

Эмиль и Савелий сопроводили ее до такси.

– Оля, умоляю, будь внимательна, – наставлял Эмиль.

Савелий остановился с задумчивым видом. Потом решился:

– Ай, держи под мою ответственность! – и протянул девушке пистолет. – Это игрушка Эмиля Максимовича. Смотри – раз… и сняла с предохранителя. А нажимать, чтобы он выстрелил, вот здесь. Просто.

– Нет, я не сумею им пользоваться… – начала отказываться она.

– Бери, – приказал Эмиль. – Научишься, когда потребуется.

Оленька послушно сунула пистолет в карман пальто и села в такси. Остальные, сев обратно в машину, поехали следом.

Неподалеку от Баррикадной из нее вышли штатские и милиционер, а Савелия с Эмилем водитель высадил за пару кварталов от коттеджа, дальше оба пошли пешком.

– Черт возьми, – взорвался Эмиль, – ты скажешь, кого вы подозреваете?

– Не кипите. Как только поймаем с поличным, сразу узнаем.

– Выходит, вы не знаете, – сник Эмиль. – Но… это все… очень рискованно для Ольги. Если вы не знаете, кого ловить, как же…

– Он должен клюнуть. Ладно, введу вас в курс дела. Следить за коттеджем мы начали после вашего рассказа об Ольге и ее хозяевах. Особенно нас заинтересовало, что хозяйка всячески задерживала Ольгу. Но не этот факт заставил нас предположить, что убийца обитает в этом доме, а наркотики, которые Оля колола больному парню. Ваша дочь была убита метадоном, Эмиль Максимович. Это средство непросто достать, наркоторговцы предпочитают делать бизнес на традиционных препаратах. Кайф от него ощутимый, привыкание почти мгновенное. А Лешке убийца вколол какой-то редкий состав из барбитуратов. Очевидно, приготовил шприц для тех, кто попадется ему на пути и попытается помешать. Вот и пригодился… – Савелий усмехнулся. – Кто может достать данный препарат? Тот, кто связан с лекарствами, то есть Антонина. Она фармацевт, владелица аптек. Она же заставляла Ольгу колоть сына барбитурой и метадоном. Улавливаете?

– Вы считаете, что она…

– Погодите, мы пришли, – сказал Савелий, сворачивая.

Это было учреждение, некая фирма, расположенная в бывшем детском садике, который находился неподалеку от интересующего их коттеджа. Им открыл сторож, мужчины поднялись на второй этаж, затем забрались на пологую крышу. Там уже сидели два милиционера, один смотрел в странный прибор, нечто вроде бинокля. Савелий обменялся с ними несколькими фразами, посмотрел в прибор и передал Эмилю. Тот поднес его к глазам и задержал дыхание – видно, как днем, только цвет зеленоватый. Савелий предложил покурить, поэтому они с Эмилем спустились на этаж.

– Ну, вот, слушайте дальше, – прикуривая, сказал Савелий. – Мы начали складывать ваши версии и свои. Смотрите, что вышло. Ольга в ночь с пятого на шестое сентября теряет сумку с удостоверением, по которому легко ее найти. В ту же ночь убили Ингу. Ольге приносит сумку Влас, который нашел ее на капоте автомобиля. Чуть позже Ольгу берет к себе в дом Антонина. Мы узнали у заведующего отделением, где работает Ольга, как на нее вышла Антонина. Оказывается, она просила его помочь найти медсестру, мотивы известные – у нее двое больных. Как только он дал ей список, она остановила свой выбор сразу на Ольге. То есть он мало о ком из медсестер ей рассказал, она ни о ком больше и слышать не хотела, сказала, что ее устраивает Ольга. Более того, кинула с барского плеча его отделению редкие лекарства за услугу. Странно, да?

– Дальше, дальше, – нетерпеливо подгонял его Эмиль.

– Ольга поселяется в ее доме. И Влас, и Антонина принимали участие в конкурсе, то есть спонсировали его. Разумеется, связь убийств с участниками конкурса бесспорная. Но погибают еще психолог, домработница Марина и, наконец, Варвара. Психолог и Варвара – это понятно. Убийство Марины, на поверхностный взгляд, необъяснимое, но она жила в том же доме, что и семья Антонины. И снова странности. Борис Евгеньевич имеет алиби, а машина его в крови Марины. Возвращается домой беглый отец Антонины. Его одежда в крови, а кровь тоже принадлежала Марине. Об этом Антонина прямо сказала Ольге. Это и навело нас на мысль, что домработница была убита не случайно. Все каким-то непонятным образом сходится на доме Антонины.

– Антонина имеет отношение к убийствам? – спросил Эмиль.

– Это один из главных вопросов, но утверждать, что она причастна к ним, я пока не берусь. Однако она что-то знает. Одно то, что мать пичкает сына наркотиками и сама употребляет их, согласитесь, наводит на нехорошие мысли. И Антонина удерживала Ольгу у себя в доме. А та оказалась слишком умна, устроила собственное расследование и выяснила состав препаратов, которые вводила ее сыну. Ольга высказала свои претензии, надумала уйти. Думаете, Антонину действия Ольги и ее принципиальность не испугали? Итак, мы установили слежку за всеми обитателями коттеджа, включая соседей. За Власом тоже. А теперь представьте, сколько в этой операции задействовано людей. Ведь и за девочками ходили наши сотрудники. Вчера Влас ускользнул, сегодня не явился на работу. Впрочем, суббота у него свободный день, и факт его отсутствия ни о чем пока не говорит. Но дома его тоже нет. А сегодня после полудня обнаружена машина Власа. Неужели он бросил на окраине города крутую тачку? Неправдоподобно. Понимаете теперь, почему мы обеспокоены его исчезновением?

– Так кого же будем ловить?

– Того, кто попытается напасть на Ольгу. После вчерашнего наглого похищения Варвары аналитик пришел к выводу, что убийца в агонии, торопится. Но опять же – по каким причинам он торопится, никто не знает. Будем ждать.

* * *

Такси остановилось у ворот около восьми, Оленька позвонила. Сказать, что она не чувствовала страха, значит ничего не сказать. Оленька унимала выпрыгивающее из груди сердце и заставляла себя не думать о плохом. Примером для нее сейчас являлась Алена – она не струсила и выиграла.

Но вот в переговорное устройство Оленька услышала голос бывшей хозяйки, спросившей, кто пришел, и громко крикнула:

– Это я, Антонина Афанасьевна, Ольга. Разрешите войти?

Щелкнули замки, Оленька вошла, пересекла двор. Антонина Афанасьевна встретила ее на пороге дома в накинутом на плечи пальто:

– Что случилось, Оля?

– Я бы хотела проведать Афанасия Петровича. Можно?

– Пожалуйста, – несколько удивленно ответила она. – Но почему так поздно?

– Я после работы. – Оленька выжала из себя улыбку, входя в дом. – Как он?

– Зайди к нему, а потом мы выпьем чаю.

Оленька вошла в комнату старика. Тот переменился в лице, увидев ее:

– Ольга! Какого черта ты вернулась? Тебя, как преступника, тянет на место преступления? Глупость, Ольга, самое дорогое удовольствие.

– Я пришла проведать вас, не ворчите. Давайте давление измерим?

Старик неодобрительно покачал головой, положил руку на стол и все время не сводил с Оленьки настороженных глаз. А она, выполняя обязанности, какие выполняла раньше, рассказывала о больнице, о врачах, о том, как обрадовались, когда вернулась на работу. В общем, тянула время. Оленька постригла старику ногти на руках, подала ужин, потом уложила в постель, удалилась, не закрыв дверь комнаты.

После этого она пришла в гостиную, где Антонина Афанасьевна накрыла на стол. Он, как всегда, не изобиловал яствами, она мало уделяла внимания разносолам. В кресле у телевизора сидел Святослав Миронович. Кивнув вошедшей Ольге, он уставился в экран. Антонина Афанасьевна пригласила ее за стол, ведь Ольга с работы, наверняка не поела. Та охотно согласилась.

* * *

Савелию по рации сообщили, что из своей половины дома вышел Борис Евгеньевич и направился к скверу на Баррикадной улице. Несколько минут спустя последовало сообщение, что Борис Евгеньевич не дошел до сквера, свернул в переулок.

– Интересно, – пробормотал Савелий. – Без машины отправился гулять?

– Почему бы его сейчас не взять? – предложил Эмиль.

– За что? – повернул к нему голову Савелий. Даже в темноте была заметна снисходительная усмешка на его губах.

– А поздно не будет?

– Держите себя в руках. Сейчас весь дом окружен, как крепость при осаде.

– Ну, хорошо, хорошо, – кивнул Эмиль. – Будем ждать…

* * *

– Что за ерунда… – в сердцах сказала Антонина Афанасьевна, набирая на телефонном аппарате следующий номер. – Все машины заняты! Обычно все такси стоят, а тут…

– Не беспокойтесь, Антонина Афанасьевна, – сказала Оленька, – я добегу до остановки троллейбуса, это ведь недалеко.

– Ночью по городу опасно ходить, я тебя не пущу, – отрезала Антонина Афанасьевна. – Алло! Мне нужна машина… Простите, я звоню в третью фирму! Как это нет? Понятно, весь город решил покататься на такси. Ольга, тебе придется остаться.

– Не могу, – приложила Оленька к груди руку. – Скоро придет домой Эмиль, будет волноваться. Вы же видели, какой он взрывной, да и ревнивый.

– А позвонить если ему? – нашла выход Антонина Афанасьевна. – Пусть приедет за тобой.

– К сожалению, его машина на ремонте. Не уговаривайте, я не останусь, – заявила Оленька, уже стоя в прихожей и надевая пальто.

– Пускай Ольгу отвезет змей Святослав! – крикнул Афанасий Петрович из своей комнаты. – Это разумно.

– Папа, спи, без тебя знаем, что делать, – бросила в сторону его комнаты Антонина Афанасьевна. – Но это действительно выход.

– Пусть он отвезет Ольгу! – приказным тоном повторил старик.

Святослав Миронович вдруг выглянул из гостиной:

– Я отвезу ее. Куда тебе?

Оленька растерялась. На такой случай она не получила никаких инструкций.

– Но не стоит беспокоиться… – не отвечая на вопрос, расплывчато ответила она.

– Не стоит столько времени уделять мизерной проблеме, – оборвал ее Святослав Миронович довольно грубо. Поднимаясь по лестнице, поставил ультиматум: – Или ты остаешься, или я отвезу тебя. Думай, пока я буду переодеваться.

Оленька не знала, что и думать. С какой стати он предложил свои услуги, да еще в столь нелюбезной форме? Значит, он… Рука ее машинально скользнула в карман, нащупала пистолет. Оленька почувствовала себя уверенней. К тому же она надеялась, что после похищения Варвары за ней будут следить куда внимательней.

* * *

– Выползает, – произнес милиционер, глядя в прибор ночного видения.

Савелий вырвал у него из рук прибор, приставил к глазам.

– Угу, лезет, – оживленно пробормотал он. – Так я и думал.

– Что? Кто там? – занервничал Эмиль.

– Не разобрать кто, – в сердцах сплюнул Савелий и на секунду отставил прибор. – Сообщите живо: кто-то выполз на крышу с территории соседей, спрыгнул к ним же.

– Мальчик соседей? Не может же четырнадцатилетний мальчишка убивать!

– У него капюшон на голове, да и далековато… – и Савелий выругался. С ним связались по рации, он засобирался. – Ольга выехала из гаража с бывшим хозяином. Они направились в противоположную сторону от Баррикадной улицы. Эмиль Максимович, идемте. А вы продолжайте наблюдать.

– Слушай, Савелий, а вы предусмотрели вариант, что Ольгу повезет хозяин? – спускаясь за опером вниз по лестнице, обеспокоенно спросил Эмиль. Тот молчал. – Так предусмотрели или нет? Скажи, Савелий…

– Нет! – рявкнул тот. – Не предусмотрели! Все варианты не предусмотришь. Не волнуйтесь, за ними поехали наши ребята…

– А должны были подумать и о таком повороте, – проронил Эмиль, выходя на улицу.

Они шли по направлению к дому Антонины Афанасьевны, но не напрямик, а обогнули квартал. Подошли еще к одному посту наблюдения – в темном месте недалеко от коттеджа. Уже стало известно, что машина с Ольгой поехала в сторону центра. Прошло несколько минут, и по связи сообщили, что Святослав Миронович возвращается. Один. На три минуты наблюдавшие теряли из виду его машину – он газанул и скрылся, но затем его снова взяли под наблюдение, а когда приблизились, Ольги в салоне уже не было. Связавшись с машиной, караулившей девушку в центре, выяснили, что Ольга в нее не села. Собственно, так и было оговорено, но… они там ее не видели!

– Я не понимаю! – закричал Эмиль. – За ней же ехали ваши парни! Как так получилось? Где она?

В этот момент на Баррикадной показалась машина Святослава Мироновича, двигавшаяся явно с превышением скорости.

– Ну все, если вы его сейчас не прижмете, я буду действовать сам! – решительно заявил Эмиль. – Сделайте хоть что-нибудь!

Савелий рванул к дому, и в ту же минуту к гаражу подъехал Святослав Миронович. Он высунул в окно руку с пультом, гараж открылся…

– Выходи! – направил на него пистолет Савелий. Тут же подоспели и остальные. – Выползай, я сказал! Руки! Ребята, побеспокойте соседей, – бросил Савелий через плечо.

Двое милиционеров отправились к соседям, а потрясенный Святослав Миронович вышел из машины, поднял трясущиеся руки вверх. Вместе с ним группа прошла в гараж, который напрямую соединяется с домом, затем все вошли в прихожую.

Ничего не подозревающая Антонина Афанасьевна выбежала из гостиной на шум и онемела, завидев вооруженных людей и мужа с поднятыми руками. Ее попросили вернуться в гостиную. Проследовали за ней.

Первый вопрос был адресован к ее мужу:

– Где Ольга?

Но ответила все же она, опускаясь на диван.

– Ее отвез муж… А в чем дело? Что случилось?

– Все, Тоня, все, – прохрипел Святослав Миронович, рухнув в кресло.

– Что ты несешь? – прикрикнула она на мужа. Антонина Афанасьевна на глазах приходила в себя, лицо ее приобрело строгое выражение, спина выпрямилась. Она достала сигарету, но ее волнение выдали дрожавшие руки, когда она прикуривала. – По какому, собственно, праву?..

В это время вбежал в гостиную милиционер при полном вооружении – с автоматом на плече – и доложил:

– Сосед только что вернулся с дочерью, он ходил ее встречать. Все совпадает, за ним следили. Пацан их дома у компьютера. Жена лежит больная.

Савелий что-то шепнул старшему группы, тот обратился к Антонине Афанасьевне:

– Где ваш отец?

– Дома, – пожала она плечами и грозно рявкнула: – В чем дело?

– Приступайте к обыску, – приказал старший Савелию и милиционерам. – А вас, мадам, попрошу пригласить отца сюда.

– Обыск? У меня? – разъярилась Антонина Афанасьевна. – Вы соображаете? Ну, вы ответите за произвол. Санкцию покажите! А где понятые?

– Я приглашу Афанасия Петровича, – сказал Эмиль и ушел за ним.

Савелий начал осматривать гостиную, двое милиционеров помогали ему. Еще двое поднялись наверх. Старший группы и следователь сели напротив Антонины Афанасьевны и ее мужа.

Вошел Афанасий Петрович. Завидев стольких людей, он воскликнул:

– А я-то думаю: что за шум, а драки нет? Приветствую вас, – и с достоинством уселся в свободное кресло, запахнув халат.

– Вас устраивает в качестве понятого этот человек? – указал старший группы на Эмиля. – Вот и ладно. Святослав Миронович, где Ольга?

– Я… – Он перевел потерянный взгляд на жену.

– Да говори, черт тебя возьми, где она! – свирепо прошипела жена.

– Я отвез ее… в центр…

– Это неправда, – спокойно перебил его старший группы. – За вашей машиной следили, вы оторвались на три минуты, потом вас снова взяли под наблюдение, и Ольги в машине уже не было.

Савелий в ту минуту достал из камина небольшую шкатулку, поставил на стол, открыл, принялся изучать содержимое.

– В доме никого нет! – крикнул сверху милиционер.

– А на третьем этаже? – подлетел к лестнице Савелий.

– И на третьем.

– Где ваш сын? – резко бросил Савелий.

Антонина Афанасьевна взглянула на мужа. Тот едва не падал с кресла, настолько низко склонил голову. Она промямлила:

– Я… мы… отвезли его к бабушке, там условия… Моему мужу плохо… – Она подскочила и хотела броситься на помощь мужу, но ее перехватил Савелий, грубо толкнул назад. – Да как вы смеете? Человеку плохо…

– Куда вы дели Ольгу? – рявкнул следователь, отчего Святослав Миронович вздрогнул и затрясся всем телом. – Имейте в виду, вы делаете себе только хуже.

– Я… я… ни в чем… не виноват… – еле выдавил из себя тот. Кажется, ему на самом деле было плохо. – Я… высадил ее…

– Да что вы с ними цацкаетесь? – подал голос Афанасий Петрович. – Вот раньше допрашивали… О, расскажешь и то, чего не знаешь! Вот была методология!

– Где? Где вы ее высадили? Где она сейчас находится? – забросал вопросами следователь. – Ведь вы знаете, где она.

– Они знают, эти два змея все знают! – подтвердил Афанасий Петрович.

– Прекрати, папа! – заорала на него Антонина Афанасьевна. – Мой отец ненормальный, он… у меня эпикриз есть. У него психоз… шизофрения… я покажу…

– Сидеть! – гаркнул старший группы, когда она поднялась.

– Тоня… – откинулся на спинку кресла муж, – я предупреждал тебя…

– Ты болван, – процедила она, затем поставила локти на колени, а на ладони опустила лицо. – Хорошо. Я скажу. Мой отец психически нездоров. У него маниакальный психоз. Он работал… палачом… давно… в тюрьме расстреливал. На этой почве у него развилась мания, потребность убивать… Есть заключение врачебной… Он убил Марину, домработницу соседей. Он и нас хотел убить, Ольга подтвердит.

– И эту змею, – картинно указал на дочь Афанасий Петрович обеими руками, – я кормил с ложечки. Негодяйка! Я так и думал, что ты меня используешь в корыстных целях. Ну, доченька, и загнула… Врешь, лжешь и обманываешь одновременно! Да сколько бы ты ни крутила, не выкрутишься! Если здесь и есть ненормальные, то это моя дочь. Да что вы все трете порошок! – раздраженно бросил старик Савелию. – Это кокаин. Моя дочь вдыхает его через трубочку.

– Где Ольга? – раздался все тот же вопрос.

– Тоня… зачем… – промямлил Святослав Миронович. Помолчал. Следователь напомнил о себе кашлем. – Ольгу забрал наш сын. Ростислав.

– Не смей оговаривать сына! – заорала истерично жена. – Несчастный мальчик болен. Инвалид. Его здесь нет. В городе нет. Ты всегда его ненавидел, всегда. Потому что груз для тебя оказался слишком тяжелым – больной ребенок. Все любят здоровых…

– Тоня, замолчи, это не поможет, – пробормотал тот.

– Где забрал девушку и как? – перехватил инициативу следователь.

– Я не знал, что он в машине, – чуть слышно бормотал Святослав Миронович. – Как он туда пробрался, я тоже не знаю. У нас одна лестница, мы были все время в гостиной или в прихожей, он наверху…

– Я знаю, как он пробрался, – сказал Савелий. – Дальше.

– Мы ехали некоторое время, Ольга попросила высадить ее в центре, – продолжил Святослав Миронович. – Ростик прятался на полу… и вдруг возник сзади нас… приставил нож к горлу Ольги… и приказал прибавить газу. Он говорил, где сворачивать… я гнал машину. Я не знал, что за нами слежка, если бы знал… Потом он приказал остановиться. Вышел с Ольгой. Все. А я рванул домой, хотел уговорить Антонину… но вы уже были здесь.

– Где может быть сейчас ваш сын? – услышал он следующий вопрос следователя.

– Не знаю. Я сделал круг, высадил их на параллельной улице. Он потащил Ольгу под арку, за старыми домами, первые этажи ремонтируются… велел мне уезжать.

– Быстро! Может, успеете, – приказал следователь. Савелий рванул к выходу, за ним Эмиль. Затем он обратился к Святославу Мироновичу: – Почему вы были настроены против Ольги, когда она жила у вас?

– Да нет, – смутился Святослав Миронович, – я бы так не сказал. Я просто был против, чтобы в доме жили посторонние люди.

– Ольга говорила, что вы все время спорили с женой, что-то заставляли ее…

– Не пичкать сына наркотиками! – сказал тот. – Он становился крайне агрессивным, шантажировал мать, что покончит с собой, если она не даст ему нужных доз. И действительно, не раз пытался себя убить. Но лично я не верил ему, он делал это тогда, когда знал, что мать войдет к нему. Грубый шантаж. Он ломал мать, которая безгранично любит его. Я сто раз предлагал отправить его в клинику или в психиатрическую больницу и прекратить доставать эту дрянь. Но она сама пристрастилась нюхать.

– Когда вы узнали, что ваш сын убивает девушек? – спросил в лоб следователь.

Святослав Миронович задумался, видимо, решал, говорить или не говорить. Покосился на жену, та не отрывала рук от лица. Наконец решился:

– Когда он убил Марину. Я обнаружил кровавую тряпку в ящике компьютерного стола. Я иногда пользуюсь его компьютером. Задумался, откуда она взялась и почему он хранил ее. Потом сопоставил некоторые факты. Думаю, машину соседа вымазал он. Я допросил Антонину… даже бил ее… она все рассказала. Тогда я понял, зачем она пригласила Ольгу к нам.

– Зачем же?

– Антонина хотела сохранить ей жизнь. Поверьте, это так. Жена призналась, что видела в комнате Ростислава сумку Ольги, она была мокрая. Потом она исчезла. Это было в ночь на шестое сентября. И в ту ночь сын отсутствовал. Потом стало известно, что в лесопарке убита девушка. Ростислав исчезал часто, и было непонятно, как он это делал, я до сих пор не понимаю, как он уходит из дома, ведь у нас все закрыто.

– Через чердак, – усмехнулся Савелий. – Там слабая перегородка, разделяющая вашу половину и половину соседей. Мы это еще прошлый раз заметили. Ее легко отодвинуть и поставить на место. Он выходил через люк в крыше, потом спускался к вашим соседям в глухое место за гаражом. В том месте удобно спуститься, опираясь на стену дома и стену ограды. Дверь в гараж постоянно открыта, так как ваши соседи полагали, что из тупика грабители к ним не заберутся. А потом выходил через ворота гаража. Так же – через чердак – он возвращался назад. Вчера, когда пропала журналистка, ваша соседка вызвала милицию, она видела ноги за шторой, а на подоконнике лежала косметичка Инги. Я уверен, она видела ноги вашего сына, который собрался на охоту. Он и оставил там косметичку. Наверное, хотел избавиться от нее, да потерял. Или хотел подбросить улику, чтобы бросить тень подозрения на Бориса Евгеньевича.

– Может быть, – согласился Святослав Миронович. – Я был плохим следопытом, мне не удалось поймать его.

– Значит, от вашего гаража у него есть ключи, дистанционное управление?

– Да, есть, – заявил вдруг старик. Он вскочил с места и в возбуждении заходил по гостиной. – Он брал старую машину Антонины, которая стоит во дворе ее аптеки. Меня катал, а выходили мы с ним через наш гараж. Но дочь об этом не знала. И дуру Марину сбил он, а потом убил, я видел. Хотел помешать ему, но… представьте, он ударил меня. Я упал. Скверный мальчишка об меня вытер руки и еще угрожал! Кровь… угрозы… так неприятно было!

– Папа! Папа!.. – взмолилась Антонина.

– Что «папа»? – окрысился он на дочь. – Да, я работал убийцей. Но мне платили, это была моя работа. Твой сын делал это бесплатно. Ты потакала ему. А теперь получай плату и за него, и за себя, доченька. Знаете, а вот так лучше, чем взорвать вас.

– Вы говорили, что допрашивали жену, – сказал следователь, обратившись к Святославу Мироновичу. – Значит, жена ваша знала, что Ростислав убийца?

– Она ни при чем, поверьте, – едва не рыдал он. – Ее вина в том, что слишком опекала его с детства. Он безобразничал в школе, потом подрос, участвовал в ограблении ларька. У него было все, а он ларек ограбил… Просто так, пошутил. Шутки продолжались, а Тоня отмазывала его. В пятнадцать лет Ростик с друзьями изнасиловал девушку, она и тут отмазала его, забросала взятками всех. Пришла пора армии. И жена сделала самую большую глупость, она достала справку, что он психически нездоров. Все. Для него закрылись двери учебных заведений, на работу его не хотели брать, разве что чернорабочим. А работать физически он не привык. У него действительно развился психоз. Тоня пичкала его снотворным… А он сам начал доставать наркотики. Когда она узнала, что он наркоман, возила его лечиться. Некоторое время все было хорошо, а потом кошмар возобновлялся. Тогда Тоня решила контролировать приемы доз, но сын становился все агрессивней, даже когда получал желаемое. В городе, где мы жили, он совершил три нападения, по счастью, девушки остались живы. Тоня и тут его отмазала крупными суммами. Лечила. Мы переехали сюда. Поначалу он вел себя нормально, казалось, выздоровел. А потом началось… Тоня где-то вычитала о метадоне, который, по утверждениям западных врачей, купирует абстинентный синдром, то есть отходняк, когда становится плохо от недостачи наркотиков в организме. Решила попробовать лечить его сама. Вроде бы ему помогало. Когда в городе начались эти убийства, она сразу догадалась. Поменяла замки на дверях, чтобы он не мог выйти из дома. А Ольгу… Тоня полагала, что он ее не тронет у нас в доме. Она платила ей за то, чтобы девушка жила. Остальных она не смогла вычислить. Ну, журналистку еще… Тоня думала, как и ее уберечь…

– Ольга – это моя ошибка, – пробубнила потерянно Антонина Афанасьевна.

– Вчера журналистка пропала, – сказал следователь. – И где ваш племянник Влас?

– Не знаю, – отозвалась Антонина Афанасьевна.

– Кто подбросил сумку Ольги Власу?

– Тоня, ты? – повернулся к ней муж.

– Нет, – тяжело сказала Антонина Афанасьевна, оторвав лицо от ладоней. Вдруг она напряглась. – А где мой отец? Папа! Где он?

В это время в гостиную вбежал взмыленный Савелий:

– Пусто. Мы их не нашли.

* * *

Он привел ее в заброшенный дом, в нижний подвал, в котором нашли первую убитую девушку. Он был уверен, что сюда никто из ментов не сунет носа. Ведь ни одному человеку не придет в голову, что маньяк воспользуется подвалом еще раз. Темень там стояла жуткая, кто-то ползал, шипел, воняло затхлостью, сыростью и гнилью.

Он толкнул Ольгу, та не устояла и скатилась по ступенькам вниз, от боли замерла на полу. Первое время она не отреагировала на свет лампы, которую зажег Ростислав, очевидно, на этот случай и припас ее. Затем он сел на ступеньку и замер, глядя в никуда. Оленька лежала, содрогаясь от мысли, что сейчас все кончится. Он вел ее, держа за плечи и сунув нож под бок. Она не пробовала кричать, не оказывала сопротивления, подчиняясь этому страшному человеку, потому что знала: как только закричит, нож войдет в ее тело.

Все так внезапно и быстро произошло… Оленька растерялась. Особенно когда Святослав Миронович даже не попытался остановить сына, а уехал. Она забыла о пистолете в кармане, обо всем забыла, лишь покорно шла. И сейчас, лежа на полу, думала, почему Ростислав выжидает.

Вокруг слышалось урчание. Оленька чуть приоткрыла глаза, повела ими по подвалу. Несколько кошек нервно ходили вокруг. Вдруг она заметила невдалеке два неподвижных тела. Зажмурилась. Горячая волна ужаса, окатившая ее с головы до ног, заставила вздрогнуть и глубоко вдохнуть.

– Ну, что? Начинаем? – раздался голос Ростислава.

Он схватил Оленьку за лацканы пальто, подтащил к стене, отпустил. Она села, обвела взглядом подземелье. У противоположной стены увидела связанных Варвару и Власа, изо рта у них торчали тряпки. Оленька поняла, что оба живы, и это немного ободрило ее.

Ростислав подошел к ним, вынул кляпы, сказал Варваре:

– Ну что? Тебе нужен диалог с убийцей? Давай. Спрашивай.

Варвара замигала быстро-быстро. Влас, отплевавшись, зло процедил:

– Чего ты хочешь… – и не успел закончить фразу.

– Ну-ну, добавь: урод! – вяло бросил Ростислав, перебив его. Он вообще вел себя сейчас как-то лениво, был более чем спокоен. – Нет, братец, это ты в глазах всех будешь уродом. Тебя найдут здесь, уж я позабочусь. Найдут маньяка. А их обеих я растерзаю, и ты все увидишь. Потом сдою тебя, как козу. Их кровь будет на тебе, а на них – твоя сперма. И получится, маньяк ты, а не я. И все поймут, почему ты убивал. Потому что ты урод! Здорово я придумал? Я всех запутал. Тебе нравится?

– Больной, – сплюнул Влас. – Псих.

– Да! – усмехнулся Ростислав. – Я больной. Я инвалид. Я прикован к постели и не выхожу из дома. Это все знают. Тогда как ты… ты… баловень судьбы. Ну нет, почему я один должен подыхать? Вместе интересней. Но сначала ты увидишь…

– Да? – пробормотал Влас. – И как же я связанный убью?

– А я развяжу тебя. Потом. – Он достал шприц, поднял, чтобы все его видели. – Вот! Я поделюсь с тобой. И ты будешь лежать здесь с ними. Тебя найдут. – Вдруг метнулся к Варваре, пнул ее ногой в живот. – Не молчи, сука! Гавкай, как гавкала по телику!

Варвара завыла от боли и ужаса, а Оленька вскрикнула.

– Вон с нее, – указал он Власу на Оленьку, – я и начну. Она тебе нравится? Я знаю, нравится. Но трахать ее буду я. А ты будешь смотреть. Будет много крови, ты увидишь, как она течет. Это очень занимательно, очень.

Ростислав схватил Оленьку, приподнял и впился в ее губы. Она дергалась, вырывалась, наконец он отбросил ее и повернулся к Власу:

– Ей неприятно, видел? А мне приятно, когда она дергается, как муха на булавке. Это только начало. Я в деревне однажды видел, как забивали свинью. Трое держали, а четвертый резал. Свинья визжала и дергалась, мужикам приходилось наваливаться всем телом и придавливать ее к земле. И Ольга будет выть и визжать как свинья.

– Ты дерьмо, – сказал тихо Влас. – Ты вонючее дерьмо. Если бы я не был связан… ты бы у меня сам кровью умылся, ублюдок.

– Перестань, Влас! – крикнула Оленька.

– Провоцируешь меня? – снова вяло проговорил Ростислав. – У меня хорошая выдержка, я не покалечу тебя. Ты останешься невредимым. Хотя мне хочется и тебе кровь пустить, посмотреть, как ты будешь корчиться в судорогах. Но я придумал лучше. Ты ж всегда был на высоте, весь из себя везунчик. Ты же презирал меня и маму. Кому ты доказывал, что способен сам стать на ноги? Нам? Теперь ты упадешь на самый низ. И тебя растопчут.

– Ах, вон что! – пробормотал Влас. – Ты мне завидуешь. Никто не виноват, что все люди как люди, а ты… только похож на человека.

Диалог привел Оленьку в чувство. Возможно, спокойствие Власа помогло ей. Впрочем, его-то кузен не собирался убить, скорее всего, это и придавало ему смелости. Ростислав стоял к ней спиной, поэтому она схватилась за пистолет в кармане, осторожно вынула его и зажала между ног.

– Давай, давай, – подзадоривал его Ростислав. – Говори. Мне торопиться некуда. Думаешь, выведешь меня из себя? Да, я не человек. Я зверь. И мне нравится, когда вы, люди, от страха вопите, молите о пощаде. А я делаю с вами что хочу! Я буду жить, а ты…

– Ты не жить будешь, а доживать, – сказал Влас. – Представляете, девчонки, этот выродок вчера нашел меня в казино. Я, конечно, удивился, увидев его. Ведь наш Ростик сидит взаперти и медленно угасает от болезни крови. Он заметил, что я удивлен, сказал, что Антонине плохо, чуть ли не умирает, а дома никого нет. Ростик не знает, что делать, поэтому и нашел меня. И я, дурак – видать, выпил лишку, – помчался на помощь. Даже не задумался, как же Ростик сообразил меня найти аж в казино, а не догадался вызвать скорую. Мало того, он предупредил, что за мной следят менты, потому что в чем-то подозревают. Ну а поскольку мной действительно интересовались, я поверил. Смылись мы через черный ход, там ведь люди работают понимающие. А в машине у Ростика почти у дома начались судороги. Я остановился. А он… Что ты вколол мне, выродок? – Нервы у Власа сдали, и он заорал на кузена.

– Да так, нашлось немного кайфа и для тебя. Понравилось?

– И где ж ты берешь кайф, инвалид?

– Ему мать дает, – подала голос Оленька, под шумок пытаясь привести пистолет в боевую готовность.

– Тетка?! – поразился Влас. – Добрая мамочка! Заботливая! Так это ты у нас Джек-Потрошитель? Думаешь, тебя не найдут?

– Сначала тебя растерзают, – сказал Ростислав, тупо глядя на него. Очевидно, ему не понравилось, что Влас вместо мольбы о пощаде наезжал на него. – Тебя будут показывать по телику из зала суда. А вокруг будет толпа, жаждущая порвать тебя на куски. И ты увидишь много зверей. Я тебя прославлю.

У Оленьки не получилось тихо справиться с пистолом – предохранитель щелкнул.

Ростислав мигом обернулся. Что за лицо она увидела! Такое в страшном сне не привидится. Ледяные глаза, наполненные покоем, тонкие губы сжаты, ноздри раздуваются… Он сделал шаг в сторону Оленьки, вынул нож и задышал часто и глубоко. Держа двумя руками пистолет, Оленька направила оружие на него. Она тоже сжала зубы – до боли! – готовясь выстрелить.

Ростислав слегка улыбнулся. Мол, не ожидал от нее такого. Но он не боялся. Был уверен в себе и в ней. В себе потому, что знал свою жесткую смертоносную сущность, а в ней потому, что считал слабой, неспособной на поступок.

– Видишь, как легко люди превращаются в зверей, – бросил он через плечо Власу и остановил тяжелый взгляд на Оленьке. Издевательски произнес: – И ты выстрелишь?

– Выстрелю, – сквозь зубы произнесла она, чувствуя, как струйки пота стекают по лбу, по вискам, по спине – не так-то просто нажать на курок, целясь в живое существо.

– Брось… – Он смотрел ей прямо в глаза, будто гипнотизировал, и – как странно! – у Оленьки задрожали руки, словно отказывались стрелять. – Брось! Я пощадил тебя в парке… ты сама влезла во всю эту историю…

– Я выстрелю, – процедила она, убеждая себя и стараясь не поддаваться гипнотической силе его взгляда. Подняла пистолет выше. А он становился все увесистее. – Развяжи их! Или я выстрелю.

– Стреляй, Ольга! – промычала Варвара, устремив в нее расширившиеся от страха глаза.

Хорошо говорить! А выстрелить? В ушах прозвучали слова Афанасия Петровича: «Выбор, Ольга. Выбор между жизнью и смертью. Он смертелен».

Ростислав подошел к Варваре, не сводя взгляда с Оленьки. Кажется, он собирается подчиниться приказу и разрезать веревки? Но нет – он легонько воткнул нож в плечо Варвары. Оленька зажмурилась и выстрелила два раза. И услышала мерзкий смех Ростислава.

Она не успела еще открыть глаза, как в глухой тишине подвала раздался еще один выстрел.

* * *

– Никогда не прощу себе! – метался на улице Эмиль. – Где их искать?

Что ему могли ответить? Город большой, и куда «несчастный мальчик» затащил Ольгу, не вычислишь. В темноте следов не найдешь… Оставалось ждать, когда он объявится сам. А это будет означать, что произошло еще одно убийство.

Вдруг два глухих раската донеслись до людей, стоявших невдалеке от старого, полуразрушенного дома на Баррикадной. Все застыли, словно те пули попали в каждого.

– Что это было? – потрясенно спросил Эмиль.

– Стреляли, – сказал кто-то.

– Где? Где стреляли? – разволновался Савелий.

Все напряженно прислушивались. И тут прозвучал третий выстрел.

Не сговариваясь, мужчины ринулись по направлению к дому, в черной глубине которого прозвучали эти выстрелы…

* * *

– Ты сделала правильный выбор, Ольга, – с трудом вымолвил Афанасий Петрович, стоя в проеме входа в подвал. В руке у него был пистолет, в котором, как заверял он Оленьку, нет патронов. – И я сделал. Я расстрелял приговоренного к смерти. Я его приговорил.

Девушка приподнялась, вытянула шею. Ростислав лежал с пробитой головой в двух шагах от нее. И Оленька сообразила, что произошло. Сама она выстрелила в потолок, надеялась – выстрелы услышат там, снаружи. Ростислав понял, что Ольга не сможет его убить, она лишь пугает. Он рассмеялся, оставил Варвару и пошел к ней, держа окровавленный нож перед собой. И… получил пулю в голову, но уже не из ее пистолета. Оленька перевела глаза на Афанасия Петровича. Дед смотрел на тело внука, и было заметно, что он потрясен не меньше заложников, находившихся в подвале.

Не имея сил встать, Оленька подползла к Власу, попробовала развязать, но пальцы соскальзывали с узлов. И тогда, собрав последние силы, шатаясь, поднялась к старику.

– Он сам себя приговорил, – тихо сказала она. – Идемте, Афанасий Петрович. Им нужна помощь.

Они вышли на воздух и увидели бегущих к ним людей. Дальше Оленька плохо соображала, обмякла, едва почувствовав руки Эмиля…

* * *

До утра в квартире Эмиля продолжались бесконечные разговоры. Разумеется, все были счастливы. Разумеется, выпили. Только Оленька, простоявшая два часа под душем, после сидела притихшая и сосредоточенная, отвечала на вопросы однозначно: «Было страшно?» – «Да». – «Почему стреляла в потолок?» – «Не знаю». – «А выстрелила бы в него?» – «Наверное».

Рассвет наступил незаметно, Римма и Алена, жаждущие свободы, собрались домой, Лешка решил их сопровождать. Все, начинается обычная жизнь. Не верилось. Эмиль проводил их до выхода, вернулся и минут пять наблюдал за Оленькой.

– Ты в порядке, Оленька? – спросил. Она утвердительно кивнула, глядя в одну точку, а не на него. – Ну, иди, отдыхай. Все позади. Когда тебе на работу?

– Вечером. У меня ночное дежурство.

– Я отвезу тебя.

– По привычке? – Она встала и поплелась в комнату Симоны.

Он усмехнулся. А ведь, действительно, у него осталась привычка заботиться сразу о нескольких совершенно чужих девушках. Он составлял расписание, когда и куда их отвезти, а затем привезти, думал только о них. И забыл о Симоне. Вернее, помнил о ней всегда, но так уж случилось – за множеством событий жажда мести отошла на второй план, смерть Симоны тоже.

В своей спальне он взял с полки фотографию дочери, лег на кровать и смотрел, смотрел… Смотрел уже спокойно, примирившись с потерей. Он вспоминал, как ненависть сжимала его душу, ломала и мучила. Поначалу ни о чем другом и не думал, кроме как убить. Он представлял себе этот момент постоянно, спал ли, бодрствовал ли. А потом его заботой стало уберечь девчонок. А теперь… Как теперь жить дальше? Справится он один?

В комнату постучала, затем вошла Ольга:

– Можно? Я не помешала?

– Нет. – Он приподнялся на локте. – Тебе что-нибудь нужно?

– Да. Я не могу в комнате Симоны, – сказала Оленька и потупилась. – Я не могу одна. Наверное, я стадное существо…

– Тогда иди ко мне…

Пока Оленька шла к нему и укладывалась рядом, он подумал: наверное, это был его шанс подняться над ситуацией и не озвереть – девчонки. Но они ушли. А Ольга… Может, она тоже шанс? Шанс начать все сначала…

– Ты не будешь потом жалеть? – спросил Оленьку.

– Никогда, – ответила она, прижимаясь к нему.

* * *

Алена позвонила в квартиру Веньки. Открыла его мама, Алена подарила ей улыбку, не предвещающую урагана. Мама проводила ее к Вениамину в комнату, где он лежал на кровати, обложенный подушками. Алена, плюхнувшись в кресло, поинтересовалась о здоровье, затем попросила пригласить еще и папу. Когда тот пришел, она вежливо поинтересовалась:

– Ну, так что, будем в героях ходить или судиться?

– Ты чего? – вытянулось у Веньки лицо. У папы с мамой лица вытянулись тоже.

Алена достала листок и протянула папе:

– Это копия моего заявления. Здесь написано, что на самом деле произошло на фабрике. Ну, как ваш Венька меня хотел… изнасиловать. – Она выразилась культурно, жаль, не слышит Римма. – Он и привязал меня, раздел. Это уж потом маньяк появился. Оригинал заявления в милиции.

Листок прочел папа, потом мама. Тишина в комнате, казалось, вот-вот лопнет. Алена жевала жвачку и рассматривала обстановку. Папа выдавил:

– Что ты хочешь?

– Вы догадливый, – ухмыльнулась Алена. – Конечно, хочу. Штуку баксов. И я забираю заявление. Пусть ваш Венька и дальше в героях ползает, мне не жалко.

Тишина дребезжала с минуту. Хоть и бросали папа с мамой на сына зверские взгляды, Алена знала – единственное чадо они не бросят на произвол судьбы. Наконец папа выдавил:

– А не много?

– Короче, – подскочила на ноги Алена и подбоченилась, – гоните штуку. И ни центом меньше. Будете артачиться – запрошу больше. Например, квартиру.

Папа в бешенстве рванул из комнаты. Затем примчался назад, кинул деньги и лист чистой бумаги на стол, прорычал:

– Расписку пиши, за что и сколько получила, вымогательница.

Алена лишь фыркнула, написала расписку, вежливо попрощалась и выбежала на улицу. Теперь она гуляла где хотела и сколько хотела. Покручивая бедрами, она шагала по мостовой, напевая и строя планы. Матери купит новый халат, а то старый уже разлезается, а себе… Как вдруг…

– Алена! – позвал ее из машины любовник, щедрый на подарки дядечка-пузан.

– Алена! – позвал ее с другой стороны Савелий.

Девушка остановилась в раздумье. Ну, дядечек таких она еще штук сто найдет, да они сами находятся. А вот крутого парня с пистолетом за поясом, настоящего мачо, фиг найдешь. Девчонки сдохнут. Она направилась к Савелию, бросив дядечке:

– Я занята.

– Ты свободна? – спросил Алену Савелий. О, он еще не знал, какие планы она настроила на его счет. – Погуляем?

– Давай, – кокетливо раскачиваясь, согласилась она.

Они пошли прогулочным шагом по тротуару. Погода – прелесть, солнечно, дожди наконец-то кончились, подмораживало. А разговор следовало поддержать.

– Чего там с дедом, который внука грохнул?

– С Афанасием Петровичем? Нормально. Посидит в психушке, у него депрессия, а тем временем Влас оформит опекунство. У Варвары была?

– Не-а. Она меня не любит. Все время пилила, что я в ванной торчу дольше всех. Вот зануда! Но я не гордая, схожу к ней. А давай вместе как-нибудь? А то правда – лежит в больнице, бедняжка, только Ольга вокруг нее носится. Жалко. Славы ей не досталось, а так мечтала. Представь, никто ее по телевизору не показывает, мол, пострадавшая от руки маньяка.

– А зачем народ будоражить? Дали информацию, что маньяк нейтрализован, ну и довольно. А насчет Варьки ты не права. По телику ее не показывают, но это пока. Варьку пригласили работать на областное телевидение, она теперь будет жить в большом городе, как мечтала, грандиозные планы строит. Так что скоро увидишь ее во всей красе.

– Иди ты! – даже остановилась Алена. – Везет же некоторым!

– Зайдем в кафе?

Ну, конечно, она согласилась. Да, Савелий намного приятнее дядечек. Интересно, как он целуется? Впрочем, скоро Алена это узнает.

* * *

– Оля! Постой! – Виталька догнал ее на лестнице.

Оленька ждала, когда он спустится, и поражалась: к ней шел совершенно чужой человек, которого видела теперь совсем другими глазами. Как же она раньше не замечала в нем черты надменности и самовлюбленности, не замечала барства в лице, да и в характере? Как не видела, что он создает удобства только для себя? Ведь даже когда он первый после ссор шел на примирение, добивался лишь комфорта для себя. Да, Оленька была удобной для него во всех смыслах: без его помощи обустраивала быт, варила, гладила, стирала, окружала мужа заботой. А он ничего не давал взамен. Она согласна, хирург должен беречь руки, ему нужны покой и равновесие. Но ведь что-то следовало делать и для нее, хотя бы ценить, уважать. Да теперь все равно. Даже если он и оценил ее – поздно.

Виталий поравнялся с Оленькой, и они вместе пошли к выходу из больницы.

– Оля, нам никак не удается поговорить, – заговорил Виталик. – Где ты сейчас обитаешь?

– Я живу у одного очень хорошего человека.

Пока Виталька переваривал сказанное, они вышли на крыльцо служебного хода. Эмиль еще не подъехал, поэтому Оленька взяла быка за рога:

– Да, нам пора решить некоторые вопросы. Главное – развод. Давай быстрее покончим с этим и освободим друг друга. Ты когда будешь свободен?

– Ольга, я думал, ты… – протянул он.

– Одумаюсь? – улыбнулась она. – Наверное, я бы одумалась…

– Что же мешает тебе это сделать?

– Человек, которого я люблю. Не сердись, Виталик. Раньше у меня был один ты. И ты мне нравился. Я даже считала, что люблю тебя, но особо об этом не задумывалась. А потом твоя измена помогла мне разобраться и в тебе, и в себе.

У Виталика лицо стало, как вчера у Власа – точно у обиженного ребенка. Влас разыскал ее в больнице, разумеется, жаждал с ней встретиться. И когда Оленька сказала, что ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, ни через год она не освободится, он надул губы. К сожалению, некоторые мужчины не готовы принять отказ, поэтому задают массу ненужных вопросов, хотя жирная точка поставлена первой фразой.

В это время подъехал Эмиль. Оленька ему помахала.

– Так это отец той девушки? – живо спросил Виталик. – Он же старый.

– Ты так думаешь? – удивленно вскинула брови она. – А я не заметила. Зато мне не щекотно, когда я с ним. Мне просто с ним хорошо. Так ты реши, когда мы с тобой подадим на развод.

На площадку вышла Жанна, посмотрела вслед убегающей Оленьке, затем на огоньки отъезжающей машины, потом перевела глаза на Виталика.

– Мда… – вздохнула она. – Кто бы мог подумать, что Оленька даст тебе отставку… Она принципиальная. Не кошечка на подушке, которую можно пнуть, а она все равно приползет за лаской.

* * *

– Это был твой муж? – хмуро спросил Эмиль.

– Бывший, – уточнила Оленька. – Должна же я была поговорить о разводе?

Эмиль вел машину, излишне сосредоточившись на дороге, как новичок за рулем. Оленька поняла, что он к чему-то готовится – вон, даже складка озабоченности пролегла между бровями. Она искоса наблюдала за ним, потом стала смотреть в окно. Захочет – расскажет, что его беспокоит.

– Оленька, – наконец вымолвил он и завесил паузу. Она не подгоняла. – Раз так уж случилось… развод… это хорошо. Я тоже стадное существо и не могу один. Может… мы начнем… хотя бы с взаимного уважения? А там…

И это сильный, решительный человек, каким она его видела столько времени!

– Уважение? А я думала, вы меня любите.

– Ну, конечно, – смутился Эмиль. – С того самого момента, как ты влепила мужу пощечину у дороги и села ко мне в машину со своим баулом. Но не могу же я так сразу… Надо постепенно, чтобы подготовить…

– Ночью вы намного смелее.

– Так то же ночью! Оленька, мы спим вместе, а ты обращаешься ко мне на «вы». Непорядок.

– По привычке.

– Ну, так как? Начнем?

– Мы уже начали. Как ты этого не заметил? Но раз ставишь вопрос ребром, у меня есть условия. Итак, я не хочу, чтобы… ты называл меня Оленькой. Мне не нравится. Хотя я и не похожа на княгиню Ольгу, называй меня Ольгой или Олей. Дальше. Я не хочу ночью быть твоей любовницей, а днем дочерью. Я не заменю Симону, ее никто не заменит. Так что относись все же ко мне как к взрослому человеку. В-третьих, завтраки и ужины буду готовить я, потому что… так хочу. Ну, так как?

– Принимаю. Хоть мне и будет трудно – я же люблю готовить. – Он покрутил руль и проворчал: – Еще как похожа! Вылитая княгиня Ольга, такая же властная.

Оленька улыбнулась: конечно же, он шутит! Ну, какая из нее княгиня, тем более властная? Она обыкновенная. Провинциальная провинциалка. И запросы у нее обыкновенные, можно сказать, распространенные, как у многих.

– Оленька, а давай соберем наш «кружок самодеятельности» и объявим официально о нашем решении?

Ну, вот, первое условие не выполняет – опять «Оленька». Но не обиделась:

– Давай. Только когда Варя выпишется из больницы.

Она внимательно всматривалась в Эмиля. Каждый день Оленька открывала в нем новые черты. Странно, ей интересно с ним, даже когда он молчит, интересно наблюдать за ним, изучать его.

Эмиль повернул к ней голову и подмигнул, затем снова переключил внимание на дорогу. Оленька подумала: как хорошо, что Виталька ей изменил! В результате она встретила такого замечательного человека – полную противоположность бывшему мужу. И ее задача состоит в том, чтобы он был счастлив, как счастлива она. А она по-настоящему счастлива. Только сейчас прячет счастье, потому что прошло слишком мало времени, слишком мало. Да и вообще, нужно ли знать всем о ее счастье? Пусть об этом знают она и он, Эмиль.

Content

Лариса Соболева
Смертельная цена успеха