Шафи Адам Адам

Кули. Усадьба господина Фуада

Предисловие

Перед читателем две повести занзибарского писателя Адама Шафи Адама. Это первое знакомство советских читателей с литературным произведением, созданным на острове Занзибар, то есть на островной части Объединенной Республики Танзании. Нельзя сказать, чтобы танзанийская литература была совсем неизвестна у нас. За последние четверть века в Советском Союзе не раз публиковались и фольклорные тексты, и произведения старейшины современной литературы Танзании Шаабана Роберта[1].

В том, как происходило знакомство советского читателя с суахилийской литературой, наблюдается некоторая невольная "нелогичность". У нас переводили фольклор — эпические поэмы, сказки, пословицы — и авторские литературные произведения, созданные на материке, то есть на обширной полосе восточноафриканского побережья, тянущейся от Кисмайю в Сомали до Софалы в Мозамбике. А между тем сами суахилийцы считают центром "чистого", если угодно, нормативного языка суахили именно Занзибар. И как раз занзибарский диалект — "киунгуджа" — от Унгуджа, суахилийского названия острова Занзибар, лег в основу современного литературного языка суахили.

Само название этого языка и говорящих на нем людей — свидетельство давних и широчайших контактов Восточной Африки со своими соседями. Слово "сахель", множественное число "савахиль", — арабское по происхождению. Так называли восточноафриканское побережье арабские авторы начиная с IX века. Писатели оставили нам немало доказательств того, что к этому времени здесь существовали довольно крупные и могущественные объединения африканских племен.

Занзибар — остров сравнительно небольшой. И тем не менее на нем можно найти следы самых разных культур, которые, сливаясь в ходе веков, создали наконец суахилийскую культуру, какой мы ее знаем сегодня. В самом городе Занзибаре — столице острова — встречаются постройки, напоминающие любой ближневосточный город: узкие извилистые улочки с нависшими над ними балконами, глубокие галереи вдоль домов, спасающие от беспощадного африканского солнца, резные деревянные двери, из которых каждая может рассматриваться как самостоятельное произведение искусства, настолько изысканна и затейлива покрывающая их резьба, минареты мечетей, большой оживленный базар. А рядом со всем этим восточным великолепием из сказок "Тысячи и одной ночи" вполне современные административные и жилые постройки.

Многие десятилетия экономика Занзибара держалась на двух основных культурах — кокосовом орехе и гвоздике. Кокосовые пальмы — высокие стройные деревья, слегка наклоненные в сторону, противоположную господствующим ветрам с океана. И даже центральная площадь в городе Занзибаре до сих пор называется Мнази-Моджа — "площадь одной пальмы". С этим названием читатель встретится в повестях Адама Шафи Адама.

В любой точке острова ощущается густой пряный запах гвоздики. Гвоздичные плантации покрывают большую часть территории острова, а посреди этих плантаций стоят типично африканские деревни, облик которых ничем не напоминает ни Занзибар, ни лежащий прямо напротив него на материке старинный суахилийский город Багамойо, через который осуществлялись в прошлом все торговые связи Занзибара с внутренней Африкой.

Географическое положение острова, удобная гавань, налаженные связи с побережьем в точке, куда выходили сразу несколько караванных путей, обеспечили Занзибару важную роль во всех контактах между Восточной Африкой, Ближним Востоком и Индостанским полуостровом. И они же сделали его объектом небескорыстного внимания со стороны завоевателей, сменявших друг друга в попытках закрепить за собой этот важнейший клочок благодатной африканской земли.

Занзибару "не повезло" даже по колониальным меркам. Если в материковой части Танзании, носившей до 1918 года название Германской Восточной Африки, а затем до 1961 года считавшейся сначала подмандатной, а потом подопечной территорией Великобритании под названием Танганьика, все же ощущались какие-то новые веяния, и в частности появилась незначительная, но все же реальная прослойка образованных людей в современном понимании этого слова, то на Занзибаре все обстояло по-иному.

Остров считался британским протекторатом, на нем сохранялась власть султанов и арабской феодальной аристократии, к которой как раз и принадлежат господин Фуад и его отец господин Малик, персонажи одной из повестей Адама Шафи Адама. Британская администрация совершенно сознательно сохраняла Занзибар в качестве своего рода феодального заповедника. Здесь оставались не просто феодальные отношения, но практически и рабство, хотя в свое время проникновение британских колонизаторов на остров начиналось под лозунгами борьбы с арабской работорговлей в Восточной Африке. Местная, "своя" реакция, опорой которой служили крупные помещики, британская администрация и британские капиталистические фирмы жестко ограничивали связь Занзибара с внешним миром.

Но именно эта относительная замкнутость обусловила лучшее, чем в прибрежных районах материка, сохранение на острове многих форм и проявлений традиционной культуры. Она создавалась разными африканскими народами — не только жителями побережья, но и обитателями глубинных районов континента, которых тысячами пригоняли на побережье арабские и африканские работорговцы. Часть из них оседала на Занзибаре, вливалась в среду носителей суахилийской культуры, обогащая и разнообразя ее.

У Адама Шафи Адама описано одно из интереснейших проявлений такой культуры — нгома. Значение этого понятия трудно передать одним словом. Самое первое его значение — "барабан", а затем и все формы танцев — ритуальные, бытовые, развлекательные, которые танцуют под звуки этого барабана. Нгома включает в себя пение и ритмический аккомпанемент. Это также торжество, которое может происходить по любому поводу: от деревенской вечеринки до карнавала по случаю Дня национальной независимости, — но в основе праздничного действа всегда остается танец, своего рода хоровод.

Исторический путь занзибарцев не был гладким и безоблачным. Первые пришельцы с Ближнего Востока и из Южной Азии появились здесь еще до начала нашей эры. Постепенно на побережье и прилегающих к нему островах возникали торговые города со смешанным населением — африканским, арабским, индийским, персидским. Суахилийские легенды и исторические хроники сохранили воспоминания о нескольких волнах таких пришельцев. Конечно, случались и столкновения между разными группами жителей побережья и островов, но в целом преобладали мирные отношения. Именно в результате мирного сотрудничества и родилась блестящая суахилийская культура, запечатленная в остатках великолепных построек, исследуемых сейчас археологами, в изделиях прикладного искусства, в памятниках литературы.

Резкий перелом в развитии суахилийской культуры наступил с конца XV века, когда португальские завоеватели начали "осваивать" морской путь в Индию. Многие города были разрушены, оживленная морская торговля с Индией, районами Персидского залива и Красного моря прекратилась, десятки тысяч людей погибли.

Когда к концу 20-х годов XVIII века султаны арабского города Маскат в Омане изгнали португальцев из их последнего опорного пункта на суахилийском побережье — города Кильвы — и утвердили здесь свою власть, это не принесло облегчения основной массе жителей. Более того, с этого времени началось быстрое увеличение масштабов работорговли, одним из результатов которой явился смешанный состав населения прибрежных районов и островов.

Особого размаха работорговля достигла в первую половину XIX века, когда Занзибар стал центром независимого султаната, управлявшегося членами прежней маскатской династии. Труд невольников, пригнанных из глубинных районов, служил основой хозяйства самих султанов и окружавшей их арабской аристократии. На Занзибаре контраст между бесправием огромного большинства черного населения и всевластием арабов-помещиков был особенно острым. И это предопределило события 60-х годов нашего столетия, когда вынужденный уход англичан лишил султанский режим его главной опоры: между ликвидацией британского протектората и революцией, свергнувшей последнего занзибарского султана, прошло всего несколько месяцев. Первые шаги революционных властей по ликвидации помещичьего землевладения ярко отражены в повести "Усадьба господина Фуада".

Творчество танзанийского писателя Адама Шафи Адама неразрывно связано с современной историей Занзибара. Его повести рисуют нарастание протеста против колониальной эксплуатации на Занзибаре в конце 40-х годов, формирование борцов за независимость, пробуждение политического и классового самосознания у трудящихся.

Не будет преувеличением сказать, что повести Адама Шафи Адама знаменуют собой новый этап развития суахилийской литературы. И вместе с тем, резко расширяя круг рассматриваемых явлений, касаясь каких-то совершенно не традиционных для классического искусства пластов жизни, они сохраняют преемственность по отношению к предшествующему периоду суахилийской литературы.

Роберт Шаабан, мечтая о лучшем будущем, создал своего рода романтическую сказку о прекрасной стране Кусадикике, царстве справедливости и счастья, свободы от угнетения и дискриминации. В окружавшей его реальности писатель не видел ничего похожего на такую страну. Адам Шафи Адам исходит из того, что счастливую жизнь можно и нужно строить самим его современникам, но для этого требуется вести нелегкую и упорную борьбу. И он создает образы борцов за такую жизнь — это Фараджи и Бакари из повести "Кули", Мариджани и Кондо из "Усадьбы господина Фуада". А рядом с ними простые рабочие и земледельцы, которых сама жизнь делает активными участниками революционной деятельности, — Рашиди и Вуаи.

Трудно сказать, знаком ли Адам Шафи Адам с творчеством А.М.Горького, в частности с романом "Мать". Однако повесть о портовом рабочем Рашиди обнаруживает весьма любопытные сюжетные параллели с этим основополагающим произведением литературы социалистического реализма. В еще большей степени в книге ощущается "перекличка" — может быть, неосознанная, вызванная объективным сходством ситуаций — с известным романом сенегальца Сембена Усмана "Тростинки господа бога". Как и сенегальский автор, Адам Шафи Адам показывает нам последовательные этапы становления своего героя как сознательной личности — от ощущения радости по поводу того, что наконец-то удалось заработать на еду, к постепенному осознанию общности своих интересов и интересов таких же, как он сам, грузчиков. И уже затем — к пониманию необходимости организованной борьбы за свои права. Характерно, что именно в это время у Рашиди появляется и потребность в образовании.

Описание забастовки портовых рабочих Занзибара в повести "Кули" не связывается непосредственно с национально-освободительной борьбой, тем не менее правы, по-видимому, были издатели книги, когда в своей аннотации обратили внимание на связь между революцией 1964 года и забастовкой портовиков в 1948 году. Не случайно Рашиди и его товарищи сталкиваются именно с администрацией британской фирмы и с британскими полицейскими чинами (правда, на занзибарской службе). Впрочем, Адам Шафи Адам сохраняет объективность: врагами прогресса являются не только англичане-колонисты. Ничуть не лучше их выглядит сотрудничающий с ними старик Тиндо, выступающий против своих же соотечественников.

Повесть заканчивается трагично (забастовка подавлена, главный герой получает по приговору неправедного суда пять лет каторги), но из этого нельзя делать вывод об авторском пессимизме. Ведь события 1948 года в масштабах Занзибара могут быть сравнимы, как считают некоторые исследователи, с революцией 1905 года в России, которая подготовила 1917 год.

Понимание того, что нельзя бороться за национальное освобождение, не борясь одновременно за социальную справедливость, в неявной форме присутствующее в "Кули", особенно четко проявляется во второй повести — "Усадьба господина Фуада". В ней писатель сознательно сталкивает полярные фигуры — богатого помещика Фуада и его рабыни Киджакази (самое это имя означает "рабыня"). Такая композиция позволяет показать как зарождение человеческого достоинства и общественного самосознания у самых забитых и бесправных групп занзибарского колониального общества, так и нравственную и интеллектуальную деградацию его правящего слоя, привыкшего к полной вседозволенности и живущего за счет подневольного труда батраков и арендаторов.

Рецензенты в танзанийской прессе отмечали — и вполне справедливо, — что Адама Шафи Адама интересовали прежде всего психологические аспекты описываемых в книге событий. Самое страшное, говорит писатель, даже не ощущение вседозволенности у помещика — куда страшнее то, что зависимый человек так же свято верит в эту вседозволенность, как и сам ее носитель. Киджакази не мыслит своего существования вне подчинения сначала родителям Фуада, потом ему самому. Притом она не просто им предана: она искренне любит и почитает своего повелителя, молодого богатого бездельника, несмотря на то, что он помыкает ею самым жестоким образом.

Через столкновение этих противоположных психологических типов автор старается показать, как назревало понимание революционных перемен на острове.

Взаимоотношения рабыни и ее господина развертываются на фоне нарастающего протеста трудящихся масс против существующего положения. Перед читателем разворачивается история превращения некогда забитого арендатора Вуаи и служанки Мконгве в сознательных революционных борцов — людей, которые сначала избавили Занзибар и его народ от султанского режима, а затем возглавили строительство новой, свободной жизни. Именно эти люди в заключительной части повести оказываются активными участниками создаваемого на бывших землях Фуада кооператива. Именно к ним приходит Киджакази, когда у нее в конце концов созрело решение оставить дом Фуада.

Новизна сюжетов и нетрадиционный взгляд на окружающую занзибарскую действительность связаны у Адама Шафи Адама с личным опытом. Журналист по образованию, он начал трудовую деятельность в Федерации революционных профсоюзов Занзибара, работал во многих кооперативных организациях страны, а также в различных правительственных учреждениях. И жизнь своего народа он знает как активный участник строительства нового общества, что придает его книгам в известной степени документальное значение. Мы знаем, что часто писатель схватывает существо социальных изменений, их ведущие тенденции раньше и, случается, глубже, чем делают это профессиональные социологи или экономисты.

Книги Адама Шафи Адама можно рассматривать как первый опыт создания социального романа в суахилийской литературе. Они убедительно свидетельствуют о коренных переменах в общественной жизни островной части Объединенной Республики Танзании. Нет сомнения, что советский читатель с интересом познакомится с этим важным этапом развития литературы дружественной африканской страны.

Е. Мячина

Кули

Глава I

Маджалива стал кули[2], когда ему шел двадцать второй год, но и теперь, почти в пятьдесят пять, он по-прежнему работал в порту. Он привык к этой работе и в свои немалые годы был еще очень крепок. Среднего роста, коренастый и плотный, он выглядел гораздо моложе своих лет — на вид ему нельзя было дать больше тридцати.

Его уважали в порту и в трудную минуту всегда шли к нему за советом, но он никогда не кичился этим, вел себя просто, во время работы любил перекинуться с друзьями шуткой, а порою и крепким словцом, как это было принято в отношениях между грузчиками.

Жену Маджаливы звали Машаву. Они поженились еще в юности, но у них долго не было детей. Наверное, на Занзибаре и Пембе невозможно было сыскать лекаря, к которому бы они не обращались, и, когда через много лет у них наконец родился сын, радости родителей не было предела. Ребенка назвали Рашиди.

С рождением Рашиди Маджалива стал работать еще усерднее, нужно было поставить сына на ноги, дать ему образование. Обычно он поднимался на рассвете и шел на работу, но однажды утром вопреки обыкновению остался лежать в постели, с головой укрывшись простыней.

В полвосьмого хлопотавшая на кухне Машаву заметила, что муж все еще не вставал. Она вошла в комнату и остановилась у кровати. Маджалива лежал неподвижно.

— Ты что, не идешь на работу?

— Нет.

— Почему?

— Пойди-ка лучше к ребенку. Не слышишь — он плачет?

Рашиди действительно уже проснулся и залился громким плачем. Взяв на руки младенца, который тут же замолчал, Машаву возвратилась и снова спросила:

— В чем дело — не хочешь идти на работу?

— Почему не хочу? Просто нездоровится мне сегодня. Кажется, у меня жар, и голова кружится.

— Может, помоешься горячей водой?

— Ладно, давай.

Привязав ребенка за спиной, Машаву отправилась на кухню, поставила воду на огонь и приготовила рисовую кашу.

Маджалива знал, что не может позволить себе сидеть дома. За целый день работы в порту он зарабатывал всего два шиллинга, которые уходили на покупку самого необходимого, так что в семье не оставалось ни одного лишнего цента. И все равно денег не хватало, приходилось экономить буквально на всем…

Когда вода вскипела, Маджалива помылся, съел миску рисовой каши и снова лег в постель.

— Ну так что же мы будем делать? — спросила Машаву.

— Ничего, постараюсь доплестись до Хаджитумбо и купить какой-нибудь еды, — ответил он, с головой заворачиваясь в простыню.

В десять часов утра Маджалива заставил себя подняться с постели и пошел на рынок, который находился недалеко от Мфереджимаринго, где они жили. На рынке на последние гроши он купил кукурузы и небольшую сушеную акулу — этой еды им с женой должно было хватить на день. Для Рашиди дома еще оставалось немного пшена.

На следующий день Маджалива почувствовал себя лучше. Он встал, как всегда, на рассвете, оделся и пошел в порт. Работа была особенно тяжелой: в тот день разгружали оборудование для железной дороги, строящейся в Танганьике. Грузы прибывали сначала на Занзибар, а потом переправлялись в Дар-эс-Салам.

У причала уже стоял готовый к разгрузке корабль. Крановщик поднялся в кабину, и работа закипела.

— Майна, майна! — командовал Шаабани, старший среди грузчиков, указывая крановщику, куда нужно опускать груз. Рабочие с опаской поглядывали на качающуюся в воздухе стальную деталь, ждали, пока она опустится на землю, а потом отцепляли крюки и вчетвером относили ее на специально подготовленную площадку.

Работа продолжалась до шести часов вечера, и, когда она закончилась, Маджалива сразу же отправился домой. Отворив дверь, он услышал плач Рашиди. Машаву держала ребенка на руках, пытаясь одновременно разжечь огонь в очаге и успокоить сына.

— Почему ребенок плачет? — недовольно спросил Маджалива, раздеваясь.

— Откуда мне знать!

— Покорми его. Может быть, он хочет есть!

— Как я его покормлю, когда у меня столько дел на кухне? — раздраженно бросила в ответ Машаву. Ей и вправду нелегко было одной управляться в доме, а помочь, кроме мужа, было некому.

Маджалива повесил рабочую одежду на веревку, надел шуку[3], взял Рашиди из рук Машаву и вышел с ним на улицу.

Он сел у хижины, начал играть с сыном, и скоро Рашиди, успокоившись, крепко уснул. Только тогда Маджалива смог умыться и прилечь.

Комнатка, служившая спальней, была небольшой, но уютной и чистой. Деревянную кровать жена застилала белым с красными цветами покрывалом. В комнате стояли два деревянных стула, сплетенные из кокосовых нитей и покрытые белыми чехлами. По вечерам Машаву обрызгивала постель жасминовой водой и окуривала комнату дымом алоэ, так что в ней всегда приятно пахло свежестью и цветами. На спинке кровати каждый день к вечеру появлялась выстиранная канга[4] Маджаливы.

— Ужин готов! — позвала Машаву мужа, который лежал, вытянувшись на кровати, рядом с мерно посапывающим во сне ребенком. К этому времени она сама уже успела помыться и завернуться в чистую кангу; другую кангу она накинула себе на плечи. От нее исходил тонкий аромат цветочной воды.

Котелок с ужином дымился посреди комнаты, и супруги, удобно устроившись на циновке, приступили к вечерней трапезе.

— Рашиди становится шалуном, — начала разговор Машаву. — На минуту оставила его в комнате без присмотра, и глядь — он уже выполз наружу.

— На то он и ребенок, — улыбнулся Маджалива.

— А как ты чувствуешь себя сегодня? — спросила Машаву.

— Уже лучше.

Маджалива любил проводить вечера дома. После ужина он ненадолго выходил во двор подышать воздухом, после чего они с Машаву отправлялись спать.

Утром в порту продолжалась разгрузка оборудования для железной дороги. Как и накануне, рабочие носили тяжелые детали вчетвером и устанавливали их на площадке в стороне от причала.

— Эй, держи как следует! — крикнул одному из рабочих Маджалива. Тот, видно, устал, и стальная деталь начала заваливаться в его сторону. Наконец они дотащили ее до нужного места.

Рабочие разом отпустили груз, но усталый грузчик замешкался, не успел вовремя отойти в сторону, и стальная махина рухнула ему на плечо. Он закричал и ничком упал на землю. Товарищи сгрудились вокруг него, не зная, чем помочь. А он лежал на земле и хрипел, словно его душили.

Побежали за начальником причала, англичанином. Тот пришел посмотреть на пострадавшего и даже попытался ощупать его, но раненый рабочий так закричал, что англичанин тут же отдернул руку.

— Отнесите его домой! — приказал он.

— Домой? — переспросил один из грузчиков. — Его нужно сейчас же отправить в больницу. Он сильно покалечился.

— Отправить в больницу? — не понял англичанин.

— А разве у компании нет автомобилей? — послышались голоса сразу нескольких рабочих.

Англичанин холодно оглядел стоящих вокруг него грузчиков.

— Вы не знаете, что машины компании заняты? — грозно спросил он.

— Что значит "заняты"? По-вашему, человеческая жизнь ничего не стоит?

— Это не мое дело, — ответил англичанин и поспешно удалился.

Грузчики в растерянности стояли вокруг своего товарища, не зная, что делать, а он, уже теряя сознание, тихо стонал.

— У меня есть предложение, — вдруг сказал Маджалива. — Давайте соберем деньги и сами наймем машину.

Все согласились. У кого оказалось двадцать центов, у кого — пятьдесят, и, когда необходимая сумма — десять шиллингов — была собрана, один из рабочих сбегал за такси, которое отвезло пострадавшего в больницу.

Настроение у рабочих в тот день было подавленное. Всем было ясно, что, даже если их товарищ выживет, грузчиком ему уже не быть.

Домой Маджалива пришел мрачный. Парень, который загубил свою жизнь за жалкие два шиллинга в день, не выходил у него из головы. Не сказав ни слова и не снимая спецовки, он прошел в комнату и тяжело опустился на стул, обхватив голову руками. Машаву испугалась, увидев мужа в таком состоянии.

— Что с тобой, у тебя опять жар? — с тревогой спросила она.

— Нет, — тихо сказал Маджалива.

— Что же стряслось?

— На работе несчастье. Парня одного задавило.

Машаву больше ни о чем не стала расспрашивать мужа, понимая, что разговор на эту тему только еще больше расстроит его.

Несчастные случаи в порту не были редкостью. Рабочие не знали, как с этим бороться, — они только сжимали кулаки да роптали на судьбу.

Годы шли, и Маджалива старел, здоровье его ухудшалось, работать становилось все труднее, но нужно было кормить семью. И вот пришел день, когда сердце Маджаливы не выдержало непосильной работы.

На его похороны пришли все портовые грузчики.

После смерти Маджаливы Машаву пришлось самой зарабатывать на жизнь себе и сыну. Она стала заниматься мелкой торговлей: пекла сладкие лепешки и готовила тушеные овощи на продажу. Рашиди, который к этому времени уже подрос, как мог, помогал матери. Но он понимал, что по-настоящему сможет помочь ей, если найдет себе работу, которая позволит ему обеспечить и себя и мать. И тогда он решил пойти по стопам отца — стать грузчиком.

Глава II

Гудок прозвучал в половине восьмого утра, но ворота занзибарского порта уже осаждала толпа желающих получить работу. Здесь были люди всех возрастов: молодые, старики и даже дети — все грязные, едва прикрытые жалкими лохмотьями. Слышались крики, ругань. Стоявший у ворот индиец раздавал пропуска счастливчикам, которых нанимал на работу. Каждый раз, когда он протягивал очередной пропуск, за ним тянулся лес рук. Получить пропуск мог лишь тот, кого индиец знал в лицо. У новичков, впервые пришедших в порт попытать счастья, было мало шансов на успех.

Все это Рашиди увидел, когда в шестнадцать лет первый раз пришел сюда в поисках работы. Здесь потерял здоровье его отец, который так и умер без гроша за душой…

Шел 1948 год.

— Мне, мне, дайте мне! — кричал Рашиди, но его неокрепший голос терялся в шуме толпы. Рашиди был весь в отца: среднего роста, широкоплеч, коренаст. Большие и мускулистые руки его, крепкое телосложение, не вязавшееся с мальчишеской внешностью, на мгновение привлекли внимание господина Рамджу, индийца, раздававшего пропуска.

— Хочешь поработать?

Но, прежде чем Рашиди успел ответить, кто-то схватил Рамджу за рубашку. Тот обернулся, взглянул на стоящего перед ним мужчину и протянул тому пропуск. Взяв его, мужчина выбрался из толпы и присоединился к группе людей, стоявших особняком у ворот. Этим повезло — они получили работу.

— Что встал посреди дороги? — Человек с тяжелым мешком на плечах наскочил на Рашиди и, не взглянув на него, побежал дальше.

Работы не было. Рашиди стоял в нерешительности, не зная, что делать дальше. Люди продолжали толпиться у ворот, переговариваясь между собой.

…А порт жил своей обычной жизнью. Рев грузовиков, привозивших сюда гвоздику, кокосовый орех, перец и другие товары, сливался с портовым шумом и криками людей. Гремя своими тачками, проносились грузчики, угрожая сбить всякого, кто случайно окажется у них на пути.

— Эй, поберегись! — Какой-то человек схватил Рашиди за руку, и в тот же момент мимо них на полной скорости промчался грузовик.

Слышались гудки пароходов. Они доставляли грузы из Сомали, Аравии, Индии. Воздух был пропитан запахом гвоздики: неподалеку находились маленькие фабрики, производящие гвоздичное масло. Но ветер налетал с другой стороны, и этот аромат заглушался запахом тухлой рыбы.

— Вы не скажете, где здесь можно найти работу? — вежливо обратился Рашиди к стоящему рядом мужчине.

— Да у тебя еще молоко на губах не обсохло. Иди-ка ты лучше отсюда.

Ничего не ответив, Рашиди повернулся и тихо пошел к причалу, где швартовались маленькие суденышки и рыбачьи лодки. Рабочие разгружали там баржу с углем. Рашиди постоял немного и направился к арабу-шихири[5], надзиравшему за работами.

В руках у надсмотрщика был пакет с жестяными жетонами. За каждую корзину с углем грузчики получали по жетону, а потом все жетоны обменивались на деньги.

— Ты что, вздумал шутки шутить?! Наполняй корзину доверху! — закричал надсмотрщик на одного из грузчиков, корзина которого, как ему показалось, была наполнена не до краев.

Рашиди подошел к арабу, но заговорить с ним боялся. Наконец, набравшись смелости, он начал:

— Э-э, господин…

Надсмотрщик свирепо посмотрел на него:

— Чего тебе?

Рашиди не решился продолжать разговор. Он постоял, посмотрел, как работают грузчики, и пошел к набережной, где какие-то люди удили рыбу, но потом возвратился и, подойдя к надсмотрщику, робко сказал:

— Господин, я хотел бы получить работу.

— Получить работу? Ты хочешь сказать, что сможешь поднять корзину с углем? — насмешливо спросил надсмотрщик.

— Я смогу, я попробую! — воскликнул Рашиди, решив, что он уже принят.

— Мал еще. Убирайся отсюда, молокосос!

— Послушайте, господин, я могу нести не одну, а сразу две корзины с углем.

— Слушай, парень, тот, кто хочет работать, приходит рано утром, а не в час дня, как ты.

— Значит, если я приду рано, вы меня возьмете? — спросил Рашиди.

— Сказал тебе: уйди отсюда! Не путайся под ногами! Эй, ты! Хочешь получить два жетона за одну корзину? — Надсмотрщик отвернулся от Рашиди и обратился к рабочему, который подошел к нему за жетоном.

— Последнее время вы слишком часто придираетесь к рабочим, хозяин. Это несправедливо.

На сей раз надсмотрщик вынужден был уступить: все видели, что грузчик только что высыпал уголь в кучу и держал в руке пустую корзину.

Нещадно палило полуденное солнце. Работа кипела. Грузчики обливались потом. Пот оставлял дорожки на их покрытых угольной пылью телах. Рабочие сновали взад и вперед. Они спешили, стараясь перенести как можно больше корзин — от этого зависел их дневной заработок.

Рашиди молча постоял, а потом снова пошел туда, где сидящие на парапете набережной люди удили рыбу. Юноша пристроился рядом и полными легкими вдохнул свежий морской воздух. У него засосало под ложечкой: за весь день он съел только пару галет и выпил чашку чая в закусочной в Мландеге.

Дома тоже были одни неприятности. Денег, которые мать Рашиди зарабатывала, торгуя овощами, едва хватало. Да и развалюху, которую они снимали после смерти отца, трудно было назвать домом. Это была глинобитная хижина без потолка, крытая пальмовыми листьями. В сезон дождей вода протекала внутрь и капала в подставленные консервные банки, кишевшие муравьями. Молодые побеги разрушили стену, и с улицы можно было увидеть, что происходит в доме. Дыру в стене обычно занавешивали мешком, почерневшим от дыма очага.

Домой Рашиди идти не хотелось: уж больно там было неуютно, да и на кухне, как всегда, шаром покати.

Он поднялся и быстро пошел назад, к воротам порта. Вдруг он увидел мужчину, склонившегося над котлом, в котором что-то варилось. Рашиди подошел поближе, и мужчина спросил:

— Ты что здесь делаешь?

— Ничего, просто гуляю, — ответил Рашиди.

— Что, нечем заняться?

— Нечем.

— Тогда иди сюда, я дам тебе работу.

— Дадите работу? Какую? Я сейчас же все сделаю! — радостно воскликнул Рашиди. Наконец-то он получил то, о чем мечтал весь день.

— Видишь миски? — мужчина указал пальцем на гору грязной посуды, лежавшей у небольшого ручейка. — Вымой-ка их хорошенько!

Рашиди спустился к ручью и принялся за работу. Мисок было много, около пятидесяти. По налипшим на них остаткам пищи было видно, что их не мыли день или два.

— У вас нет мочалки? — спросил Рашиди.

— Какая мочалка! Оттирай их песком и споласкивай водой, — ответил мужчина.

Юноша работал с усердием, изредка поглядывая на своего "работодателя", который помешивал пищу в котле. Через некоторое время, когда она была готова, кашевар спросил:

— Ну что, закончил?

— Осталось совсем немного. — Рашиди быстро домыл оставшиеся миски. — Готово, господин, — сказал он, ожидая, что кашевар похвалит его. Но тот не проверил, как вымыта посуда, даже головы не повернул в его сторону.

— Ставь их сюда.

Рашиди стал расставлять миски на скамье возле очага. Кашевар позвал его:

— Давай снимем котел с огня. Берись крепче, чтобы не перевернулся!

Рашиди обеими руками взял котел с одной стороны, мужчина — с другой, они поставили его на землю, и кашевар стал раскладывать по мискам кукурузную кашу.

— Полные отставляй в сторону, а пустые подавай мне.

Рашиди быстро выполнял приказания, и скоро все миски были наполнены. Тогда кашевар привез небольшую тележку и два бидона вареных бобов.

Погрузив миски, он потащил тележку к причалу, а Рашиди с бидонами пошел за ним.

Грузчики уже собрались и ждали обеда. Они сидели на земле, громко переговариваясь.

— Сколько можно ждать? Не можешь работать — не берись! Целый час здесь сидим, — закричал на кашевара один из грузчиков.

— Заткнись, — ответил ему кашевар. — На свою жену ори!

— Обед-то нам должен приносить ты, а не моя жена.

Не ответив, кашевар стал расставлять миски и раскладывать в них бобы. Подобные перепалки были в порту обычным делом. Ругались все: от начальника порта до самого последнего грузчика.

Шум и крики смолкли. Грузчики быстро ели и расходились.

— Послушай, парень, — кашевар замялся, — как зовут-то тебя?

— Рашиди. Рашиди бин-Маджалива.

— Рашиди, собери миски и сложи их в тележку.

Юноша сделал все, как ему было сказано, и они с кашеваром отправились в обратный путь. Вернувшись к очагу, Рашиди сразу же сел на землю, а кашевар принес полную миску каши и маленький котелок бобов.

— Давай-ка и мы поедим, — подозвал он юношу.

Голодный Рашиди не заставил себя долго ждать. Набросившись на еду, он стал уминать ее за обе щеки. Ему даже пришлось расстегнуть верхнюю пуговицу на брюках, чтобы в него больше влезло. Поев, Рашиди отошел в сторону и растянулся в тени. Голова его стала клониться набок, и он тут же заснул как убитый.

Обед, который съел Рашиди, и стал платой за его труд.

Глава III

Машаву не находила себе места от волнения: ее Рашиди вопреки обыкновению целый день не появлялся дома. Наконец она не выдержала и пошла к Факи, другу Рашиди.

— Можно войти?

— Кто там? Войдите, — раздался детский голос. В дверях показалась Аша, младшая сестра Факи.

— Братишка твой дома? — спросила Машаву.

— Он давно ушел. Сказал, что идет играть в футбол.

— А он ушел один или с Рашиди?

— Один, — ответила Аша.

— А куда же Рашиди исчез? Как ушел с утра, так и пропал.

— Сегодня он к нам не заходил, — покачала головой девочка.

Машаву обегала весь квартал и везде спрашивала, не видели ли ее сына, ее Рашиди, единственного родного для нее человека на всем белом свете. Но Рашиди нигде не было, и ей ничего не оставалось, как вернуться домой. Она не знала уже, что и думать, но к ее приходу сын уже как ни в чем не бывало лежал вытянувшись во весь рост на своей скрипучей узенькой кровати.

— Где это ты весь день шлялся? Я здесь вся извелась!

Машаву любила поскандалить и по любому ничтожному поводу могла ругаться целый день кряду. Пожалуй, во всем квартале не было женщины, которая превосходила бы ее в этом искусстве. И Рашиди прекрасно знал свою мать. Когда она начинала ругаться, он замолкал: ведь стоит ему ответить — и мать раскричится так, что всем соседям будет потом о чем поговорить.

— Куда ты ходил? Отвечай, если спрашивают! — кричала Машаву.

— На море, — тихо сказал Рашиди.

— Ах, на море! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не играл там! Совсем недавно твоего друга, сына госпожи Мшибе, унес Чунуси[6]. Ты хочешь, чтобы и с тобой так случилось?

— Я на море не играть ходил, я работу искал, — сказал Рашиди еще тише, чтобы и мать в свою очередь тоже понизила голос, а не кричала на весь квартал.

— Какую еще работу? Значит, здесь работать тебе не нравится? За водой ты не сходил — кувшины вон пустые стоят. А ведь знаешь, что воду иногда на целый день отключают. И наверное, голодный? — Постепенно Машаву начала отходить и последний вопрос задала уже подобревшим голосом.

— Я поел, — буркнул Рашиди.

Машаву села рядом с сыном.

— Сынок, ты бы не привыкал нахлебничать. Уж лучше терпеть голод, чем так унижаться. Даже если тебя кто-то спросит, хочешь ли ты есть, скажи, что ты сыт. Понимаешь?

Некоторое время мать и сын молчали, а потом тишину снова прервал сочувственный голос Машаву:

— Пойди на кухню, открой шкафчик, там в узелке стоит котелок, накрытый тарелкой. Это твой обед, поешь.

Рашиди ничего не сказал, а только посмотрел матери в лицо, и она поняла: сын хочет сказать ей что-то очень важное.

— Мама, — начал он, — я уже не маленький. Мне давно пора найти работу, чтобы я мог сам зарабатывать.

— А кем ты хочешь быть, сынок?

— Когда я сказал тебе, что ходил на море, ты зря рассердилась и накричала на меня. Можно было бы то же самое сказать спокойно, и я бы все объяснил тебе. Ты думаешь, я ходил купаться? Вовсе нет. Я ходил в порт, пытался подыскать работу, но сегодня мне не повезло. Теперь я буду ходить туда каждый день, пока не найду что-нибудь подходящее.

Рашиди больше ничего не стал рассказывать матери. Он сходил за водой, помылся и сел за ужин. Поев, он сразу же разделся и лег в постель. Но мысли, роящиеся в голове, мешали заснуть. Он ворочался с боку на бок, пытаясь улечься поудобнее, а на память один за другим приходили эпизоды прошедшего дня.

Рашиди твердо решил начать жить по-новому. Совесть не позволяла ему больше сидеть на шее у матери: хватит, он уже взрослый.

Рашиди не рассчитывал быстро получить работу: он был неграмотный, не знал никакого ремесла. Единственное, что у него было, — это пара сильных рук.

"До каких же пор люди будут так жить?" — вертелось у него в голове, пока сон не сморил его.

На рассвете юношу разбудил зазывала, скликающий людей на распродажу. Рашиди открыл глаза и сел, ежась от холода. Он не выспался, но ложиться снова не хотелось. Выругавшись, он встал, почистил зубы и собрался уходить. Может быть, сегодня в порту ему повезет больше. Перед уходом он постучался в комнату к матери.

— Что тебе понадобилось в такую рань? Мало того, что ты целыми днями мне досаждаешь, так еще и под утро не даешь поспать спокойно!

Рашиди привык к ворчанию матери и поэтому пропустил ее слова мимо ушей.

— Ты не можешь дать мне один шиллинг? — спросил он.

— Какой еще шиллинг? И вообще, куда это ты собрался ни свет ни заря? — сварливо бормотала Машаву.

— Мама, я же сказал тебе, что пойду в порт искать работу.

— Ну ладно, возьми один шиллинг на окне и иди куда хочешь.

Нельзя сказать, что Машаву не одобряла желание Рашиди самому зарабатывать на жизнь. Но она считала, что сыну пока еще рано работать грузчиком.

Взяв деньги, Рашиди вышел из дома и направился к порту. Свежий утренний бриз приятно обдувал его.

Мимо проносились грузовики, груженные мешками с маниокой и бататом, гроздьями бананов и другими продуктами. Они ехали на рынок, куда уже стекались толпы народа. Рашиди шел по дороге, ведущей из района Гулиони, где он жил, мимо мечети Мабулуу в центр города. Он был один из многих, направлявшихся туда в надежде заработать себе на пропитание, — портовых рабочих, грузчиков, носильщиков, мелких торговцев. Все они — кто пешком, кто на велосипеде — спешили, чтобы успеть к началу трудового дня.

В Малинди Рашиди остановился у небольшой лавчонки, где можно было купить нехитрую пищу. Вокруг толпились люди, которые поспешно ели и уходили, боясь опоздать на работу. На одной из скамеек Рашиди нашел свободное место и заказал себе вяленой рыбы и миску маниоки с кокосовым соусом.

Поев, он снова отправился в путь и больше не останавливался, пока не подошел к железным воротам порта. Уже много людей ожидало, когда выйдет господин Рамджу. Все было как всегда: крик, шум, давка. Каждый старался протиснуться поближе к воротам, чтобы Рамджу смог его заметить. Но вот прозвучал гудок, вышел старик индиец, и выдача пропусков началась.

— Господин Рамджу! Господин Рамджу! — кричал Рашиди, отчаянно стараясь протиснуться сквозь толпу, но какой-то человек оттолкнул его в сторону, и юноша оказался на самом краю копошащейся людской массы. Рашиди снова начал проталкиваться вперед. На этот раз ему удалось приблизиться к воротам, и он так крепко ухватился за железную скобу, что, казалось, не было силы, которая могла бы его оторвать. Рашиди кричал во все горло, но Рамджу на этот раз и головы не повернул в его сторону. Юноша не сдавался, он продолжал толкаться и кричать, стараясь привлечь к себе внимание, но вот все пропуска раздали, и железные ворота захлопнулись.

Те, кому не удалось получить работу в порту, устремились на рынок, где шла торговля гвоздикой. К ним присоединился и Рашиди.

Рынок жил напряженной жизнью. У длинных прилавков суетились скупщики. Подъезжали и отъезжали грузовики с гвоздикой. Разгружались сотни мешков, которые затем складывались штабелями, — они принадлежали теперь индийским торговцам, нанимавшим, кроме скупщиков, еще и по пять-шесть рабочих, которые выгружали мешки из машин, а потом разносили по складам.

— Эй, Рашиди! Эй! — вдруг раздался голос откуда-то сзади.

Рашиди оглянулся, но вокруг было так много людей и царил такой гвалт, что он не понял, кто звал его.

— Ну! Рашиди! Ты что, не слышишь меня?!

Юноша вертел головой из стороны в сторону и наконец увидел человека, сидевшего на большой тележке в тени под деревом. Это был его сосед, старик Тиндо, которого люди прозвали Коршуном. Прозвище это очень нравилось старику. Пробравшись сквозь толпу, Рашиди подошел к соседу.

— Шикамоо![7] — поприветствовал он старика.

— Марахаба[8]. Что ты здесь делаешь?

— Я ищу работу, — ответил Рашиди.

Старик Тиндо придирчиво оглядел юношу — фигуру, грудь, руки — и отметил про себя, что этот сильный парень может стать неплохим грузчиком.

— Иди-ка садись, — позвал он, подвигаясь и указывая на место рядом с собой.

Тиндо не спешил. Он был старостой в артели грузчиков, которые на тележках развозили товары. Сейчас члены его артели сгружали мешки на складе компании "Клоув гроуэрз ассосиэйшн", занимающейся экспортом занзибарской гвоздики.

Тиндо был стар, но еще очень крепок. Он работал грузчиком давно, служил многим хозяевам, и все они очень ценили его за усердие и умение заставлять работать других.

— Послушай, парень, ты действительно будешь вкалывать или пришел сюда так, поразвлечься? Вчера я слышал, как мать кричала на тебя за то, что ты поздно вернулся домой.

Старик Тиндо хорошо знал Рашиди и его мать, видел, как они живут, и понимал, что Рашиди будет работать не за страх, а за совесть, чтобы прокормить себя и мать. Тиндо ничего не стоило нанять Рашиди. Скажи он только хозяину, индийцу Морарджи, что нашел хорошего рабочего, как тот с готовностью принял бы его. Хозяин во всем доверял Тиндо, потому что по опыту знал, что любое предложение артельщика оборачивается ему, Морарджи, дополнительным барышом. Тиндо уже давно служил ему верой и правдой, за что время от времени получал небольшие подачки.

— Многие молодые люди приходят сюда наниматься, а потом поработают дня два-три и уходят. — Старик Тиндо испытующе посмотрел на Рашиди. — Ремесло наше тяжелое, оно требует терпения.

— Эй! — прервал их разговор чей-то крик. — Мы уже все загрузили. Там осталось немного места для тех мешков, о которых вы говорили. Ну, тех, что на складе в Кипонде.

— Хорошо, если здесь закончили, идите туда. Времени у нас в обрез, — сказал Тиндо.

Грузчик зашел на склад и скоро вернулся с четырьмя товарищами, утирающими пот с разгоряченных лиц.

— Послушай, Рашиди, — обратился Тиндо к юноше, — сегодня часов в семь заходи ко мне. Если меня не будет, подожди немного.

С этими словами Тиндо взялся за оглобли тележки, грузчики облепили ее со всех сторон и бегом покатили по направлению к Фородани. А Рашиди остался стоять у склада, рассеянно наблюдая за происходящим. У входа за окошечком кассы сидел человек. В его руках мелькали пачки банкнотов, на столе лежала груда мелочи. Время от времени к окошечку подходили люди, протягивали кассиру квитанции, и тот отсчитывал им деньги. В основном это были арабы-манга, приехавшие из своих поместий, чтобы продать урожай гвоздики или кокосового ореха.

— Господин! Господин! — Рашиди схватил за руку мужчину, только что отошедшего от кассы с пачкой денег. — Дайте мне шиллинг, я очень хочу есть!

У Рашиди не было привычки просить деньги у чужих людей. Его мать, Машаву, всегда учила его довольствоваться тем, что имеешь, и не завидовать богатству, но сегодня он не выдержал.

Мужчина посмотрел на Рашиди, молча положил на землю трость, которую держал под мышкой, расстегнул пиджак, достал из внутреннего кармана бумажник, вынул шиллинг и протянул его юноше.

— Спасибо! Большое спасибо, господин! — Рашиди согнулся в низком поклоне. Но тут же вспомнил, как мать всегда запрещала брать подачки и как еще в детстве родители всыпали ему за то, что он выпросил у прохожего монетку в пять центов. "Ничего, — успокаивал он себя, — они уходят отсюда с целыми пачками денег, а мы прозябаем в нужде без цента в кармане. У таких брать не грех".

Рашиди пошел к причалу, где стояли большие океанские корабли. Утром в порт не пускали, но теперь, когда волна желающих получить работу схлынула, вход был свободен.

Рашиди спокойно прошел через открытые ворота порта, но у других ворот его окликнул дежуривший в будке полицейский:

— Эй, парнишка! Подойди-ка сюда!

На полицейском была форма цвета хаки и красная феска с желтой кисточкой.

— Куда идешь? — спросил он.

— К причалу.

— Зачем?

— Я договорился встретиться с одним человеком, который там работает, — не моргнув глазом ответил Рашиди.

Полицейский кивнул, давая юноше понять, что позволяет ему пройти.

На этот раз Рашиди чувствовал себя в порту свободнее. Он перешучивался с грузчиками, брался то за одну, то за другую работу, и к вечеру в кармане у него лежало уже два шиллинга. Наконец рабочий день подошел к концу, и грузчики потянулись к проходной. Столпившись у дверей, они ждали, пока двое полицейских обыщут каждого выходящего наружу.

Рашиди возвращался домой счастливый. Он прикидывал, как лучше распорядиться своими двумя шиллингами. Никогда в жизни ему еще не приходилось быть обладателем такой суммы. "Один шиллинг я отдам матери, а другой…" Рашиди не успел решить, что он сделает со вторым шиллингом, как столкнулся с велосипедистом.

— Смотри, куда идешь! — крикнул ему тот. Рашиди ничего не ответил. Он только отряхнулся и пошел дальше.

Рашиди пришел домой в шесть часов вечера. Машаву сидела перед домом и наполняла лампы керосином.

— Здравствуй, мама!

Машаву подняла глаза.

— Я вижу, ты взял моду возвращаться домой поздно, — начала она выговаривать сыну.

— А разве я не говорил тебе утром, куда иду? — кротко спросил он.

Некоторое время они молчали. Машаву зажигала лампы.

— Ну что, получил работу? — спросила она наконец.

— Ту, что хотел, не получил, но немного подзаработать удалось. Рашиди достал из кармана полшиллинга и протянул их матери. Машаву тут же оттаяла.

— Спасибо, сынок. Да благословит тебя аллах! — растроганно сказала она, принимая деньги.

Рашиди взял зажженную лампу и молча пошел к себе в комнату. Сев на стул, он начал в подробностях вспоминать утренний разговор со стариком Тиндо.

Незадолго до назначенного времени Рашиди переоделся и вышел на улицу. Старик Тиндо жил совсем рядом. В тот вечер он вопреки обыкновению не пошел играть в карты с приятелями, а, развалясь в шезлонге у дверей дома, слушал радиоприемник.

Уже стемнело, и Рашиди не сразу узнал соседа.

— Дядя Тиндо! — позвал он.

— Да! Кто это? — вздрогнул старик, который уже было задремал под звуки негромкой музыки. — A-а, Рашиди?! Пришел все-таки. А я думал, ты забудешь.

— Как же я мог забыть! — воскликнул Рашиди, стараясь придать своему голосу почтительные и даже подобострастные нотки.

Сосед стал неспешно расспрашивать его, как он живет, чем занимается, как дела дома.

— Мать здорова? — поинтересовался Тиндо.

— Да как сказать… Ей то лучше, то хуже. То голова болит, то ноги ноют, а то вдруг жар начинается. Здоровье у нее уже не то.

— А ты бы отвел ее к лекарю-шихири, который живет в Малинди. Он хорошо умеет пускать кровь. Или к старику ньямвези[9], что торгует нюхательным табаком, — поучал старик Рашиди назидательным тоном, каким взрослые втолковывают прописные истины непонятливым детям.

Рашиди знал, что старик позвал его не за этим и сейчас просто поддразнивает его, прежде чем перейти к главному, но отвечал на все его вопросы вежливо, ничем не выдавая своего нетерпения.

— Хорошо, я постараюсь разыскать того ньямвези, — ответил он.

— Разыскать? Его и не нужно искать. В любой день сходи в Килиматинди — и встретишь его там. — Вдруг, сразу сменив тон, старик Тиндо перешел к делу: — Значит, ты приходил сегодня в Малинди, чтобы найти работу?

— Да, уже второй раз прихожу туда, но пока безуспешно, — ответил Рашиди.

— Ну и как тебе тамошнее столпотворение? — спросил Тиндо и, не дождавшись ответа, громко крикнул: — Амина! Эй, Амина!

На пороге показалась молодая девушка.

— Принеси-ка молодому человеку стул, — попросил Тиндо.

Девушка скрылась в доме, но тут же вернулась со стулом и поставила его около Рашиди, который стоял возле сидящего в шезлонге старика.

— Садись, — предложил Тиндо.

Рашиди сел, подвинувшись поближе к старику.

— Послушай-ка, сынок, — начал Тиндо, — вы, современная молодежь, почему-то думаете только о развлечениях. Кроме кино, футбола и танцев, знать ничего не хотите. — Старик немного помолчал. — Когда я был таким же, как ты сейчас, я и получил свое прозвище — Коршун. Да, Коршун, сын Манданды, потому что меня, как коршуна с добычей, всегда видели с мешком в руках. Я брал мешок на складе в Малинди и без остановки бежал с ним аж до Кидонго-Чекунду. Если бы твой отец был жив, он бы подтвердил это.

Старик Тиндо еще долго рассказывал Рашиди о своей молодости: каким сильным он был, как дрался и побеждал своих соперников, как владел ножом и дубинкой и как все женщины сходили по нему с ума. Рашиди волей-неволей пришлось выслушать все до конца.

— Ты же видишь, что я и сегодня еще still going strong[10]. — Старик вставил в свою речь английскую фразу, услышанную где-то на побережье. — Так вот, слушай. Завтра утром жди меня у кинотеатра в Малинди. Я возьму тебя на работу, если ты обещаешь мне действительно работать, а не дурака валять.

— Спасибо большое. Я обязательно приду! — радостно сказал Рашиди.

— Ну-ну, посмотрим. Передай привет матери.

Попрощавшись со стариком, Рашиди вприпрыжку побежал домой.

— Где это ты пропадаешь? — спросила Машаву спокойно и без крика, что очень удивило Рашиди.

— Был у старика Тиндо.

— Какие у тебя могут быть дела с таким почтенным человеком?

— Я говорил с ним насчет работы, — ответил Рашиди, — а сейчас, мам, извини, я пойду спать — мне завтра рано вставать.

Глава IV

Рашиди пришел к кинотеатру первым. Стояла тишина, и даже не верилось, что скоро все пространство здесь заполнится галдящими и суетящимися людьми. Неподалеку под деревом продавали кофе. Рашиди подошел, выпил две чашки и вернулся к кинотеатру. Нужно было как-то убить время до прихода старика Тиндо, и он стал разглядывать афиши. Они ему понравились: на одних были изображены дерущиеся люди, с других на него направляли свои пистолеты отчаянные парни, на третьих — мужчины целовались с женщинами.

Через некоторое время народу заметно прибавилось. Рашиди напряженно искал в толпе старика Тиндо и наконец увидел его. Тиндо был одет в канзу[11], а в руке держал плетеную сумку.

— Шикамоо! — поздоровался с ним Рашиди, когда он подошел поближе.

— Марахаба. Вижу, ты сегодня пришел рано.

Снимая чистую канзу и кладя ее в сумку, старик сказал:

— Давай подождем остальных, они сейчас придут.

Вскоре подошли двое грузчиков и стали обсуждать планы на день. Сначала надо было сходить в Кипонду и взять напрокат тележку. Туда сразу же отправился один из грузчиков. Остальные пошли к раздевалке, где можно было оставить чистое платье и надеть рабочую одежду. Потом все снова возвратились к кинотеатру, куда уже подошел их товарищ с тележкой.

— У нас — пополнение, — сказал старик Тиндо, представляя Рашиди, — этот парень будет с нами работать, и, если он нам подойдет, возьмем его в артель.

Уже рассвело. На улицах города появились грузовики, открылись склады гвоздики и кокосового ореха, скупщики вытащили наружу свои весы, взад и вперед засновали тележки. Грузчики старика Тиндо повезли свою тележку по направлению к Хурунзи. Вначале они катили ее медленно, но по пути все больше разгонялись и скоро уже бежали, ловко маневрируя на узких занзибарских улицах.

Прибыв на место, грузчики обнаружили, что склад Морарджи уже открыт и кладовщик готов отпускать товар. Они вошли внутрь, и работа закипела. Грузчики поочередно взваливали мешки себе на плечи, выносили их из склада и клали на тележку. Дошла очередь и до Рашиди, но поднять мешок оказалось не так-то легко. Другие делали это с помощью специальных крюков, а у Рашиди такого крюка не было.

— Тебе нужно где-нибудь достать крюк — тогда будет легче, — крикнул ему старик Тиндо, нагибаясь и помогая Рашиди взвалить мешок на плечи. Юноша зашатался: никогда в жизни ему еще не приходилось поднимать такую тяжесть. Его занесло сначала в одну сторону, потом в другую, но ему все же удалось сохранить равновесие, и он медленно понес мешок к выходу. Он шел нетвердым шагом, слегка покачиваясь, словно ребенок, только что научившийся ходить. Потом немного вскинул мешок, чтобы он лег на плечи поудобнее. Наконец Рашиди удалось вынести мешок и бросить на тележку. Старик Тиндо и другие грузчики, прервав работу, внимательно наблюдали за юношей.

— Я думаю, он справится, — сказал Тиндо.

— Пожалуй, — согласился один из грузчиков.

Работа продолжалась, пока тележка не наполнилась. А потом с криком: "Берегись!" — грузчики покатили ее в Малинди. На складе компании "Клоув гроуэрз ассосиэйшн" они разгрузили тележку и отправились в обратный путь.

К двенадцати часам было сделано уже четыре ездки, и Рашиди совершенно выбился из сил.

— Что, мы совсем не будем отдыхать? — робко спросил он.

— Заткнись! — заорал было на него один из грузчиков, но старик Тиндо жестом приказал ему замолчать.

— Всему свое время, — спокойно сказал он Рашиди.

Юноша действительно очень устал, но старался не отставать от других. Старик Тиндо удовлетворенно отметил про себя, что из соседского парня по всем признакам должен выйти неплохой грузчик. Они сделали еще одну ездку: взяли в порту мешки с сахаром и отвезли их на склад в районе Хамани. Теперь можно было отдохнуть.

— Сейчас расходимся, собираемся здесь же через полчаса, — объявил Тиндо, когда они установили тележку на небольшой площадке у канала рядом с кинотеатром в районе Дараджани. И грузчики разошлись обедать. Рашиди направился туда, где под деревьями женщины с большими котелками торговали горячей пищей. У них обедали рабочие, которые в короткий перерыв не успевали забежать домой. Здесь же был установлен длинный деревянный стол и скамейки. Женщины стояли за небольшими, наспех сколоченными прилавками, на которых громоздились котелки с дымящимся варевом и горки жестяных мисок. Миски наполнялись едой, которая мгновенно поглощалась очередным спешащим на работу трудягой, после чего их наспех мыли и тут же вновь наполняли едой.

— Мне маниоки с кокосовым соусом, сушеной рыбы и зелени на двадцать центов, — попросил Рашиди, пробившись к прилавку, у которого суетилась женщина, обернувшая голову платком наподобие чалмы. Она раскладывала по мискам и подавала к столу пищу, которую заказывали гомонящие, голодные люди, со всех сторон обступившие прилавок.

Рашиди отошел в сторону и сел на скамейку. Когда ему принесли заказанную еду, он набросился на нее, съел все до последней крошки и запил стаканом воды. Вернувшись к условленному месту, он никого там не застал. Грузчики не спешили: прошел целый час, пока все снова были в сборе. Потом они опять покатили тележку в порт, нагрузили мешками с сахаром и доставили в Хамани…

В пять часов вечера они закончили работу, отвезли тележку в Дараджани, старик Тиндо получил причитающиеся им деньги, и все пошли в раздевалку, чтобы помыться и переодеться. Когда все собрались снова, старик Тиндо достал деньги и пересчитал их. Оказалось, что в этот день они заработали пятнадцать шиллингов.

— Сегодня вроде бы ничего, — улыбаясь во весь рот, сказал Тиндо, — пятнадцать шиллингов — это не так уж плохо.

Никто больше не умел как следует считать, и они стали делить деньги так, как делали это всегда: встали кружком, и Тиндо начал класть перед каждым по одному шиллингу. В конце концов грузчикам досталось по три шиллинга и три шиллинга осталось в руках у артельщика.

— Эти три шиллинга, которые в остатке, — моя доля, — сказал Тиндо. Он поднял лежащие перед ним монеты, присовокупил к ним остаток и спрятал деньги где-то в складках одежды. Рашиди не понял, что это еще за доля, но промолчал. К тому же он был страшно рад, что заработал три шиллинга — для него это было целое состояние.

Поделив выручку, грузчики разошлись по домам. Рашиди и старику Тиндо было по пути, и они смешались с толпой людей, которые, закончив работу, направлялись от побережья в район Гулиони. По дороге старик Тиндо спросил:

— Ну, как тебе работа? Справишься?

— Конечно, тяжеловато, но я буду стараться, — твердо ответил Рашиди. Он валился с ног от усталости, но сознание того, что в кармане лежат три честно заработанных шиллинга, переполняло его радостью.

Их догнал молодой парень, одетый в грязную рубашку из грубой ткани и плотные синие брюки в пятнах от краски и масла. На голове его красовалась широкополая шляпа, а на ногах — ботинки: один черный, другой желтый. Поравнявшись с Тиндо, парень поприветствовал его. Завязалась беседа. Оказалось, что парня зовут Зубери и он работает грузчиком в порту.

— У нас сегодня полно работы, — говорил он, — видите вон тот корабль? Он из Голландии.

— Это который? — спросил Тиндо. — Тот, что стоит рядом с греческим танкером?

— Ну да. С самого раннего утра мы грузим на него бочки с кокосовым маслом. Сейчас забегу на минутку домой проведать детей — и обратно в порт. Наверное, будем работать до ночи.

Они прибавили шагу.

— А куда идет этот корабль? — поинтересовался Тиндо.

— Говорят, в Дар-эс-Салам за сизалем[12].

Наконец они дошли до Мчангани, и Зубери повернул на Мбуйуни, а Тиндо и Рашиди продолжили свой путь к Гулиони. Перед тем как попрощаться, старик напомнил юноше, чтобы тот не опаздывал.

Когда Рашиди пришел домой, Машаву уже приготовила ужин. Он сразу прошел в свою комнату и вытянулся на кровати, расслабляя усталое тело.

— Что там за шум? Кто это? — закричала Машаву из кухни.

— Это я, Рашиди.

— Ужин готов, сынок, — позвала она.

Рашиди, который уже задремал, открыл глаза и увидел в дверях мать с тряпкой в руках.

— Я поужинаю потом, сейчас я немного отдохну, — сказал Рашиди, не вставая.

Машаву внимательно посмотрела на сына. По всему было видно, что он очень устал.

— У нас есть вода? — спросил он.

— Да, я купила днем два ведра. Может быть, согреть?

— Зачем зря тратить дрова… Помоюсь холодной.

— Ужин найдешь в шкафу на кухне. А я пойду к соседке поболтаю, — сказала Машаву.

Помывшись, Рашиди вернулся в свою комнату, надел чистую шуку, а потом запустил руку в карман рабочих брюк и достал деньги — три шиллинга. Высыпав их на стол, он стал размышлять, на что их потратить. Потом сходил на кухню и, поужинав, сразу же лег. Когда Машаву пришла домой, Рашиди уже спал. Она заметила гору мелочи, лежавшую на стуле, но не стала трогать деньги, а тихо, чтобы не разбудить сына, прикрыла дверь. Той ночью Рашиди не просыпался — только раз-другой переворачивался с боку на бок, отгоняя надоедливых комаров.

Крик зазывалы, как обычно, разбудил Рашиди на рассвете, но на этот раз юноше было трудно подняться с постели. Он чувствовал себя так, будто накануне его избили палками. Ныли суставы, болела поясница. Он кое-как встал, умылся и оделся. Взял со стула деньги и пересчитал их — три шиллинга, и ни центом меньше. Он взял монетку в пятьдесят центов и спрятал ее под ножку кровати. Еще пятьдесят центов — на еду — он положил в карман. Оставшиеся два шиллинга он отдал матери на домашние расходы.

Рашиди пришел к кинотеатру в Малинди довольно рано. До того как собрались его товарищи, он успел выпить две чашки кофе.

* * *

Так началась для Рашиди его рабочая жизнь. Со временем он в полной мере познал все ее тяготы и начал понимать, что плата, которую он получает за свой каторжный труд, ничтожна. Долгое время он ни с кем не делился своими мыслями, так как боялся, что его не поймут и, хуже того, донесут на него Морарджи, а тот, естественно, уволит его. Но однажды он решился.

— Знаете что, — сказал он как-то после очередного дележа заработанных денег, — я вот сейчас подумал, что богачи, на которых мы работаем, получают большие доходы, а нам платят жалкие крохи.

Все так и застыли на месте. Никто и подумать не мог, что Рашиди способен произнести такое.

— А ты хоть где-нибудь зарабатывал столько? — закричал на него старик Тиндо, лицо которого перекосилось от гнева.

— Я нигде не зарабатывал таких денег, это верно. Но я нигде и не гнул спину так, как здесь, — тихо ответил Рашиди, не решаясь поднять глаза на старика.

Увидев, что тот рассердился не на шутку, юноша замолчал, испугавшись, что за такие слова можно и работу потерять.

Получив причитающиеся деньги, все стали расходиться по домам. Рашиди и Тиндо, как всегда, шли домой вместе. Долгое время они молчали. Первым заговорил старик Тиндо:

— Я так понял, что тебя не удовлетворяет плата, которую ты получаешь у нас в артели. Или, может быть, ты просто хотел пошутить? Ведь ты ежедневно зарабатываешь от трех до пяти шиллингов, а это значит, больше ста шиллингов в месяц. А знаешь ли ты, что даже служащие государственных учреждений не получают столько?

На лице Тиндо появилась натянутая улыбка. Придав своему голосу дружескую интонацию, он завел разговор о трудностях жизни, стараясь вовлечь Рашиди в откровенную беседу и убедить его, что деньги, которые он зарабатывает, не так уж плохи для молодого парня, у которого нет ни жены, ни детей. У дома Ливингстона они расстались, и каждый пошел своей дорогой.

На следующий день, придя на обычное место возле кинотеатра, Рашиди увидел, что там уже стоит Фарджалла, который всегда приходил последним.

— Как дела, Фарджалла? — поприветствовал его Рашиди.

— Нормально.

— Вижу, ты сегодня первый. Даже меня обогнал. — Рашиди пригласил Фарджаллу выпить кофе, но тот отказался, сказав, что завтракает дома.

— Знаешь что, — вдруг начал Фарджалла, — я пришел сюда так рано, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз. То, что ты сказал вчера о нашей работе и о деньгах, которые мы получаем, очень правильно. Мы все так считаем и уже давно собираемся сказать об этом старику Тиндо, но боимся, что он нас за это в порошок сотрет.

— А что, разве старик Тиндо сам не хотел бы зарабатывать больше?

— А он и так получает гораздо больше, чем мы, даже если не считать остаток, который он каждый день присваивает себе. Ходят слухи, что его частенько видят у дома нашего хозяина, — с негодованием сказал Фарджалла. — Этот старик…

Но не успел он закончить фразы, как увидел направляющегося к ним артельщика и быстро сменил тему разговора.

— Ну что, ребята, уже готовы? Нынче у нас много работы, — сказал Тиндо, криво усмехаясь.

— Что за работа?

— Нужно забрать с причала цемент. В Мазизини строят дома для белых. Весь цемент должен быть отгружен им сегодня.

Как только все были в сборе, грузчики поспешили в порт, где, не теряя ни минуты, приступили к работе. В тот день им действительно пришлось попотеть. Они работали без отдыха до шести часов вечера. Им даже не удалось пообедать, если не считать съеденной на ходу вареной маниоки, купленной в Дараджани.

Машаву даже испугалась, увидев возвратившегося с работы сына. Его одежда была испачкана больше обычного, а лицо побелело, как у исполнительницы нгомы-килуа[13].

— Что случилось?

— А-а, — махнул рукой Рашиди, — цемент.

— Ты очень устал, сынок? — спросила Машаву сочувственно.

— И не спрашивай, мам. Не только устал, но и умираю от голода, с утра почти ничего не ел, — как бы в доказательство своих слов Рашиди похлопал себя по животу. — Ужин готов?

— Да, я приготовила его сегодня пораньше. Возьми в шкафу.

Рашиди тут же пошел на кухню и жадно набросился на еду. Поев, он завернулся в шуку, которую вот уже много дней ему никак не удавалось выстирать, и, выйдя из дома, сел на деревянный чурбан у входа. Тревожные мысли одолевали Рашиди: "Мама очень постарела, и я сам должен следить за хозяйством… Нужны деньги, а их нет, хоть я и работаю целыми днями… А, ладно, будь что будет". Он вспомнил афиши, которые видел каждый день у кинотеатра. "Да, в воскресенье надо сходить в кино", — решил он. Рашиди давно собирался туда, но сначала он искал работу, а потом, когда стал грузчиком, так уставал, что никуда не выходил по вечерам. Сейчас он понемногу начал привыкать к своей работе и уставал меньше, чем раньше. И вдруг он подумал о Фарджалле и об утреннем разговоре у кинотеатра: "Да-а, старик Тиндо, оказывается, не так уж прост. Я-то думал, что это почтенный и добропорядочный человек…"

* * *

Со временем Рашиди стал опытным грузчиком. Его хорошо знали в порту. Он познакомился даже с Рамджу, мимо которого грузчики старика Тиндо частенько проезжали со своей тележкой. Индиец заприметил Рашиди еще с тех пор, как тот впервые пришел к воротам порта наниматься на работу, и сейчас при встрече здоровался с ним.

Хотя Рашиди уже долго работал в артели Тиндо, он так и не смог полюбить это дело. Ему больше нравилась работа кули, которые бывали на всех заходящих в порт кораблях, а Рашиди мог любоваться ими лишь издали. И всякий раз, встречая знакомых кули, он спрашивал, нельзя ли устроиться на работу к ним в порт. Ему надоело бегать с тележкой по городу, словно ослу в упряжке.

Как-то за обедом Рашиди сказал Фарджалле:

— Сегодня после работы я снова хочу поговорить с Тиндо о том, чтобы нам увеличили плату. Ты как, поддержишь меня?

— Я бы тебя, конечно, с удовольствием поддержал, но ведь старик Тиндо…

— Он один, а нас много. Что, ему будет плохо, если нам увеличат плату? Давай попробуем — что он нам может сделать? Ну, выгонит с работы. Найдем другую.

— Ладно, — сказал Фарджалла.

После обеда Рашиди и Фарджалла тайком от старика Тиндо познакомили остальных грузчиков со своим планом. Когда рабочий день закончился и грузчики сели кружком, чтобы поделить заработанные деньги, Рашиди вдруг переглянулся с Фарджаллой и сказал:

— Дядя Тиндо, мы хотим с тобой поговорить.

Тиндо вздрогнул.

— Я вас слушаю.

— Вот что, дядя Тиндо, — начал Рашиди, — мы давно с тобой работаем и относимся к тебе как к отцу. Но мы считаем несправедливым, что за такую тяжелую работу мы получаем так мало.

— Парень прав, — поддержал Рашиди Фарджалла.

Тиндо с удивлением посмотрел на него: этого от Фарджаллы он не ожидал. Фарджалла работал у него уже четвертый год и всегда был тихим и покорным.

Остальные грузчики тоже встали на сторону Рашиди.

— Мы согласны с ним! Согласны! — заговорили они разом.

Старику Тиндо нечего было сказать. Он со злостью посмотрел на Рашиди. Ему было ясно, что все исходит от этого молодого упрямца, которого он сам в свое время взял на работу.

— Вы же знаете, что от меня ничего не зависит. Давайте все вместе сходим к хозяину и поговорим с ним, — начал хитрить Тиндо.

Все согласились. Было решено, что пойдут трое: Тиндо, Фарджалла и Рашиди.

После этого разговора старик Тиндо не захотел идти домой вместе с Рашиди. Сославшись на то, что ему нужно еще кое-куда зайти, он ушел один. По дороге он ругал себя за то, что взял Рашиди в артель. В тот же вечер он пошел к хозяину Морарджи и рассказал ему обо всем. Не говоря ни слова, Морарджи протянул Тиндо десять шиллингов, которые тот с благодарностью принял.

— Это ничего, — успокоил он артельщика, — приведи их ко мне завтра вечером.

Подобострастно улыбаясь, Тиндо начал кланяться. Он был рад, что оказал хозяину услугу и вызвал его расположение.

На следующий день старика Тиндо будто подменили. Он не шутил и не балагурил, как обычно, а лишь отдавал короткие приказания. После работы он снова ушел домой один, договорившись с Рашиди и Фарджаллой, где и когда они встретятся, чтобы идти к Морарджи.

Парадные двери особняка Морарджи в Хурунзи были распахнуты, просторная гостиная залита электрическим светом. Морарджи беседовал там со своим приятелем, тоже индийцем. Оба в длинных белых рубахах из тафты полулежали на мягких подушках. Перед Морарджи стоял большой красивый сундук из тикового дерева.

У дверей грузчики замешкались, не решаясь войти, но Рашиди решительно переступил порог. За ним последовали Фарджалла и старик Тиндо.

— Что вам здесь нужно? — грубо спросил Морарджи.

— Хозяин, вы назначили нам встречу на сегодняшний вечер, — проговорил Тиндо, замирая от страха.

Морарджи заговорил с приятелем на своем языке, и они беседовали довольно долго, не обращая внимания на грузчиков, которые стояли в дверях и терпеливо ждали. Наконец Морарджи посмотрел на посетителей.

— Кому из вас не хватает денег? — грозно спросил он. — Тебе? Или, может, тебе? — он указал пальцем сначала на Рашиди, потом на Фарджаллу.

Фарджалла стоял, боясь пошевелиться, и молчал. Заговорил Рашиди:

— Да, хозяин. Мало денег платишь. Нам не хватает.

— Вам тоже не хватает? — спросил Морарджи, обращаясь к Тиндо и Фарджалле. Те как в рот воды набрали.

— Если тебе не хватает денег, — издевательски проговорил Морарджи, — пойди и поищи другую работу, где тебе будут платить больше. — Затем он повернулся к Тиндо: — А ты больше не бери его на работу. Все! Уходите!

— Понял, что значит слишком много мнить о себе? — насмешливо спросил Тиндо, когда они вышли на улицу.

Глава V

Прошло два месяца, прежде чем Рашиди снова нашел работу. Это не значит, что все это время он сидел сложа руки. Напротив, он делал все, чтобы куда-нибудь устроиться, но, к сожалению, безуспешно. А жить становилось все труднее: Машаву сильно постарела и уже не могла приторговывать тушеными овощами, что раньше приносило хоть какой-то доход. Питались они теперь совсем скудно, а за жилье платить и вовсе перестали. Владелец хибары пригрозил, что, если они в ближайшее время не заплатят, он выкинет их на улицу.

— Рашиди, сынок, — сказала Машаву однажды вечером. — Хозяин дома сердится, что мы ему не платим, а где взять денег, и ума не приложу. Ты сам-то что думаешь?

— Не знаю, мама.

— Остался один выход, — вздохнула Машаву. — Придется заложить мое золотое ожерелье. Это единственное, что у меня осталось.

Утром Машаву достала ожерелье и отдала Рашиди, чтобы он отнес его ростовщику.

Стоящие рядами лавки индийцев-ростовщиков образовали целые кварталы в Мчангани, Мбуйуни и Дараджани, но, в какую бы из них Рашиди ни заглядывал, везде толпились люди, которых пригнала сюда нужда. "До каких пор из нас будут пить кровь эти богатеи? — подумал Рашиди. — Ну да ничего. Всему приходит конец". Он вспомнил о том, как Морарджи выкинул его на улицу, и руки его сами собой сжались в кулаки.

Наконец в районе Дараджани ему удалось найти стоящую на отшибе лавку ростовщика, где народу было поменьше. На длинной скамье сидело человек шесть посетителей, а перед ними за большим столом — индиец-ростовщик. На столе лежали открытые блокноты.

Рашиди сел на скамейку и стал ждать. Люди клали на стол перед ростовщиком свои вещи: одежду, часы, золотые браслеты. Тот назначал цену, тут же отсчитывал деньги и выдавал каждому квитанцию. Когда очередь дошла до Рашиди, он достал свой сверток и положил его на стол.

— Разверни, — велел ростовщик.

Рашиди развернул платок и достал оттуда ожерелье. Ростовщик взял его и взвесил на ладони.

— Сто шиллингов.

Рашиди нахмурился: это был настоящий грабеж. Но делать было нечего.

— Ладно, давай.

Ростовщик отсчитал Рашиди пять двадцатишиллинговых бумажек и выписал квитанцию.

— Если не выкупишь через неделю, будешь платить по десять шиллингов в месяц за хранение.

Рашиди снова пришлось согласиться.

— За ожерелье дали сто шиллингов, — сказал Рашиди матери, вернувшись домой.

— Это ничего, — сказала она, — зато мы заплатим за жилье, а на то, что останется, сможем прожить еще два-три дня.

Рашиди стоял рядом, глядя, как она волнуется, перебирая старые замасленные бумажки.

— Мне надо идти, — сказал он.

Рашиди направился в порт. Он шел быстро и решительно, не останавливаясь и даже не отвечая на приветствия. В нем поднималась глухая злоба на старика Тиндо, из-за которого они с матерью оказались теперь в таком бедственном положении. Если бы он встретил его сейчас на дороге, то, наверное, набросился бы на него с кулаками.

В порту Рашиди разыскал индийца Рамджу — он стоял у самого дальнего крана и переругивался с грузчиками. Рашиди немного потоптался на месте, а потом тихонько тронул Рамджу за плечо:

— Господин!

Обернувшись, Рамджу с удивлением увидел возле себя Рашиди.

— А тебе что здесь надо? — заорал он так, что Рашиди оробел, замялся и не сразу смог выговорить те слова, которые собирался сказать. Он не знал, что в тот день в порту было очень много работы и администрация наняла всех, кто с утра пришел к воротам. Но рабочих рук по-прежнему не хватало.

— Господин, — наконец заговорил Рашиди. — Я пришел, чтобы вы помогли мне с работой. Я очень…

Рамджу даже не дослушал его.

— Эй, Фараджи! — позвал он. — Возьми этого мальчишку к себе.

Тот, кого звали Фараджи, подошел к Рашиди и смерил его взглядом.

— Ну что ж, парень ты вроде бы крепкий, да уж больно отощал. Ну ладно, пойдем!

Рашиди был на седьмом небе от счастья — удача пришла так неожиданно. Он пошел вслед за Фараджи к ближайшему от ворот крану и присоединился к рабочим, разгружавшим иностранное судно.

Рашиди не чувствовал себя чужаком среди кули. Он знал порт, ничто здесь не удивляло и не пугало его. И Рашиди не обижался, если за какой-то промах то один, то другой грузчик отпускал в его адрес крепкое словцо. Работа закончилась только в двенадцать часов ночи, и после обычного обыска в проходной грузчики разошлись по домам. В тот день Рашиди заработал пять шиллингов.

Машаву никак не могла заснуть: наступила полночь, а сына все еще не было. Наконец она услышала скрип открывающейся двери и увидела его на пороге.

— Ты еще никогда не приходил так поздно! Как тебе не стыдно так надолго оставлять больную мать одну?! — закричала Машаву на сына.

— Мама, не кричи. Ты что, хочешь разбудить всех соседей? Мне удалось найти работу, — спокойно сказал Рашиди. — Вот, возьми, чтобы мне утром не беспокоить тебя.

Он достал деньги, пересчитал их и дал матери три шиллинга.

На следующее утро, придя в порт, он первым делом разыскал Фараджи.

— Сегодня мы будем работать на большом корабле. Ты пойдешь с нами? — спросил он у Рашиди.

— Да, конечно, — с готовностью согласился юноша.

До сих пор он смотрел на корабли только издали, с причала, и давно мечтал побывать на каком-нибудь из них.

Грузчики, работавшие под началом Фараджи, стали сходиться к небольшому строению у края причала и, когда все были в сборе, прошли по трапу на катер, который доставил их на борт корабля. Закипела работа.

— Пошел! Вира! — кричал Фараджи крановщику, руководя погрузкой.

Другая группа грузчиков работала на барже, стоявшей на приколе недалеко от корабля. Они зацепляли груз, кран поднимал его и переносил на корабль, где его принимали грузчики Фараджи. Работа не прекращалась ни на минуту, и к полудню, порядком устав, грузчики решили отдохнуть. Они оттащили в сторону один из ящиков, разбили его крюками, вытащили консервные банки и, открыв, стали есть оказавшуюся в них рыбу.

— Ребята, зачем вы это делаете? — удивленно спросил Рашиди. Его вдруг охватил страх при мысли о том, что их сейчас может увидеть кто-нибудь из команды.

— Ты-то что волнуешься? Это что, отцу твоему принадлежит? — неприязненно бросил ему один из грузчиков, и все укоризненно посмотрели на Рашиди.

— Не обращайте на него внимания, — примирительно сказал Фараджи, — он еще совсем зеленый.

Наевшись, грузчики разбили еще один ящик и стали пить пиво из банок. Потом кто-то разыскал ящик с одеждой, вскрыли его, и каждый взял себе что-нибудь из вещей. Все это поражало Рашиди, но вмешиваться он больше не хотел. Эти грузчики уже не первый день работали в порту и знали, что делают.

После перерыва работа закипела с новой силой: подвыпившие грузчики старались как могли. В шесть часов вечера подошел катер, который отвез всех на берег.

Получив деньги, рабочие потянулись к проходной, где их, как всегда, обыскали, но грузчики знали свое дело — одежду, которую они прихватили на корабле, ни у кого не нашли.

Один за другим побежали дни. Теперь, возвращаясь по вечерам из порта, Рашиди всегда приносил домой от трех до пяти шиллингов. На эти деньги они с матерью и жили. То, что зарабатывала Машаву на плетении мешков для зерна, было не в счет: за каждый мешок давали всего двадцать центов, а на работу уходило два дня. Так что занималась она этим не из-за денег, а просто оттого, что не могла сидеть без дела.

Рашиди пошел в мать. Он работал не за страх, а за совесть и сразу же понравился Фараджи, который углядел в юноше не только трудолюбие, но и добрый нрав. Рашиди мог и пошутить, и посмеяться, но во всем знал меру и зря скалить зубы не любил. Он не сердился, когда над ним подшучивали, но сам никогда не смеялся над другими.

Однажды в порт прибыло английское судно с каким-то важным грузом. Разгружать его доверили самым надежным рабочим, в числе которых был и Рашиди. В порту была усилена охрана, а разгрузкой руководил лично мистер Джордж — управляющий английской компанией "Смит-Макензи", которой принадлежал занзибарский порт. Он стоял в стороне, внимательно наблюдая за работой. На нем была безукоризненно белая, накрахмаленная и отутюженная рубашка с короткими рукавами, шорты, белые гольфы и до блеска начищенные ботинки шоколадного цвета. Он стоял, засунув руки в карманы, и только покрикивал на рабочих.

А в это время корабельный кран поднимал несколько ящиков, упакованных в проволочную сеть. Сеть, видимо, плохо закрепили, и, едва оторвавшись от палубы, груз упал вниз. Мистер Джордж подскочил к кули, который стоял рядом, и изо всех сил пнул его ногой. Тот упал на ящики.

— Я говорил — цепляй как следует! Ты что, играть сюда пришел?! — заорал англичанин, и лицо его покраснело, как перезревшая папайя.

Работа продолжалась без остановки с утра и до семи часов вечера. Никто не обедал, только мистер Джордж в обеденное время достал из бумажного пакета сверток с бутербродами и стал жевать, не сводя глаз с грузчиков. Работа закончилась лишь после того, как англичанин убедился, что все ящики выгружены на причал. Тут же подогнали большие грузовики, ящики погрузили на них и увезли. Рабочие так и не узнали, что разгружали в тот день.

Рашиди не мог не обратить внимание на большую разницу в отношениях между грузчиками в артели старика Тиндо и среди портовых рабочих. Хотя последние частенько ругались и подшучивали друг над другом, они были намного дружнее, сплоченнее и всегда открыто обсуждали все, что их волнует.

— Ну и работа у нас! Гнем спину, как рабы! — со злостью сказал один из кули, присев с друзьями отдохнуть на палубе корабля, который они в тот день разгружали.

— Помыкают нами как скотиной, а только заговоришь о том, чтобы нам больше платили, начинают морочить голову обещаниями, — поддержал его другой рабочий.

Удивленный Рашиди спросил:

— А вы не боитесь говорить об этом с хозяевами?

Ему никто не ответил. Только Фараджи, который до этого сидел молча, взглянул на него.

— А ты что, испугался бы?

— Это не мое дело… Я ничего никому говорить не собираюсь, — ответил Рашиди, который накрепко запомнил, чем кончаются подобные жалобы.

Однажды, когда грузчики работали у причала, к ним подошел молодой человек невысокого роста с кожаной папкой в руке. Он обменялся с Фараджи несколькими фразами, после чего достал из папки какие-то листки и передал их ему. Рашиди уже не раз видел в порту этого юношу. Несколько дней спустя молодой человек снова появился в порту и на этот раз пошел прямиком в контору мистера Джорджа. Через некоторое время вышел один из сотрудников и сообщил, что управляющий приглашает Фараджи к себе. Разговор в конторе продолжался около часа. Наконец двери распахнулись, и трое мужчин показались на пороге. Молодой человек и мистер Джордж о чем-то возбужденно спорили. Лицо мистера Джорджа было красным от злости, Фараджи шел немного позади и в спор не вступал.

Мистер Джордж что-то раздраженно бросил напоследок, сел в машину и уехал. Молодой человек о чем-то еще поговорил с Фараджи, а потом тоже ушел.

— Что случилось? Зачем белый вызывал к себе Фараджи? — спросил у товарищей Рашиди, но никто ему не ответил. Каждый занимался своим делом и не выказывал никакого удивления по поводу того, что произошло сейчас у них на глазах. Рашиди сделал из этого вывод, что остальные грузчики посвящены во что-то, что для него пока остается тайной.

— Ну что там, все в порядке? — спросил один из грузчиков, когда Фараджи вернулся.

— На этот раз у них ничего не выйдет! — Фараджи достал из кармана смятую пачку листовок, расправил ее и стал раздавать листовки товарищам. — Вот, берите. Прочтете дома, а пока давайте работать.

— А что там написано? — спросил Рашиди.

Фараджи молча запустил руку в карман, достал еще одну листовку и протянул ее юноше. Рашиди взял листовку, внимательно посмотрел на нее, повертел в руках.

— А что я с ней буду делать? — обратился он к Фараджи. — Я ведь не умею читать.

— Не умеешь читать? Ну что ж, тогда возьми ее домой и попроси, чтобы кто-нибудь тебе прочитал.

Кивнув, Рашиди сложил листовку, спрятал ее в карман и снова взялся за работу. Он чувствовал, что в порту что-то затевается, но с ним об этом никто не говорил. "Почему товарищи не доверяют мне?" — с горечью спрашивал он себя.

После работы Рашиди побежал домой. Дома он быстро переоделся, поел и, не теряя ни минуты, отправился к своему другу Факи, жившему по соседству. К счастью, он застал Факи дома. Едва поприветствовав друга, Рашиди сразу же перешел к делу:

— Пожалуйста, прочти мне, что написано на этом листке.

Факи расправил листовку и начал читать:

— "Требования рабочих порта. — Он сделал паузу. — Мы, рабочие порта, протестуем против притеснений иностранной компании. Все дорожает, цены растут. Мы требуем прибавки к заработной плате и двойной оплаты сверхурочного труда…"

Факи снова сделал паузу и посмотрел на Рашиди. Тот слушал затаив дыхание.

— Ну давай же! Давай дальше! — чуть не закричал он, придвигаясь поближе.

— "Мы, рабочие порта, требуем у администрации спецодежды, улучшения условий труда и соблюдения техники безопасности. Мы требуем, чтобы администрация страховала рабочих от несчастных случаев…"

Факи прочел листовку до конца, сложил ее и отдал Рашиди.

— Вот это настоящие мужчины! — воскликнул тот. — Не то что Фарджалла и остальные из артели старика Тиндо… Спасибо тебе большое, Факи.

В ту ночь Рашиди долго не мог уснуть. "Неужели действительно все требования рабочих будут удовлетворены? — спрашивал он себя, ворочаясь с боку на бок в своей постели. — А что, если случится так же, как тогда с Морарджи?" — С этими мыслями он заснул и проспал до утра.

Просыпаться на рассвете было теперь для него привычным делом. Вот и на этот раз он поднялся с первыми лучами солнца.

— Когда ты сегодня вернешься? — спросила мать из своей комнаты. По голосу чувствовалось, что она проснулась уже давно. Рашиди хотелось поговорить с ней, но он боялся опоздать на работу.

— Сегодня я приду вовремя, — сказал он, выходя на улицу и затворяя за собой дверь.

Придя в порт, он увидел Фараджи, который сидел на краю причала, свесив ноги в воду. Фараджи жестом пригласил Рашиди сесть рядом.

— А тот парень с папкой, который приходил сюда, — кто он? — спросил Рашиди.

— Он наш друг.

— Чей это "наш"?

— Всех рабочих порта.

— Я видел, он вчера здорово ругался с белым.

— A-а, с Джорджем? Джордж — подлец! Ни стыда ни совести!

Фараджи переменил тему разговора:

— А ты что, действительно не умеешь читать?

— Не умею.

— Совсем не умеешь?

— Совсем.

— А если бы у тебя была возможность, ты стал бы учиться?

— Когда мне учиться? Мое время учиться уже прошло! Все, что мне осталось, — это руками зарабатывать на жизнь. — В словах Рашиди прозвучала горечь.

— Это ты зря! Учиться никогда не поздно. А ты еще совсем молод. Есть люди, которые тебе не только в отцы — в деды годятся, — и те учатся.

Прозвучал гудок. В тот день чинили старые канаты. Дело это было для Рашиди новым, и Фараджи приставил к нему пожилого рабочего. Часов в одиннадцать появился мистер Джордж. Он подошел, как всегда, незаметно. А тут, как на грех, один из рабочих задремал, прислонившись спиной к дереву, и товарищи не успели его предупредить о приближении хозяина. Мистер Джордж подскочил к нему, схватил за рубашку, поднял на ноги и изо всех сил ударил кулаком в лицо. Рабочий упал, однако тут же поднялся и бросился на обидчика. Они было схватились, но вовремя опомнились. Управляющий смерил рабочего презрительным взглядом.

— Чертов дурак! — тяжело дыша, выругался он и, оправляя на себе одежду, ушел.

— Я разбил бы ему голову, — весь дрожа от ненависти, процедил рабочий сквозь зубы.

— Убавь-ка пыл, брат, — сказал Фараджи, положив руку ему на плечо. — Он еще свое получит.

Все снова расселись по местам.

Уже второй раз Рашиди видел, как управляющий бьет рабочего за ничтожную провинность. "Богач — он богач и есть, — подумал Рашиди, — к какому бы народу он ни принадлежал: будь он индиец, белый или черный". И он стал прислушиваться к разговору рабочих, которые на чем свет стоит ругали администрацию порта, тянущую из них последние жилы.

Домой Фараджи и Рашиди возвращались вместе.

Некоторое время они шли молча.

— А что, вы тоже живете в Гулиони? — прервал молчание Рашиди.

— Сегодня мне в ту сторону, а вообще-то я живу в Кикваджуни. — Снова помолчав, Фараджи спросил: — Ну, как же насчет нашего утреннего разговора?

— Какого разговора?

— О твоей учебе.

— А как же работа? Когда же мне учиться?

— Послушай, знаешь дом напротив лавки араба в районе Мичезани?

— Знаю.

— Так вот, в том доме наши друзья организовали бесплатные вечерние занятия для рабочих.

— Вы сегодня уже второй раз говорите о наших друзьях. Кто они такие?

— Друзья-то? Это хорошие ребята, которые нам сочувствуют и борются за наши права, то есть за права рабочих. Я имею в виду не только рабочих порта, но и рабочих всей страны. Они борются за наши права, потому что не хотят, чтобы мы жили в нищете и бесправии. — Фараджи говорил это спокойным негромким голосом, как учитель, объясняющий урок. — Кстати, ты прочел листовку, которую я тебе дал вчера?

— Да, я нашел человека, который прочитал мне ее.

— Ты понял, о чем там говорится?

— Конечно!

— Ну, и что ты скажешь?

— Все это правильно, но… — Рашиди замялся.

— Что "но"?

— Вы знаете, — с трудом подбирая слова, начал Рашиди, — до того, как прийти в порт, я работал у одного богача, Морарджи. Вы, наверное, о нем слышали. И вот мы с друзьями однажды договорились пойти к нему и потребовать, чтобы нам платили больше — работа была очень тяжелая. Но когда мы к нему пришли, никто не решился сказать это ему в лицо; друзья предали меня. Только я один и сказал ему, что денег, которые он платит, не хватает на жизнь. За это меня выгнали, и я много дней просидел без работы. Нам даже пришлось заложить мамино золотое ожерелье, чтобы заплатить за жилье. Так вот, я не хочу, чтобы это произошло со мной еще раз.

— Ведь ты знаешь, что мы, портовые рабочие, всегда вместе. Наша сила — в единстве. Но давай лучше поговорим пока об учебе. Ты пойдешь учиться?

— Попробую, да мне одному идти не хочется.

— Ладно, я провожу тебя. Встречаемся завтра после работы.

На следующее утро Рашиди застал Фараджи на том же месте — у воды — и, не дожидаясь приглашения, сел рядом с ним.

— Ну что, хорошенько подумал над тем, что я говорил тебе вчера?

— Над чем именно? Мы вчера много о чем говорили.

— А над тем, что тебе надо учиться.

Их разговор прервал тот самый молодой человек, который приходил в порт накануне. Он подошел к Фараджи и тронул его за плечо.

— А, ты уже здесь? Подожди немного — я поговорю с ребятами.

Фараджи встал и пошел вдоль причала, останавливаясь то у одной группы грузчиков, то у другой, а молодой человек стоял в стороне и ждал.

— Завтра в восемь вечера, — сказал ему Фараджи.

— Договорились, — ответил молодой человек и ушел.

Рашиди очень хотелось узнать, что за дела были у Фараджи с этим человеком, но спросить своего старшего друга он не решился.

По разговорам рабочих Рашиди понял, что их отношения с администрацией порта все больше обостряются. Грузчиков обманывали, унижали, а порой и избивали. Время от времени Рашиди слышал, как Фараджи успокаивает то одного, то другого кули, отговаривая их мстить управляющему или кому-либо еще из администрации за нанесенную обиду. Цель Фараджи заключалась вовсе не в том, чтобы научить рабочих безропотно сносить унижения, — напротив, он объяснял им, что, действуя сгоряча и в одиночку, ничего не добьешься. Необдуманные шаги одного человека могут повредить не только ему самому, но и всем, поскольку наверняка будут использованы администрацией как предлог для ужесточения эксплуатации. "Сначала думай, потом делай", — не уставал повторять он.

Около восьми часов вечера Фараджи и Рашиди встретились у лавки Салума Бени и через несколько минут уже входили в дверь просторного каменного дома. Помещение освещалось электрическими лампочками, свисающими прямо с балок, которые поддерживали крышу. На скамьях сидели люди. Перед ними была большая, вся исписанная мелом доска, у которой стоял юноша в белой рубашке и белых брюках. Он что-то рассказывал, но, увидев Фараджи и Рашиди, замолчал. Фараджи остановился в дверях и стал искать кого-то глазами. Юноша подошел к нему:

— Господин, вам помочь? Вы кого-то ищете?

— Могу я видеть старика Чума? — спросил Фараджи.

— Сейчас он вышел, но предупредил меня, что к нему могут прийти.

Юноша положил мел на стол, и они с Фараджи вышли за дверь, оставив Рашиди в комнате. Юноша скоро вернулся и, тронув Рашиди за руку, указал на скамью в первом ряду.

— Добро пожаловать, товарищ! А вы подвиньтесь немного, — сказал он тем, кто сидел на скамье. Они, потеснившись, освободили место для Рашиди.

— Сегодня у нас появился новый товарищ, — обратился учитель к аудитории. — Поскольку мы уже кое-что прошли, ему понадобится ваша помощь, чтобы догнать класс. А как тебя зовут? — снова обратился он к новичку.

— Рашиди.

— Так вот, Рашиди, завтра приходи с тетрадкой и ручкой. Если не сумеешь достать тетрадь, для начала подойдет и чистый лист бумаги.

Учитель продолжил объяснения. Он показывал ученикам буквы, которые были написаны на доске, громко и отчетливо произносил их, а все хором повторяли за ним. Рашиди ничего не понимал, но сидел молча, внимательно слушая и учителя, и повторяющих за ним учеников. Время от времени учитель вызывал их по одному и задавал вопросы, чтобы удостовериться, что они поняли его объяснения. Занятия кончились только в полночь. Выйдя на улицу, Рашиди увидел, что четверо учеников еще не ушли, а сели и о чем-то беседуют. Рашиди хотел было поговорить с ними, но потом решил не задерживаться и отправился домой.

Этот день многое изменил в жизни Рашиди. До этого он и предположить не мог, что ему когда-нибудь придется сесть за парту. Раньше он считал, что время, отпущенное каждому человеку на учебу, для него давно прошло, но, увидев, что среди тех, кто посещал уроки в вечерней школе, были люди, которые годились ему в отцы, он успокоился. "Фараджи говорил правду", — подумал он и стал размышлять, что может дать ему учеба. В работе она ему не пригодится — это уж точно. "И все-таки учиться нужно хотя бы для того, чтобы самому читать листовки, которые раздает Фараджи, — решил Рашиди. — Что, я так всегда и буду бегать к Факи, чтобы он мне их читал?"

На следующий день по пути с работы он купил себе в Дараджани тетрадь и ручку, ненадолго зашел домой и оттуда, не теряя ни минуты, отправился в школу. На этот раз он смело вошел в уже знакомую для него классную комнату и сел на свое место. Урок в тот день проходил как обычно: учитель объяснял новый материал, задавал вопросы. Два-три раза он вызывал и Рашиди, но тот не мог еще ответить — он пока не различал букв, которые были написаны на доске. Когда урок закончился, учитель попросил Рашиди задержаться. Взяв у него тетрадь, он аккуратно переписал в нее буквы.

— Дома попробуешь написать точно такие же, — сказал он.

Придя домой, Рашиди сразу же взялся за уроки. Он зажег керосиновую лампу, приспособил себе под письменный стол пустой ящик и начал выводить в тетради буквы. Для человека, который впервые в жизни взял в руки перо, это было совсем не легкое дело. Он старался изо всех сил, но ручка то и дело выскальзывала из его непослушных пальцев, и многие буквы получались совсем не такими, какими их изобразил учитель.

А в порту тем временем назревали серьезные события. Рабочие больше не хотели терпеть тяжелых условий труда и все решительнее шли за своими вожаками — группой сознательной, революционно настроенной молодежи. В порту был создан профсоюз, руководство которого планировало предпринять решительные шаги в случае, если администрация не примет требований рабочих. Фараджи старался не посвящать Рашиди в происходящее. Он хотел, чтобы юноша обжился в порту, понял, на чьей стороне правда, и сам сделал выбор.

Однажды, возвратившись с занятий домой, Рашиди решил разыскать Факи. Обычно в этот час его друг сидел за картами в кофейне. Сегодняшний вечер не был исключением: протиснувшись через шумную толпу людей, наблюдавших за карточной игрой, Рашиди увидел за столиком Факи. Игроки заканчивали последний кон.

— Хорошо, что я тебя нашел, — сказал Рашиди, дождавшись, пока игра закончилась и Факи встал из-за стола. — Мне нужна твоя помощь.

— В чем?

— Ты знаешь, я начал учиться и прошу, чтобы ты немного помог мне с занятиями.

— Начал учиться? — удивился Факи. — И когда ты успеваешь? Ведь ты работаешь от зари до зари. Когда же ты ходишь в школу?

— После работы.

— А во сколько ты возвращаешься домой из школы?

— Когда в девять, а когда — в десять.

Факи был поражен. Рашиди с утра до вечера работает в порту, потом идет в школу, а теперь еще и хочет брать дополнительные уроки.

— И как же ты хочешь заниматься?

— Я буду тебе рассказывать, что мы проходили на уроке, а ты будешь давать мне письменные упражнения на пройденный материал.

— Ладно, согласен, — сказал Факи, и они попрощались.

На следующий день после игры Факи пришел к Рашиди.

— Ты готов?

— Да.

В комнате Рашиди горела не обычная чадящая самоделка, а настоящая керосиновая лампа. Рашиди усадил Факи на кровать, сам сел на пустой ящик, и урок начался. Рашиди пересказывал то, что они прошли в классе, и, если он ошибался, Факи поправлял его. Потом они вместе писали буквы. Перед уходом Факи дал Рашиди задание и посоветовал, какие учебники купить.

— Если завтра я опоздаю, зайди за мной в кофейню, — сказал он на прощание.

Когда Факи ушел, Рашиди погасил лампу и без сил упал на кровать. Он попробовал было еще раз повторить про себя то, что узнал за сегодняшний день, но не заметил, как заснул.

С учителем Рашиди повезло: он всю душу вкладывал в своих учеников, был терпелив и не сердился, когда кто-нибудь из них чего-то не понимал или делал ошибки. Он хвалил успевающих, а для отстающих устраивал дополнительные занятия.

Машаву не могла узнать сына. Придя с работы, он спешил в школу, а потом до двенадцати или даже до часу ночи занимался с Факи. Изменилась и его комната: посередине стоял ящик, заменявший ему письменный стол; появились незнакомые вещи: тетради, учебники, карандаши. Машаву не понимала этой страсти сына, но относилась к ней снисходительно.

Глава VI

Было раннее утро. Дул сильный ветер. Из-за ночного шторма рыбаки возвращались домой без улова. Все небо заволокло темными грозовыми тучами. Под порывами ветра стаи ворон с тревожным карканьем срывались с манговых деревьев, стремясь найти убежище под крышами домов. Рашиди думал о предстоящем дне: неужели в такую качку придется работать на корабле? Да, жизнь кули нелегка, но ведь надо как-то зарабатывать на жизнь. Денег не хватало: расходы увеличивались, долги росли. Мало того, что нужно было платить за заложенное ожерелье, они с матерью задолжали к тому же всем лавочникам в округе. А ведь он не позволял себе никаких развлечений — даже в кино, мимо которого он проходил каждый день, ему удавалось побывать разве что в мечтах.

Он отыскал Фараджи, тот был мрачен.

— Что нового? — спросил Рашиди.

— Пока ничего. Пошли, уже пора. Сегодня мы разгружаем сахар.

Груз находился на борту панамского судна. Мешки с сахаром перегружались на баржи, а затем уже на берег. Как обычно, катер доставил грузчиков на корабль, а оттуда Фараджи с товарищами перебрались на баржу. Рядом с Рашиди, прямо у борта, работал молодой парень по имени Манафи. Корабельный кран спускал на баржу сразу по шесть мешков; грузчики принимали их и укладывали рядами. Вдруг один из крюков не выдержал — и мешки полетели вниз.

— Берегись! — громко крикнул Фараджи. Он оттолкнул Рашиди и бросился на помощь к Манафи, но не успел. Раздался громкий крик, Манафи ударился головой о борт баржи и рухнул в море. Многие грузчики прыгнули вслед за ним, но Манафи уже исчез под водой, а в том месте, где он упал, вода окрасилась кровью.

Работа была остановлена, с судна спущены шлюпки. На одной из них Фараджи отправился на берег. Он нашел управляющего в конторе. Печальная новость не произвела на того никакого впечатления.

— Наверное, сам упал. Может быть, он был пьяный? — спросил мистер Джордж.

— Его сбросил за борт сорвавшийся груз, — твердо ответил Фараджи.

— Так что же вы хотите от меня? — Мистер Джордж вынул сигару изо рта и погрузился в чтение бумаг, разложенных перед ним на столе.

— Чего я хочу от вас? Вы, наверное, меня не поняли: у вас в порту погибает человек! — Лицо Фараджи исказилось от ярости, зрачки расширились, губы задрожали. Управляющий нехотя поднял телефонную трубку и вызвал спасательную службу порта. Вскоре мистер Джордж, Фараджи и водолазы на спасательном катере прибыли на место происшествия. Поиски продолжались до ночи, но тело Манафи так и не нашли.

На следующий день Фараджи с утра пришел в контору мистера Джорджа.

— Что тебе нужно? — раздраженно спросил управляющий.

— У Манафи остались жена и трое детей. Как компания возместит им потерю кормильца?

— Манафи был поденным рабочим. Компания не может заботиться о его семье, — отрезал англичанин.

— Не может? — вскричал Фараджи, грохнув кулаком по столу так, что лежавшие на нем бумаги разлетелись в разные стороны.

— Ты что, пришел сюда хулиганить? Я сейчас вызову полицию! — возмущенным тоном проговорил мистер Джордж и сделал вид, что хочет снять телефонную трубку, но Фараджи даже не двинулся с места.

— Да не боюсь я вашей полиции! Сколько времени мы уже требуем, чтобы компания страховала жизнь рабочих? А вы все отделываетесь пустыми обещаниями! Ну ничего! Теперь мы по крайней мере знаем, что нам делать.

Фараджи вышел, хлопнув дверью. Снаружи его ждали рабочие. Смерть Манафи потрясла всех.

— Они говорят, что ничего не могут сделать, — тихо сказал Фараджи.

— Да не может этого быть! — взорвался один из рабочих. — До каких пор мы будем терпеть такое?

Рашиди стоял вместе со всеми. Сердце его сжималось от боли. Подумав, Фараджи сказал:

— Слушайте! Все рабочие порта должны собраться в воскресенье в половине восьмого вечера в здании профсоюза.

Глава VII

В воскресенье вечером рабочие порта стали собираться в здании, служившем штаб-квартирой их профсоюза. Пришло столько народу, что небольшое помещение не смогло вместить всех, и тем, кто пришел позже других, пришлось стоять на улице. Это был первый митинг, на котором присутствовал Рашиди. До этого он даже не знал, что у них, портовых рабочих, есть собственный профсоюз. Рашиди встретил здесь много знакомых, в том числе и невысокого молодого человека с неизменной папкой. Оказалось, что его зовут Бакари и что он один из руководителей профсоюза.

О чем-то шепотом посовещавшись с Фараджи, Бакари достал из папки какие-то бумаги, быстро просмотрел их и встал, давая понять, что собирается говорить. Все затихли.

— Товарищи рабочие порта! — начал он. — Мы собрались сегодня, чтобы обсудить, как действовать дальше. Многие наши товарищи лишились жизни в результате несчастных случаев в порту, многие получили увечья и остались калеками. Вот недавно опять случилась авария и погиб один из наших грузчиков, а компания "Смит — Макензи" заявляет, что ей нет до этого никакого дела. Мне кажется, что настало время действовать. Как вы считаете, товарищи?

— Да! Да! Правильно! — закричали в толпе.

— Наше главное оружие — забастовка. Готовы ли вы бастовать?

— Готовы! Готовы! — послышалось в ответ.

— Значит, решено. С завтрашнего дня мы объявляем забастовку, и никто в порту не приступит к работе без особого решения профсоюза.

Бакари стал излагать план проведения забастовки, но не успел он закончить, как к зданию подъехали две полицейские машины, из которых с криками выскочили вооруженные полицейские. Ими командовал офицер-англичанин.

Люди, стоявшие снаружи, начали разбегаться, а полицейские сразу же бросились в здание, где проходил митинг. Они попытались с ходу прорваться внутрь, но в зале было тесно, рабочие у входа начали оказывать сопротивление. Тогда были пущены в ход дубинки. Послышались крики, стоны. Наконец стало тихо: одним удалось вырваться наружу, другие замерли на месте, с опаской оглядываясь.

Офицер с несколькими полицейскими подошел к Бакари и Фараджи. Его взгляд упал на кожаную папку, но не успел он протянуть к ней руку, как Рашиди метнулся вперед, схватил ее и бросился к выходу. Полицейские попытались остановить его, но Рашиди, лавируя между людьми, ловко выскользнул на улицу и пустился наутек. Наблюдавший за этой сценой офицер, покраснев от злости, повернулся к Фараджи и Бакари.

— Где разрешение на митинг? — прорычал он.

— А почему вы стали избивать людей, вместо того чтобы сразу спросить, есть ли у нас разрешение? — спросил Бакари.

— Я спрашиваю: где разрешение на митинг? — взревел офицер, протягивая вперед руку.

— Мы собрались в помещении — для таких митингов разрешения на требуется, — сказал Фараджи.

— Арестовать обоих! — скомандовал офицер.

— За что? — спросил Фараджи. — Мы не нарушали законов.

— Молчать! — закричал офицер. — Пошли! — на ходу бросил он полицейским, и те схватили Фараджи и Бакари, втолкнули их в машину, отвезли в полицейский участок Нгамбо и бросили в камеру.

А Рашиди без остановки пробежал весь путь от Миембени, где проходил митинг, до Гулиони, где он жил, и, тяжело дыша, вошел в свой дом. Задремавшая уже было Машаву испуганно села в постели.

— Что такое? Почему ты так бежал? — встревоженно спросила она.

Рашиди ничего не ответил. Он прошел к себе в комнату и стал внимательно осматриваться, решая, где спрятать папку.

— Рашиди, я тебя спрашиваю! Что ты натворил? От кого ты бежал?

— Ничего я не натворил, — ответил Рашиди, пряча папку под покрывало.

Машаву встала с постели и теперь уже кричала во весь голос:

— Ну надо же! Прибегаешь откуда-то ночью! Заставляешь меня кричать в такой час! За что мне такое наказание? Видишь же, что я больна, — и все равно шляешься где-то по ночам!

Рашиди, не теряя ни минуты, вышел из дому и направился назад, в Миембени, но там все уже было спокойно, будто ничего и не произошло.

Арест Фараджи и Бакари возмутил рабочих порта, и в ту же ночь они собрались у полицейского участка в Нгамбо.

Ропот и выкрики из толпы усиливались. Тогда старший офицер отдал приказ полицейским вооружиться и занять оборону, после чего вышел к рабочим.

— Уходите отсюда! — начал он. — Ваши друзья находятся под арестом в полицейском участке, и ваше собрание противозаконно. Уходите!

На некоторое время воцарилась тишина, и один из рабочих сказал:

— Пойдемте отсюда! Завтра разберемся.

— Ах ты, гад! — со злостью закричал на него другой. — Сам мотай отсюда.

В толпе разгорелись споры: одни предлагали уйти, другие — остаться. Полицейские, воспользовавшись замешательством, вышли из укрытия и направили на рабочих винтовки. После второго предупреждения, когда обстановка накалилась до предела, грузчики начали расходиться.

Уже ночью весть о забастовке распространилась по всей округе. Портовые рабочие предупреждали безработных держаться от порта подальше. Кто-то из портовиков вызвался пройти с гонгом по рабочим кварталам, призывая людей не выходить на работу.

Наступило утро. Солнце осветило землю первыми лучами. Океан был беспокоен, только иногда из воды выпрыгивал дельфин и снова нырял в глубину. Вдали маячили корабли, похожие на гребни волн на поверхности океана.

Время шло, и в половине восьмого утра, как обычно, раздался гудок, но, казалось, его услышали только мистер Джордж да еще несколько европейцев из компании "Смит-Макензи". В порту было безлюдно, не было привычной суеты и сутолоки. Краны, беспомощно повиснув, замерли в воздухе. У ворот одиноко стоял индиец Рамджу с никому не нужными сейчас пропусками.

Колониальная администрация встревожилась не на шутку. Часов в десять утра машина Отдела информации, оборудованная громкоговорителем, проехала по улицам города, приглашая на работу в порт всех желающих. Но все было напрасно.

А тем временем Фараджи и Бакари все еще сидели в полицейском участке Нгамбо.

— Фараджи, ты не помнишь, кто взял мою кожаную папку? — спросил Бакари.

— Кажется, Рашиди. Если папку взял он, то можешь не беспокоиться. Это свой парень.

Железная дверь их камеры с грохотом открылась, и вошел полицейский.

— Выходите! — скомандовал он.

Конвойный отвел их в комнату, где за столом сидел незнакомый полицейский офицер-англичанин. Огромный и толстый, он был похож на сидящего бегемота.

— Вы что, хотите неприятностей? — спросил офицер.

— Нет, мы хотим человеческих условий работы, — спокойно и твердо ответил Фараджи.

— Сегодня же все должны выйти в порт, — злобно отчеканил офицер.

— У рабочих есть право на забастовку, — сказал Фараджи.

— Если ваши люди не выйдут на работу, мы будем вас судить! — повысил голос офицер и позвонил в колокольчик.

В дверях вырос полицейский.

— Уведите их обратно в камеру! — приказал офицер.

* * *

На третье утро после ареста Фараджи и Бакари в здании профсоюза стали собираться люди. Первым пришел Чум — один из членов исполкома профсоюза портовых рабочих. В зале повсюду валялись сломанные стулья и скамьи, разбросанные бумаги. Скоро подошли другие рабочие. Стали решать, как быть дальше. Чум предложил срочно созвать заседание исполкома профсоюза, а остальным во избежание полицейских преследований пока разойтись. Так и сделали.

На заседании решили послать в комиссариат полиции делегацию рабочих.

На переговоры с комиссаром отправились Чум, Убва и Мбарака. Они сели на велосипеды и быстро добрались до дворца Бейт-эль-Аджаб, где располагался комиссариат полиции. Комиссар согласился принять рабочих, но заставил их прождать в приемной около часу. Он встретил их, сидя за столом в своем просторном кабинете.

— What can I do for you?[14] — нарочито вежливо спросил он.

Чум и его друзья, которые не знали английского языка, недоуменно переглянулись и пожали плечами.

— Я спрашиваю, что вам здесь нужно? — резко меняя тон, спросил комиссар, переходя на суахили.

Чум и Убва снова переглянулись, решая, кому начать. Убва уже открыл было рот, но резкий голос полицейского комиссара прервал его:

— Вы что, тоже захотели в тюрьму?

— Мы пришли сюда, чтобы узнать, за что арестовали наших друзей, — с достоинством проговорил Убва.

— Ваши друзья — смутьяны, и если вы будете устраивать беспорядки, то тоже окажетесь в тюрьме.

— Мы не устраиваем и не собираемся устраивать беспорядки. У нас, рабочих, возник трудовой конфликт с администрацией порта. Разве это повод для того, чтобы бросать людей за решетку?

— Listen, you, fools![15] Мы вас всех пересажаем, если будете бунтовать. — И он встал из-за стола, давая понять, что разговор окончен.

Повернувшись к Чуму, Убва прошептал ему, что пора уходить, но Чум упрямо не двигался с места, пока вконец выведенный из себя комиссар не приказал им убираться вон.

У штаб-квартиры профсоюза их с нетерпением ждали рабочие.

— Ну как? Что решили?

— Они не хотят их выпускать, но…

И в эту минуту раздался крик:

— Вот они! Идут!

Власти все же выпустили из тюрьмы рабочих вожаков. Портовики с радостью приветствовали их. Встретившись с друзьями, Бакари сразу же спросил:

— Как забастовка? Продолжается?

— Забастовка продолжается, но есть трудности, — ответил Чум.

— Без трудностей в таком деле не бывает, — заметил Бакари.

— Семьи рабочих голодают, — сказал Чум. — У них кончились деньги. В профсоюзе денег тоже нет. Прямо не знаем, что делать. Уже есть такие, кто не выдержал и вернулся на работу, но, к счастью, их немного. В основном все работы в порту заморожены.

— Нам надо продержаться до тех пор, пока руководство компании не согласится обсудить с нами наши требования… А где моя папка? — вдруг вспомнил Бакари.

— Мы ее спрятали в твоей комнате. Ее вчера принес Рашиди.

— Вот здорово, — облегченно вздохнул Бакари.

* * *

Когда пошла вторая неделя забастовки, положение портовиков стало отчаянным, но они не сдавались. Рабочие брали деньги в долг у ростовщиков, покупали продукты в кредит в небольших лавчонках, их жены начали приторговывать на рынке — все это давало им возможность хоть как-то держаться.

Порт словно вымер. В гавани застыли корабли. Рядом с ними беспомощно покачивались на волнах брошенные баржи. На причале громоздились сотни мешков гвоздики, предназначенные для отправки за границу. Представители торговых фирм осаждали администрацию компании "Смит — Макензи". Капитаны кораблей, ждущих разгрузки, предупреждали, что уйдут из порта вместе с грузом. В этих условиях директорат компании был вынужден пригласить руководство профсоюза для переговоров. Их решено было провести в здании правления компании "Смит — Макензи".

С утра все было готово для переговоров. В просторном зале заседаний по обеим сторонам длинного стола сияли полировкой тиковые стулья. Перпендикулярно этому стоял другой стол, поменьше. Зал находился на первом этаже, и в его широкие окна, которые были сейчас открыты, дул приятный ветер с моря.

Когда в девять часов утра представители профсоюза — Бакари и Фараджи — вошли в зал, там их ждало все высшее руководство компании: четверо англичан, одетых в одинаковые белые рубашки, белые шорты, белые гольфы и шоколадного цвета ботинки — униформу служащих компании.

— Well, get them some tea[16], — распорядился один из англичан.

Тогда другой поднял телефонную трубку и что-то отрывисто сказал по-английски. Не прошло и минуты, как в зал с подносом в руках вошла красивая девушка-индианка. Она поставила чашку с чаем перед каждым из присутствующих и грациозно удалилась.

— Угощайтесь, — сказал один из англичан, поднося к губам свою чашку.

— Мы пришли сюда не чаи распивать, — ответил Бакари.

— Uncivilized people[17]! — прокомментировал другой служащий, делая очередной глоток, и все англичане рассмеялись.

Бакари все понял, но промолчал, решив не вступать в посторонние разговоры.

Англичане закурили сигареты, и только один из них, видимо самый главный, сидевший за небольшим столом лицом к присутствующим, безуспешно пытался раскурить трубку.

Бакари и Фараджи сидели и спокойно ждали. Иногда Фараджи бросал взгляд за окно, туда, где виднелся порт: застывшие в воздухе краны, покрытые брезентом баржи, мерно покачивающиеся на волнах. Изредка до них доносились звуки рога — это рыбаки-васегеджу[18] предупреждали друг друга, что лов закончен и пора возвращаться на берег.

— Ну так что же вы решили? Собираетесь возвращаться на работу или нет? — прервал молчание англичанин, куривший трубку.

— Не собираемся, — ответил Фараджи. — Вы сами прекрасно знаете — почему.

— Послушайте, — вступил в разговор англичанин, сидевший как раз напротив Фараджи, — вы ведь знаете, что на Занзибаре полно людей, которые болтаются без дела. Мы можем взять на работу их.

— Знаем, — сказал Фараджи.

— Не надо с ними так, Моррис, — сказал по-английски человек с трубкой. Он положил ее на пепельницу и оперся локтями на стол. — Вот что я скажу, — продолжил он, переходя на суахили. — Мы давно хотим увеличить вам заработную плату, но, понимаете, в настоящее время компания терпит убытки…

— Вы терпите убытки? — перебил его Бакари. — Почему же вы тогда не закроете компанию и не уберетесь восвояси?

— Какую прибавку к зарплате вы хотите? — сухо спросил один из представителей администрации.

— Мы хотим не только прибавки к зарплате. Вот наши требования. — Фараджи положил на стол лист бумаги.

— Хорошо. Мы рассмотрим их. И не стоит из-за этого бастовать. Скажите вашим людям, чтобы они приступали к работе, а мы будем постепенно решать все поставленные вами вопросы.

На этом переговоры закончились. Получив обещание, что требования рабочих будут рассмотрены, Фараджи и Бакари ушли. Завершилась и продолжавшаяся десять дней забастовка — на одиннадцатый день портовики приступили к работе.

* * *

Шли дни, недели, месяцы, а в жизни рабочих ничего не менялось. Грузчиков увольняли за малейшую провинность; все дорожало, а зарплата оставалась прежней. Жить стало еще труднее.

Однажды днем, когда солнце приближалось к зениту и работа на корабле была в самом разгаре, грузчики увидели, что к ним приближается моторка управляющего компанией.

— Что ему здесь нужно? — озабоченно спросил один из рабочих.

— Какой черт его сюда несет, да еще в такой час? — откликнулся другой.

Через некоторое время лодка управляющего подошла к барже, стоящей у борта океанского лайнера.

— Где Рашиди? — крикнул мистер Джордж, не вылезая из моторки.

— Эй, Рашиди! Рашиди! — закричали грузчики с баржи.

Рашиди, по пояс голый, с мокрым от пота телом, перегнулся через борт:

— Чего?

— Тебя зовут.

Рашиди перебрался с судна на баржу и подошел к борту, у которого стояла моторка.

— В порт пришел твой сосед. Срочно хочет тебя видеть, — сказал ему мистер Джордж.

— Сейчас. Я только рубашку надену.

Рашиди спустился на моторку, и та, развернувшись, пошла к берегу.

Сосед принес известие о смерти Машаву.

Смерть матери потрясла Рашиди. Он рыдал как ребенок, и соседки, которые собрались у них в доме, чтобы оплакать покойницу, никак не могли утешить его. Выйдя во двор, Рашиди сел на деревянный чурбан. Он никак не мог собраться с мыслями. В кармане у него не было ни цента, а нужно было срочно съездить в деревню к дяде Фархани, брату покойной матери, и сообщить ему о предстоящих похоронах. Крики и плач женщин не давали сосредоточиться.

Вдруг его кто-то окликнул. Он поднял голову и увидел Фараджи.

— Так не годится, Рашиди. Крепись и не мучай себя.

Сочувствие друга тронуло Рашиди, слезы сами полились у него из глаз.

— Когда похороны? — спросил Фараджи.

— Завтра, после полудня.

— Вот, держи. Мы тут собрали немного. — Фараджи вложил в руку Рашиди стошиллинговую бумажку и, попрощавшись, ушел…

Смерть Машаву была для Рашиди тяжелым ударом. Не в силах примириться с мыслью о том, что матери больше нет, он почти ничего не ел и потому осунулся, исхудал… Прошло много времени, прежде чем жизнь Рашиди начала входить в привычную колею.

Глава VIII

Как-то Рашиди возвращался домой вместе со своим другом, молодым рабочим Салумом. После погрузки мешков с гвоздикой оба еле держались на ногах от усталости. Неожиданно Салум сказал:

— Вот сегодня в Чаани будет веселье!

— Что будет? — не понял Рашиди.

— Будут играть два оркестра: таарабу и маумбва[19].

— Да я это… не особенно…

Но Салум набросился на него:

— Что "не особенно"? Сегодня суббота. Значит, мы имеем право немного поразвлечься. Всю жизнь только и знаем, что таскать мешки. Пойдем! Давай хоть один вечер повеселимся.

Рашиди заколебался. А действительно, почему бы сегодня не пойти в Чаани?

— А как мы доберемся туда? Где мы ночью найдем такси?

— У меня есть велосипед, — сказал Салум, — и у него очень крепкий багажник. Так что прокатишься, как в кресле.

— Ну ладно, — согласился Рашиди. — Заезжай за мной часов в десять.

Еще не было десяти, когда Салум подъехал к дому Рашиди и посигналил звонком. Рашиди уже ждал его. Он постарался приодеться: на нем была нарядная клетчатая рубашка, брюки и парусиновые туфли.

Ночь была хороша. Луна на небе светила ярко. Несмотря на поздний час, дорога не была пустынной: на шоссе их постоянно обгоняли машины, попадалось много велосипедистов. Все направлялись в Чаани.

Шум нгомы[20] они услышали еще издалека.

— Ну, что я тебе говорил! — радостно засмеялся Салум.

Скоро они свернули с шоссе и, проехав метров сто по проселочной дороге, оказались на месте. Все пространство, где происходило празднество, освещалось электрическими лампочками. Шум сотен людских голосов и звуки музыки сливались в один невообразимый гул.

Сначала Салум и Рашиди пошли смотреть нгому под названием "Собака устала". Веселье было в самом разгаре. Женщины — на всех желтые в голубой горошек канги, — пританцовывая, кружком обступили музыкантов. Вокруг собралась огромная толпа — в основном мужчины. Некоторые из них, захваченные ритмом танца, сами приплясывали на месте. А тем временем между женщинами разгоралось настоящее соревнование. Они быстро и грациозно двигались, ноги отбивали бешеный ритм, полные груди подрагивали, бедра ходили из стороны в сторону. Казалось, их гибкие тела лишены костей. Каждой из участниц нгомы хотелось чем-то выделиться из общей массы: одни кокетливо поводили глазами, другие старались повыше подпрыгнуть и погромче пропеть. Но были среди них и те, что танцевали словно нехотя, смущенно потупившись.

Музыканты тоже не жалели сил. Уже не оставалось зрителя, чьи ноги сами по себе не приплясывали бы в ритме танца. Время от времени кто-нибудь из зрителей, не выдержав, выскакивал в круг танцующих, а потом снова возвращался на свое место. Рашиди стоял, оглушенный происходящим. Такого ему никогда не приходилось видеть. Это, правда, не означало, что он никогда не видел, как танцуют нгому "Собака устала". Наверное, на всем Занзибаре не сыщется ребенка, который не видел бы этого. Дети и сами часто устраивают эту нгому, используя в качестве музыкальных инструментов ящики и пустые консервные банки. Рашиди часто наблюдал, как ее танцуют днем в Нгамбо — по случаю рождения ребенка или свадьбы. Но в этом танце под ночным небом Чаани было что-то особенное, волнующее и страстное.

Через полчаса Салум тронул Рашиди за плечо:

— Пойдем послушаем, как там поют.

— Подожди немного, — не оборачиваясь, попросил Рашиди.

— Пойдем: там еще лучше. Играют музыку таарабу, поют.

Рашиди ничего не ответил. Он стоял и как зачарованный смотрел на танцующих женщин.

— Ну пойдем же, — снова позвал Салум.

Рашиди нехотя повернулся к нему:

— Ты иди, а я подожду тебя здесь.

Салум постоял еще немного, а потом ушел слушать игру оркестра-таарабу.

Среди участниц нгомы была девушка, которая танцевала, стыдливо прикрыв кангой обнаженные плечи и скромно потупив взор. Она старалась танцевать как можно проще и незаметнее, и все равно в ней было что-то такое, что приковывало к ней взгляды многих мужчин. Рашиди тоже не мог оторвать от нее восхищенного взора. Ему казалось, что он знает ее или по крайней мере когда-то видел. Он не отрываясь смотрел на нее до тех пор, пока девушка не перехватила его взгляд.

Рашиди смутился и пошел искать Салума. Тот стоял захваченный музыкой, уносясь в мыслях куда-то далеко-далеко. Он даже вздрогнул, когда Рашиди тронул его за плечо.

— Что, устал от нгомы? — спросил Салум.

— Нет, я еще вернусь туда.

В это время музыканты и участницы нгомы решили сделать перерыв, и люди потянулись слушать певцов. Но, конечно, не все. Кто-то пошел выпить помбе[21], кто-то покурить или просто побродить по окрестностям. И тут Рашиди заметил в толпе девушку, которая так приглянулась ему во время нгомы.

— Пойдем туда, — твердо сказал Рашиди и, взяв Салума за руку, потащил его за собой, даже не спросив, хочет приятель идти в ту сторону или нет. Протиснувшись через толпу любителей музыки таарабу, они наконец подошли к девушке, но в этот самый момент ударили барабаны, возвещающие о продолжении нгомы. Услышав их, девушка повернулась и столкнулась со стоящим позади нее Рашиди. Он инстинктивно выставил руки вперед, и она угодила прямо к нему в объятия. Не успел он ничего сказать, как девушка подняла на него глаза и вежливо поздоровалась. И снова он не успел ничего ответить, а девушка уже ловко выскользнула и побежала догонять подруг.

Рашиди и Салум продолжали слушать выступления певцов. Для Салума, любителя музыки таарабу, это было истинным наслаждением, но Рашиди томился и вскоре сказал:

— Пошли отсюда!

— Подожди, я хочу сделать подарок певице[22], — отозвался Салум, пришедший в восторг от только что услышанной импровизации. В ней говорилось о женщине, страстно мечтающей полюбить, но не находящей своего избранника. Салум подошел к певице и протянул ей монетку в десять центов, которую она, как это было принято, губами взяла из его рук.

Протиснувшись через толпу тех, кто наблюдал за танцами, Рашиди сразу же отыскал глазами девушку. Была уже поздняя ночь, но нгома, казалось, только набирает силу. Когда девушка очутилась напротив друзей, Салум вдруг выскочил в круг и что-то прошептал ей. Девушка ничего ему не ответила, а только повернулась и посмотрела на Рашиди.

— Что ты сказал ей? — ревниво спросил тот Салума.

— Ничего, просто спросил, как дела.

— И все?

— И все, — ответил Салум.

— Мне кажется, я где-то с ней встречался, но никак не могу вспомнить где, — медленно, как будто перебирая в памяти события своей жизни, сказал Рашиди.

— Так подойди к ней и спроси. Или, может быть, ты боишься?

— Чего мне бояться? — хорохорясь, ответил Рашиди.

— Ну так спроси ее об этом, когда она будет проходить мимо тебя.

— Да, пожалуй.

Но девушка прошла мимо него в танце один раз, другой, третий, потом еще и еще, а у Рашиди все не хватало духу подойти к ней. Салум решил подшутить над Рашиди, и вот, когда девушка опять поравнялась с ними, он вытолкнул его из толпы прямо навстречу ей. Назад пути не было, и Рашиди с бьющимся сердцем подошел к девушке. Он что-то прошептал ей и вернулся на свое место.

— Что ты сказал ей? — с любопытством спросил Салум.

— Я тоже спросил, как дела.

Вдруг девушка вышла из круга и пошла прочь. Такую возможность поговорить с ней терять было нельзя. Рашиди потянул Салума за руку, и они бросились следом. Догнав девушку, Рашиди окликнул ее.

— Эй, послушай!

— Что? — спросила девушка, потупившись, и замедлила шаг.

Рашиди мялся в нерешительности, не зная, с чего начать.

— Я кое-что хочу у тебя спросить, — наконец выдавил он из себя.

— Что же?

— Как тебя зовут?

— Амина, — ответила девушка.

— Твое лицо мне знакомо, — сказал Рашиди, постепенно преодолевая в себе страх.

— И я часто вижу тебя в Гулиони, — сказала Амина.

— Значит, ты тоже живешь там? — удивленно спросил Рашиди.

— Да.

Амина держалась скромно и в то же время с достоинством.

— А где именно ты живешь? — спросил Рашиди.

— Как тебе объяснить? Ты знаешь дом, где во дворе растет яблоня? Так вот, я живу в — раз, два, три — четвертом доме от него.

— Я знаю этот дом, — радостно воскликнул Рашиди, — а давай встретимся в Гулиони, поговорим…

— Зачем? Разве здесь мы не говорим? — спросила Амина.

— На празднике трудно разговаривать. Давай лучше назначим день и встретимся в Гулиони.

И они условились встретиться в четверг в восемь часов вечера под большим деревом у дороги.

С того дня Амина постоянно стояла у Рашиди перед глазами. Ему казалось, что время тянется очень медленно, и он не мог дождаться, когда наступит четверг. И вот долгожданный день настал.

Придя домой после работы, Рашиди тщательно умылся, надел свою самую лучшую одежду и отправился на свидание. Он пришел к дереву в восемь часов вечера, но Амины там не было. Рашиди долго ходил взад и вперед, застывая на месте, когда видел фигуру в буибуи[23], но всякий раз это оказывалась не она. Амина пришла через час после назначенного времени, и, увидев ее, Рашиди чуть не запрыгал от радости.

— Тебе пришлось долго ждать? — спросила она, смущенно улыбаясь.

Рашиди тоже улыбнулся ей в ответ и радостно ответил:

— Ничего. Главное, что ты пришла.

Они сели под деревом, и Рашиди нежно взял ее руки в свои. Амина не протестовала.

— Как ты живешь? — спросила она.

— Хорошо, очень хорошо! — воскликнул Рашиди, гладя ее руки. Амина осторожно высвободила их.

С тех пор они стали встречаться, и однажды Рашиди признался Амине в любви. Амина опустила вниз глаза, не зная, что ответить.

— Ну, что ты скажешь? Ты хочешь стать моей? — Рашиди во все глаза смотрел на нее.

— Ты имеешь в виду, что хотел бы жениться на мне? — спросила Амина.

— Да, — ответил Рашиди.

— Тогда приходи к моим родителям и посватайся.

— Да, конечно, я так и сделаю. Но ты скажи: любишь меня или нет.

— Вам, мужчинам, совершенно нельзя верить.

— Я не такой! — воскликнул Рашиди.

— Мужчины все так говорят, они могут дать любое обещание, а как до дела дойдет — их и след простыл. Вот наша соседка Зайнабу встречалась с молодым человеком, который обещал на ней жениться. Они вместе ходили в кино, гуляли по вечерам — и все это продолжалось до тех пор, пока она не забеременела. И тут ее жених исчез — ни ответа, ни привета. Он и дорогу к нам забыл. Я так не хочу.

— Амина, ты меня не поняла. Я сказал, что люблю тебя, и спрашиваю, любишь ли ты меня и согласна ли стать моей женой. Больше я у тебя ничего не прошу.

— Дай мне время подумать.

Они договорились встретиться на следующий день и вместе пошли домой. Рашиди доставляло радость идти рядом с ней. Он проводил ее, и они расстались. Ночью ему снилась Амина.

Утром в порту его отозвал в сторону Фараджи.

— Сегодня после работы нам нужно встретиться, — сказал он.

— А что произошло?

— Вечером узнаешь.

— Ладно.

Прозвучал гудок. В тот день, как обычно, Рашиди работал до шести вечера. В предвкушении свидания с Аминой сердце его переполнялось радостью. Но он не забыл о встрече с Фараджи и вечером разыскал его в толпе у проходной.

— Ну, что ты скажешь? — спросил Рашиди.

— Скажу, что положение рабочих с каждым днем ухудшается.

— Это правда.

— Так вот. Нам нужно снова выдвинуть требования администрации, и теперь уж мы наверняка добьемся победы. А иначе хозяева будут с нами делать что хотят. Я уже переговорил с Бакари, и мы решили собраться сегодня в здании профсоюза, чтобы обсудить план действий.

— Хорошо, может быть, я приду.

— Без всяких "может быть". Ты обязательно должен прийти, — резко сказал Фараджи. — Что, у тебя есть какие-то дела?

— Да, у меня есть одно личное дело.

— В такое время личные дела могут подождать.

Рашиди нечего было ответить. Он понимал, что свидание с Аминой придется отложить.

— Когда нужно прийти туда? — спросил он мрачно.

— Часам к восьми.

На собрании присутствовало немного народу. Члены профсоюза подробно обсуждали конкретные шаги, которые им необходимо предпринять, чтобы заставить администрацию выполнить данные ею обещания. Рашиди думал только о своем несостоявшемся свидании, в мыслях уносясь из душного зала к Амине.

А празднично одетая Амина пришла на свидание ровно в восемь и, прождав Рашиди целый час, с тяжелым сердцем вернулась домой.

Собрание в Миембени закончилось в полночь.

На следующий день, в субботу, Рашиди догнал Салума по дороге домой.

— Куда сегодня собираешься? — спросил Рашиди: он знал, что Салум любит весело проводить субботние вечера.

— В Бегамоджу, — ответил Салум.

На вопрос о том, где сегодня можно повеселиться — будь то в окрестных кварталах или даже за городом, — Салум мог ответить всегда.

— Я бы пошел с тобой, Салум, — начал Рашиди, — но мне очень нужно повидать Амину, а я не знаю, как это сделать.

— Сходи к ней, — не задумываясь, ответил Салум.

— Но я не знаком с ее родителями.

— Тогда подожди до вечера — мы поговорим об этом подробнее. Если хочешь, часов в восемь я зайду за тобой.

Салум зашел за Рашиди в половине девятого. На этот раз он был без велосипеда; от Гулиони до Бегамоджи можно было дойти пешком. Рашиди уже ждал его.

— Ну что, пойдем?

— Пойдем. Сначала немного погуляем, сходим посмотрим танцы в Paxa-Лeo, а часам к одиннадцати пойдем в Бегамоджу.

Когда они гуляли по улицам Нгамбо, Салум вдруг остановился у небольшого, невзрачного на вид здания и попросил Рашиди подождать его у входа. То, что наблюдал Рашиди, стоя снаружи, поразило его. В дом входили нормальные люди, многих из которых он знал, а выходили… Мужчина, который пять минут назад улыбнулся Рашиди и пожелал ему доброго здоровья, сейчас глядел вокруг себя остекленевшим взором и громко ругался. Другие, выходя, шатались из стороны в сторону, третьи орали песни, слова которых невозможно было разобрать.

Наконец в дверях показался Салум.

— Эй, Рашиди, заходи!

— Зачем?

— Заходи, тебе говорят.

Рашиди не стал спорить и, пройдя за Салумом, оказался во внутреннем дворе, покрытом навесом. Здесь сидели люди — человек пять или шесть, — но из-за темноты Рашиди не мог их как следует рассмотреть.

— Садись и жди меня, — сказал Салум и снова на время исчез, а когда возвратился, в руках у него был небольшой бумажный сверток. Он сел на скамейку рядом с Рашиди и подозвал человека, который деловито сновал по двору.

— Принеси-ка нам немного выпить, — сказал Салум.

— Можно заказать бутылку или полбутылки.

— Тогда принеси полбутылки, — решил Салум.

— Два с половиной шиллинга, — человек нетерпеливо протянул руку за деньгами.

Салум отложил сверток, запустил руку в карман и достал три шиллинга. Человек отсчитал Салуму сдачу, ушел и тут же возвратился с бутылкой, наполовину наполненной полупрозрачной жидкостью. Он уже повернулся, чтобы идти, но Салум крикнул ему вслед:

— А стакан?

— Стаканов больше нет. Если хотите, принесу чашку.

— Ладно, неси.

Салум налил в чашку жидкости из бутылки. Потом развернул сверток — в нем оказались кусочки жареного осьминога.

— Пей! — Салум протянул чашку Рашиди.

— Что там? — подозрительно спросил тот.

— А ты попробуй.

— Нет, я не пью.

— Значит, пора начать, — настойчиво уговаривал его Салум.

— Нет, не могу.

Салум пожал плечами и вылил содержимое чашки себе в рот. Лицо его сморщилось, будто он выпил сока алоэ. Он схватил кусочек осьминога и стал его сосредоточенно жевать. А Рашиди с любопытством оглядывался по сторонам. Посетители пивной все больше пьянели, шум вокруг усиливался. Хозяин уже несколько раз обращался к ним с просьбой не кричать, да где там.

Наблюдая за Салумом — как он пьет, как морщит лицо, — Рашиди вдруг спросил его:

— Салум, а ты не опьянел?

— Да ты что, не видишь, что я трезв! — запальчиво отозвался Салум.

Рашиди заметил, что посетители пивной вели себя по-разному: одни пели, другие ругались, третьи, делая вид, что они еще совсем трезвые, старались примирить ссорящихся. Были и такие, кто, напившись, пытался уйти не заплатив и платил только после длительных пререканий с хозяином. Происходящее забавляло Рашиди, который смотрел на все это как на цирковое представление.

Салум протянул чашку Рашиди.

— А теперь выпей ты!

— Я уже сказал тебе, что не пью, — терпеливо начал Рашиди, но Салум уже опьянел и не хотел слушать никаких возражений.

— Значит, сегодня пора начать. Пей, или дружба врозь.

Рашиди поднес чашку к носу, понюхал, и его передернуло.

Салум ушел и вернулся, держа в руках ковш с водой. Он долил в чашку немного воды и снова протянул ее Рашиди.

— Теперь пей!

— Я не могу. Я ни разу в жизни не пробовал.

— Да пей же. Вот выпьем, пойдем разыскивать твою Амину и, я тебе обещаю, найдем, — сказал Салум заплетающимся языком.

Рашиди взял чашку, снова поднес ее к носу, сморщился и с отвращением опустил. Наконец он собрался с духом и опрокинул содержимое чашки себе в рот. Жидкость обожгла его, он закашлялся, потом чихнул, снова закашлялся. Его тошнило, на лбу выступил холодный пот. Салум протянул ему ковш с водой, Рашиди сделал три больших глотка, закусил кусочком осьминога и понемногу пришел в себя.

Когда самогон был выпит, Салум позвал хозяина:

— Эй, принеси-ка нам еще полбутылки!

На скамье появилась новая порция самогона. Из этой бутылки Салум наливал по очереди себе и Рашиди. Выпив все, друзья собрались уходить, Рашиди с непривычки сильно опьянел и качался так, что Салуму приходилось поддерживать его.

— Ну, ку-куда теперь? — спросил Рашиди.

— А ты куда хочешь?

— Пойдем к Амине.

— А ты знаешь, где она живет?

— Знаю.

Обнявшись, они потащились по улице, и Рашиди вдруг запел:

Ко мне пришла любовь

Нежданно, как во сне,

Но дорога она —

Ее не видеть мне

И в лавке не купить,

Хоть разориться мне.

Салум весело подпевал. Спев суахилийскую песню, они запели индийскую, потом арабскую. Люди, которых они встречали по дороге, неодобрительно качали головами, но они не обращали на них внимания и пели, пока не пришли наконец к дому Амины.

— Вот, Салум, здесь, — сказал Рашиди, кладя руку приятелю на плечо.

— Что?

— Вот ее дом.

— Ну так позови ее, — посоветовал Салум.

Подойдя к двери, Рашиди тихо позвал:

— Амина, Амина, любовь моя!

Никто не отвечал, но в окне горел свет, и Рашиди решил, что Амина просто не слышит его. Тогда он закричал во все горло:

— Амина! Выходи, Амина! Я тебя люблю! Пожалуйста, выходи!

Амина выбежала из дому, чтобы посмотреть, кто это зовет ее пьяным голосом, и увидела едва державшегося на ногах Рашиди, который облокотился на косяк, чтобы не упасть.

— A-а! Амина, любимая моя! Я те-б-бя л-лю…

Девушка резко перебила его:

— Как ты посмел прийти сюда в таком виде? Никогда не думала, что ты способен на это. Ты что, хочешь меня опозорить?

— Амина, выйди ко мне! Мне нужно с тобой поговорить, — бормотал Рашиди.

— Не хочу! Уходи отсюда! Убирайся вон!

И Амина захлопнула дверь перед его носом. К счастью, она была в тот день одна. Ее родители поехали в деревню, а тетка ушла на похороны подруги и осталась ночевать в доме покойной. Зато уж соседям было о чем поговорить.

Возмущенная Амина бросилась в дом и в слезах упала на кровать. "Как он посмел? — думала она. — Рашиди, которого я считала порядочным человеком и которому собиралась отдать свою любовь! Ах, Рашиди, Рашиди! Ну да ничего…"

А Рашиди немного постоял, тупо глядя на закрытую дверь, и потащился прочь. Салум сидел неподалеку.

— Ну что, поговорил?

— А ну ее, дуру! Пойдем отсюда!

Они прошли немного, и Рашиди стало совсем плохо. Салуму пришлось тащить собутыльника на себе.

Когда Рашиди проснулся, голова его раскалывалась от боли и была тяжелой, как якорь у корабля, стоящего в порту. Собравшись с силами, он приподнялся и обнаружил, что проспал всю ночь в одежде. Он попытался вспомнить, что с ним вчера было. Он помнил, как за ним зашел Салум, как они сидели в пивной, как пили, закусывая жареным осьминогом, но, что было после того, как они покинули пивную, куда они пошли и что делали, восстановить в памяти не удавалось.

Рашиди мучила жажда, словно он много дней шел по пустыне. Он вылез из постели, поплелся на кухню, зачерпнул ковш воды и залпом выпил. Потом он умылся, переоделся и снова лег в постель.

В полдень он встал, сходил в закусочную пообедать и снова возвратился домой. С похмелья он чувствовал себя скверно. "Правильно говорят: враг человека — сам человек", — думал Рашиди, вспоминая, как Салум заставлял его пить. В шесть часов вечера в дверь постучали.

— Кто там? — спросил Рашиди.

— Я, Салум.

— Заходи.

Войдя, Салум увидел, что Рашиди лежит в постели.

— Ты что, все еще валяешься?

— Что-то нездоровится сегодня.

— Пойдем выпьем — сразу полегчает, — предложил Салум.

— Не хочу.

И тут Рашиди подумал, что, может быть, Салум помнит, как они провели вчерашний вечер.

— Салум, ты случайно не помнишь, что мы вчера делали после пивной?

— А ты разве забыл, как пришел к дому Амины, позвал ее, как она вышла к тебе, как вы разговаривали?

— Разговаривали? О чем?

— Не знаю. Я был далеко — ждал тебя. А что, тебе кажется, что ты наговорил чего-то лишнего?

— Я и не помню.

— Да ладно, выкинь это из головы! Лучше одевайся — пойдем!

— Куда?

— Туда, где были вчера. Но ты не бойся — ты меня только проводишь. Чувствую, что мне все-таки надо немного выпить. А потом сходим погулять.

— Погулять?

— Ты разве забыл, что сейчас месяц шабан[24] и повсюду в городе устраиваются нгомы. Вот и сегодня возле цирка будет нгома-лелемама[25].

— Где бы ни устраивали нгомы, ты тут как тут. Ты что, считаешь, что тебе надо быть на всех празднествах?

— Да ладно тебе. Говори: идешь или не идешь?

Рашиди порядком надоело сидеть в четырех стенах, и, несмотря на плохое самочувствие, он решил прогуляться.

— Подожди, я умоюсь, — сказал он.

— Только давай побыстрее.

По пути в пивную Рашиди уговорил Салума пройти мимо дома Амины. Он надеялся увидеть ее, но дверь была закрыта, и Амины нигде не было.

На этот раз Рашиди не стал заходить в пивную, а ждал Салума снаружи. Когда они подошли к цирку, нгома уже началась. Это было захватывающее зрелище, но сегодня Рашиди не получал от него удовольствия. Воспоминания о вчерашней попойке, мысли об Амине не давали ему покоя. Он давно бы ушел, но ему не хотелось портить настроение Салуму. А Салум ходил среди людей, заигрывал с женщинами…

В десять часов вечера Рашиди не выдержал.

— Ты что, забыл, что нам завтра на работу?

— Нет, не забыл, — отозвался Салум.

— Тогда пойдем отсюда.

Салум не стал спорить.

В ту ночь Рашиди никак не мог заснуть. Он ругал себя за то, что, напившись, пошел к Амине, и решил во что бы то ни стало встретиться с нею и попросить у нее прощения за случившееся. Он лежал и думал, как добиться желанной встречи. Вдруг в голову ему пришла мысль: а что, если просто посвататься к ней, а сватом послать дядю Фархани — старик наверняка не откажет племяннику. Но Рашиди тут же отверг эту идею. "Нет, как ни крути, а сначала нужно увидеться с Аминой и самому поговорить с ней", — решил он.

На следующий день Рашиди, как всегда, пришел на работу рано, но вопреки обыкновению не стал заговаривать с приятелями, а сел в стороне ото всех. Он думал об Амине. Думал о том, что даже если бы затея со сватовством удалась, то на деньги, которые он получает, трудно содержать семью. Думал о том, какие мучения и издевательства приходится терпеть за мизерную плату, на которую они с Аминой никогда не смогут нормально жить.

Невеселые мысли Рашиди прервал проходивший мимо Фараджи.

— Что с тобой, Рашиди, ты не заболел? — заботливо спросил он.

— Нет, все в порядке.

— Что ж ты сидишь здесь в одиночестве?

— А! — Рашиди махнул рукой, не зная, что сказать.

— И все же что произошло? — настаивал Фараджи.

Рашиди чуть было не рассказал ему обо всем, что накопилось у него на душе, но в последний момент передумал.

— Ничего, все в порядке. Просто сегодня что-то хочется побыть одному… А где Бакари — я давно его не видел? — спросил Рашиди, переводя разговор на другую тему.

Фараджи улыбнулся и внимательно посмотрел на Рашиди.

— Он уехал в Дар-эс-Салам, — сказал он после небольшой паузы. — А как приедет, так и начнем.

Прозвучал гудок, и они направились к причалу.

Глава IX

Рано утром неожиданно задул сильный ветер. Он срывал листву с деревьев, раскачивая их так, что казалось, они сломаются под его мощными порывами. Временами слышалось громыханье — это со старых крыш слетали листы жести. Внезапно распахнувшееся окно разбудило крепко спавшего Рашиди.

С неба упали первые капли, и через несколько минут на землю обрушилась стена дождя. В такую погоду занзибарским беднякам приходилось подниматься с постелей и затыкать щели в прохудившихся крышах. Этим пришлось заняться и Рашиди.

Дождь все продолжал лить. Рынок замер, склады не открывались, грузчики и рабочие сидели под навесами. Кули были уверены, что в такой ливень порт работать не будет, но они ошиблись: всех рабочих порта отправили на поиски двух барж, сорвавшихся с якоря ночью во время шторма.

Мистер Джордж и другие европейцы в плащах с капюшонами и в резиновых сапогах были уже у проходной. Рабочих, приходивших в порт, рассаживали на небольшие пароходики и моторные лодки, которые отправлялись бороздить омывающие остров воды Индийского океана.

Дождь не ослабевал, видимости никакой. Суденышки шли наудачу: никто не знал, куда унесло эти злополучные баржи. Большие волны перехлестывали через борт. Смотрителю маяка сообщили о случившемся, но он тщетно наводил на океан свою подзорную трубу: из-за дождя ничего невозможно было разглядеть. Уже был обыскан каждый квадрат к северу от Занзибара, и наконец у острова Тумбату обнаружили одну из барж. Теперь надо было взять ее на буксир. Сделать это было нелегко, поскольку океан волновался и маленькие суденышки бросало из стороны в сторону. Наконец нескольким рабочим удалось перебраться на баржу и закрепить канат.

В порт прибыли в три часа дня. Ливень кончился, но еще немного накрапывало. Рашиди и его товарищи устали, промокли и замерзли. К счастью, на этом их рабочий день кончился, и они разошлись по домам. Дома у Рашиди начался жар, и он лег в постель, завернувшись в простыню. Через некоторое время в дверь постучали, и женский голос спросил:

— Можно войти?

Рашиди сразу же узнал этот голос — Амина! Он бросился к двери и, открыв ее, некоторое время стоял, остолбенело глядя на девушку.

— Заходи, — сказал он после некоторого молчания.

— Отчего ты дрожишь? Ты болен? — спросила она.

— Мне кажется, у меня небольшой жар. Но что же ты стоишь? Входи!

Рашиди не мог поверить своему счастью. Он предложил Амине стул, а сам сел на кровать. Они смотрели друг другу в глаза. Рашиди не знал, с чего начать разговор. Его вдруг охватило страшное волнение, он почувствовал неловкость. От смущения он даже опустил глаза.

Разговор начала Амина.

— Рашиди, что же ты наделал! Не думала я, что ты можешь так поступить. Явился пьяный, безобразничал…

Рашиди молчал, он готов был сквозь землю провалиться от стыда. Наконец он заговорил:

— Прости меня, Амина, любимая моя. Я действительно не соображал, что делаю. Ведь вообще-то я не пью, но в тот вечер мой приятель Салум — ты видела его на нгоме — напоил меня. Обещаю тебе, Амина, что это больше никогда не повторится.

Амина растроганно посмотрела на Рашиди.

На город спустился вечер. Дождь, который шел весь день, принес с собой прохладу. Рашиди зажег свечу, снова сел на кровать и, взяв Амину за руку, потянул ее к себе. Амина, не противясь, покорно села рядом с Рашиди. Он осторожно взял ее руки в свои.

— Почему у тебя такие холодные руки? — спросила она.

— Никак не могу согреться — весь день был под дождем.

— Зачем?

— Ночью две баржи сорвались с якоря, и мы целый день искали их в море.

— Бедненький! Ну, и нашли?

— Нашли.

Вдруг Амина внимательно посмотрела на него.

— Скажи мне, Рашиди, ты правда меня любишь?

— Амина! Я очень люблю тебя. Никогда в жизни я не говорил никому этих слов.

— Это правда, Рашиди? — тихо спросила Амина.

Некоторое время они сидели молча, держась за руки. Тишину нарушила Амина:

— Рашиди, если ты меня действительно любишь, то почему бы тебе не посвататься ко мне?

— Послушай, Амина, я бы очень хотел посвататься, но я беден. У меня есть работа, но там мало платят. К тому же в любой день я могу ее потерять. Вот на днях опять без всякой причины было уволено много рабочих.

— Дело не в том, кто сколько получает, а во взаимоотношениях между людьми, которые любят друг друга. Я согласна выйти за тебя замуж, и не важно, что нас ждет — радости или лишения, — главное, что мы будем вместе. Я дочь бедняка и готова к трудной жизни.

Они проговорили до позднего вечера и спохватились, когда было уже одиннадцать часов. Амина поспешно ушла, а Рашиди, который все еще чувствовал жар, сразу лег в постель и проспал до утра.

Разговор с Аминой окрылил Рашиди, и он твердо решил посвататься к ней. И хотя наутро он чувствовал себя еще не вполне здоровым, на работу все же пошел.

В порту Рашиди нашел Салума.

— Вот, собираюсь жениться.

— На ком? На Амине?

— А на ком же еще? — улыбаясь, сказал Рашиди.

— Когда же у вас свадьба? — спросил Салум.

— Не о свадьбе сейчас речь. Вчера Амина пришла ко мне…

— Сама?

— Да дай же договорить! — рассердился Рашиди. — Так вот, она ко мне пришла, мы все обговорили, и я решил к ней посвататься.

— А у тебя есть деньги на выкуп?

— Что-нибудь придумаю.

— Ну что ж, желаю счастья.

— У меня есть к тебе просьба. — Рашиди положил руку Салуму на плечо. — Одолжи мне на воскресенье велосипед. Хочу съездить к дяде в Фуони и попросить его быть моим сватом.

— Так давай поедем вместе, — предложил Салум.

— Договорились!

Что бы ни делал Рашиди в тот день, он неотступно думал об Амине. Он прикидывал, рассуждал, планировал. И вдруг будто наяву увидел день своей свадьбы: большое пространство, застеленное циновками, и в окружении людей — он, Рашиди, торжественный, нарядный. На нем красивая канзу, пиджак, шляпа. Тут ему в голову пришла мысль, что, кроме пиджака, ему и надеть-то нечего: ни канзу, ни шляпы у него нет. Но главной его заботой был выкуп, ведь сейчас у него ни гроша за душой.

Отбросив мрачные мысли, он стал думать о предстоящем воскресенье. Он давно уже не был у своего дяди в Фуони. Наверное, старик будет сердиться на него за то, что он долго не приезжал.

Наконец наступило воскресенье. Рано утром Рашиди пошел за Салумом, который снимал комнату в квартале Мфенесимамизи.

— Что ты так рано? — спросил Салум, сладко потягиваясь.

— Вставай! Кто тебе сказал, что рано? — строго сказал Рашиди.

— Да я вчера поздно лег.

— Где же ты, интересно, был? — с улыбкой спросил Рашиди.

— Ездил в Киембесамаки. Там было очень здорово, но по пути домой проколол шину и от Мигимбани тащил велосипед на себе.

— Ну ладно, вставай, уже много времени, — начал торопить его Рашиди.

— Подожди, я сейчас, — сказал Салум, вылезая из постели.

Велосипед они вели по очереди: полдороги Салум, полдороги Рашиди. Сначала они ехали по шоссе, а затем свернули на проселочную дорогу, по обеим сторонам которой простирались поля маниоки и батата. Дорога петляла, на ней часто попадались ухабы, крутые подъемы и спуски. Скоро показались глинобитные хижины деревни. Подъехав к дому дяди, они остановились, поставили велосипед, и Рашиди пошел посмотреть, дома ли старик.

На стук открыла тетка Рашиди.

— Заходи, сынок. Как дела? Зачем пожаловал?

— Дядя дома? — спросил Рашиди, поздоровавшись.

— Он в поле. А что, он тебе срочно нужен?

— Да.

— Тогда подожди, сынок. Вот, подвинь скамейку и садись.

— Я здесь с приятелем. Мы лучше подождем на улице.

— Ну хорошо, как хотите.

Она накинула на голову покрывало и ушла. Не прошло и двадцати минут, как Рашиди увидел дядю Фархани. На плече у него была мотыга, на поясе — большой нож.

— О! Звезда счастья взошла над нашим домом, — радостно заговорил он, подойдя поближе.

— Шикамоо, дядя, — поздоровался Рашиди.

— Как дела, сынок?

— Все хорошо.

— Ты совсем забросил меня — не заходишь. Даже не узнаешь, живы ли еще твои старики, что с ними.

Как и предполагал Рашиди, дядя начал укорять его за невнимание к родственникам, но упреки продолжались недолго. Рашиди сразу вручил ему сверток с подарками, в котором были соль, сахар, хлеб, немного мыла, и дядя, подобрев, пригласил их в дом.

— Бинти-Мкадам! — позвал он жену.

— Что? — откликнулась она со своей половины.

— Приготовь мальчикам чай.

Рашиди предложил:

— Может, пойдем на свежий воздух?

— Пойдемте, — согласился дядя.

— Ну, рассказывай, как живешь, сынок, — ласково попросил Фархани, когда они устроились под небольшой кокосовой пальмой.

— Все хорошо, — отвечал Рашиди.

Фархани долгим взглядом посмотрел на него.

— Ты стал совсем взрослым, сынок.

Рашиди улыбнулся и опустил глаза, как бы признавая справедливость этих слов.

— Ну, что еще нового? Как жизнь в городе? — поинтересовался Фархани.

— У меня есть к тебе большая просьба, дядя.

— Что за просьба, сынок? — с любопытством спросил тот.

— Я решил жениться и…

— Правильно, правильно, сынок. Это ты очень правильно решил, — заговорил Фархани, не давая Рашиди договорить, — жениться обязательно нужно. Пока ты не женат, ты еще не мужчина. А на ком ты решил жениться?

— Да есть одна девушка, зовут ее Амина. Вот я и хотел попросить тебя, дядя, посватать ее за меня.

— Я согласен. А где она живет?

Но тут их разговор прервала бинти-Мкадам:

— Мне поставить чай в хижине или принести сюда?

— Лучше сюда, — хором сказали Рашиди и Салум.

— Принеси сюда, — согласился Фархани. — Ну, так где же она живет? — повторил он свой вопрос.

— В квартале Кизимкази.

— Кизимкази большой. В каком месте?

— Знаешь базар в Кизимкази? Так вот, если спросишь на базаре, то любой, даже маленький ребенок, укажет тебе дом старика Дау. Он там человек известный.

— Хорошо, согласен. Давай договоримся на… — Фархани запнулся и спросил: — Сегодня пятница?

— Нет, воскресенье, — ответил Рашиди.

— A-а, воскресенье! — Фархани поставил чашку, которую держал в руках, и стал по пальцам считать дни недели. — В общем, приходи в следующее воскресенье, и, бог даст, я передам тебе их ответ.

Поговорив с Фархани, Рашиди и Салум сходили прогуляться по деревне и к обеду вернулись назад. Фархани по случаю приезда племянника зарезал петуха, и тетка приготовила его с рисом. Поели они на открытом воздухе, под пальмой.

— Вы пока отдохните здесь, а я схожу вам за гостинцами, — сказал Фархани и ушел.

Вернулся он с корзиной в руках и застал Рашиди и Салума спящими. Он разбудил их и поставил перед ними корзину. В ней оказались кокосовые орехи, апельсины и другие плоды.

— Вот, возьмите с собой.

Пора было уезжать. Рашиди с Салумом, не теряя времени, попрощались с Фархани и отправились в обратный путь.

* * *

Старику Фархани не терпелось выполнить просьбу племянника, и он на следующий же день собрался в дорогу. Он встал раньше обычного, умылся, надел свою лучшую одежду и с первым автобусом отправился в Кизимкази. Он приехал туда часов в десять утра и сразу пошел к базару. Там он спросил, где дом старика Дау, и ему объяснили, куда идти.

Дом старика Дау, по его, Фархани, деревенским меркам, казался богатым. Дверь ему открыл пожилой человек, ради встречи с которым он и предпринял свое путешествие.

— Вам повезло, что застали меня, — сказал тот после взаимных приветствий, — я как раз собирался идти проверять сети.

— Это потому, что я пришел в добрый час, — улыбнулся Фархани.

— А как дела у вас в…

— Фуони, — подсказал старик Фархани. — Я приехал из Фуони. У нас все хорошо.

— Ну что ж, заходите. Выпьете чаю?

— Спасибо, не откажусь.

Старики сели друг против друга, и Фархани завел разговор о деле, которое привело его сюда:

— Во-первых, господин Дау, извините меня за то, что я отвлекаю вас от работы.

— Это ничего, — поспешил успокоить его тот, и Фархани продолжал:

— Меня попросил прийти к вам мой сын[26], который живет здесь, в городе.

— Ну-ну, — проговорил старик Дау, как бы приглашая Фархани продолжать.

— И пришел я по очень приятному делу: посватать за моего сына вашу дочь Амину. Это, если говорить коротко, и привело меня к вам, господин Дау.

— Да… — задумчиво протянул старик Дау. Достав из нагрудного кармана табакерку и открыв ее, он взял понюшку табаку, глубоко вдохнул, дважды чихнул и обратился к старику Фархани:

— Спасибо вам за предложение, но, к сожалению, ни сегодня, ни завтра сказать вам ничего определенного я не смогу: не один я это решаю. У нас много родни, и нам нужно со всеми посоветоваться, прежде чем мы сможем дать вам окончательный ответ.

— А когда мне зайти к вам снова? — осведомился Фархани.

— Дайте нам дня два-три, — попросил Дау.

— Значит, в четверг?

— Хорошо, давайте в четверг.

На том и порешили. Дау проводил Фархани до шоссе, посадил на автобус, и они простились.

Все это время Рашиди не находил себе места от волнения и с нетерпением ждал воскресенья, дня, когда должна была решиться его судьба. Работал он теперь с удвоенной энергией, поскольку знал: если придется платить выкуп, потребуется много денег. Невзирая на усталость, он работал днем и ночью, откладывая каждый цент, который ему удавалось сэкономить.

В субботу вечером он никак не мог заснуть, а в воскресенье, поднявшись ни свет ни заря, стал собираться в Фуони.

Дядя уже ждал его перед домом. Рашиди поздоровался с ним и присел рядом, с замиранием сердца ожидая ответа. Понимая, что испытывает сейчас племянник, старик Фархани не стал его долго томить.

— Они согласны, — сказал он. — Первый раз я ездил туда в понедельник и виделся с ее отцом, но он не дал мне никакого ответа. Мне пришлось приезжать еще и в четверг, и лишь тогда они ответили, что согласны. Выкуп назначен в триста шиллингов. Что скажешь, сынок? Сможешь заплатить такие деньги?

— Пока нет, но месяца через два-три смогу собрать, — ответил Рашиди.

— Ну что ж, тогда я съезжу и скажу им, что мы будем готовы сыграть свадьбу, когда наступит мфунготату[27], — предложил старик.

— Хорошо. К этому времени я уже смогу заплатить выкуп.

Действительно, Рашиди много работал сверхурочно, и к условленному сроку он скопил достаточно денег, чтобы заплатить выкуп и приобрести себе что-нибудь из одежды.

* * *

Наконец наступил день свадьбы. Дом Амины был полон народу — все ждали жениха. Рашиди появился в сопровождении старика Фархани, Фараджи и Салума. Их усадили среди гостей, где на самом почетном месте восседал шейх, приглашенный специально для проведения свадебной церемонии. Поверх красивой канзу на нем была надета безрукавка, а на голове — белая чалма. Рядом с ним на высокой подставке стояла курильница, в которой тлели угли, а на столе лежали серебряный флакон и серебряная коробочка с благовониями. Шейх сначала записал что-то в лежащую перед ним большую книгу, а затем, взяв Рашиди за руку, сказал:

— Рашиди бин-Маджалива.

Рашиди молчал, беспомощно глядя на шейха.

— Говори: "я", — шепотом подсказал ему шейх.

— Я, — сказал Рашиди.

— Согласен ли ты жениться на Амине бинти-Дау и заплатить за нее выкуп в триста шиллингов?

Рашиди снова вопросительно посмотрел на шейха.

— Говори, что согласен, — опять подсказал ему шейх.

— Согласен, — сказал Рашиди.

Тогда шейх повернулся к старику Дау и велел ему пожать Рашиди руку и сказать: "Я согласен выдать замуж мою дочь Амину бинти-Дау и взять за нее выкуп в триста шиллингов".

После этого Рашиди поставил свою подпись в брачной книге, где затем Фараджи и Салум расписались как свидетели, а старик Дау — как отец, дающий согласие на брак дочери.

В курильницу бросили благовоний, и ароматный дым заполнил все комнаты. Была прочитана фатиха[28]. Затем курильницу загасили, побрызгав в нее водой из флакона, и присутствующих стали обносить кофе и халвой. Когда официальная церемония закончилась, люди стали выходить, и Рашиди, стоя у двери, жал каждому руку и благодарил. Когда очередь дошла до старика Дау, он схватил Рашиди за руку и проговорил:

— Отдаю тебе свою дочь. Живите в мире и согласии. Пусть она будет хорошей женой и рожает тебе сыновей и дочерей.

Свадьба была не очень пышной, и после фунгатэ[29] для Рашиди и Амины началась новая жизнь.

Глава X

Рашиди и Амина были бедны, но жили в радости и согласии. Они любили друг друга, и с каждым днем любовь их становилась все сильнее. В доме царил мир.

А положение в порту становилось все более тревожным. Конфликты между рабочими и администрацией не прекращались. В ответ на произвол хозяев рабочие готовились к решающим действиям, тщательно планируя предстоящие выступления. Именно для этого Бакари совершил свою поездку в Дар-эс-Салам, где встречался с тамошними портовиками и обсуждал с ними возможность координации действий и оказания помощи занзибарским рабочим в случае забастовки.

Рашиди повезло: за время, прошедшее с его женитьбы, кули редко устраивали собрания после работы, и он мог все вечера проводить дома. Но скоро этому пришел конец.

Однажды, вернувшись с работы, он сказал жене:

— Амина, мне нужно ненадолго отлучиться.

— Только что пришел — и снова уходишь? — встревожилась она.

— Дело серьезное. Я обещал, что приду.

— Что, даже не поешь?

— Нет, не успею. Мне уже пора.

Вернулся Рашиди только в одиннадцать, и едва он переступил порог, как Амина тут же накинулась на него:

— Это, по-твоему, ненадолго? Почему ты не сказал мне, что вернешься поздно? Я бы хоть знала. А то сижу здесь одна в пустом доме, волнуюсь.

Рашиди ничего не ответил. Он умылся и переоделся.

— Ужин готов? — спросил он.

— Он был готов еще до того, как ты вернулся с работы. Я предлагала тебе поесть, но ты сказал, что тебе надо идти. Вот и я до сих пор голодная.

— Что? Ты до сих пор не ужинала? — удивился Рашиди.

— Не задавай глупых вопросов. Ты прекрасно знаешь, что я не могу есть без тебя.

— Ну тогда давай поужинаем вместе.

Амина поворчала на мужа еще немного, но долго сердиться на него она не могла.

* * *

— Мы вчера так и не закончили наш разговор, — сказал Фараджи, когда они с Рашиди встретились утром в порту.

— Да, я помню.

— Так вот вкратце: мы уже собрали достаточно денег, чтобы помочь семьям рабочих во время забастовки. И уж на этот раз мы не поверим пустым обещаниям.

— Когда начинается забастовка? — спросил Рашиди.

— Не спеши. Сегодня вечером соберемся и обсудим все подробно.

— Во сколько?

— Как вчера. Придешь?

— Приду.

После работы Рашиди поспешил домой, где Амина уже давно с нетерпением ждала его.

— Я вижу: ужин уже готов, — сказал Рашиди, глядя на дымящийся котелок.

— Да, сегодня удалось приготовить пораньше, — ответила Амина улыбаясь.

— Тогда давай быстрее поедим, и я пойду.

— Куда еще? — Улыбка исчезла с ее лица.

— Не сердись, сегодня я вернусь рано, — постарался успокоить ее Рашиди.

— Можешь вернуться хоть утром, это твое дело, — рассерженно сказала Амина.

За ужином она хмурилась. Рашиди пытался шутить, чтобы как-то развеселить ее, но безуспешно. Поев, он отправился на митинг. Штаб-квартира портовых рабочих в Миембени была полна народу. Бакари сидел за столом, перед ним лежала пачка листовок. Рашиди нашел свободное место.

— Товарищи, — сказал Бакари, — мы снова созвали вас сегодня, поскольку собираемся объявить забастовку. Передо мной лежат листовки. Это обращение профсоюза к гражданам страны, в котором рассказывается о нашем бедственном положении. Я не буду вам его зачитывать — каждый из вас его получит. Сегодня же мы должны обсудить план предстоящей забастовки. Подготовка к ней идет полным ходом, но не все вопросы еще решены. Нашим первым шагом будет выдвижение ультимативных требований к администрации порта, и на этот раз ей будет предоставлено определенное время для их выполнения. Если в течение этого времени наши требования не будут выполнены, мы объявляем забастовку…

Собрание продолжалось долго. В заключение Бакари сказал:

— На следующей неделе исполком профсоюза соберется для окончательной выработки ультиматума. Затем будет созвано общее собрание членов профсоюза, чтобы обсудить и утвердить эти требования, прежде чем они будут направлены руководству компании "Смит-Макензи". Вы согласны?

— Согласны! Согласны! — раздались голоса.

Поздно вечером, когда Рашиди пришел домой, дверь оказалась запертой. Он долго стучал, но Амина не открывала. Тогда он стал стучать в окно, но тоже безрезультатно. Амина, конечно, не спала и все слышала, но она хотела отучить мужа поздно возвращаться домой. Рашиди колотил в окно и в дверь до тех пор, пока не разбудил всех соседей, и Амина наконец впустила его.

Войдя в дом, Рашиди набросился на жену:

— Почему ты не открываешь?

— А ты бы оставался ночевать там, откуда пришел! Чего тебя сюда принесло?

Рашиди молча разделся и лег. В тот вечер они не разговаривали. Утром Рашиди ушел на работу, не сказав Амине ни слова.

Обстановка в порту продолжала накаляться. Рабочие собирались группами, возбужденно переговаривались.

— До каких пор все это будет продолжаться? — сказал кто-то из рабочих.

— Не торопись. Тебе же сказали вчера, что идет подготовка, — отвечали ему.

— Знаем, что идет, но надо бы поспешить. Нет мочи больше терпеть!

— А ты забыл, что в прошлый раз все провалилось именно из-за спешки?

— Это так, но что же делать?

Вдруг откуда ни возьмись появился мистер Джордж.

— Вы что, разговаривать сюда пришли? Кто за вас работать будет? — закричал он.

— Послушай, ты! Прекрати на нас орать — мы тебе не дети! — с угрозой в голосе сказал один из грузчиков.

— Заткнись, идиот! — Лицо мистера Джорджа налилось кровью, и он двинулся на рабочего.

— Ты кому сказал "идиот"? Ах ты, собака!

Завязалась драка. Рабочий был сильнее, и англичанин в мгновение ока оказался на земле. Опасаясь, что произойдет непоправимое, грузчики бросились разнимать дерущихся. На шум стали сбегаться люди.

— Дай ему! Кончай его! — послышались голоса.

Когда выбежавшие из конторы служащие прибежали на шум, мистер Джордж уже стоял на ногах и отряхивал с себя пыль. Его увели в контору, а грузчики возвратились на свои рабочие места.

В тот день в порту только и было разговоров что о драке. Тем, кто в тот момент работал на кораблях и не мог видеть ее, о ней во всех подробностях рассказывали очевидцы. Рабочие жали руку грузчику, избившему управляющего. Все считали, что теперь-то мистер Джордж уже не осмелится обращаться с кули как раньше.

Фараджи и Рашиди узнали о происшествии только вечером. В тот день они допоздна разгружали корабль, и о драке им рассказали рабочие, которые в этот поздний час все еще оставались в порту.

Домой Рашиди вернулся только в полночь, еле волоча ноги от усталости. Амина встретила его неприветливо.

— Что опять стряслось? Работа уже давным-давно закончилась, а ты только являешься? Где ты был?

Рашиди молча прошел в комнату, но от расспросов жены было не так-то легко отделаться. Амина последовала за ним.

— Кого я спрашиваю? Я что тебе — пустое место?

Рашиди повернулся к Амине, улыбнулся, хотел ей что-то сказать, но она перебила его:

— Ты еще смеешься! Думаешь, очень умный. Я здесь сижу одна, а ты пропадаешь где-то с утра до ночи! — Губы ее дрожали от обиды.

— Зачем ты так говоришь? — тихо сказал Рашиди. — Для меня нет большей радости, чем быть здесь, с тобой.

— Лучше молчи, обманщик! То-то я гляжу: только вернешься с работы и снова куда-то уходишь. Ну ничего, ничего, продолжай в том же духе, тебе же хуже будет.

Амина повернулась и вышла из комнаты.

Поужинав, они легли, и Рашиди решил, что наступило подходящее время объяснить Амине причину своих отлучек из дома.

— Послушай, Амина! Мне вовсе не нравится поздно возвращаться домой. Я люблю бывать с тобой, и, если бы было можно, я бы целыми днями с тобой не разлучался. Но ведь я должен работать. Вот сегодня мы вкалывали до одиннадцати часов.

— А что, разве нельзя работать только в урочное время?

— Когда это грузчики работали только в урочное время?

— А почему же ты обычно возвращался в семь часов?

— Просто с тех пор, как мы с тобой поженились, мне не случалось задерживаться. Но ты должна знать, что нам частенько приходится оставаться на работе до одиннадцати или даже до двенадцати часов.

— Хорошо, сегодня в порту было много работы, а что было вчера? Куда ты уходишь из дому по вечерам?

Рашиди притянул Амину поближе к себе, положил ее голову себе на грудь и, гладя по волосам, стал объяснять, что происходит в порту. Он говорил о том, как рабочие собираются бороться за свои права, рассказал о первой забастовке, об аресте Фараджи и Бакари. Он говорил долго, и ему показалось, что она все поняла.

* * *

Рабочие порта с нетерпением ждали собрания, на котором предстояло утвердить требования к администрации. Наконец требования были сформулированы и напечатаны в виде листовки, в которой говорилось следующее:

Мы, рабочие порта, устали от унижений и издевательств. Мы уже не раз выдвигали свои требования к руководству компании "Смит-Макензи", но оно всякий раз оставляло их без внимания, доказывая тем самым, что не имеет намерения пойти навстречу интересам рабочих.

Руководству компании не раз указывалось на тяжелые условия труда в порту, низкую заработную плату рабочих, на отсутствие охраны труда. Мы подвергаемся беззастенчивой эксплуатации и в связи с этим выдвигаем нижеследующие требования:

1. Увеличить заработную плату.

2. Установить нормированный рабочий день.

3. Сверхурочную работу оплачивать по двойному тарифу.

4. Гарантировать рабочим занятость и прекратить необоснованные увольнения. Вопрос об увольнениях решать совместно с представителями профсоюза.

5. Гарантировать выплату компенсации за потерю трудоспособности или смерти рабочего по причине несчастного случая в порту.

Мы предоставляем компании два месяца для рассмотрения этих требований и одну неделю для их обсуждения с руководством профсоюза портовых рабочих. Если по прошествии этого времени компания не предпримет никаких шагов, направленных на выполнение указанных требований, профсоюз считает себя вправе объявить забастовку.

Листовку получил каждый рабочий; дошла она и до хозяев компании. Грузчики радовались, надеялись. Руководство компании заволновалось, стало устраивать частые совещания. Были даже попытки, к счастью безуспешные, подкупить пользующихся авторитетом рабочих, чтобы они как-то воздействовали на остальных.

Следующая неделя прошла для Рашиди спокойно. С работы он возвращался вовремя и из дому никуда не уходил. Это были счастливые вечера, которые радовали Амину: ее Рашиди был с ней, и больше ей ничего не было нужно. В один из таких вечеров Амина сказала мужу, что она беременна. Рашиди был на седьмом небе от счастья. Теперь у них только и разговоров было что о рождении ребенка и о том, какое имя они ему дадут, если родится мальчик, и какое, если родится девочка. Неожиданно в дверь постучали. На пороге стоял Фараджи.

— A-а, это ты? Заходи, — пригласил его Рашиди.

— Нет-нет, мне просто нужно тебе кое-что сказать. Можно тебя на минутку?

— Сейчас.

Они вышли во двор. Через некоторое время Рашиди вернулся в дом и начал одеваться.

— Что там опять стряслось? — спросила Амина. Умиротворенное выражение на ее лице сменилось тревогой.

— Мне нужно ненадолго уйти.

— Опять начинается! Все уже было так хорошо, а ты опять за свое.

— Я скоро вернусь, — бросил Рашиди, выходя из дому.

Глава XI

До окончания срока, предоставленного руководству компании "Смит-Макензи", оставалась всего одна неделя, а никакого ответа от компании не поступало. Тогда решили созвать митинг, на котором предполагалось официально объявить о начале забастовки.

Зал в здании профсоюза портовых рабочих был в тот день забит до отказа. Слово взял Фараджи:

— Товарищи! Два месяца и одна неделя на исходе, а мы не получили никакого ответа на наши требования. Нам не остается ничего другого, как бастовать. Сначала мы устроим сидячую забастовку. В субботу, когда истекает срок нашего ультиматума, мы все явимся в порт, но работать не будем.

— Правильно! — закричали из зала.

В пятницу вечером за ужином Амина сказала Рашиди:

— В лавку привезли новые канги, такие красивые: белые с красной каймой. Можно мне купить?

— А сколько они стоят?

— Всего десять шиллингов.

В это время в дверь постучали.

— Можно?

Амина узнала голос Фараджи и не на шутку разозлилась.

— Опять пожаловал! Когда этот черт за тобой заходит, ты на целый вечер исчезаешь. Вот и сейчас опять уйдешь, а потом скажешь, что было очень важное дело. Самое важное дело — это быть с женой. Сегодня ты никуда не пойдешь! Подожди, я сама открою.

— Кто там? — строго сказала она, приоткрыв дверь.

— Рашиди дома? — спросил Фараджи.

— Его нет, и я не знаю, куда он ушел. Ищи его там, где он каждый день пропадает, — сварливо проговорила Амина. Но тут из своей комнаты откликнулся Рашиди:

— Эй, Фараджи! Я здесь!

Фараджи недоуменно пожал плечами.

— Что это с ней? — спросил он у Рашиди, когда тот вышел к нему.

— A-а, не обращай внимания. Это с ней теперь часто бывает. Как дела? К завтрашнему дню все готово?

— Надо еще кое-что сделать. Пойдем, тебя ждут.

— Я сейчас.

Рашиди зашел в комнату, чтобы переодеться.

— Ну вот. Я же говорила, что он опять тебя куда-то позовет. — В глазах у Амины блеснули слезы. — Но сегодня лучше оставайся ночевать там, куда идешь. Я ни за что не открою тебе дверь. Или, если я тебе надоела, можешь вернуть меня отцу!

— Дорогая женушка, я каждый день тебе объясняю, а ты не понимаешь или не хочешь понять, что я занимаюсь важным делом.

— Что еще за важное дело? У тебя каждый день важное дело! — Амина зарыдала.

Рашиди подошел к ней, взял в руки ее мокрое от слез лицо и поцеловал в лоб.

— Я постараюсь быть дома как можно раньше, а когда приду, мы поговорим о покупке новой канги. Хорошо?

Рашиди вернулся в полночь, и Амина, не решившись выполнить свою угрозу, открыла ему дверь. Раздеваясь, он спросил:

— Значит, ты хочешь купить кангу?

— Мне сейчас не до этого. Гаси свет, и давай спать, — сказала она.

— Ты что, уже передумала? — спросил Рашиди, садясь рядом с ней на кровать.

— Оставь меня в покое. Сказала — не до этого мне сейчас. Я плохо себя чувствую, а ты обо мне даже не думаешь.

Амина легла поудобнее и сразу уснула. Рашиди смотрел на ее родное лицо и старался представить, какой будет их жизнь после рождения ребенка, какие новые радости и заботы придут к ним в дом. Он услышал, как часы у соседей пробили час ночи, и подумал о том, что наступает новый день — суббота. Он представил себе толпу рабочих, заполнившую порт; ему даже показалось, что он слышит их гневные голоса и по их угрожающему шуму понимает: работать сегодня никто не будет. Он погасил лампу и лег.

Наступило субботнее утро.

— Амина, сегодня у нас забастовка, — сказал он жене.

— Что за забастовка? — спросила она, потягиваясь.

— Ты разве не знаешь, что это такое?

— Нет, никогда не слышала этого слова.

— Если коротко, то мы сегодня пойдем на работу, но работать не будем. Мы не хотим работать.

— Что? — Глаза Амины стали круглыми от удивления. — А почему вы не хотите?

— Нам надоело терпеть, и мы решили бастовать до тех пор, пока наши требования не будут удовлетворены или… нас всех не уволят.

— А что, если вас уволят? И так жизни никакой нет, а без работы совсем плохо будет.

Рашиди ничего не ответил. Он пристально посмотрел на нее, махнул рукой и вышел из дому.

В порту уже собралось много народу. Стоял невообразимый шум. Раздался гудок, но его как будто и не слышали. Рабочие спокойно расселись у причала. Прошло полчаса, но никто и не думал двигаться с места. Мистер Джордж и другие служащие компании не могли понять, в чем дело: подобное поведение было для них в новинку. Они высыпали из конторы и стали смотреть на рабочих, думая, что те, увидев их, испугаются и разойдутся по местам, но не тут-то было: на них просто не обращали внимания. Служащие вернулись в контору, посовещались и снова вышли.

Мистер Джордж подошел к группе рабочих, кружком сидящих на земле, и властно сказал:

— А ну-ка марш на работу!

— Сегодня сам иди на работу вместе со своими дружками, а мы отдохнем, — ответил ему один из грузчиков.

— Что ты сказал? — грозно спросил мистер Джордж, теряя терпение.

— Что слышал! — спокойно ответил ему рабочий.

Мистер Джордж повернулся к другой группе:

— Вы что, не слышали, что я сказал?!

— Пошел к черту! — раздался голос.

— Ну сейчас вы у мне попляшете! — с угрозой в голосе проговорил мистер Джордж и направился к конторе. Он с трудом пробирался между сидящими на земле рабочими, натыкаясь на них и слыша вдогонку насмешки и ругательства. Шум и крики усилились, рабочие возмущенно заговорили все разом, и уже ничего невозможно было разобрать.

Войдя в контору, мистер Джордж подошел к телефону и набрал номер полиции.

Полиция прибыла в считанные минуты. Полицейские в шлемах, с дубинками в руках выскакивали из грузовиков и, стуча тяжелыми башмаками, бежали к причалу, где выстраивались в шеренги. Ими командовал тот самый офицер-англичанин, который в свое время руководил разгоном митинга в Миембени. Увидев шеренги полицейских, развернутые в их сторону, рабочие разом поднялись со своих мест, готовые лицом к лицу встретить надвигающуюся опасность. Грузчики поправляли железные крюки, висевшие у пояса, чтобы в случае необходимости пустить их в ход.

Рашиди стоял в первом ряду, и офицер, посмотрев на него, узнал в нем того юношу, который тогда, в день митинга, выхватил у него из-под носа папку с документами.

Из громкоговорителя раздался голос:

— Всем рабочим порта надлежит разойтись по своим местам и приступить к работе.

В воздухе повисла зловещая тишина. Голос в громкоговорителе повторил фразу еще раз, потом еще, с каждым разом все громче и громче:

— Всем рабочим порта надлежит разойтись по своим местам и приступить к работе!

Но никто не двинулся с места.

Полицейский офицер прошелся вдоль толпы и остановился напротив Рашиди.

— Эй, ты! Подойди сюда! — приказал он.

Рашиди молча стоял и смотрел на офицера.

— Я тебе сказал: подойди сюда! — громко повторил полицейский.

Но Рашиди не двинулся с места.

— Сколько раз мне тебе повторять… — Офицер одной рукой схватил Рашиди за рубашку, а другой замахнулся на него. Рашиди рванулся в сторону и ударил англичанина первым. Офицер закричал, и полицейские набросились на рабочих. Толпа оказала им яростное сопротивление, и на причале закипело настоящее сражение.

Очутившись напротив Рашиди, офицер замахнулся, но Рашиди снова опередил его и сам нанес ему удар в челюсть. Не успел полицейский опомниться, как второй удар сбил его с ног, и Рашиди, вновь накинувшись на офицера, схватил его за горло. На помощь своему начальнику поспешили другие полицейские. Один из них выхватил дубинку и с силой обрушил ее на голову Рашиди. Брызнула кровь; она ручейками побежала по лицу Рашиди, но он продолжал отчаянно сражаться. Все тело Рашиди болело от ударов, рубашка была залита кровью. От ее сладковатого запаха в голове у Рашиди начало мутиться, а полицейские, почувствовав, что их жертва слабеет, разом набросились на него и стали избивать дубинками. В конце концов Рашиди схватили и отвезли в полицейский участок.

Причал был залит кровью. Рабочие дали полицейским такой решительный отпор, что тем пришлось вызвать подкрепление, и, лишь применив гранаты со слезоточивым газом, им удалось рассеять толпу. На причале остались только раненые, которые не могли передвигаться без посторонней помощи.

Три дня не получала Амина вестей от мужа. От волнения она не находила себе места. Она уже слышала о побоище в порту — известие о столкновении рабочих с полицией прогремело на всю страну. Размышляя о том, что ей делать и где разыскивать Рашиди, она в конце концов решила найти Фараджи, который — она была уверена — знает, что произошло с ее мужем.

Она не знала, где живет Фараджи, поэтому целый день бродила по улицам города и только к вечеру разыскала его дом. Она постучала и, не дождавшись ответа, сама открыла дверь. Фараджи вздрогнул, увидев Амину на пороге: он сразу понял, что привело ее к нему.

— Где Рашиди? — спросила Амина, переводя дух.

Фараджи молча посмотрел ей в лицо, но так и не решившись ничего сказать, опустил глаза.

— Где Рашиди? — повторила она свой вопрос. — И не обманывай меня — я уже слышала, что произошло у вас в порту.

— Рашиди арестован, — тихо сказал Фараджи.

Амина с ненавистью посмотрела на Фараджи, как будто именно он был виноват в ее несчастье. Не в силах больше сдерживаться, она заплакала навзрыд.

— О мой бедный Рашиди! Что же мне делать одной с ребенком? О бедный Рашиди!

Фараджи попытался ее успокоить:

— Послушай, Амина! Не плачь, успокойся! Твоего мужа арестовали не за то, что он что-то украл или поступил нечестно. Его арестовали за то, что он боролся за наши права. Он молодец, он — герой, и все рабочие порта восхищаются им… Сейчас ты лучше иди домой, а завтра или в крайнем случае послезавтра я зайду к тебе, и мы обо всем подробно поговорим.

Амина перестала плакать, попрощалась слабым голосом, вытерла слезы и вышла на улицу.

Всю ночь она не сомкнула глаз. В памяти снова и снова всплывали слова Фараджи: "Его арестовали за то, что он боролся за наши права. Он молодец, он — герой…"

* * *

Новое выступление портовых рабочих заставило колониальное правительство объявить в стране чрезвычайное положение. Были запрещены всякие собрания. Улицы города патрулировались усиленными нарядами полиции. Был запрещен выпуск газет, кроме тех, которые контролировались властями. В городе действовал комендантский час: после восьми вечера появляться на улице не разрешалось.

Забастовка продолжалась уже вторую неделю. Исполком профсоюза действовал активно, оказывая забастовщикам материальную помощь. Однако главная трудность заключалась в координации действий бастующих — надо было во что бы то ни стало созвать митинг.

Однажды вечером в дом Амины постучали.

— Можно войти? — раздался голос.

Амина на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Ей показалось, что это голос Фараджи, но она на всякий случай спросила:

— Кто там?

— Это я, Фараджи.

Не успела она открыть ему, как Фараджи проскользнул в дом и плотно прикрыл за собой дверь.

— Зачем ты пришел так поздно?

— Тс-с-с! — Фараджи приложил палец к губам.

— Какая темнота! Давай зажжем свет, чтобы хоть видеть друг друга.

Амина стала шарить руками в темноте.

— Что ты ищешь?

— Спички.

— На, у меня есть.

Фараджи дал ей коробок, и Амина зажгла лампу.

— Что случилось? — спросила Амина, на этот раз уже шепотом.

— Как один из руководителей профсоюза, хочу знать, не нуждаешься ли ты в чем-нибудь?

— А ты не боишься ходить в такое время — ведь скоро комендантский час?

— Амина, не задавай лишних вопросов — я спешу. Нужно побывать еще во многих местах.

Она замялась в нерешительности. Тогда Фараджи протянул ей бумажку в двадцать шиллингов.

— Вот, возьми. Это деньги от профсоюза — специально для тебя. Может, они помогут тебе продержаться дня два-три.

— Спасибо.

— Ну ладно, мне пора. До свидания! Мы еще увидимся. Да, чуть не забыл. Привет тебе от Рашиди, у него все в порядке, он здоров.

Услышав имя мужа, Амина вздрогнула.

— Фараджи, скажи мне правду — что он сделал? За что его посадили?

— Я уже говорил тебе: он боролся за права трудящихся, а в нашей стране каждого, кто поступает по совести, сажают в тюрьму. Когда-нибудь и нас ждет та же участь, это только вопрос времени. — Он помолчал, задумавшись. — Теперь они даже собираться запретили, ну да ничего, мы все равно устроим митинг!

— А вы не боитесь?

— А чего нам бояться? Раз вода уже намочила одежду, отчего бы не искупаться.

Фараджи уже повернулся, чтобы идти, но вдруг, словно вспомнив что-то, остановился.

— Так мне передать Рашиди привет от тебя?

— А как же этот привет дойдет до него?

— Не беспокойся, дойдет.

— Тогда передайте ему привет, скажите, что я здорова, и да хранит его аллах!

— Ладно. До свидания.

— До свидания. Спасибо.

Фараджи исчез в темных, глухих закоулках.

Каждый день приносил бастующим новые трудности. Профсоюз делал все, чтобы помочь им, но деньги, полученные от портовиков Дар-эс-Салама, и средства, собранные до забастовки своими силами, подходили к концу. Фараджи решил посоветоваться с Бакари, но того нигде не было.

Солнце стояло в зените, лучи его жгли как огонь. Фараджи почувствовал голод — с утра он ничего не ел. Под деревьями женщины торговали горячей пищей. Он сел на скамью и пересчитал свои деньги — один шиллинг и семьдесят пять центов. "Хорошо, — подумал он, — этого хватит". Тут одна из женщин подошла к нему.

— Где ж вы все пропадаете? Я знаю, вы бастуете, но почему бы просто так не подойти, не поговорить?

— Дела, мамаша, дела, — со вздохом сказал Фараджи, снимая шапку и приглаживая волосы. — Дай-ка мне тарелку маниоки.

— Одной маниоки? А рыбы не положить?

— На рыбу у меня денег не хватит.

Женщина улыбнулась.

— Ладно уж, рыбу я тебе дам бесплатно. Просто из любви к тебе, сынок.

— Спасибо, мамаша.

— С тех пор как у вас началась забастовка, торговля совсем расстроилась, сынок, — пожаловалась женщина. — Раньше я продавала за день по четыре-пять котелков, а сейчас и трех не продаю. Но ничего, вы все равно держитесь! Ваша победа будет и нашей победой. Мы все за вас. — Женщина положила в тарелку маниоки, два кусочка рыбы и протянула ее Фараджи. — Мы бы хотели вам помочь, да дать-то вам нечего: сам знаешь, что мне тебе рассказывать, Но если кому-нибудь из ваших нечего будет есть, пусть приходят — мы накормим.

Фараджи был удивлен. Он не раз слышал, как эта женщина ругалась с грузчиками за каждый цент. Кто бы мог подумать, что у нее такое доброе сердце!

— Спасибо, мамаша. Я им передам.

Фараджи быстро поел и продолжил поиски Бакари.

— Целый день тебя ищу! — раздраженно сказал Фараджи, когда наконец нашел его.

— А я вот как раз от тебя.

— Пойдем обратно. Надо кое-что обсудить, а в штаб-квартиру сейчас нельзя. Я проходил мимо — там все полицией оцеплено.

— Делать им нечего, собакам, — зло проговорил Бакари.

Они быстро дошли до дома Фараджи.

— Так вот, нам надо решить много вопросов, — начал грузчик.

— Подожди. Дай сначала стакан воды, а то я умру от жажды.

— Муаджума! — позвал Фараджи.

— Что? — послышался голос со двора.

— Принеси нам попить! — крикнул Фараджи и продолжил: — В общем, обстоятельства таковы. Деньги, кончаются — это раз. Собрания запрещены, и мы никак не можем поддерживать связь с членами профсоюза — это два.

— Вот вода. — В комнату вошла девочка и поставила перед ними два стакана.

Бакари тяжело вздохнул и, задумавшись, почесал затылок.

— А знаешь что? — вдруг оживился он. — Завтра я на лодке уплываю в Дар-эс-Салам. Там я попрошу у наших друзей дополнительную помощь. Я думаю, они нам не откажут. Кроме того, там я отпечатаю листовки, в которых мы изложим нашу точку зрения по поводу создавшегося положения и укажем дату предстоящего митинга. Когда я вернусь, мы распространим эти листовки среди бастующих. Другого выхода я не вижу.

— Правильно. Поезжай, проси помощь, печатай листовки, а когда вернешься, мы найдем способ распространить их среди рабочих.

— Что за способ?

— Да есть один. И их получат не только наши рабочие, но и все жители города. А правительство даже не узнает, откуда они берутся. Когда ты отправляешься?

— Сегодня вечером я уезжаю из города. Из Фумбы мой приятель-рыбак перевезет меня на ту сторону в своей лодке.

— Когда ты вернешься?

— Думаю, что послезавтра утром. Если все будет нормально, я сяду на первую же попутную машину, которая идет в город. А когда вернусь, то сразу же зайду к тебе. Согласен?

— Хорошо.

— Ну, я пошел. До встречи!

— До свидания! Передавай привет нашим друзьям в Дар-эс-Саламе.

Через день утром Бакари, как и обещал, был уже у дома Фараджи. Тот еще спал, но стук в дверь разбудил его.

— Пойдем — поможешь, — коротко сказал Бакари.

Они завернули за угол, где их ждала машина, которая довезла Бакари до города. Шофер открыл багажник, и Бакари достал оттуда большую корзину, сверху прикрытую тряпкой и обвязанную веревкой. Машина уехала, а друзья отнесли корзину в дом Фараджи.

— Тяжелая, — заметил Фараджи.

— Да, это те листовки, о которых я тебе говорил. Но разговоры — потом. Устал я страшно. Два дня не спал.

— Подожди, я сейчас попрошу жену постелить тебе.

— Это лишнее. Я посплю здесь, на циновке.

— Ладно, ты пока поспи, а я схожу к Амине. Узнаю, как там у нее.

— Идешь к Амине? Тогда постой. — Бакари вынул из кармана несколько банкнотов. — Передай ей эти деньги. Скажи, что от профсоюза.

— Вот это здорово! А то я зашел к ней вчера и обнаружил, что она уже два дня ничего не ела. А здоровье у нее сейчас не очень. Ты же знаешь: она беременна, а живет впроголодь. И, как назло, я был на мели — всего три шиллинга в кармане. Ну я ей все и отдал.

— Это правильно. А теперь отнеси ей пятьдесят шиллингов.

Придя к Амине, Фараджи передал ей деньги и, не задерживаясь, отправился к рынку в Малинди. Он подошел к женщине, торговавшей горячими завтраками, и сел на скамью.

— Мамаша, дай-ка мне тарелку маниоки, два куска рыбы и чай.

Знакомая торговка обрадовалась, увидев его:

— Решил снова прийти к нам поесть?

— Да.

Женщина положила ему полную тарелку маниоки, рыбу, налила в чашку чай и поставила завтрак перед ним на стол.

— Послушай, мамаша, — вдруг прошептал ей Фараджи, — тут есть одно дело, в котором нужна твоя помощь.

— Что за дело? — Женщина подошла поближе и присела рядом с Фараджи.

Он огляделся, чтобы удостовериться, что их никто не подслушивает.

— Меня послали к тебе наши друзья, — начал он. — Ты знаешь, что правительство запретило проводить всякие митинги, но мы решили во что бы то ни стало собраться. — Фараджи сделал паузу и взглянул на женщину, которая с недоумением смотрела на него. Улыбнувшись, он продолжал: — Вот нам и понадобится твоя помощь. Твоя и твоих подруг, которые продают еду здесь, на рынке.

— Как же мы можем помочь вам, сынок?

— Значит, так. У нас есть листовки, которые нужно тайно раздать рабочим. Сами мы этого сделать не можем, потому что за нами следят. А вам сделать это будет легче.

— А как же мы будем распространять ваши листовки?

— Очень просто. Я принесу их тебе, ты раздашь их своим товаркам, и вы будете заворачивать в них еду. А рабочих предупреждайте, чтобы они внимательно читали то, что написано на оберточной бумаге.

— Эй, тетка! Перестань болтать. Лучше иди-ка сюда и дай мне чего-нибудь поесть. Подыхаю с голоду, — нетерпеливо вмешался в разговор подошедший к прилавку грузчик, по пояс голый, весь мокрый от пота.

— Ничего, подождешь! Не видишь — разговариваю с человеком, а ты знай глотку драть. На жену свою так же орешь?

— Давай жрать, я тебе сказал! Да и на кой черт мне нужна жена, которая, как ты, целыми днями чешет язык неизвестно с кем.

— А ты думаешь, я бы за тебя пошла?

— Да дай ему чего-нибудь, — сказал Фараджи. — Ты что, грузчиков не знаешь? Будет стоять здесь и ругаться.

Женщина накормила грузчика и возвратилась к Фараджи.

— Ну как, ты согласна? Сможешь нам помочь?

— Конечно, сынок. Сделаю все, как ты сказал, и подругам своим передам. Они согласятся, ты не сомневайся. Вы не думайте, мы с вами.

— Ну спасибо, мамаша. Тогда я пошел.

Придя домой, Фараджи разбудил Бакари.

— Ах, как я сладко спал, — сказал тот, потягиваясь. — А ты сходил к Амине?

— Сходил.

— Значит, дела таковы. Я виделся с нашими друзьями в Дар-эс-Саламе и получил от них две тысячи шиллингов. Больше дать они не смогли: бастуют портовые рабочие в Танге и им тоже нужны деньги.

— Ничего. То, что мы получили, — это тоже немало. Ну, на сегодня все. Листовки мы раздадим завтра. Я уже договорился. Все будет в порядке.

— Хорошо. Тогда до завтра.

— Да, вот еще что. Если встретишь кого-нибудь из наших, передай, чтобы завтра заходили на рынок, туда, где под деревьями продают еду.

— Зачем?

— Так надо.

Бакари посмотрел на Фараджи и улыбнулся.

— Хорошо, если кого увижу — предупрежу.

К вечеру город опустел и умолк. По улицам ездили только машины с полицией и солдатами.

На следующее утро Фараджи разложил поудобнее листовки в корзине, накрыл их тряпкой, накрепко завязал сверху веревкой и пошел на рынок. Он шел медленно, держа корзину на голове, опасаясь, как бы полицейский патруль не остановил его и не стал проверять. К счастью, он добрался до Малинди без приключений, но знакомой женщины на месте не оказалось. Он отошел в сторону, оглядевшись, поставил корзину на землю и стал прохаживаться по рыночной площади, поминутно бросая взгляд на свою драгоценную ношу. В семь часов начали открываться склады, засновали взад-вперед грузчики с тележками, и рынок стал оживать. Уже заняли свои места под деревьями другие торговки, а знакомой женщины все не было, и Фараджи начал беспокоиться. Наконец показалась и она, неся на голове большой котелок с дымящейся едой. За нею поспевали два ее сынишки, каждый из них тоже тащил по котелку поменьше.

Фараджи подошел к ней и поздоровался:

— Шикамоо!

— Марахаба, сынок. Как дела?

— Все по-прежнему. Дай я тебе помогу, — и он поднял руку, чтобы взять у женщины котелок.

— Спасибо, сынок, не надо. Я уже почти донесла.

Фараджи проводил женщину до ее прилавка и помог ей снять ношу. Когда женщина начала подметать около своего прилавка, он нагнулся к ней и прошептал на ухо:

— Я принес листовки.

— Где они?

— Сейчас.

Он подтащил корзину к прилавку.

— Ну ладно, я пошел. Надеюсь, ты все сделаешь, как договорились.

— Не беспокойся, сынок.

Женщина развязала корзину, достала листовки и раздала их своим товаркам. Скоро под деревьями начали собираться люди. Первый покупатель, который подошел к прилавку, начал было возмущаться:

— Вот это да! Совсем обнищали! Даже мисок не стало — еду в бумагу заворачивают.

Но женщина тихо сказала ему:

— Ты бы не кричал, а поел бы и прочел, что написано в этом листке.

Мужчина заинтересовался. Поев, он расправил листок и стал читать:

Товарищи рабочие!

Пошла третья неделя нашей забастовки. Мы переживаем большие трудности и поэтому просим вас прийти на наш митинг в Мвемберекунда. Нам нужна поддержка всех рабочих страны, и одним из проявлений ее будет ваше участие в митинге, который состоится сегодня в четыре часа дня.

Прочитай этот листок и передай его другому.

Да здравствует единство трудящихся!

— Ну и дела! — удивился мужчина.

Подняв глаза, он увидел в руках у многих такие же листки. Люди собирались группами, и умеющие читать зачитывали их вслух. Женщины продолжали заворачивать еду в бумагу, но покупателей в тот день было не меньше, а больше обычного. Многие из них приходили не столько поесть, сколько прочитать, что написано в листовке, и часа через четыре все листовки были розданы, а в городе не оставалось ни одного уголка, где бы их не читали.

— Они с ума сошли, — громко говорил своему приятелю какой-то грузчик средних лет, — забыли, что собрания запрещены.

— Как бы не так! Они знают, что делают, — отвечал ему товарищ.

— Вот они сколько уже бастуют, а что из этого вышло? — не унимался грузчик. — Когда взвоют от голода, как миленькие на работу вернутся!

— Вот ты какой? Значит, если мы начнем забастовку, ты струсишь?

Подобные споры разгорались повсюду. Одни поддерживали портовых рабочих, другие сомневались. Листовки взбудоражили весь город.

В два часа дня Бакари зашел к Фараджи.

— Наши листовки читает весь город! — возбужденно выпалил он.

— А я что тебе говорил?

— Как же тебе это удалось?

— Рыночные торговки помогли.

— Да, они свое дело знают. Если бы мы попробовали распространять листовки сами, нас бы уже давно схватили.

— Они сделали для нас большое дело.

— Значит, сегодня митинг? — спросил Бакари, радостно улыбаясь.

— Да, к четырем часам мы должны быть на месте. Я уверен, что там будет полно народу — нас многие поддерживают. Давай теперь подумаем, что мы скажем.

Бакари поудобнее устроился на стуле.

— Главное, чтобы все узнали, что наша забастовка продолжается. Надо воодушевить забастовщиков, которые сейчас терпят лишения, и предупредить их, что, возможно, впереди нас ждут еще более серьезные испытания. Нужно призвать других рабочих поддержать бастующих и, может быть, прямо на митинге организовать сбор денег в их пользу. Я думаю, это не помешает: ведь денег, которые мне удалось получить в Дар-эс-Саламе, вряд ли хватит надолго.

— Ты прав. Нам нужны деньги, — согласился Фараджи.

С трех часов люди начали стекаться в Мвемберикунда и рассаживаться под манговыми деревьями в ожидании митинга. Площадь, где он должен был состояться, — открытое место с импровизированной трибуной посередине — постепенно заполнялась народом. Здесь были почти все бастующие портовые рабочие. Над площадью стоял гул.

Люди сидели на земле. Фараджи, Бакари и другие члены исполкома профсоюза расположились поближе к трибуне. Бакари встал, чтобы получше рассмотреть пришедших на митинг, и тут же гул затих. Сотни глаз устремились на Бакари: его знали и любили. Он обвел глазами площадь и посмотрел на Фараджи.

— Начинай, — сказал тот.

В полной тишине Бакари поднялся на трибуну. Он видел лица людей, познавших все тяготы и лишения бедняцкой жизни. В стороне стояла группа женщин в кангах и буибуи. За спинами у многих были привязаны дети. Пришли сюда и рыночные торговки, которые помогли рабочим созвать митинг и считали его теперь своим кровным делом.

Бакари еще раз оглядел площадь и заговорил:

— Товарищи! Я благодарю всех вас за то, что вы откликнулись на наш призыв, несмотря на напряженное положение в стране и угрозы властей. Я благодарю вас за мужество, которое вы проявили, придя сюда, презрев распоряжение правительства. Сегодня…

И вдруг Бакари заметил, что люди тревожно переглядываются. Повернувшись, он увидел четыре грузовика с вооруженными полицейскими, которые приближались к площади. Полицейские машины подъезжали со всех сторон, и Бакари понял, что площадь оцеплена.

Люди стали жаться друг к другу, пятиться, и Бакари, опасаясь, как бы не началась паника, решительно крикнул:

— Спокойно! Спокойно, товарищи! Не устраивайте давки!

Полицейские напали на безоружных людей и стали избивать их ногами и ружейными прикладами. Бакари еще не успел спуститься с трибуны.

— Бей их! — крикнул он во всю мощь своих легких. — Бей!

Разгорелось настоящее сражение. Рабочие яростно отбивались от наседавших полицейских, но нескольким "блюстителям порядка" все же удалось пробиться к трибуне. Один из них попытался ударить Фараджи прикладом, но тот ловко увернулся, а Бакари сверху ударил полицейского ногой в подбородок. Быстро обернувшись, Бакари хотел было оттолкнуть и другого полицейского, который пытался за ногу стащить его с трибуны, но в этот момент раздался выстрел, и он рухнул на руки Фараджи. Из раны хлынула кровь, тело его несколько раз дернулось, он выпрямился и затих.

— Бакари! Бакари, вставай! — крикнул Фараджи. Он еще не мог поверить в то, что произошло. Осторожно положив на землю тело друга, он встал.

— Собаки! Убийцы! — крикнул он. Увидев перед собой полицейского, он бросился на него, схватил за горло, но в этот момент раздался еще один выстрел, и Фараджи с простреленной головой упал на землю.

Сражение становилось все яростнее. Люди разобрали поленницу, находившуюся неподалеку, у печи, где выпекали лепешки, и пустили в ход поленья. Они обламывали сучья на манговых деревьях и пользовались ими как дубинками. Женщины бились плечом к плечу с мужчинами. Те из них, кто жил по соседству, сбегали домой и принесли ножи, железные прутья, жернова ручных мельниц; в оружие превратилось все, что было под рукой.

Полицейские применили гранаты со слезоточивым газом, и рабочие побежали. Ничего не видя перед собой, они натыкались на изгороди, стены домов, налетали друг на друга. Через полчаса на площади остались лишь трупы убитых. Никто не знает, сколько человек погибло тогда.

Голод и нужда сломили сопротивление портовых рабочих. Через неделю после разгона митинга они один за другим стали выходить на работу, многие — даже не залечив ран, полученных при столкновении с полицией.

Рашиди находился под следствием три месяца. Наконец был назначен суд.

Глава XII

Зал суда был заполнен до отказа. Он не смог вместить всех портовых рабочих, которые пришли на слушание дела, и многие из них стояли снаружи. В половине десятого утра в зал ввели Рашиди.

Перед ним на судейском месте сидел толстый англичанин лет шестидесяти в черной мантии и белом парике. На кончике его длинного носа дрожали очки. Рядом с судьей сидел переводчик. Судебное заседание началось с того, что переводчик спросил Рашиди:

— Вы мусульманин или христианин?

— Мусульманин, — ответил Рашиди.

Переводчик взял лежащий перед ним Коран и дал его Рашиди, после чего заставил повторять за собой слова клятвы: "Именем аллаха клянусь говорить правду, всю правду, одну только правду…" Затем судья начал говорить по-английски, а переводчик переводил:

— Рашиди бин-Маджалива, вы обвиняетесь в том, что спровоцировали столкновение в порту, в ходе которого офицеры и рядовые полицейские получили ранения.

— Я не согласен с обвинением, — спокойно и твердо сказал Рашиди.

Встал прокурор.

— Рашиди бин-Маджалива, сколько вам лет? — спросил он.

— Двадцать пять.

— Где вы живете?

— В Гулиони.

— Где вы родились?

— На Занзибаре.

— Вы женаты?

— Да.

— Есть дети?

— Жена ждет ребенка.

— Рашиди бин-Маджалива, вы помните, как в субботу двенадцатого марта сего года вы спровоцировали конфликт, в результате которого офицеры и рядовые полицейские получили ранения?

— Я не провоцировал конфликт, и если вы судите меня по этому обвинению, то знайте, что судите невиновного. Его спровоцировали те самые офицеры и рядовые полицейские, о которых вы говорите, и именно они должны были бы предстать перед судом.

Зал зашумел, послышались голоса:

— Правильно! Парень говорит чистую правду!

Судья застучал деревянным молотком по столу.

— В зале суда запрещается устраивать беспорядки. Виновные в этом наказываются трехмесячным тюремным заключением за оскорбление суда!

В зале снова стало тихо, прокурор продолжал:

— Рашиди бин-Маджалива, вы продолжаете упорствовать в своем заявлении, что не провоцировали конфликта в порту?

— Я говорю правду, — твердо ответил Рашиди.

Прокурор повернулся к судье:

— Я прошу отложить слушание дела до следующей недели.

Судья сказал что-то по-английски, и переводчик перевел:

— Заседание переносится на следующую пятницу.

Всем присутствующим приказано было встать, и, когда судья удалился, народ потянулся из зала. На Рашиди надели наручники, под конвоем двух полицейских отвели в машину и отправили обратно в тюрьму.

Сидя в своей камере, Рашиди с тревогой думал о товарищах и о судьбе забастовки. Он беспокоился за жену: как она там без него. Особенно его тревожило то, что их первый ребенок родится в его отсутствие.

В пятницу судебное заседание возобновилось.

— Рашиди бин-Маджалива, помните ли вы, что клялись говорить только правду?

— Помню.

— Почему же в прошлый раз вы лгали нам?

— Лгал?

— Говорили, что не провоцировали конфликта в порту.

— Но я действительно его не провоцировал, и вы это прекрасно знаете.

Прокурор начал терять терпение.

— Послушайте, обвиняемый. Я хочу, чтобы вы говорили правду, это в ваших же интересах. В противном случае вас ждут большие неприятности.

— Я говорю чистую правду. Что же касается неприятностей, то я их не боюсь: они сопровождают меня с самого рождения, и я к ним привык.

Прокурор пристально, не мигая, посмотрел Рашиди в глаза и покачал головой.

— Подсудимый, я вижу, что вы очень находчивы, но ваша ловкость вам здесь не поможет.

— Ну что вы! Это вы ловко придумали — упрятать меня за решетку.

Прокурор с ненавистью уставился на Рашиди.

— Вы помните, как в тот день вы нанесли удар кулаком полицейскому офицеру? — спросил он, повышая голос.

— Я нанес ему удар после того, как он первый набросился на меня.

— Отвечайте на заданный вопрос. Ударили вы его или нет?

— Коротко ответить я не могу. Нужно объяснить, как все было.

— Вы знаете, что нападение на офицера в полицейской форме — тяжкое преступление?

— Значит, если на нем форма, я должен был ждать, пока он меня изобьет?

— Вопросы здесь задаю я! Знаете вы об этом или нет?

Рашиди задумался, подыскивая слова для ответа.

— Отвечайте быстро — знаете или не знаете?

— Знаю.

— Знаете и все же совершили преступление — ударили офицера, несмотря на то что на нем была полицейская форма?

— Я не совершал никакого преступления!

— Только сейчас вы подтвердили мои слова о том, что нападение на офицера в полицейской форме — преступление, и тут же отрицаете, что совершили преступление, напав на полицейского офицера. Как это понимать?

— Я не нападал на него. Это он напал на меня, а я только защищался.

— Ладно, пока оставим это в покое. Вы хорошо помните все, что происходило в порту в тот день?

— Да.

— Тогда скажите, кто первым начал драку?

— Спросите своих полицейских — они знают.

— Я спрашиваю вас! — выкрикнул прокурор и погрозил Рашиди пальцем. — Послушайте, подсудимый, прекратите хитрить.

— А я и не хитрю. Я отвечаю вам, как все было, но вам, видимо, не нравятся мои ответы.

— А что, если я вызову сейчас свидетеля и он подтвердит, что драку затеяли именно вы? Что вы тогда скажете?

— Скажу, что свидетель говорит неправду.

— А может быть, это вы говорите неправду? — раздраженно спросил прокурор и тут же задал новый вопрос: — Почему вы отказались работать в тот день?

— Мне кажется, меня обвиняют не в том, что я в тот день отказался работать. Какой же смысл задавать этот вопрос?

— Подсудимый, ваше дело — отвечать на заданный вопрос.

— А вы лучше задайте его руководству компании "Смит — Макензи". Они прекрасно знают, почему не только я, но и все рабочие порта в тот день отказались работать.

— Послушайте, подсудимый! — вскипел прокурор. — Я не нуждаюсь в ваших советах, кому мне адресовать свои вопросы, и требую, чтобы вы отвечали на них.

— Если вы так хотите, то на последний вопрос мне придется ответить подробно. — Рашиди выпрямился и оглядел зал. — Мы отказались работать потому, что нам надоело гнуть спину за гроши. Мы много раз требовали увеличения заработной платы, но наши требования не принимались всерьез. И тогда мы направили наши требования руководству компании "Смит — Макензи" с уведомлением о том, что, в случае если они не будут рассмотрены, мы начнем забастовку. Мы дали им время, много времени, но не получили никакого ответа. Мы дали им дополнительно одну неделю для организации переговоров с нашим профсоюзом, но компания не захотела вести с нами переговоры. И тогда мы решили бастовать, но не сразу, а устроить сначала сидячую забастовку, чтобы показать, что хотим решить все вопросы мирным путем. Однако задуманное нам не удалось. Мы спокойно сидели у причала, когда в порт ворвались полицейские с дубинками. Мы были безоружны, потому что не собирались провоцировать столкновения и не были готовы к ним. Мы хотели мирно решить наш конфликт с администрацией, но вместо этого они вызвали полицейских, и те стали нас избивать. В результате я оказался на скамье подсудимых… Мне кажется, я достаточно ясно объяснил, почему мы в тот день отказались работать.

— А что вы сделали, чтобы поставить правительство в известность относительно ваших требований? — спросил прокурор, на этот раз довольно сдержанно.

Рашиди молчал. Он не понял вопроса, и прокурор повторил:

— Я спрашиваю, что вы сделали, чтобы поставить правительство в известность относительно ваших требований? Вы сообщили о них помощнику резидента[30] по вопросам труда?

— А вы думаете, правительство помогло бы нам? Если бы оно действительно имело намерение нам помочь, неужели бы оно стало посылать полицию на разгон бастующих?

Прокурор снова начал выходить из себя.

— Прекратите задавать вопросы. Ваше дело — отвечать на них. Я еще раз спрашиваю: вы поставили в известность помощника резидента?

— Я не знаю, о ком вы говорите.

— Не знаете, что в стране есть помощник резидента по вопросам труда?

— Не знаю.

— И что при правительстве существует отдел труда?

— Нет.

— Так что вы вообще знаете?

— Я знаю ремесло грузчика.

Прокурор повернулся к судье:

— Прошу суд перенести слушание дела, чтобы я мог вызвать свидетелей обвинения.

Судья взглянул поверх очков на Рашиди, потом на прокурора и с усталым вздохом сказал:

— Заседание суда переносится на следующую пятницу.

Быстро пролетела неделя, и зал суда снова заполнился людьми, пришедшими на слушание дела, о котором знал весь Занзибар.

— Встать, суд идет!

Вошел судья, и прокурор, до этого просматривавший какие-то бумаги, обратился к нему:

— Ваша честь, разрешите мне вызвать свидетеля Уильяма Дэвиса.

Раздался звонок, и в зал, отдав честь судье, вошел англичанин в безукоризненно чистой и выглаженной полицейской форме. Это и был Уильям Дэвис. Он поклялся на Библии, и прокурор начал задавать ему вопросы на английском языке, а переводчик переводил:

— Господин Дэвис, вы помните, что произошло в субботу двенадцатого марта сего года в порту?

— Помню.

— Вы можете рассказать об этом суду?

Полицейский выпрямился. Несмотря на то что в зале работали все вентиляторы, по лицу его ручьями тек пот. Может быть, ему было жарко в форме. Он вынул носовой платок и вытер лицо.

— В пятницу двенадцатого марта сего года я находился в полицейском участке, когда нам позвонили и сказали, что в порту происходят беспорядки. Взяв под свое командование около тридцати полицейских, я отправился туда — и в порту был восстановлен порядок.

— Большое спасибо, господин Дэвис, — поблагодарил прокурор и снова задал вопрос: — А не помните ли вы, кто спровоцировал конфликт?

— Конфликт спровоцировал обвиняемый, — и офицер указал в сторону скамьи подсудимых.

— А вы не можете рассказать суду, каким образом он это сделал?

Полицейский снова вытер пот с лица и пригладил на затылке свои жесткие, торчащие во все стороны волосы.

— Я позвал его, но он не откликнулся. Я позвал его во второй раз, но он опять не ответил. Тогда я подошел и хотел заговорить с ним, а он ударил меня.

Прокурор с победным видом посмотрел на Рашиди и снова обратился к свидетелю:

— Значит, вы утверждаете, что именно обвиняемый спровоцировал столкновение рабочих с полицией?

— Да.

— Большое спасибо, господин Дэвис.

Судья повернулся к Рашиди:

— Хотите спросить что-нибудь у свидетеля?

Рашиди кивнул и, получив разрешение, стал задавать полицейскому вопросы.

— Когда вам позвонили в участок, то сказали, что в порту происходят беспорядки?

— Да, — отозвался Дэвис.

— И, приехав в порт, вы действительно их увидели?

Полицейский опять вытер пот и пригладил волосы.

— Люди шумели.

— Надо же! До этого вы говорили, что в порту происходили беспорядки.

— Какая разница!

— Шум и беспорядки — это две разные вещи, господин Дэвис. Шум стоит в порту каждый день, поэтому я вас спрашиваю, что вы имеете в виду, когда говорите о беспорядках в порту?

Вконец запутавшийся полицейский невнятно бормотал:

— Мы приехали, а они беспорядки устраивают, на работу не хотят идти.

— Так были беспорядки или нет?

— Были.

— И когда вы приехали в порт, они уже начались?

— Да, — неуверенно ответил полицейский.

— Откуда же вы узнали, что именно я зачинщик?

— Ты не откликнулся, когда я тебя позвал.

— Я вас не об этом спрашиваю, — сказал Рашиди, улыбнувшись и презрительно посмотрев на Дэвиса.

— Ваша честь, считаю дальнейшие вопросы обвиняемого излишними, — вмешался прокурор. — Ему не удалось доказать, что он не нанес свидетелю побоев.

Рашиди безнадежно махнул рукой и сел.

Потом вызвали других свидетелей, каждый говорил то, чего от него хотел прокурор, и Рашиди почти не задавал им вопросов. Наконец прокурор встал и обратился к судье:

— Ваша честь! Только что вы прослушали свидетельские показания, которые наглядно подтверждают, что столкновения в порту произошли по вине подсудимого. Как явствует из этих показаний, подсудимый набросился на господина Дэвиса, что и спровоцировало столкновение между рабочими и полицией, в ходе которого многие получили ранения…

В своей длинной речи прокурор обвинил Рашиди во всех смертных грехах. Наконец, закончив ее, он сел. Тогда судья сказал:

— Суд объявит свое решение в пятницу на следующей неделе.

…Рашиди лежал на жесткой койке в тюремной камере, но мысли его были далеко. Вдруг окошко в двери камеры открылось и кто-то позвал его:

— Рашиди!

Он поднял голову и увидел, как в окошко просунули небольшой бумажный сверток. Рашиди даже не успел заметить, кто передал его: когда он вскочил и шагнул в двери, окошко закрылось. Подняв сверток, он обнаружил, что это пачка сигарет, завернутая в исписанный листок бумаги, который оказался письмом от Амины. Он сел и стал читать:

"Мой дорогой, любимый муж! Я очень печалюсь и горюю и хочу, чтобы все у тебя закончилось хорошо. Как я живу, ты знаешь. Слышала, что твои друзья на этот раз проиграли, но они будут продолжать борьбу и обязательно победят. Я много думала и поняла, что ты делал важное дело и я зря ругала тебя за то, что ты поздно возвращался домой. Обещаю, что, когда ты вернешься, я больше не буду обижаться на тебя и сразу буду открывать тебе дверь, когда бы ты ни пришел.

(Это место в письме рассмешило Рашиди до слез.)

Я слышала, что приговор будет объявлен в пятницу, и решила во что бы то ни стало прийти в суд, хотя сейчас мне трудно ходить. Желаю тебе счастья и благополучия. Всегда твоя, Амина".

Прочитав письмо, Рашиди некоторое время сидел в каком-то оцепенении, со смешанным чувством радости и отчаяния, а потом принялся перечитывать его снова и снова. Наконец он спрятал его в укромное место и туда же положил пачку сигарет. Сам он не курил, но здесь, в тюрьме, сигареты ценились на вес золота.

Когда Рашиди ввели в зал суда, он сразу начал искать глазами жену и расстроился, не найдя ее. Амина немного опоздала, и для нее не нашлось места в переполненном зале. Она сидела во дворе, не спуская глаз с двери, из которой должны были вывести ее мужа.

Судья прочел приговор:

— Исходя из показаний свидетелей, Рашиди бин-Маджалива признается виновным в том, что он спровоцировал беспорядки в порту. Кроме того, он признается виновным в нападении на полицейского офицера и в нанесении ему побоев. В связи с вышеизложенным Рашиди бин-Маджалива приговаривается к трем годам каторжных работ.

Когда Рашиди выводили из здания суда, он лицом к лицу столкнулся с Аминой. Она заплакала, увидев мужа в наручниках и под конвоем. Рашиди хотел остановиться, но полицейские потащили его вперед. Он уперся ногами в землю и оглянулся назад, на Амину, которая стояла, беспомощно опустив руки и выставив вперед большой живот.

— Иди давай! Чего смотришь! — гаркнул на него один из конвоиров.

— Ничего, недолго вам осталось мучить нас, — прошептал Рашиди.

Полицейский подтолкнул его к машине.

Усадьба господина Фуада

I

Киджакази происходила из ватумва[31]. Ее родители, которые умерли, когда она была еще маленькой, служили господину Малику верой и правдой. И сама Киджакази работала на своего хозяина не за страх, а за совесть. С детства она считала, что рождена быть служанкой и что прислуживать господину — главная цель ее жизни. Поэтому она всегда с готовностью выполняла любое его поручение.

Господа частенько помыкали своей служанкой. Ей приказывали сделать то одно, то другое, посылали то туда, то сюда — и так целый день. Словом, в доме господина Малика она не знала ни минуты отдыха.

Бывало, господин Малик зовет Киджакази:

— Эй ты! Пойди привяжи козу, пусть попасется.

— Она уже паслась сегодня, господин!

— Ты еще будешь мне перечить, собака! Делай, что тебе говорят!

Киджакази идет выполнять приказание хозяина, но тут госпожа Маимуна, жена господина Малика, дает ей свое задание:

— Киджакази! Пойди принеси воды из колодца. Я хочу помыться, что-то жарко сегодня.

— Госпожа, я уже принесла воды, но если вы хотите, я пойду и принесу еще.

— Иди, если приказывают!

Киджакази останавливается в нерешительности, не зная, привязывать ли ей козу или идти за водой, а господин Малик и госпожа Маимуна знай ругаются да осыпают ее бранными словами…

Вот так и проходила жизнь Киджакази: с утра и до позднего вечера работала она на хозяев, но на судьбу не роптала. Она делала все, чтобы угодить господину Малику и госпоже Маимуне, а если те все-таки сердились, то винила во всем только себя.

Усадьба господина Малика находилась посреди его большого, знаменитого во всей округе имения Коани. Гостиная помещичьего дома была богато обставлена. Стулья из черного дерева с бархатными сиденьями были украшены резьбой. На стенах висели картины, изображавшие правивших в незапамятные времена арабских султанов. Полы были застелены персидскими коврами, а в углу стоял большой резной сундук из тикового дерева. Здесь, в этом огромном зале, любила проводить время госпожа Маимуна, развалясь на бархатных подушках и умащая свое тело благовониями.

Вокруг усадьбы простирались поля, ежегодно дававшие обильный урожай. Над землей витал приятный запах цветущей гвоздики, крестьяне с усердием собирали плоды фруктовых деревьев, в долинах всходили посевы риса — и все это наполняло сердце Киджакази радостью, хотя ей не доставалось ничего из того, что выращивалось в имении господина Малика.

От забот и переживаний красота Киджакази поблекла рано. Девушка казалась гораздо старше своих лет. Лишь изредка, когда что-то вызывало ее улыбку, усталое лицо Киджакази вдруг озарялось тихим светом и на щеках появлялись ямочки.

Пятилетнего хозяйского сына звали Фуад. Это был капризный и избалованный ребенок. То он целыми днями бегал по дому и ломал родительские вещи, то вдруг требовал, чтобы его носили на руках. Он мог делать что угодно, говорить все, что ему вздумается. Родители во всем потакали мальчику, и от его проказ не было житья.

Как-то раз Фуад вдруг расшалился на руках у матери: он вырывался, хватал ее за волосы, тянул за ухо. И тогда госпожа Маимуна, уставшая увещевать своего непослушного сына, отшвырнула его от себя. Трудно сказать, что произошло бы, если бы мальчика не подхватила оказавшаяся неподалеку Киджакази. У нее на руках расшалившийся было ребенок вдруг замолчал. Госпожа Маимуна поспешно отняла сына у служанки и тяжело опустилась на стул. На руках у матери мальчик снова заплакал, и Киджакази принялась успокаивать его.

С того памятного дня Киджакази перевели работать со скотного двора на кухню. Это, конечно, не означало, что ей было дозволено воспитывать господского сына — такого хозяева не могли доверить никому из своих слуг. Они просто хотели, чтобы она находилась поближе к госпоже Маимуне и помогала ей ухаживать за ребенком.

Фуад очень привязался к Киджакази. Было совершенно непонятно, почему этот избалованный мальчик слушался простую служанку и успокаивался в ее присутствии. Этого не понимала и сама Киджакази, но стоило ей взять плачущего ребенка на руки, как он умолкал. Теперь она и думать боялась о том времени, когда мальчик вырастет и ее снова отправят на скотный двор.

Однажды утром Фуад, как обычно, пошел на кухню поздороваться с Киджакази. Когда лениво бродившая по дому госпожа Маимуна услышала доносящийся из кухни радостный смех, она бросилась туда и увидела, что Киджакази целует в лоб ее сына. Взбешенная, с перекошенным от ярости лицом, она оттолкнула служанку и вырвала сына у нее из рук. Бедная Киджакази споткнулась о стоящие позади нее горшки, упала, но тут же вскочила на ноги, испуганно глядя на разгневанную хозяйку. Она знала, что теперь ее накажут, хотя и не вполне понимала за что.

— Чем это ты здесь занималась? — визгливо прокричала хозяйка.

— Простите меня, госпожа, — взмолилась Киджакази, замирая от ужаса.

— Заведи своего ребенка и целуй его сколько влезет, — гневно бросила госпожа Маимуна и вышла из кухни.

— Эй, что там за крик? — раздался голос господина Малика.

— Эта нечисть позволила себе поцеловать нашего сына, — ответила госпожа Маимуна.

— Предупреждал я тебя: не пускай ее на кухню, а ты говорила: ничего, пусть тут поработает. Сегодня она целует Фуада, а завтра сядет возле него как хозяйка дома!

Войдя в кухню, господин Малик увидел сжавшуюся от страха Киджакази. Он с ненавистью посмотрел на нее, выругался и вышел вон.

Фуад кричал и плакал, когда его уводили от Киджакази, но с тех пор ей никогда уже не разрешали держать мальчика на руках. Больше того, с этого дня она не имела права даже приближаться к нему. На следующее же утро ее с позором изгнали обратно на скотный двор.

Госпожа Маимуна сделала все, чтобы Фуад забыл о существовании Киджакази, и, надо сказать, преуспела в этом. Через некоторое время Фуад больше не вспоминал о ней. Что же касается Киджакази, то она, наоборот, часто скучала по своему воспитаннику.

Фуад рос, и вместе с ним росло то чувство любви и преданности, которое испытывала Киджакази к своему молодому хозяину. Всякий раз, когда она видела его, лицо ее озарялось улыбкой, светлой, как солнце, пробившееся сквозь облака в пасмурный день. Она помнила его еще ребенком, который бегал на неокрепших ножках и спотыкался, как новорожденный козленок. Теперь же он стал красивым юношей, и Киджакази, позабыв о работе, с восхищением смотрела на него.

У Фуада была собака, с которой он очень любил играть. "Боби!" — кричал Фуад, и та с радостным лаем бросалась к нему, становилась на задние лапы, виляла хвостом. Как-то Фуад приказал уже порядком уставшей собаке принести ружье, но она не послушалась. Тогда он с силой ударил ее палкой, и собака, жалобно взвизгнув, отскочила в сторону. В это время поблизости оказалась Киджакази, которая несла охапку травы для коров. Увидев юношу, Киджакази подошла поближе, чтобы посмотреть на своего любимца, с которым ее когда-то так жестоко разлучили. Заметив служанку, Фуад подозвал ее так, как минуту назад он подзывал свою собаку: "Эй! Принеси-ка мне ружье!"

Не говоря ни слова, Киджакази бросила траву и побежала в дом за ружьем. Едва переступив порог, она увидела госпожу Маимуну. Хозяйка сразу почувствовала запах навоза, вторгшийся в изысканный аромат гостиной, и лицо ее исказила гримаса отвращения. Жестом остановив Киджакази, она недовольно спросила:

— Что тебе здесь надо?

— Господин Фуад послал меня за ружьем, — ответила испуганная Киджакази.

Вопреки всем ожиданиям это обрадовало госпожу Маимуну: ей было приятно, что ее Фуад становится настоящим хозяином.

С того дня Киджакази начала прислуживать Фуаду, с радостью выполняя малейшее его желание, а он с течением времени обращался с ней все хуже и хуже. Госпоже Маимуне нравилось такое поведение сына. Ей хотелось, чтобы он рос властным, как отец, и в будущем твердой рукой правил своим имением и крестьянами.

Однажды вечером господин Малик сидел и мирно беседовал с женой в тени сада, разбитого во внутреннем дворике их дома. Жасмины, розы и вилуа[32] радовали глаз и источали тонкий аромат. С закатом на сад опускалась вечерняя прохлада, в воздухе распространялся запах белых ночных цветов. Здесь, под раскидистым деревом, любил по вечерам коротать время в разговорах с женой хозяин Коани, который в эти часы не допускал к себе никого, даже любимого сына.

— Господин мой, я слышала, что недавно в лавку Рувехи привезли ароматное масло халь-уд по сто шиллингов за тола[33], — обратилась к мужу госпожа Маимуна.

— Хорошо. Завтра пошлю человека — пусть пойдет и купит. Сколько тебе нужно?

— Я думаю, пять тола хватит.

— Тогда лучше сделаем вот как. Возьмешь в сундуке денег, сколько тебе надо, а завтра, когда приедут господин Зейн с женой, попросишь ее, чтобы она купила тебе масла.

— Как? Они завтра приедут? — сделала удивленное лицо госпожа Маимуна, хотя прекрасно знала, что каждое воскресенье господин Зейн с женой заезжают к ним на своей новой машине марки "мэй флауэр".

Добившись своего, госпожа Маимуна замолчала. Она завела этот разговор вовсе не для того, чтобы спросить мужа, можно ли ей сделать покупку, а только чтобы получить разрешение взять деньги из сундука. А уж открыв его, она возьмет их сколько хочет и потратит как пожелает.

Госпожа Маимуна пошла прогуляться по саду. Она сорвала веточку жасмина, розу и большой цветок килуа, который приколола к своим длинным волнистым волосам. Потом направилась к фруктовым деревьям и затеяла веселую игру: срывая плоды, она бросала их в мужа, крича, чтобы тот ловил. Господин Малик, грузный и неповоротливый, подчиняясь прихоти жены, вскочил и попытался поймать летящие в его сторону фрукты. Эта игра очень забавляла госпожу Маимуну, которая смеялась до слез, глядя на неуклюжие прыжки мужа.

Вдруг господин Малик и госпожа Маимуна увидели Фуада, который с криком "мама" бежал к ним. За ним со злобным лаем, оскалив зубы, гналась его собака.

— Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не бил ее. Она же укусит тебя! — закричала на Фуада госпожа Маимуна, еле переводя дыхание от испуга. Но для господина Малика этот незначительный, казалось бы, эпизод имел роковые последствия. Когда он услышал крик Фуада, с ним случился сердечный приступ. Госпожа Маимуна отвела мужа в дом. Там больного уложили в постель, но ему становилось все хуже. Он задыхался и лишь приговаривал: "Лаиллаха илла ллах! Лаиллаха илла ллах!"[34]

Госпожа Маимуна будто обезумела — обхватив голову руками, она кружила по комнате, причитая: "Мой бедный муж! Мой бедный муж!" Она понимала, что ее муж при смерти. Ему давали разные снадобья, растирали тело ароматными маслами для изгнания злых духов, окуривали благовониями, но ничего не помогало. Господин Малик только хрипел и закатывал глаза. Фуад растерянно наблюдал за происходящим и ни на шаг не отходил от матери.

Увидев, что господину Малику становится все хуже, госпожа Маимуна, несмотря на поздний час, решила пойти за лекарем. Наказав Киджакази сидеть с больным, она отправилась к шейху Мафтаху, самому знаменитому врачевателю в округе. Того не оказалось дома — госпоже Маимуне сказали, что он ушел в мечеть, — и ей пришлось ждать его возвращения.

— Помогите, шейх! — взмолилась женщина, как только лекарь вошел в комнату, где она ждала его.

— Что случилось?

— Мужу плохо.

Лекарь застал господина Малика в том же состоянии, в каком его оставила госпожа Маимуна.

— О аллах! — проговорил шейх. Он придвинул стул к постели и сел, глядя на больного.

— Когда это произошло?

— Вечером, когда мы сидели в саду.

— Вечер — неподходящее время для прогулок на свежем воздухе. Твой муж одержим злым духом, — изрек лекарь. Он повернул к себе лицо больного и вдруг спросил:

— У вас есть шафран?

— Есть.

Госпожа Маимуна вышла в другую комнату и стала открывать поочередно все ящики шкафа, пока не нашла то, что нужно.

— Вот, возьмите, — сказала она сквозь слезы, подавая шафран лекарю, который приготовил из него микстуру и дал больному. То, что осталось, он перелил в бутылочку, велев госпоже Маимуне через некоторое время напоить этим лекарством мужа и обтереть им его лицо.

— Спасибо вам, — поблагодарила госпожа Маимуна лекаря, когда тот собрался уходить. Лицо ее покраснело и распухло от слез.

— Все во власти аллаха! — вздохнул шейх и ушел.

Госпожа Маимуна сделала все, как ей сказал знахарь, но это не помогло. Она не отходила от постели мужа всю ночь, а на рассвете он скончался. Скоро известие о смерти господина Малика распространилось повсюду, и к десяти часам утра окрестные помещики и богатые люди из города начали собираться в усадьбе покойного.

В округе долго помнили похороны господина Малика. Богослужение, которое началось следом за послеполуденной молитвой, продолжалось три дня подряд, и три дня никто из соседей не готовил у себя еду: ее подавали на похоронах. Даже нищих там кормили и щедро одаривали милостыней.

Бедная Киджакази! Смерть хозяина была для нее тяжелым ударом. Каждый вечер она приходила на кладбище и подолгу плакала на его могиле.

После окончания траурных церемоний родственники господина Малика занялись описью наследства. Из заветного сундука было вынуто его содержимое: золотые сабли, серебряные кинжалы, золотые браслеты, расшитые серебром туфли. В потайных ящичках сундука нашли много денег и завещание господина Малика, согласно которому все имущество покойного наследовал Фуад, а его опекуном до совершеннолетия становился господин Зейн.

Госпожа Маимуна провела в трауре четыре месяца и десять дней. В течение всего этого времени жены помещиков часто наведывались в усадьбу, чтобы ободрить безутешную вдову. Наконец траур кончился, но оправиться после смерти супруга ей так и не удалось. Еще год она поболела, а потом умерла, и ее похоронили на кладбище рядом с мужем.

Господин Зейн не обкрадывал юношу, поскольку сам был настолько богат, что мог иметь все, что пожелает. Десять лет находился Фуад на попечении господина Зейна, который учил его всему, что должен знать богатый землевладелец: как управлять хозяйством, как вести финансовые дела, как распоряжаться людьми. А когда молодому человеку исполнилось двадцать пять лет, он сам вступил во владение своей собственностью. Теперь Фуаду безраздельно принадлежали поля и все остальные богатства покойного отца. Благодаря усилиям нового хозяина поля по-прежнему давали отменный урожай, площадь посевов увеличили, возвели каменный коровник и надстроили второй этаж к амбару.

Что же касается Киджакази, то в ее жизни ничего не изменилось. Она трудилась так же, как и при покойном господине: закончив одну работу, тут же принималась за другую — и так с утра до позднего вечера. Наверное, во всем имении не было человека, который работал бы так много и старательно.

Однажды вечером, осматривая свои владения, Фуад заглянул на скотный двор. И надо же было так случиться, что именно в это время уставшая Киджакази случайно заснула прямо в коровнике, прислонившись спиной к каменной опоре.

Фуад тихонько подкрался к Киджакази и пнул ее ногой.

— Ой! Простите меня, господин, — запричитала проснувшаяся Киджакази, превозмогая боль и испытывая жгучий стыд за свой ужасный проступок.

— Ты что себе позволяешь? Я думаю, что ты работаешь, а ты спряталась здесь и дрыхнешь? — рассвирепел Фуад.

— Простите меня, господин. Это больше не повторится!

Сама не своя от смущения и страха, Киджакази схватила пустые ведра и бросилась к колодцу за водой.

— Старая дура! Безмозглая дрянь! Не можешь работать? Хочешь сидеть на моей шее? — продолжал кричать Фуад, хотя дверь за служанкой давно уже закрылась и он остался в коровнике один.

Киджакази набрала воды, тут же вернулась и стала разливать воду в поилки. Потом сходила к колодцу еще раз, потом еще и еще — и так до тех пор, пока не напоила всех коров.

Только закончив работу, Киджакази с тревогой задумалась о случившемся. "Я так провинилась перед господином, — терзалась она. — Что же он теперь подумает обо мне!" В ту ночь Киджакази не могла заснуть. "Ничего, этого больше никогда не повторится", — успокаивала она себя.

Киджакази поднялась с первыми петухами и сразу пошла доить коров. Закончив дойку, она вышла из коровника и лицом к лицу столкнулась с Фуадом, который уже проснулся и прохаживался по двору, стряхивая с себя остатки сна. Она остановилась в замешательстве, сердце ее учащенно забилось.

— Ну что, подоила коров? — строго спросил хозяин.

— Да, господин, — ответила Киджакази.

— Ладно, чтобы к моему возвращению все коровы были накормлены! — распорядился Фуад и отправился посмотреть, как идут работы в поле. Пройдя немного, он остановился и позвал Киджакази:

— Эй ты!

Она вздрогнула от неожиданности и обернулась, чуть не расплескав молоко.

— Не забудь попасти коз, — распорядился Фуад.

Сделав еще несколько шагов, он снова окликнул служанку:

— Да, кстати, сегодня нужно еще коровник вычистить.

Киджакази отнесла молоко под навес у дома. Фуад сам следил за тем, сколько молока надоено, не доверяя слугам, носившим его в город на продажу.

Во время разговора с хозяином Киджакази со страхом ждала, что Фуад напомнит ей о вчерашнем, но он ничего не сказал, и теперь словно гора свалилась у нее с плеч.

Киджакази жила в своем замкнутом мирке, не зная того, что происходило вокруг. А события в стране принимали невиданный доселе оборот. Рабочие начали борьбу за свои права. Колониальная полиция подавляла их выступления, применяя огнестрельное оружие, дубинки, гранаты со слезоточивым газом. Рабочие вожаки и наиболее активные участники выступлений попадали в застенки, где их зверски пытали. И все же, несмотря на репрессии, забастовки, демонстрации, митинги и тайные сходки не прекращались. Народ требовал уничтожения эксплуатации и предоставления стране независимости.

Но Киджакази жила вне времени. С детства она гнула спину на хозяина и не представляла себе иной жизни. Друзей у нее не было; никто никогда не разговаривал с ней, никто не мог рассказать ей о том, что происходит вокруг. До нее долетали лишь обрывки случайно услышанных чужих разговоров, но ей не было до них никакого дела. Она довольствовалась тем, что имела, и благодарила бога за то, что он дает ей силы честно выполнять свой долг.

Батраки — мужчины и женщины, взрослые и дети — приходили и уходили, а Киджакази оставалась. Многие из батраков работали у Фуада так недолго, что она даже не успевала узнать их имен, а люди у хозяина долго не задерживались: мало кто мог терпеть его жестокость и грубые выходки. Ко всем, кто работал на него, он относился как к своим рабам.

На Фуада батрачило много людей, но не все были такие покорные, как Киджакази. Взять хотя бы Мариам. Это была симпатичная девушка с красивой фигурой. Ее искрящиеся глаза были похожи на яркие звезды, свет которых пробивается даже через толщу облаков. Мариам работала очень старательно, но не хотела, чтобы из нее выжимали все соки и помыкали ею как скотиной. Если она чувствовала, что устала, то находила время отдохнуть.

Фуад заметил красоту молодой батрачки и, словно кот, охваченный любовной истомой, начал кругами ходить вокруг нее.

Однажды Мариам понесла в коровник корм для скота. Увидев это, Фуад тут же пошел за ней.

— Мариам, подойди сюда, я тебе кое-что скажу, — вкрадчиво позвал он девушку.

Мариам очень удивилась, что хозяин против своего обыкновения так ласково заговорил с ней. Она подошла поближе и остановилась в нескольких шагах от него.

— Знаешь, Мариам, я давно хотел тебе сказать, но все как-то не представлялось случая… — начал Фуад.

— Что же вы хотели мне сказать, господин?

— Что? Подойди поближе — скажу.

— Говорите, господин. Я и отсюда все слышу.

В Фуаде снова заговорил хозяин:

— Если я тебя зову, значит, ты должна… — но, не закончив фразу, он бросился на Мариам, обхватил ее руками и начал целовать.

— Я не хочу, не хочу! Отпустите меня! — закричала девушка. Ей в конце концов удалось вырваться из рук хозяина и выбежать наружу.

— Грязная свинья! — донесся до нее голос рассвирепевшего помещика.

Неподалеку от коровника трудились батраки, и Фуад, естественно, не хотел, чтобы они знали подлинную причину его гнева. Поэтому, выйдя наружу, он закричал на девушку:

— Я покажу тебе, как надо работать! Если я еще раз увижу, что ты прохлаждаешься, я разобью тебе голову и прогоню на все четыре стороны. Вот так я поступаю с лентяями!

Батраки прекратили работу и с тревогой наблюдали за происходящим.

— А вы что встали? Это вас не касается! Занимайтесь своим делом, — заорал на них Фуад и ушел в дом, а Мариам так и осталась стоять у коровника, дрожа от страха.

— Что случилось? — с сочувствием спросил у Мариам один из батраков, не отрываясь от работы: хозяин мог в любой момент вернуться, и тогда не избежать новых неприятностей.

— Он хотел меня ударить, — ответила Мариам, придерживая рукой разорванное платье. Она тоже решила не говорить, что произошло между ней и Фуадом.

— За что? — спросил тот же батрак, но Мариам ничего не смогла ему ответить. От жгучей обиды перехватило горло, закапали слезы. Она отвернулась и, размазывая их по лицу, побрела обратно в хлев.

А в это время Фуад зашел в свою комнату, бросился на кровать, вытащил из-под подушки пачку сигарет и закурил. Все больше распаляясь, он думал о Мариам. Сердце ныло от любовной истомы, но барское самолюбие было ущемлено: "Как это она, рабыня, посмела отказать мне, своему господину? Да еще кричала: "Не хочу!" Ах, какой стыд! Ну да ничего, она еще поплатится за это. Попрошу кого-нибудь из батраков помочь мне ее поймать и затащить сюда…"

Фуад понимал, что в одиночку ему с Мариам не справиться: хотя он был рослым мужчиной, в теле его не было силы — ведь он никогда не занимался физическим трудом.

Он вышел из дому и направился к коровнику. Подойдя к нему, он что есть силы рванул дверь и вошел. Обернувшись на шум, Мариам увидела в дверях перекошенное от ярости лицо хозяина.

— А ну иди-ка сюда! — приказал Фуад. Он собирался было подозвать работавших неподалеку батраков, но девушка выскользнула из коровника, бегом бросилась к лесу и вскоре исчезла в зарослях.

— Бегите! Хватайте ее! Приведите сюда! — закричал Фуад батракам. Все побросали мотыги и побежали в лес искать Мариам, но, несмотря на долгие поиски, найти ее так и не удалось.

Хотя для помещика считалось зазорным якшаться с простыми крестьянками, Фуад ничего не мог с собой поделать. Он часто слышал от своих друзей, сынков богатых помещиков, истории о том, как хорошо они развлекались с крестьянскими девушками, и Фуад мечтал найти себе какую-нибудь деревенскую красотку, чтобы убедиться в правдивости этих историй.

Каждый день после вечерней молитвы он отправлялся гулять в деревню, заходил в дома крестьян, притворяясь, будто бы интересуется их жизнью, а на самом деле высматривал молодых девушек.

Однажды он зашел к старику Шарвани и просидел у него целый вечер. Старик жил в маленькой хижине, все богатство которой состояло из скрипучей кровати, покрытой изношенной циновкой, низенькой скамеечки да груды кокосовой скорлупы для очага. Старик Шарвани не знал, что привело к нему хозяина, но если бы и догадался, то счел бы это за честь. Как же, его внучка приглянулась самому помещику! Встреченный восторженными приветствиями, Фуад осторожно, чтобы не испачкать свою нарядную одежду, вошел внутрь. Старик Шарвани, немного суетясь от волнения, достал откуда-то новую циновку, постелил ее на полу, пригласил Фуада сесть, а сам уселся на скамеечку. Мало-помалу завязалась беседа. Шарвани многое повидал на своем веку, он рассказывал о тех временах, когда господин Малик был еще совсем молод. Старик вспоминал и о том, какие торжества были устроены в Коани в честь рождения Фуада. Но в основном разговор шел о прежнем хозяине поместья.

— Господин Малик был очень аккуратным человеком. Даже муха не решалась сесть на его белоснежную канзу. Да, он был очень хорошим человеком — на всем острове не найти было второго такого.

К восхвалениям родителей Фуада сводились все рассказы старика Шарвани: а вот господин Малик… а вот госпожа Маимуна… И не то чтобы покойные господа были такими уж хорошими — просто старику хотелось сказать Фуаду что-нибудь приятное. Но Фуад пришел, конечно, не за этим. Дело в том, что у старика Шарвани была внучка — молодая девушка по имени Мконгве.

— На днях я видел Мконгве. Большая выросла, — вдруг не к месту вставил Фуад, которому надоели эти бесконечные воспоминания.

— Да, уже настоящая невеста, — отозвался старик Шарвани с улыбкой.

Фуаду было так жарко, что казалось, будто его поджаривают на костре. Чад от самодельной керосиновой лампы щипал глаза.

— А чем она занимается?

Старик Шарвани широко улыбнулся, обнажив совершенно беззубый рот.

— Она работает в поле, помогает мне во всем. Вот циновку, на которой вы сидите, она сплела, У внучки золотые руки.

В хижине стало еще жарче, и Фуад больше не мог терпеть.

— Я, пожалуй, пойду. Надо еще помолиться.

— До свидания, господин Фуад. Приходите еще, — говорил старик, раболепно кланяясь.

Фуад зашел в небольшую молельню, которую он велел построить неподалеку от своего дома, но молиться в тот день он не мог — все его мысли были о Мконгве. В конце концов он решил снова зайти к старику Шарвани и ходить к нему до тех пор, пока тот не согласится послать свою внучку в господскую усадьбу.

Хотя Фуад частенько ездил в город и встречался там с женщинами, лицо Мконгве все время стояло перед его глазами. Он досадовал на себя за то, что мечтает о крестьянской девушке, которая по происхождению недостойна его. Он все время изводил себя вопросами: "Что мне сделать, чтобы перестать думать о ней? Может быть, зазвать домой и там овладеть ею силой? Или одарить ее одеждой и деньгами, чтобы она сама согласилась стать моею? А может, просто выкинуть ее из головы и зря не мучить себя?" Но где там! Чем больше он думал об этом, тем больше ему хотелось добиться ее любви. Нет, нужно во что бы то ни стало уговорить деда, пусть он позволит ей работать у него. Фуад был уверен: если Мконгве станет его батрачкой, то со временем ему удастся добиться своего.

Он все чаще захаживал к старику Шарвани и каждый раз спрашивал, почему Мконгве не желает у него работать. Старик отвечал на это, что внучке не хочется бросать деда. И тем не менее в следующее посещение Фуад повторял свой вопрос и получал все тот же ответ.

От увещеваний Фуад перешел к угрозам:

— Ну что же, старик, я вижу, что ты не хочешь, чтобы Мконгве работала у меня. Смотри, как бы не было хуже!

— Что вы, господин Фуад, — защищался старик, — я вовсе не против. Если бы она захотела пойти к вам, то, клянусь аллахом, я не стал бы ей мешать.

— Ну хорошо. Скажи, чтобы завтра она пришла ко мне.

— Хорошо, господин Фуад. Я обязательно скажу ей, и если она сможет, то обязательно придет. До свидания, господин Фуад! Заходите еще!

После долгих разговоров, посулов и запугиваний Фуаду все же удалось настоять на своем, и Мконгве начала работать вместе с Киджакази.

Как-то она пришла к колодцу за водой. Мконгве не подозревала, что за ней незаметно наблюдает притаившийся в зарослях Фуад. Пожирая девушку глазами, он восхищался свежестью ее щек, пышными черными волосами. Обернутая вокруг тела каники[35] подчеркивала полноту груди, накинутая на голову канга мягко ниспадала на плечи. Упругое молодое тело дышало свежестью.

Фуад долго смотрел на Мконгве, а потом покинул свое укрытие и подошел к колодцу. Девушка вздрогнула и запахнула кангу на груди.

— Как дела? — хмурясь, спросил Фуад. Голос его звучал сурово.

— Хорошо, господин.

Фуад с ног до головы оглядел девушку, повернулся и, ничего не говоря, пошел прочь.

Мконгве взяли вовсе не для того, чтобы она помогала пожилой женщине, разделив с нею обязанности. На двоих и работы было вдвое больше. Киджакази трудилась, как всегда, без отдыха: сделает одно и тут же принимается за другое. Первое время Мконгве старалась угнаться за ней, но вскоре поняла, что так она только надорвется.

Однажды в полдень под палящим солнцем Киджакази и Мконгве косили траву для коров. Киджакази работала молча, не поднимая головы. Вдруг Мконгве распрямилась и внимательно посмотрела на нее. Перехватив этот взгляд, женщина приостановилась и тяжело перевела дух.

— Киджакази, зачем вы так работаете? Вы же убиваете себя. Что это вам дает? — спросила Мконгве.

Киджакази вздрогнула, как от удара. Еще никто не говорил ей таких слов. Они задели ее за живое. В то же время было приятно, что девушка оценила ее усердие.

— Я работаю так всю жизнь. А что до смерти, то я ее не боюсь. Здесь я родилась, здесь и умру.

Мконгве посмотрела на Киджакази с состраданием:

— Я ничего не говорю — трудиться надо честно. Но зачем так мучить себя — ведь никто не собирается вас выгонять?

— А я по-другому работать и не умею. Так уж меня приучили, — ответила Киджакази.

Мконгве не раз потом начинала этот разговор и всегда слышала один и тот же ответ: "Здесь я родилась, здесь и умру". Так что в конце концов девушке надоело убеждать Киджакази.

Когда наступило время собирать гвоздику, Фуад нанял сезонных рабочих, а чтобы вести учет собранного урожая, из города приехали его родственники. Батраки, работавшие у Фуада постоянно, оставив свои обычные дела, готовили временное жилье для поденщиков. Фуад ни минуты не сидел без дела. Еще бы: в эту пору деньги рекой текли в его карман. В это время он бывал придирчивее, чем обычно. Плохо приходилось тому, кто оставит на поле хотя бы зернышко гвоздики: провинившемуся грозило суровое наказание.

В один из вечеров Киджакази и Мконгве сидели на циновке друг против друга и очищали гвоздику. Устав от тяжелого однообразного занятия, Мконгве завела свой обычный разговор:

— Госпожа Киджакази, скажите мне, до каких пор вы будете так работать?

Киджакази вздрогнула: никогда в жизни ее еще не называли госпожой. Единственная настоящая госпожа, которую она знала, была Маимуна, умершая много лет тому назад.

— Что ты сказала? Госпожа? Не надо меня так больше называть. Зови просто Киджакази.

— Я назвала вас госпожой из уважения к вашему возрасту. Вы же мне в матери годитесь. Вот я вас и спрашиваю: до каких пор, госпожа Киджакази, вы будете так работать?

— До конца моих дней.

— Послушайте, госпожа Киджакази! Вам нельзя работать так, как раньше. Этим вы наносите вред не только себе, но и другим. Господин Фуад постоянно ставит вас в пример. Из-за вас нам всем приходится трудно. А я вот не хочу всю жизнь мучиться, как вы.

Слова девушки удивили Киджакази. Трудно было поверить тому, что она сказала: Фуад доволен ею, он хвалит ее. И все это за ее спиной — сама же она слышит от него только попреки да ругань.

— Неужели это правда? Господин Фуад действительно хвалит меня? — радостно спросила Киджакази.

— Госпожа Киджакази, мы не должны работать без отдыха. Мы такие же люди, как и господин Фуад! Неужели вы не видите, что ваш хозяин — кровопийца?

Но Киджакази не слышала этих слов. Она думала о том, что впервые за всю ее жизнь господин Фуад похвалил ее. Теперь она знает наверняка: хозяин доволен ею. Киджакази размышляла, почему она никогда не слышала от господина Фуада доброго слова. Ведь мог же он сказать ей, что она хорошо работает, или хотя бы улыбнуться! Но все это неважно. Фуад был ее любимым ребенком, ее воспитанником. Как там сказала Мконгве? Он ставит ее в пример другим батракам? Да, это искупает всю его вину.

Мконгве поняла, что продолжать разговор бесполезно, и замолчала. До полуночи они не сказали друг другу ни слова.

А волна выступлений рабочих и крестьян против своих хозяев все нарастала. Помещики отвечали тем, что сгоняли крестьян с земли, жгли их посевы. Крестьяне бежали в город, многие селились в районе Киджангвани.

У людей, оказавшихся в Киджангвани, была общая беда: их лишили единственного источника пропитания — земли. Все они говорили и думали об одном: что делать, как жить дальше. Они ненавидели тех, по чьей вине им приходилось страдать.

В районе Киджангвани бывали люди со всех уголков острова, которые, возвращаясь к себе в деревню, рассказывали односельчанам обо всем увиденном и услышанном там.

Фуад тем временем занимался сбытом гвоздики. Каждое утро он придирчиво осматривал себя в зеркале и выходил во двор. Здесь его ждал грузовик, который с вечера загружался высушенной гвоздикой, предназначенной для продажи.

— Куда шофер делся? Найти его сейчас же! — кричал Фуад своему работнику, сидящему в кузове на мешках. Но шофер тут же появлялся, заводил машину. Фуад садился рядом с ним в кабину, и они отправлялись в город.

Такие дни были для Фуада праздником, поэтому вместо обычной одежды Фуад надевал рубашку с длинными рукавами, серые шерстяные брюки и высокие кожаные ботинки черного цвета, до блеска начищенные Киджакази.

Путь от Коани до рынка был недолгим. Там их уже ждали.

— Двадцать мешков отличного товара, — говорил приемщик, переставляя гири весов и взвешивая гвоздику.

Фуаду выписывали чек, он шел в банк, находившийся неподалеку, и получал деньги наличными.

— Вы возвращайтесь, а я приеду вечером на такси, — говорил он шоферу и грузчику, давая каждому из них по два шиллинга.

Они ждали, пока Фуад не скроется из виду, а потом вылезали из грузовика и шли по своим делам. Так уж было заведено: день, когда Фуад отвозил гвоздику в город, был праздником и для его батраков. Они могли делать все что хотели: отдыхать, работать на своем участке или идти, куда им вздумается. В такой день на Фуада трудилась только Киджакази. А сам Фуад в это время предавался всевозможным наслаждениям и возвращался в имение только ночью, причем такой пьяный, что ему ни до чего не было дела.

Для батрака по имени Вуаи и его единомышленников это было как нельзя кстати, поскольку в один из таких дней в Киджангвани должна была состояться тайная сходка. В день сходки батраки собрались на совет и решили послать туда Вуаи как своего представителя. Не теряя времени, он пустился в путь и быстро добрался до города на попутной машине.

А в это время Фуад, закончив все неотложные дела, шел к приятелю, которого звали Нассор. Отец Нассора тоже был помещиком, но разорился и вскоре умер. Не получив наследства, Нассор в поисках удачи подался в город. Фуад не любил городских, но Нассора терпел, потому что тот знал все злачные места в округе. На этот раз они выбрали бар "Луситания", расположенный недалеко от площади Двух минаретов. Там уже было полно людей. Обменявшись шутками и приветствиями с завсегдатаями, приятели направились к пустому столику в углу.

— Что будешь пить? — спросил Фуад.

— Пиво.

Фуад заказал два пива, потом несколько раз повторил заказ, а когда пиво ему надоело, заказал виски. Скоро хмель ударил ему в голову. В припадке пьяного великодушия он стал угощать вином всех присутствующих, и через некоторое время вокруг них собралась целая толпа, а на столе вырос лес бутылок. Совершенно опьянев, гуляки стали горланить песни: арабские, индийские, суахилийские. Фуад и Нассор просидели в баре до вечера, а когда стемнело, отправились к женщинам.

Получив в городе все доступные удовольствия, Фуад взял такси и поехал домой. А в Коани Киджакази уже беспокоилась за хозяина. С шести часов вечера она ждала его у дороги, прося аллаха, чтобы Фуад вернулся живым и невредимым. В девять часов вечера подъехало такси. Фуад вылез из машины, покачиваясь прошел в свою комнату и, не раздеваясь, свалился на кровать.

"Ну, слава аллаху, господин живой и здоровый", — подумала Киджакази. Чтобы убедиться, что все в порядке, она заглянула в комнату хозяина. Фуад храпел, развалясь на постели: из открытого рта текла слюна, голова свесилась, ноги лежали на подушке. Кряхтя, Киджакази перевернула хозяина, сняла с него ботинки и носки. Она хотела снять и одежду, но он был слишком тяжел, и приподнять его она не смогла. Опустив москитную сетку, она еще немного постояла у постели хозяина, с любовью глядя на него, а потом погасила свет и затворила за собой дверь.

Вуаи вернулся в деревню раньше Фуада, но, только убедившись, что тот приехал и ушел спать, решил собрать своих товарищей. Их тайные сходки происходили, как правило, по ночам, в условленном месте недалеко от дороги. Когда Вуаи пришел туда, все уже были в сборе.

— Ну что? Как там в городе? — сразу же спросил один из батраков.

Вуаи усмехнулся:

— Не спеши.

Поприветствовав присутствующих и устроившись поудобнее, Вуаи заговорил:

— Я слышал, что покупают большой земельный надел и все, кого согнали с земли, получат свой участок.

— А откуда они возьмут деньги на покупку такого надела? — спросил кто-то.

— Не знаю. Достанут откуда-то, — ответил Вуаи.

— Старики говорят: "Если видишь, что твой друг бреется, налей воды и для себя". Как ты думаешь, Вуаи, что будет с нами?

— Думаю, что и до нас может дойти черед, и нас могут согнать с земли.

— А за что их согнали с земли? — спросил пожилой крестьянин.

— Просто людям надоело, чтобы ими помыкали как скотиной, а помещикам это не понравилось, — объяснил Вуаи.

Долго говорили батраки о своем житье-бытье; по домам разошлись только за полночь.

Утром Фуад решил продолжить развлечения в городе. Он наскоро помылся и послал за шофером. Тот, решив, что хозяин собирается везти на рынок новую партию гвоздики, подогнал к крыльцу грузовик. Но машина в тот день ушла порожняком: в ней сидел только один пассажир — Фуад. По дороге он думал о деньгах, о батраках, о ценах на гвоздику, но потом решил, что раз уж он едет развлекаться, то нужно выкинуть из головы мысли о делах. Тогда он представил себя разъезжающим по городу в шикарном автомобиле, на который оглядывается каждый встречный. "Да, такому богатому человеку, как я, не пристало сидеть в кабине грузовика рядом с каким-то шофером. И на такси надоело ездить: этим таксистам слова не скажи. Ведь они не у меня на службе…"

Через несколько дней Фуад купил большой автомобиль марки "рэмблер" цвета морской волны. Он не был бережлив, как отец, у которого каждый цент был на счету и который все свои расходы планировал заранее. Это и понятно: господин Малик нажил свое состояние, а Фуаду оно досталось в наследство — однажды утром он просто открыл глаза и оказался владельцем земель, капиталов и крестьян, которыми мог распоряжаться, как ему заблагорассудится.

Городская молодежь завидовала Фуаду. Его знали все знатные и состоятельные люди, и каждый, у кого была на выданье дочь, мечтал породниться с ним. Фуада с радостью принимали в богатых домах, и он использовал любую возможность, чтобы познакомиться с девушками, которых, как драгоценные камни, скрывали там от посторонних глаз.

Фуад не прочь был жениться. Ему надоели холостяцкие развлечения, и он решил найти себе подругу жизни. В округе было много молодых девушек, дочерей соседских помещиков, но ни дома, ни в городе он не мог встретить ту, которую хотел бы сделать своей избранницей.

Девушка, которую искал Фуад, должна была быть сказочно красива, а среди тех, кого он встречал, такой не находилось. Все чаще заводил он свою машину и отправлялся ездить по городу, придирчиво разглядывая всех девушек, попадавшихся ему на пути.

Киджакази от всего сердца желала Фуаду добра, и у нее замирало сердце, когда она видела, как он носится по дорогам в своем автомобиле. "Не дай бог эта громадина перевернется. Ведь он разобьется насмерть". Каждый раз Киджакази не находила себе места до тех пор, пока Фуад не возвращался домой живой и невредимый.

Шло время, а положение крестьян продолжало ухудшаться. Гнет помещиков, которых поддерживали колониальные власти, становился все невыносимее. Надо было что-то делать. Вуаи все чаще бывал в городе, говорил с людьми, а потом пересказывал все, о чем удалось узнать, своим товарищам в Коани. Однажды он услышал о том, что готовится большой митинг, на котором пойдет речь о положении трудящихся в стране, и решил во что бы то ни стало попасть на него.

Митинг состоялся в один из воскресных дней в Paxa-Лeo. На нем присутствовали тысячи людей. Вуаи ловил каждое слово ораторов, призывавших к борьбе за права крестьян и городской бедноты. Как только митинг закончился, он сразу же пустился в обратный путь; ему так не терпелось пересказать услышанное друзьям, что он пришел на условленное место раньше обычного. Когда все собрались, Вуаи с жаром начал:

— Скоро Фуад и ему подобные уже не будут издеваться над нами. Конечно, мы не сможем ничего изменить, пока страной правят колонизаторы. Но мы прогоним их — и тогда простой народ сам будет решать свою судьбу.

— Ну да?

— На митинге говорили, что крестьяне — это такие же люди, как и все, и что они должны жить по-человечески: в хороших современных домах с электричеством, — и что они должны забрать землю у помещиков… И мы заберем ее, как только прогоним колонизаторов, — добавил он после паузы.

— И вправду, хозяева издеваются над нами, как хотят, а мы что же, ничем не можем ответить им? — воскликнул юноша, до этого внимательно слушавший Вуаи.

Вуаи и его друзья решили установить связи с революционерами в городе.

Надо было идти в Киджангвани, и Вуаи ждал удобного случая. Вскоре такой случай представился: Фуад поехал в город с очередной партией гвоздики. Лишь только "рэмблер" и грузовик скрылись за поворотом, Вуаи отправился в путь. В Киджангвани он разыскал небольшое кирпичное строение. У входа он замешкался. Входили и выходили люди, многие из них, судя по одежде, — крестьяне.

— Послушай! — обратился он к одному из них. — Мне тут нужно посоветоваться по важному делу.

— Что, и тебя согнали с земли?

— Пока нет. У меня другое, — уклончиво ответил Вуаи. Ему не хотелось делиться своими проблемами с первым встречным.

— Тогда — как войдешь, справа увидишь дверь. Там и расскажешь, что у тебя за дело.

В комнате, куда пришел Вуаи, за столом сидел молодой человек и что-то писал. Потом он поднял голову и посмотрел на Вуаи.

— Заходи, товарищ.

Пригласив его сесть, молодой человек спросил:

— Чем я могу тебе помочь?

— Дело в том, господин, что…

— Извини, товарищ, сразу хочу тебе сказать: у нас здесь нет господ. Все мы товарищи, товарищи по борьбе с помещиками и капиталистами.

— Да, я понял, господин, — ответил Вуаи. От привычки называть господами всех образованных людей отделаться сразу было невозможно. Молодой человек, видимо, понял это и больше не перебивал.

— Я, господин, пришел из Коани. Я там работаю на местного помещика господина Фуада. Я часто бывал на ваших митингах и сходках, но мы с товарищами хотим, чтобы вы нам еще кое-что объяснили.

— Ты хорошо сделал, что пришел, — сказал молодой человек. — Мы сами ищем таких людей, как ты, которые еще не во всем разобрались, но хотят разобраться. Наша работа в том и состоит, чтобы разъяснять людям цели нашей борьбы. Как ты сказал, у кого ты работаешь?

— У господина Фуада.

— Фуад… Фуад… — повторил молодой человек, будто пытаясь что-то вспомнить. — А, Фуад! Кое-что нам о нем известно. Подожди-ка немного.

Он встал и подошел к шкафу. Достав из него кипу каких-то бумаг, он начал перелистывать их.

— А, вот. Фуад. Здесь о нем все есть. Так… Пытался изнасиловать свою батрачку. С тобой не работала девушка по имени Мариам?

— Мариам? Да, но она сбежала. Мы думали, что Фуад хотел избить ее, — ответил Вуаи.

— Нет, он пытался ее изнасиловать.

— Ну-у? — удивленно протянул Вуаи.

— А теперь слушай: те, кто работает с тобой у Фуада, — надежные люди?

— Есть надежные, а есть не очень.

— Нет, я говорю только о тебе и твоих товарищах.

— В них я не сомневаюсь.

— Знаешь что, — сказал молодой человек, — пойди и скажи своим товарищам, что жизнь крестьян скоро изменится, хочет этого Фуад или нет. А я постараюсь на днях прийти к вам в Коани и сам поговорю с крестьянами. Хорошо?

— Он сказал, что скоро наша жизнь изменится, хочет этого Фуад или нет. А еще он сказал, что может сам прийти сюда и поговорить с нами, — пересказывал Вуаи слова молодого человека.

— А как понимать его слова про Фуада? Значит, если он не захочет, чтобы мы жили по-другому, нам придется силой заставить его поступить так, как нам надо? — спросил один из крестьян.

— Не знаю. Но наша жизнь обязательно изменится, — с уверенностью сказал Вуаи.

— Странно, — пожал плечами крестьянин, задавший вопрос.

— Да, странно, — поддержал его другой.

Теперь Вуаи приходилось думать не только о себе. Он становился крестьянским вожаком и должен указывать людям путь к лучшей жизни. Одни верили ему, другие сомневались. Но он не обижался на сомневающихся. Он знал, что все хотят жить по-новому, что никто больше не хочет терпеть издевательств помещика. И это придавало ему силы.

— Наша главная задача сейчас, — говорил он, — организовать встречу с этим молодым человеком.

— Ты думаешь, это просто? Ведь господин Фуад с нас глаз не спускает.

— Неужели мы все вместе не сможем перехитрить одного хозяина? — с усмешкой спросил Вуаи.

— Перехитрить? Как? Где найти безопасное место?

— Место всегда можно найти. Важно решить, хотим ли мы этой встречи. Я считаю, что не стоит так уж бояться Фуада. Даже если он потом узнает об этом, бог с ним! — убеждал Вуаи друзей.

— Никто его не боится, но неплохо бы и поостеречься, — заговорил батрак по имени Умари. — Что, если он отнимет у нас землю и выгонит отсюда?

— Послушай, Умари, — перебил его Вуаи, — сколько таких, как мы, крестьян уже лишились земли — и ничего, все до сих пор живы. Я считаю, что если уж мы решим провести встречу, то нужно сделать это во что бы то ни стало.

— Ну хорошо. Давайте позовем его и попробуем найти безопасное место, — наконец согласился Умари. — А когда ты в следующий раз пойдешь в город?

— Как всегда: как только Фуад повезет гвоздику на рынок.

Однажды Фуад в очередной раз возвратился из города мертвецки пьяным. Он резко затормозил у ворот и отчаянно засигналил. В баре он слышал разговоры, будто бы появилась какая-то организация, которая хочет отнять землю у помещиков и передать ее крестьянам. Эти слухи вывели его из себя. Стуча кулаком по столу, он поклялся, что убьет каждого, кто посмеет распространять эту заразу среди его батраков.

Фуад неистово жал на клаксон, но на его зов откликнулась лишь верная Киджакази. Она вскочила с постели и бегом бросилась к автомобилю. Кабина была открыта, Фуад сидел за рулем.

— Что тебе здесь нужно? — спросил он служанку заплетающимся языком.

— Господин, вы сигналили. Я думала, вам нужна помощь…

— Помощь? Ха-ха-ха! — загоготал он пьяным смехом. — Чем такая дряхлая старушонка, как ты, можешь помочь мне? Пошла вон, старая дура!

Киджакази быстро пошла прочь, но хозяин окликнул ее:

— Эй, постой!

Киджакази вернулась.

— Послушай, где Мконгве? — спросил он.

— Я думаю, она уже легла.

— Ну ладно, иди отсюда.

Фуад вылез наружу, захлопнул дверь и с минуту постоял, держась за машину, чтобы не упасть. В тот вечер он вдруг вспомнил о Мконгве, которую уже давно собирался навестить. Решив, что подходящий момент настал, Фуад, покачиваясь и спотыкаясь, направился к ее хижине. Не спросив разрешения войти, он с грохотом распахнул хлипкую дверь. Разбуженная Мконгве в испуге вскочила и, не понимая, в чем дело, закричала во весь голос:

— Вор! Вор!

Ночь была тихая, и крик Мконгве разнесся далеко вокруг. Вооружившись чем попало, из хижин стали выбегать люди: кто с пангой[36], кто с дубинкой, кто с ломом — хватали все, что попадало под руку.

— Где, где вор? — кричали они.

— Нет здесь никакого вора, — вдруг услышали они голос Фуада. — Кто отважится забраться в мои владения? Мконгве зря только панику подняла.

— A-а, господин Фуад? Что это вы здесь делаете в такой поздний час? — спросил кто-то из толпы. Это был Вуаи.

Но Фуад оставил вопрос без ответа.

— Эй, вы! Быстро! Все расходитесь по домам! — приказал он. Убедившись, что осуществить свой замысел сегодня ему так и не удастся, Фуад нехотя поплелся к себе.

Мконгве не удалось уснуть. Она со страхом ждала, что Фуад возвратится, но в ту ночь он больше не приходил.

Утром, когда батраки, как обычно, вышли на работу, только и было разговоров что о ночном происшествии. Вуаи не удивлялся: он помнил о том, что случилось с Мариам.

Вуаи и его друзья готовили встречу с молодым революционером из города. Сначала они собирались отыскать какой-нибудь укромный уголок, но потом решили, что лучше того места у дороги, где они всегда собирались, им не найти.

Молодой человек появился в Коани около восьми часов вечера. По описанию, сделанному Вуаи, он почти сразу нашел условленное место, где его уже ждало человек десять батраков.

Чтобы не привлекать к себе внимания, молодой человек оделся по-крестьянски, а велосипед, на котором приехал, спрятал в кустах. Вуаи познакомил его с собравшимися, и разговор начался.

— Что нового в ваших краях? — спросил молодой человек.

— Я уже рассказывал вам о здешних делах, господин. С тех пор ничего не изменилось, — ответил Вуаи.

— Как вы знаете, я приехал из города. Послан сюда вашими друзьями, после того как к нам приходил вот этот товарищ, — сказал он, указывая на Вуаи.

— Меня зовут Вуаи.

— Ах, да. Я тоже забыл представиться. Меня зовут Мариджани, — сказал молодой человек.

— Так вот, господин Мариджани. Мы очень ждем вас. Растолкуйте нам, пожалуйста, что происходит вокруг.

— Ну, слушайте, — начал Мариджани, и все сгрудились вокруг него, стараясь не пропустить ни одного его слова. — У вас такие же проблемы, как и у всех крестьян в стране. Есть, правда, люди, которым еще хуже, чем вам, — это те, которых лишили земли. Сам я тоже родился в деревне, в районе Донге. Мои старики остались там. Сейчас я городской житель, но каждую неделю бываю на родине и знаю жизнь крестьян.

— Господин… — начал было один из батраков, но Мариджани перебил его.

— Пожалуйста, не называйте меня господином. Мне хотелось бы, чтобы вы называли меня товарищем. Это самое почетное звание. У нас есть специальная программа по крестьянскому вопросу, — продолжал Мариджани. — Мы не собираемся просить милости у помещиков, не собираемся взывать к их великодушию. Проявить великодушие может только тот, у кого оно есть. О том, какие конкретные шаги мы собираемся предпринять, вы узнаете позже. Пока лишь скажу, что все, кто был незаконно согнан помещиками с земли, уже получили земельные наделы и имеют все необходимое для жизни. Так будет и впредь.

Крестьяне слушали Мариджани затаив дыхание. В тишине звучала лишь его спокойная и уверенная речь, да издалека доносились крики совы и трубные голоса слонов.

— А теперь, товарищи, я пойду, а то могут быть неприятности с полицией в Мвере, а они нам сейчас не нужны, — стал прощаться Мариджани. — Приходите ко мне всякий раз, как будет возможность выбраться в город, — говорил он, пожимая руку каждому из собравшихся.

С тех пор Вуаи стал часто встречаться с Мариджани. Они подолгу беседовали, и каждый раз Вуаи передавал своим товарищам его указания. Между штабом революционеров и крестьянами из Коани установилась надежная связь.

Фуад не знал, что творится у него в имении. Конечно, он не мог не замечать, что в стране что-то происходит, но ни о каких крестьянских выступлениях, тем более у себя в усадьбе, он и подумать не мог.

Через месяц после памятной встречи Мариджани с крестьянами Коани в городе должен был состояться массовый митинг, организованный революционерами. Как раз в этот день Фуад уехал в город поразвлечься. Решив не упускать такую прекрасную возможность, Вуаи отправился на митинг. Он вышел из деревни сразу же после отъезда Фуада, надеясь добраться до города на попутной машине, но дорога, на которой всегда было оживленное движение, в этот день, как назло, оказалась пустынной. Ему пришлось пройти пешком километров шесть, прежде чем у мечети его подобрал проходивший мимо грузовик. Когда он пришел в Киджангвани, люди — многие из них в рабочей одежде — уже начали собираться на митинг.

Митинг прошел так интересно, что Вуаи и не заметил, как настало время возвращаться домой. Стемнело. Неподалеку от Мверы он увидел на дороге две светящиеся фары и понял, что его нагоняет автомобиль.

— Эй, стой! — закричал он.

Когда машина поравнялась с ним, он узнал в ней "рэмблер" своего хозяина. А Фуад, как назло, вопреки своему обыкновению вдруг затормозил, решив посмотреть, "какая это собака осмелилась остановить его". К тому же на этот раз он был не слишком пьян.

— Ты кто? — спросил Фуад. Чтобы в темноте рассмотреть прохожего, ему пришлось высунуть голову из окна автомобиля. Вуаи некуда было деваться. Он молча потупился, но хозяин все же узнал его.

— Ты что здесь делаешь? — гневно спросил Фуад.

Вуаи стоял, опустив голову, не зная, что ответить.

— Ну ладно, завтра поговорим, — сказал Фуад с угрозой в голосе. Машина взревела, рванулась с места и скрылась из виду.

Вуаи спокойно продолжал свой путь, готовый к любым неприятностям. Через некоторое время с ним поравнялся велосипедист, который согласился довезти его на багажнике до деревни. Усталый, Вуаи еле доплелся до своей хижины и сразу же лег спать.

Фуад был не настолько глуп, чтобы не понять, какую опасность таят для него самовольные отлучки батраков. Всю ночь пролежал он без сна, думая о том, что крестьяне слишком уж осмелели, если решаются покинуть деревню без его ведома. А утром, как только рассвело, он сел в машину и помчался в город.

Он приехал туда слишком рано, так что некоторое время ему пришлось бесцельно кружить по улицам, и лишь в девять часов он остановил машину у красивого старинного дворца в Дараджани. Здесь было многолюдно. У двери за столиком сидел молодой человек, вокруг которого толпились люди. Они делали денежные пожертвования, а молодой человек выписывал им квитанции. В дверях Фуад встретил хорошо одетого мужчину и поприветствовал его:

— Салам-алейкум!

— Алейкум-салам! Доброе утро!

— Доброе утро! — торопливо ответил Фуад. — Вы не видели господина Марджеби?

— Он только что был здесь, — сказал мужчина, оглядываясь вокруг. — Знаете что, поднимитесь-ка наверх. Может быть, он на втором этаже.

Перепрыгивая через несколько ступенек, Фуад бросился наверх. Там он спросил, где можно найти господина Марджеби, и через минуту уже входил в его кабинет.

Господин Марджеби сидел, уткнувшись носом в газету.

— Салам-алейкум! — поздоровался Фуад. Прошло некоторое время, прежде чем господин Марджеби оторвался от газеты и взглянул на вошедшего.

— A-а, сын господина Малика! — радостно воскликнул он.

Бросив газету на полированный стол, заложенный книгами, и откинувшись на спинку стула, он внимательно посмотрел на Фуада.

— Что скажешь, бин-Малик? Наконец-то решил проведать меня. Что ж, садись, — и господин Марджеби указал на стул.

— Спасибо, большое спасибо.

— Ну, как дела, бин-Малик? Что привело тебя ко мне?

— Я, господин Марджеби, пришел рассказать вам о том… главное, что… — Сначала Фуад мучительно подыскивал слова, но потом его будто прорвало: — Эти скоты!.. Извините меня за грубость, но я не могу их по-другому назвать, — так вот, они потеряли всякий стыд!

— О ком ты говоришь? — спросил господин Марджеби, рассеянно теребя галстук.

— Нет, я имею в виду не этих, как их там, революционеров. Вчера я встретил своего собственного батрака, который возвращался из города. Я думаю, он снюхался с городскими смутьянами. Вот так-то, господин Марджеби. Никто ничего не боится, даже эти жалкие батраки. Раньше они не осмелились бы и шагу ступить без моего разрешения. А теперь эта чернь требует равенства! Какого еще равенства они хотят? Даже на руке человека, созданного аллахом, пальцы разной длины.

— Послушай, бин-Малик, — начал успокаивать Фуада господин Марджеби, — не волнуйся. Недаром говорят: выше головы не прыгнешь. Те, кому предначертано быть внизу, никогда не будут наверху. Революционеры! Чего они хотят добиться? Хотят управлять страной? Но это им не по силам. — Говоря, господин Марджеби сам все больше распалялся. — Ты что, бин-Малик, думаешь, что англичане такие дураки, чтобы отдать власть в стране голодранцам? Десятого октября мы получаем независимость, и тогда, уж не сомневайся, мы, сторонники султана, прочно возьмем власть в свои руки.

Господин Марджеби перевел дух, улыбнулся и уже спокойным голосом сказал:

— А ты внес деньги в фонд празднования Дня независимости?

— Пока нет, но я обязательно внесу.

— Ну, ля-такхаф[37], бин-Малик, иди домой. Главное — не волнуйся. А если увидишь, что кто-то из твоих батраков якшается с революционерами, гони его без всякой жалости.

— Спасибо, большое спасибо, господин Марджеби. Завтра я обязательно приеду и привезу деньги.

— Да-да, не забудь!

— Конечно, господин! Ну, фи амани ллах![38]

Фуад ушел от господина Марджеби успокоенный.

На следующее утро Фуад был мрачнее тучи. Он готовился к разговору с Вуаи. Выйдя на улицу, он лицом к лицу столкнулся с Мконгве. Девушка несла охапку травы для коров. Окинув взглядом ее стройную фигуру, Фуад не смог удержаться, чтобы не заговорить с ней.

— Ты куда идешь? — сурово спросил он.

— А вы не видите, что я несу траву для скотины? Нетрудно догадаться, иду в коровник, — раздраженно ответила Мконгве. Ее сомнения относительно намерений Фуада окончательно рассеялись в ту ночь, когда он пытался вломиться в ее хижину.

— Что? Да как ты смеешь так со мной разговаривать! — взревел Фуад и протянул руку, чтобы схватить девушку, но она увернулась и бросилась наутек.

— Где этот ублюдок? — в ярости кричал Фуад, волком рыская по деревне. Крестьяне в страхе шарахались от него, недоумевая, кого он имеет в виду. А Фуаду не терпелось найти Вуаи, на котором он мог бы сорвать злость.

Вуаи в это время работал в поле. Услышав крик помещика, он сразу понял, в чем дело, но виду не подал. Он уже решил, что не будет ничего скрывать от хозяина, а расскажет ему все как есть и посмотрит, что тот сделает.

— Ах ты дрянь! Я тебя ищу, а ты!.. — закричал Фуад, увидев Вуаи. Тот опустил мотыгу и, распрямившись, без страха и волнения посмотрел на Фуада, молча ожидая, что он еще скажет. А Фуад продолжал кричать: — Позавчера я встретил тебя на дороге. Куда ты ходил?

— На митинг, — ответил Вуаи, даже и не подумав прибавить обычное по отношению к хозяину обращение «господин».

— На какой еще митинг? — грозно спросил Фуад.

— На митинг в Киджангвани.

Слово это было слишком хорошо известно Фуаду. Оно не сходило с языка не только у крестьян, но и у помещиков, которые произносили его с ненавистью. Фуад не раз слышал о Киджангвани и считал, что там живут одни бездельники и смутьяны, которые не хотят работать и потому бунтуют против своих господ.

— Ага! И ты революционером заделался! Пойди отнеси мотыгу на место и убирайся отсюда! И смотри не вздумай что-нибудь с собой прихватить!

Вуаи был готов к тому, что в один прекрасный день Фуад прогонит его. И вот это произошло. Не говоря ни слова, Вуаи повернулся и пошел прочь. А через некоторое время он уже шагал по знакомой дороге, ведущей из Коани в город.

Вуаи застал Мариджани в кабинете. Тот что-то быстро писал, перелистывал бумаги и снова брался за перо. Увидев Вуаи, Мариджани встал из-за стола и вышел к нему навстречу.

— Ну как дела? Все нормально? — спросил он, подавая товарищу руку и усаживая его.

— Как сказать. Фуад выгнал меня. Дела у него сейчас идут неважно, вот он и лютует. Помнишь, ты говорил мне, что Фуад хотел изнасиловать Мариам? Так вот теперь он начал приставать к другой своей батрачке, Мконгве. Однажды ночью попытался забраться к ней в дом. Ну, она в крик, собрались люди. — Вуаи перевел дух и встряхнул головой. — Если бы Фуад не подал голоса, его бы изрубили пангами на мелкие кусочки.

Вуаи говорил возбужденно, сильно жестикулируя.

— Я так и не понял, за что он выгнал тебя? — спросил Мариджани.

— Ну как же. Он встретил меня, когда я возвращался из города, а я ничего не стал скрывать и сказал, что был на революционном митинге.

— Что, прямо так и сказал?

— Да нет. Я сказал, что был на митинге в Киджангвани.

— Тогда все понятно! Как только ты упомянул о Киджангвани, он сразу понял, что за митинг. Так вот, слушай, что я тебе скажу. У тебя есть жена и дети?

Вуаи уже успел немного успокоиться, а последний вопрос Мариджани даже заставил его улыбнуться.

— Я еще молодой. Правда, в прошлом году родители хотели меня женить, но я не согласился. Мы даже поссорились и…

Но Мариджани перебил его:

— Сейчас это даже и лучше. Сегодня в пять часов вечера придет машина, и я отвезу тебя к нашим товарищам. Там ты многому научишься. А сейчас, если у тебя есть дела в городе, можешь идти, но к приходу машины возвращайся.

Машина оказалась небольшим, видавшим виды пикапом с открытым кузовом. Мариджани и Вуаи сели в кабину рядом с водителем и отправились в путь. Зажатый между Мариджани и толстым шофером, Вуаи чувствовал себя довольно неуютно и все время ерзал. Все молчали, тишину нарушал лишь мерно гудящий мотор.

Вдруг Мариджани обратился к Вуаи:

— Место, куда мы едем, называется Дамбве. О его существовании мало кто знает. Понимаешь, правительству невыгодно, чтобы крестьянам жилось хорошо и свободно. Поэтому стоит полиции обнаружить, что есть такое место, как Дамбве, и правительство сразу же придумает что-нибудь, чтобы помешать людям жить так, как им нравится. Когда мы приедем, наши товарищи тебе все расскажут, отведут место для жилья, помогут построить хижину.

Вуаи молчал, думая о жизни, которая ему предстоит. Вдруг он встрепенулся:

— А ведь все мои вещи остались в Коани: мотыга, два серпа — я их совсем недавно купил… У меня был участок маниоки, уже пришло время снимать урожай батата. Фуад ничего не разрешил мне взять с собой.

— Послушай, Вуаи, забудь пока об этом. Все, кого ты там встретишь, пострадали так же, как ты, или даже больше, — стал успокаивать его Мариджани.

За все время пути водитель не сказал ни слова. Он все крутил свою баранку да молча хмурился, когда ему приходилось браться за переключатель скоростей. А Мариджани продолжал:

— Запомни, тебе придется жить вдалеке от твоих земляков, но ты обязан сделать все, чтобы не терять с ними связь. Хотя бы раз в месяц тебе нужно бывать в Коани и встречаться со своими друзьями.

Они долго ехали по шоссе, ведущему на север острова, а потом свернули с него и, проехав по узкой проселочной дороге около тридцати километров, оказались в Дамбве. Вокруг не было ни души, и можно было подумать, что все жители в поле. Но солнце уже село, а в такое время крестьяне обычно не работали. То там, то здесь виднелись маленькие, крытые пальмовыми листьями хижины, расположенные не как обычно, группами, а по одной. Поодаль зеленело рисовое поле.

Когда автомобиль остановился, Мариджани вышел на тропинку и скрылся в зарослях. Через некоторое время он вернулся вместе с каким-то незнакомцем. На нем была лишь набедренная повязка, у пояса висел длинный нож.

— Ну, Вуаи, мы оставляем тебя здесь, а сами возвращаемся в город. Этот молодой человек объяснит тебе, как и что, — сказал Мариджани, открыв дверцу машины и давая Вуаи выйти. — А теперь — до свидания. Думаю, что скоро мы увидимся и поговорим. — С этими словами он сел в машину, водитель завел мотор, автомобиль рванулся с места и исчез в облаке пыли.

Вуаи и его провожатый пошли по узенькой тропинке, петляющей среди деревьев и кустарника. Скоро они вышли на небольшую поляну к хижине, похожей на те, какие Вуаи видел из машины. Возле нее росло манговое дерево. Провожатый принес из хижины циновку, постелил ее под деревом, попросил Вуаи подождать, а сам снова исчез в зарослях.

Вуаи сидел под деревом и думал. Он не знал, где он находится и где те люди, которые, по словам Мариджани, должны его встретить. Он не знал, что его ждет, но ему хотелось надеяться на лучшее. Что бы ни ожидало его здесь, хуже, чем у Фуада, ему не будет.

Уже стемнело, а провожатый не появлялся. Однако Вуаи почему-то не беспокоило его долгое отсутствие. Он был уверен, что тот придет. И действительно, вскоре он услышал шуршание травы, и перед ним вырос его недавний спутник.

— Я очень долго ходил?

— Ничего. Ведь я считаю, что я уже дома, — ответил Вуаи.

Провожатый принес из хижины керосиновую лампу, поставил ее на землю, а сам присел к Вуаи на циновку.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Вуаи. А тебя?

— А меня — Кондо. Добро пожаловать. Вот здесь мы и живем. Тебе может показаться, что у нас слишком тихо, но не беспокойся: людей здесь много. Постепенно ты со всеми познакомишься. Ты ведь тоже подпольщик? — спросил Кондо.

— Подпольщик? Что такое — подпольщик? — Вуаи никогда не приходилось слышать этого слова.

— Как, разве тот, с кем ты приехал, никогда тебе этого не говорил?

— Нет. Мы говорили о многом, но этого слова он никогда не произносил.

— Ну если не говорил он, то скажу я. — Кондо сделал паузу. — Все мы здесь крестьяне, которых помещики лишили земли. И вот мы собрались вместе и живем как братья. Но главная цель нашей жизни — свергнуть феодальный режим и создать правительство, которое защищало бы интересы крестьян и всех бедняков. И за это мы будем бороться не на жизнь, а на смерть. Ну, что скажешь, Вуаи?

— А ты думаешь, что это возможно?

— А почему бы и нет? Конечно, возможно! Ведь нет никаких…

— Все готово! — позвал из хижины женский голос.

— Готово? Тогда неси!

Во двор вышла женщина, которая несла на подносе еду: угали[39] из маниоки и кокосовое молоко.

— Нам бы еще руки помыть.

— Сейчас. — Женщина снова ушла в дом.

— Это моя жена, — сказал Кондо.

Женщина тут же вернулась и поставила рядом с Вуаи и Кондо котелок воды. Они помыли руки и приступили к еде. Проголодавшийся Вуаи с жаром набросился на угали, так что разговор на некоторое время пришлось прекратить, и возобновился он лишь после того, как все было съедено.

— Вот как, брат, выходит. Нам надо свергнуть нынешнее правительство, иначе свободы не обрести. Все, кто живет здесь, — это революционеры-подпольщики. У нас есть четкий и реальный план восстания, правда, для подготовки требуется время.

Ту ночь Вуаи провел в гостях у Кондо, а на следующий день для него началась новая жизнь. Он познакомился и подружился со всеми жителями Дамбве. Его новые друзья помогли построить ему хижину. Они вместе работали, вместе учились. Постепенно Вуаи посвящали в план предстоящего восстания. В Дамбве часто приезжали люди из города, среди которых был и Мариджани. Они передавали распоряжения руководства организации, рассказывали о ходе подготовки к решающему выступлению.

По совету Мариджани Вуаи не забывал своих односельчан. Время от времени он бывал в Коани, говорил с ними. Его друзья были готовы к решительным действиям и только ждали сигнала.

Клика султана ужесточала репрессии против рабочих и крестьян. Полиция разгоняла митинги и демонстрации. Патрули на дорогах проверяли каждую машину, въезжающую в город. Чем жестче были меры, принимаемые правительством, тем быстрее крепли и росли ряды тех, кто готовился вооруженным путем свергнуть ненавистный режим.

В Дамбве, как и повсюду, подготовка к восстанию шла полным ходом. Перед жителями этой деревни была поставлена задача собрать как можно больше оружия. Конечно, речь шла не о современном огнестрельном оружии: его у крестьян не было. Зато пангами и топорами они могли вооружить сотни людей.

II

Прошло два месяца. Однажды ночью Вуаи был разбужен шумом подъезжающего автомобиля. Ему так и не удалось больше заснуть, он лежал и прислушивался к ночным звукам. Автомобиль остановился где-то рядом, постоял около двух часов, а потом уехал. Вуаи очень хотелось узнать, кто это был и зачем приезжал. Подобного в Дамбве еще никогда не случалось: машина приехала ночью и спешно уехала, не подождав до утра.

Утром выяснилось, что приезжали к Кондо: ему было доставлено важное распоряжение штаба восстания. Он должен был обойти всех жителей деревни и пригласить их «на праздник». Объявление праздника означало, что получено сообщение особой важности.

Поздно вечером все собрались под манговым деревом перед домом Кондо.

— Наши товарищи из Киджангвани передают нам привет, — начал Кондо. — А еще они передают, что час решительных действий приближается и мы должны постоянно быть наготове. Наша задача — захват склада оружия и опорных пунктов противника.

Все слушали сосредоточенно, затаив дыхание. Кондо продолжал:

— О наступлении долгожданного дня нас предупредят заранее. Ну вот и все. Я думаю, ждать осталось совсем немного.

Когда люди начали расходиться, Кондо отозвал Вуаи в сторону:

— Мариджани просил меня передать тебе привет и поручение: побывать в Коани и передать своим, чтобы они были готовы к выступлению, которое состоится со дня на день. Выходить тебе нужно с рассветом. Многие получили такое же задание и завтра отправятся по своим родным деревням.

Добравшись до города на попутной машине, Вуаи решил по дороге заглянуть в Киджангвани, чтобы повидаться с Мариджани. Осторожно, без стука открыв дверь его комнаты, Вуаи увидел, что Мариджани сидит за столом, уронив голову на руки. У него был вид смертельно уставшего человека. Услышав скрип открывающейся двери, он поднял голову.

— Ну что, ты уже побывал в Коани? — спросил он, не теряя времени на приветствие. Мариджани сильно осунулся, глаза его покраснели от бессонницы. Вуаи первый раз видел его небритым: сегодня его щеки и подбородок были покрыты густой черной щетиной.

— Я решил сначала повидаться с тобой.

— А что, разве Кондо не передал тебе приказ? — резко спросил Мариджани, но потом немного смягчился. — Ну ладно, ничего. Может быть, это к лучшему. В общем, иди в Коани и расскажи своим друзьям то, о чем договорились с Кондо. И главное, спроси, собирают ли они оружие. Да поспеши, потому что, если каждый из нас, выполняя приказ, опоздает хотя бы на несколько минут, мы потерпим поражение. Все должно выполняться четко по плану. Ну, иди и не теряй времени.

На попутном автомобиле Вуаи добрался до Коани в полдень, когда никого из его друзей не было дома: все работали в поле. Вуаи не хотел попадаться Фуаду на глаза: тот мог заподозрить неладное. Сегодня, как нарочно, никого из друзей поблизости не было. Он уже совсем было отчаялся, как вдруг увидел Мконгве, которая несла воду.

— Эй, постой! — окликнул он ее.

Мконгве вздрогнула, решив сначала, что ее зовет Фуад, но, обернувшись, увидела Вуаи.

— Вуаи! Это ты? Бедненький, откуда ты взялся? — Девушка сняла с головы тяжелый кувшин, поставила его на землю и подошла к своему бывшему соседу. — Где ты был все это время? — Ей захотелось обнять его: так рада была она этой неожиданной встрече.

— Прости, сестричка, но сейчас не время задавать вопросы. У меня к тебе большая просьба: найди, пожалуйста, моего друга Умари и пошли его ко мне. У меня к нему очень важное дело. Скажи, что я буду в его хижине.

Мконгве сделала все, как просил Вуаи.

Умари, которого Мконгве застала за прополкой саженцев банана, бросил мотыгу и бегом пустился к своей хижине. Дверь была прикрыта. Распахнув ее, он увидел сидящего на кровати Вуаи.

— Что случилось? — спросил Умари.

— Да ничего. Вот пришел узнать, собрали ли вы оружие.

— Собрали, но не так уж много. А как идут дела у вас?

— Нормально. Уже скоро, ждите сигнала. Вас оповестят заранее. А мне пора. Пока! Передай всем привет.

Вечером Вуаи был уже в Дамбве.

День решающего выступления приближался. В воздухе чувствовалось дыхание грозы. И люди в Дамбве находились в постоянной готовности — они только ждали сигнала.

Прошел месяц, но из города не было никаких вестей. И вот однажды около часа дня в поселок въехал грузовик. Машина была незнакомая, и Вуаи, оказавшийся неподалеку, подошел посмотреть, что за гости пожаловали в деревню. По раскраске машины он понял, что грузовик принадлежит государственному транспортному агентству. Подойдя поближе, Вуаи увидел Мариджани.

— Как хорошо, что ты здесь. А где Кондо?

— Наверно, у себя на участке.

— Пойдем к нему!

Они побежали к участку, принадлежащему Кондо. Он разбивал грядки для овощей.

— Сегодня нам предстоит провести одну очень ответственную операцию, — объяснил Мариджани, — надо доставить оружие в город.

— Как? Уже сегодня? — удивился Кондо.

— Да. Потому-то я и приехал на грузовике. Правда, полиция на дорогах останавливает и обыскивает все машины, но у нас нет выхода. Если кто-то из полицейских попытается нас задержать, придется пойти на крайнюю меру.

Все трое направились по тропинке в лес, к тому месту, где, как могло показаться на первый взгляд, были свалены в кучу пальмовые листья. Но под листьями оказалась яма, а в ней — панги, ножи, серпы и другое оружие. Они стали грузить его в машину и работали до тех пор, пока яма не опустела.

Вуаи взглянул на шофера и узнал его: это был тот же самый водитель, который впервые привез его сюда на стареньком пикапе.

— А теперь слушайте внимательно. Завтра наступает наконец тот великий день, которого все мы так долго ждали, — сказал Мариджани. — В Кисивандуи будет большая нгома. Необходимо, чтобы на нее собралось как можно больше рабочих и крестьян. Конечно, мы созываем их не для того, чтобы они повеселились: нгома даст возможность собрать в городе наших стороннников со всего острова. По окончании праздника им дадут знать, где они могут получить оружие. Восстание начнется ночью захватом важного опорного пункта правительственных войск — крепости в Мтони. План взятия крепости уже готов, и вас познакомят с ним непосредственно перед началом операции.

— Все ясно. Я сообщу об этом всем нашим, — проговорил Кондо.

— Тогда — до свидания! Надеюсь увидеть вас всех в Кисивандуи завтра вечером. Только, чтобы полиция ничего не заподозрила, приходите по одному или в крайнем случае по двое, — предупредил Мариджани. Во всем его облике чувствовались спокойствие и уверенность. — И вот еще что, Кондо. Когда придете в Кисивандуи, самостоятельно ничего не предпринимайте. Все боевые группы ознакомлены с планом восстания. — Мариджани повернулся к Вуаи: — А ты разыщешь своих друзей из Коани. Им уже передали, чтобы они приходили на нгому в полном составе. Но ты должен будешь рассказать им, что делать дальше.

К счастью, полиция не остановила грузовик с оружием. Успешно миновав Мверу, он прибыл в пункт назначения, оружие сложили в небольшом деревянном доме. Когда машина уехала, следы шин от дома до дороги заровняли.

По всей стране полным ходом шла подготовка к празднику. Уже отпечатали билеты и построили огромный навес для нгомы. Готовились и участники восстания.

Утром — кто на попутной машине, а кто пешком — в город стали стекаться крестьяне из ближних и дальних деревень. Многие, ничего не подозревая, шли чтобы развлечься и потанцевать, и только участники восстания знали, чем должна закончиться эта нгома.

Конечно, не все силы восставших были стянуты к месту проведения нгомы. Некоторые боевые группы имели свои задания и были сосредоточены в других частях города.

А район Кисивандуи в тот вечер весь светился огнями иллюминации. Ноги танцующих поднимали тучи пыли. Уже отплясали гомбесугу, маумбву, гонгу и другие танцы. Над площадью стоял гул. Веселье продолжалось до двенадцати часов ночи. В полночь люди стали потихоньку расходиться. Женщины спешили домой, чтобы приготовить поздний ужин, покидая ярко освещенную многолюдную площадь и погружаясь в темноту городских окраин, где жались друг к другу глинобитные домики — жилища бедных горожан. Но для участников предстоящего восстания основные события только начинались. После окончания нгомы все они устремились к месту, где было спрятано оружие. Скоро у дома, стоящего на отшибе, собралась целая толпа. Люди молча заходили внутрь и так же молча выходили, держа в руках кто пангу, кто топор, а кто дубинку.

— Братья! Час пробил! Мы идем штурмовать крепость в Мтони. Сегодня или никогда! Вперед, товарищи! — командовал Мариджани.

Стояла кромешная тьма, природа замерла. В тишине, казалось, было слышно, как бьются в унисон сердца людей, идущих на штурм крепости. Они осторожно пересекли открытое пространство, отделяющее их от крепости, и залегли. Здесь они разделились на две группы. Одни ползком стали подбираться к главным воротам, а другие пошли в обход.

Крепость спала. Прожекторы ярко освещали ее стены, у ворот маячил часовой. Восставшие подползли совсем близко и остановились у заграждения из колючей проволоки. Несколько человек отделились от основной группы и стали подбираться к часовому. Услышав шорох, часовой вздрогнул и обернулся, но в этот момент прокричала сова, и он обегченно вздохнул: «Ну, напугала!» Однако не успел он сделать и двух шагов, как к нему с земли метнулась черная тень.

— Вперед! — прокричал Мариджани, и люди вихрем ворвались в ворота крепости. Солдаты армии султана, не оказав им сопротивления, обратились в бегство. Скоро вся крепость и находившиеся в ней оружейные склады были в руках восставших. Через несколько часов была взята крепость в Зивани и другие важные объекты. Одна из боевых групп получила задание захватить радиостанию.

Ночь окутала весь город, а уж в квартале Раха-Лео, даже в солнечный день утопающем в тени манговых деревьев, было темно, хоть глаз выколи. Перед большим желтым зданием, где размещалась радиостанция, на посту стояли двое полицейских, коротавших за беседой долгие часы ночного дежурства.

— Я шел за ней от Кидонгочекунду до Миембени, — рассказывал капрал Пауло. — Пытаюсь с ней заговорить, а она — ни в какую. Ну, раз она мне не отвечает, я подхожу к ней и беру ее за руку.

— Да ну!

— Начинаю я гладить ее по руке, а она вырывается — гордая больно! И вдруг… — капрал Пауло на полуслове прервал свой рассказ и, не говоря ни слова, пустился наутек. Его напарник, ничего не понимая, обернулся и увидел, что к нему приближается группа вооруженных людей. «Что делать? — промелькнуло у него в мозгу. — Бежать уже поздно. Может быть, выстрелить? Нет, это ничего не даст. Они убьют меня на месте».

— А это кто такой? — зло и насмешливо спросил один из незнакомцев.

— Я часовой, — с дрожью в голосе ответил молодой полицейский.

— А что ты здесь делаешь? — спросил все тот же насмешливый голос.

— Стою на посту.

— Э-э, не теряй времени зря! Ну что, прикончим его, ребята?

— Подождите! Не убивайте! Не надо! — взмолился полицейский. Он не понимал, что происходит: вокруг него стояли какие-то люди с винтовками, оборванные, бородатые, с горящими глазами. Один из нападавших ударил его.

— Так кто же ты такой?

— Полицейский.

— Видим, что полицейский, а зовут как?

— Муча, Муча Хамади! — ответил он, превозмогая боль.

— Оставьте его! — сказал человек, который, видимо, был за главного. — Где ключи? — обратился он к Муче.

— У начальника караула, — ответил тот срывающимся от страха голосом.

— Хаджи, возьми ребят и сходи за ключами, а ты, Али, приведи Мвамбу.

— Я знаю, где он живет. Я могу показать дорогу, — торопливо заговорил Муча.

— Хорошо, веди, но смотри не вздумай бежать, а то тебе не поздоровится, — предупредил его Али, которого во главе небольшой группы повстанцев послали привести Мвамбу, работавшего оператором на радиостанции.

Уже начало светать, когда Мвамба в сопровождении троих вооруженных людей входил в двери студии. Он надел наушники и сел у пульта.

— Готово, можно начинать, — кивнул он человеку у микрофона.

Щелкнул рычажок, над микрофоном зажглась зеленая лампочка, и жители всего острова услышали взволнованный голос диктора:

— Граждане Занзибара! Правительство султана низложено. Просим сохранять полное спокойствие. Всем войскам и полиции во избежание лишнего кровопролития приказываем сложить оружие…

Утром в городе то там, то здесь вспыхивали перестрелки. Особенно тяжелым был бой у полицейского участка в Малинди. Укрывшиеся за массивными стенами полицейские и солдаты оказали восставшим упорное сопротивление. Площадь перед зданием хорошо простреливалась — многие сложили здесь головы. Но восставшие сражались геройски, и полицейский участок был взят.

Султан, его семья и свита в панике устремились к порту, где, на их счастье, успели сесть на последний отходящий от пристани пароход.

К вечеру все было кончено. Радио объявило о провозглашении Народной Республики Занзибара и Пембы под руководством партии Афро-Ширази, которая привела народ к победе. Так впервые в истории страны рабочие и крестьяне взяли власть в свои руки.

III

Через месяц после победы революции было объявлено о национализации земли и передаче ее в руки крестьян. Фуад встретил это известие с нескрываемой яростью.

— Они не посмеют отобрать у меня землю, — успокаивал он себя.

Бедная Киджакази! Она не знала, что происходит в стране и почему у господина Фуада все время плохое настроение. Она глубоко сочувствовала ему, хотела помочь, защитить его от всех бед, но не знала как. «Может быть, он никак не может найти себе невесту?» — спрашивала она себя.

Однажды утром к дому Фуада подъехали два автомобиля. Из них вышли какие-то люди и направились к входной двери.

— Мы хотим поговорить с хозяином, — сказал один из них.

— Поговорить со мной? Пожалуйста, заходите. — Фуад попытался изобразить на лице приветливую улыбку. Он провел их в гостиную и пригласил сесть.

Киджакази издали наблюдала за непрошеными гостями. На них была поношенная одежда, двое были обуты в сандалии из автомобильных покрышек, остальные босы. Киджакази была поражена. Никто раньше не позволял таким оборванцам даже приближаться к гостиной. Они могли украсть что-нибудь, запачкать дорогие ковры.

Гости сели на резные стулья с бархатными подушками, и один из них заговорил:

— Вы, наверное, знакомы с новым законом о земле?

— Закон о земле? Какой такой закон? — спросил Фуад.

— Закон, гласящий, что вся земля теперь принадлежит государству.

— Ах, да! Конечно, слышал, господин, — ответил Фуад. Да, времена изменились! Теперь ему приходится называть этих голодранцев господами.

— Так вот, мы пришли, чтобы известить вас о том, что отныне вся земля, которая раньше принадлежала вам, переходит в собственность государства. А пока ждите дальнейших распоряжений.

— Я вас понял, господин.

— Это все, что мы хотели вам сказать.

С этими словами незнакомец поднялся. Поднялись и его спутники. Они сели в автомобили и уехали, а Фуад долго с ненавистью глядел им вслед. Лицо его покраснело, как переспелая папайя. Он потрясал кулаками и повторял: «Подлые воры! Подлые воры!»

«Чего эти люди хотят от Фуада? Зачем они мучают его?» — думала Киджакази. Но ответа не находила. Она чувствовала только, что вокруг происходит что-то доселе невиданное.

Действительно, в стране готовились большие перемены. Но помещики делали все возможное, чтобы сорвать планы революционного правительства.

Фуад частенько сиживал в своей гостиной вместе с друзьями, коротая время за беседой.

— Я слышал, что и у тебя они побывали, — говорил один из них, по имени Хатор.

— Как же, приходили. Хотят делить мою землю между голодранцами, сволочи, — отвечал Фуад, весь кипя от злости.

— Вот и у меня то же самое. Безбожники! Разве они не знают, что у нас, мусульман, собственность на землю священна? — вторил приятелям Селум.

— Только и слышно разговоров, что они хотят строить социализм. Все твердят: социализм, социализм, социализм… А что они могут? — присоединился к разговору Хальфани.

Позлословив, помещики расходились, а беспокойство Фуада с каждым днем росло. Этого не могла не видеть верная Киджакази. Она стала замечать, что хозяин потихоньку припрятывает продовольствие: батат, лук, сахар. Она не понимала, от кого он это прячет, но догадывалась, что враги Фуада, а значит, и ее враги хотят отобрать у хозяина его богатство. А раз даже такой человек, как Фуад, боится их, значит, враги эти могущественные. Киджакази смутно чувствовала, что угроза исходит от слова «социализм», иначе почему хозяин приходит в такое неистовство всякий раз, когда слышит его.

Однажды вечером Фуад сидел перед домом в шезлонге и курил сигареты одну за другой. Мимо него прошла Мконгве, и Фуад не удержался, чтобы не окликнуть ее:

— Эй, Мконгве, подойди-ка сюда. Я хочу тебе кое-что сказать.

— Что же вы хотите мне сказать?

— А ты подойди, тогда я и скажу.

— Я занята, работаю.

— А ну подойди сюда! — В голосе Фуада послышалась угроза.

— Вы что, не слышите, что я вам говорю: некогда мне, и все тут, — ответила Мконгве и пошла дальше.

«Да, времена изменились. Теперь даже моя собственная служанка дерзит мне», — горько думал Фуад, откидываясь в шезлонге.

И действительно, помещик, владелец обширного имения, больше не внушал Мконгве ни почтения, ни страха. Работала она с прохладцей — ожидала перемен. Она знала и о революции, и о готовящейся земельной реформе.

Батраки Фуада с нетерпением ждали, когда начнут делить землю. Они уже решили, что создадут кооператив и будут обрабатывать землю сообща.

А у Фуада продолжали собираться помещики. Они ожидали приятных для себя известий, но напрасно. Им только и оставалось, что ругать социализм да в бессильной злобе поносить членов революционного правительства.

Как-то раз к Фуаду снова приехали представители местной власти. Он принимал их в гостиной, угощал кофе и сигаретами. Разговор шел о том же, что и в прошлый раз, — о земле, о той земле, которую в мечтах видели своей многие поколения крестьян. Теперь день, когда она станет принадлежать тем, кто ее обрабатывает, был уже недалек, и батраки Фуада ждали его с радостью и надеждой.

Новый приезд непрошеных гостей встревожил и напугал Киджакази. Она чувствовала, что они раздражают хозяина, и это ей не нравилось. Проходя под окном, она услышала, как один из гостей сказал:

— Мы уже начали создавать кооперативы по обработке земли и теперь хотим организовать такой кооператив в вашем имении.

— Хорошая мысль, — с натянутой улыбкой сказал Фуад, — я всецело «за». Это очень правильно. Я и сам бы стал членом этого кооператива.

Она узнала бы голос Фуада из тысячи других голосов и могла поклясться, что это сказал именно он. Киджакази замерла под окном, чтобы лучше все расслышать. Нет, она не ослышалась. Фуад действительно сказал, что хочет стать членом кооператива, и это больше всего удивило Киджакази. «Разве не он совсем еще недавно ругал социализм и называл его выдумкой неверных? Неужели это говорит мой господин? Может быть, я ослышалась? Или бедный мальчик так напуган приходом этих злодеев, что у него помутился рассудок?» — думала женщина.

А разговор в гостиной тем временем продолжался:

— Нам безразлично ваше мнение. Просто мы хотим заранее поставить вас в известность о наших планах, чтобы для вас потом не было неожиданностей. Так вот, группа молодежи помогает здешним крестьянам в организации кооперативов. Скоро она прибудет сюда.

Киджакази, притаившись у окна, слышала, как Фуад громко сказал:

— Пришлите их ко мне. Я их могу многому научить: ведь они еще молоды и не знают, как правильно вести хозяйство.

— Их не надо ничему учить. Все их предки были земледельцами, и они с детства знакомы с крестьянским трудом. От вас требуется только показать им все ваши плантации.

— Конечно, не беспокойтесь. Я им все покажу, — сказал Фуад, с трудом сдерживая гнев.

Подслушанный разговор сильно удивил Киджакази. Особенно ее поразили слова Фуада. Неужели он действительно собирается учить крестьянских детей, как правильно вести хозяйство? Когда-то он брезговал даже подходить к ним близко, а не то что иметь с ними какие-то дела.

Услышав, что Фуад прощается со своими гостями, Киджакази покинула укромное место.

— Заходите еще, я всегда вам рад, — говорил Фуад, пожимая им руки.

«Ну дела! — думала Киджакази. — Бедный господин! Но он еще одумается». Киджакази уже было решила, что ее хозяин не в своем уме, но потом поняла, что он огорчен надвигающимися переменами. И старая служанка немного успокоилась, хотя ей была неприятна даже мысль о том, что ее хозяин вынужден знаться с бедняками.

Гости уехали, а Фуад все стоял и, стиснув зубы, смотрел им вслед. Он был взбешен. Увидев Киджакази, направлявшуюся с кувшином к колодцу, он вдруг почувствовал к ней острую ненависть, будто бы в ней была заключена причина революции и реформ нового правительства — словом, всех его несчастий.

— А ну, поторапливайся! Ползешь, как безногая. А потом, кто это тебя посылал за водой? Ты что, хочешь поплескаться?

— Я иду, чтобы напоить коров, — кротко ответила Киджакази.

Фуаду не за что было упрекать Киджакази — просто в этот момент не подвернулось больше никого, на ком он мог бы сорвать свою злость. Однако старая служанка, приняв его недовольство на свой счет, быстрее заковыляла к колодцу.

По радио каждый день объявляли о национализации собственности помещиков и капиталистов, о мерах по расширению внешней и внутренней торговли, а это означало, что новая власть крепнет и возврата к старому больше нет. Фуаду оставалось только ругать эту власть — сделать он ничего не мог.

Прошло много дней, прежде чем Фуад снова услышал о кооперативе. Он уже начал было подумывать, что про него забыли, как вдруг однажды к нему в дом пришли двое в поношенной одежде. «Ну вот. Снова пришли, пропади они пропадом!» — подумал он про себя, а вслух сказал, фальшиво улыбаясь гостям:

— A-а, здравствуйте, здравствуйте! Что же так долго не заходили — совсем забыли обо мне?

Молодые люди не представились, но Фуад сам понял, кто они и откуда. Не говоря ни слова, один из них достал из кармана бумагу и подал ее Фуаду. Тот пробежал ее глазами и вздрогнул, как от удара.

— Что? Вам нужен трактор?.. Ну конечно же. Берите! Берите, пожалуйста. Не беспокойтесь, машина отличная, английская!

Он подвел незнакомцев к трактору. Один из них сел за руль и завел мотор.

— Нормально! — крикнул он.

Фуад попрощался с молодыми людьми и даже немного проводил их: они ехали на тракторе, а он шел за ними пешком. Потом трактор поехал дальше, а Фуад повернул к дому. Столкнувшаяся с ним на дороге Киджакази увидела, что хозяин вне себя от гнева. Он сорвал с головы шапку, бросил ее наземь и в ярости стал топтать ногами, захлебываясь криком:

— Это же грабеж средь бела дня!

Он так кричал и ругался, что даже коровы перестали жевать траву и повернули головы на крик. Киджакази не могла взять в толк, что происходит в мире. Какие-то люди вот так запросто приходят и забирают вещи, которые являются собственностью ее хозяина.

Она остановилась возле Фуада и, сложив руки на груди, с состраданием посмотрела на него. Увидев служанку, Фуад подскочил к ней и попытался ударить ногой, но Киджакази шарахнулась в сторону, споткнулась и упала, потом, по-старчески кряхтя и охая, с усилием поднялась. А Фуад зашелся в истерике:

— Ах ты, старая кляча! Что тебе здесь нужно? У тебя что, нет работы?

В страхе Киджакази повернулась и быстро засеменила к коровнику. А Фуад пошел в гараж, где стояли его машины и тракторы. Он кричал, не переставая, как безумный:

— Ах вы, подлые воры! Ну, я вам покажу!

Фуад метался по гаражу, натыкаясь на машины.

Вот грузовик, на котором он возил гвоздику в город. Уже два месяца, как он стоит в гараже — нужно сменить задние шины.

— Нет, больше вам ничего не достанется!

Фуад решительным шагом направился в кладовку. Развязав мешок с сахаром, он отсыпал его в миску и вернулся в гараж.

— Ничего вы не получите! А если и получите, то это вам не пригодится, — приговаривал он, подходя к грузовику и открывая крышку бензобака.

Он сыпанул сахару сначала в бензобак грузовика, а потом в бензобак трактора — когда машины заведут, они сразу же выйдут из строя. Но это его не удовлетворило: он открыл мотор и оборвал контакты. Бормоча что-то бессвязное, Фуад бросился в коровник.

— Убирайся с моих глаз, проклятая старуха! — крикнул он Киджакази, и та, вся сжавшись, спотыкаясь и придерживая подол канги, чтобы не упасть, стала бочком пробираться к выходу. А Фуад схватил большую палку и начал крушить все, что попадалось ему под руку. Перепуганные коровы мычали так, будто бы в хлев забрался леопард. Стукнув палкой по голове одной из коров, он заорал:

— Чтоб вы сдохли! Тоже в кооператив вступать хотите?

Дома он упал ничком на постель и долго пролежал, тяжело дыша. Из его горла вырывались хриплые стоны и проклятия:

— О аллах, покарай их! О аллах, сделай так, чтобы они сгинули!

Утром следующего дня Фуад собрался ехать в город. Он завел машину и отправился прямо к своему приятелю Нассору, с которым давно не виделся. У его дома он притормозил и стал отчаянно сигналить. Нассор выглянул в окно.

— Одевайся, поехали!

— Куда?

— Выпить хочешь?

Не теряя ни минуты, Нассор оделся, и они поехали в бар. Там они попросили налить им что-нибудь покрепче, и Фуад начал рассказывать о своих бедах. Несмотря на раздражение, он старался говорить потише: если бы кто-нибудь услышал, что он ругает революционное правительство, ему бы не поздоровилось. Простой народ поддерживал новые порядки.

Они просидели в баре до вечера, а потом решили пойти на танцы.

— Ну, куда сейчас? — спросил Фуад.

— В «Пиплз-клаб», — ответил Нассор.

— Это где?

— На площади Мнази-Моджа.

— A-а! Ну поехали.

Когда они приехали на танцы, веселье было в самом разгаре. Фуад вошел внутрь и застыл как вкопанный: когда-то здесь развлекались только дети богачей, теперь же зал был полон людьми, которые были одеты не лучше его батраков.

— А этим что здесь надо? Нет уж, я пошел. Пусть веселятся без меня. — И Фуад решительно двинулся к выходу.

Нассор остался в клубе, а Фуад сел за руль и помчался по ночным улицам. В районе Микунгуни ему не удалось вовремя притормозить, машина врезалась в дерево, и он потерял сознание.

Киджакази не находила себе места от беспокойства. Фуад давно уже должен был вернуться, а его все не было. «Что с ним случилось?» — спрашивала она себя, ворочаясь в постели. Всю ночь она не могла сомкнуть глаз, ожидая хозяина, а потом не выдеражала и побежала к дому Мконгве.

— Что случилось, Киджакази? Почему вы пришли в такой час?

— Господин Фуад до сих пор не вернулся, и я не знаю, что и думать, — сказала Киджакази дрожащим голосом.

— А какое вам дело до Фуада? Я-то решила, что с вами что-то стряслось, а вы, оказывается, не спите только оттого, что ваш Фуад еще не вернулся?

— Просто это не в его правилах…

Однако Мконгве перебила ее:

— Знаете что, если вас привело ко мне только это, то, извините, я очень хочу спать.

Киджакази уныло поплелась к себе.

Наступило утро, а Фуад все не появлялся. Напуганная, не зная, что делать, Киджакази сидела у двери господского дома и ждала. Вдруг она вскочила: к крыльцу подъехала карета «скорой помощи». Из машины вышли люди с носилками, а на носилках она увидела Фуада.

— О аллах! О аллах! Мой бедный господин! — запричитала она. У машины стали собираться батраки. Они молча наблюдали за происходящим, не выказывая ни жалости, ни сострадания к своему хозяину, и только с удивлением поглядывали на плачущую Киджакази. А она проводила санитаров с носилками в спальню Фуада и помогла им уложить его на кровать.

— Не плачьте, мамаша, — успокоил Киджакази один из санитаров. Потом они сели в машину, и «скорая помощь» уехала.

Фуад ушиб голову и сломал правую ногу. Он два месяца провалялся в постели, и все это время Киджакази ухаживала за ним как родная мать. Нога вскоре начала срастаться, но Фуад был капризен и плаксив, как ребенок, — возможно, сказывалась травма головы.

Однажды, после того как сняли гипс, Фуад попросил Киджакази помассировать ему больную ногу, и ему очень понравилось, как она это сделала.

— С сегодняшнего дня, — сказал он удовлетворенно, — только ты будешь лечить меня. Это у тебя получается лучше, чем у любого врача. Недаром ты нянчила меня, когда я был маленьким.

— Да, это правда, господин, — сказала Киджакази и заплакала, она была благодарна хозяину за то, что он вспомнил об этом, — бывало, никто, кроме меня, не мог вас успокоить, когда вы плакали. Даже вашей покойной матушке, госпоже Маймуне, не удавалось сделать этого. Каким красивым ребенком вы были тогда!

— Да, Киджакази, ты моя верная служанка. А какие песни ты мне пела тогда! Спой какую-нибудь из них.

Еще никогда хозяин не обращался к ней с подобными просьбами. «Значит, — обрадовалась она, — недаром я столько лет верой и правдой служила своему господину. Сегодня он наконец оценил меня по заслугам».

— О мой господин! Я и не знаю, смогу ли я спеть вам так, как пела когда-то, — сказала она, смущаясь. Но просьба хозяина — закон, и она низким скрипучим голосом завела колыбельную. Взглянув на Фуада, она увидела, что он улыбается. Это ободрило ее, и она продолжала петь:

Спи, малыш, усни, спи в своей кроватке.

Важный господин твой отец, богатый,

Спи, малыш, усни, спи в своей кроватке…

— Да заткнись ты! — вдруг взорвался Фуад. — Голос у тебя как у коровы. Неужели ты мне это пела?

— Да, господин. Вы хотели, чтобы я каждый день пела вам именно эту песню. Вы любили ее больше других, — испуганно ответила Киджакази, досадуя на себя за то, что испортила хозяину настроение.

— Мне противно слушать твой скрипучий голос. Ты ни на что уже не годишься! У меня кругом одни неприятности, а ты мне даже спеть не можешь. Убирайся отсюда! — закричал Фуад.

Киджакази покорно поднялась и пошла к двери.

— Пойди напои коров! Быстро! — крикнул ей вдогонку Фуад.

«Так мне и надо. Сама заслужила, — думала Киджакази, наливая коровам воды. — Вообразила себе невесть что».

Через несколько дней Фуад снова позвал Киджакази помассировать ему ногу. Он сидел в кровати, опершись на подушки. Киджакази робко вошла в комнату, села на краешек постели и начала осторожно поглаживать его больную ногу.

— Скажи, Киджакази, — вдруг начал он, — что ты думаешь о том, что происходит вокруг? Тебе это нравится?

Киджакази, не ожидавшая такого вопроса, страшно растерялась. Она попыталась сделать вид, что не расслышала слов хозяина, и начала с удвоенной энергией массировать ему ногу. Но Фуад не унимался:

— Ты что, глухая? Я тебя спрашиваю, нравится тебе это или нет.

— Я всем довольна, господин. Слава аллаху, все хорошо, — ответила Киджакази.

— Что? — вскричал Фуад. — Тебе нравится то, что творят эти неверные? Эти бандиты? Эти воры? Эти невежды? Ты одобряешь дела этих мерзавцев? Значит, ты с ними заодно? — От ярости Фуад брызгал слюной.

Бедная Киджакази вся сжалась от страха. Она не понимала, чем навлекла на себя гнев хозяина. Ей был непонятен вопрос, и, судя по его реакции, она оплошала с ответом. На лбу ее выступил пот, перед глазами поплыли круги.

— Я не знаю, что вы имеете в виду, господин. Простите меня, — взмолилась она.

— Теперь мне все ясно: ты помогаешь им! — кричал Фуад. — Вот уж не знал, что пригрел змею на своей груди!

— Господин! Вы же знаете, что я столько лет верой и правдой служила вашему отцу. Я все отдам, лишь бы вам было хорошо! — клялась Киджакази.

Тогда Фуад сменил гнев на милость:

— Киджакази, ты же мне как родная. Ты всегда была предана мне. Ты нянчила меня, когда я был маленьким, в общем, была для меня второй матерью. Когда ты умрешь, я устрою для тебя такие пышные похороны, каких еще не видали в Коани.

Оторопевшая Киджакази молча слушала хозяина, ловя каждое его слово. А он продолжал:

— Ты должна разбираться в том, что происходит. Ведь эти негодяи, эти чудовища теперь совсем распоясались. Эти голодранцы собрались в кучу и заявляют, что собираются создать в моей деревне кооператив. Но разве эти невежды смогут хоть что-нибудь создать? Они хотят забрать у меня мои земли, а мне оставить лишь маленький участок, мне, Фуаду бин-Малику. Киджакази, я верю тебе. Постарайся держаться подальше от Мконгве. Она совершенно обленилась, дерзит. А раз так — пусть убирается. Мы не станем ее удерживать. Но это значит, что тебе, Киджакази, придется работать за двоих.

Старая служанка не верила своим ушам. Неужели он относится к ней как к равной? Он назвал ее второй матерью?! «Значит, всю свою жизнь я работала не напрасно, — думала она. — Но я буду работать еще лучше, чтобы господин Фуад всегда был доволен мной».

Она продолжала массировать ногу хозяина до тех пор, пока он не заснул, а потом поднялась и тихо вышла, плотно закрыв за собой дверь.

На следующий день Киджакази ждала, что Фуад снова позовет ее к себе и будет так же ласково разговаривать с ней, но этого не случилось. Не позвал он ее и через день, и через два, и через неделю…

Однажды вечером, когда Киджакази уже легла, к ней в дверь постучала Мконгве. По ее виду Киджакази сразу поняла, что она пришла сказать ей что-то важное.

— Вот хочу попрощаться с вами. — (Киджакази заметила в руках у девушки небольшой узелок.) — Я решила оставить работу у Фуада и вернуться домой. Мне надоело жить в услужении, надоели его попреки и придирки. Нет у него ни стыда, ни совести. В общем, ухожу я.

— Куда ж ты, доченька? Ведь хозяин тебя кормит. Живешь — ни забот, ни тревог! А уйдешь — как жить будешь? — спросила Киджакази.

— Ну нет. Как раз здесь-то я все время и живу в тревоге, — горько усмехнулась Мконгве.

Тут-то Киджакази и вспомнила, что хозяин был недоволен девушкой. «Наверное, он был прав, — подумала служанка, — и когда предсказывал, что Мконгве скоро уйдет от него, и когда говорил про тех негодяев и вероотступников». Пристально посмотрев на девушку, Киджакази сказала:

— Мконгве, прошу тебя, останься. Не бери пример с дурных людей.

— Про кого это вы?

— Про тех, кто грабит господина Фуада.

— Ах, вот что! Тогда скажу вам, что они прекрасные люди, и я молю аллаха, чтобы он помог им во всех их делах. А кто вам сказал, что это дурные люди?

— Хозяин. Господин Фуад говорит, что они бандиты, воры и вероотступники.

— Вот уж кто вор, так это ваш любимый Фуад. Он крадет труд людей и при этом презирает их. Для него мы не больше чем рабочая скотина, — голос девушки дрожал от возмущения.

— Мконгве, — что ты говоришь! Зачем ты так о господине Фуаде?

— Да, я считаю его вором, грубияном и подлецом. И вы сами еще убедитесь в моей правоте, если он в скором времени не загонит вас в могилу.

— Значит, ты все-таки уходишь? Жаль, теперь мне придется работать за двоих. А то, может, еще передумаешь? Взвесь все хорошенько — как бы потом не пожалеть. Ведь если даже захочешь вернуться, хозяин тебя обратно не возьмет.

— Что?! Вернуться к этому кровопийце? Да я лучше умру от голода! Для себя я все уже решила: я вступаю в кооператив. Хочу жить и работать вместе со всеми. Там хорошо! Коров у них около пятидесяти, а рук на фермах не хватает. А еще у них есть козы, куры. А какие там поля!

— Неужели лучше, чем у господина Фуада?

— Эх, Киджакази! Вы что, на луне живете? Разве вы не знаете, что у вашего «хозяина» больше нет земли?

— А кому же тогда принадлежит скот?

— Как кому? Всем членам кооператива.

— Разве коровы могут принадлежать всем? Как же тогда узнать, от какой коровы молоко пьешь?

Мконгве внимательно посмотрела на Киджакази и начала терпеливо, как учительница ученице, объяснять ей:

— Молоко наливают в бидоны и отправляют на продажу, а деньги, которые за него получают, делят между членами кооператива, в зависимости от того, кто как работает. Так же поступают и с другими продуктами: рисом, маниокой. И кто лучше работает, тот больше получает. Поняли?

Киджакази никогда не слышала ничего подобного.

— А кто хозяин этого… кооператива?

— Послушайте, Киджакази, это только вы хотите, чтобы вами всегда кто-нибудь помыкал. Вы привыкли к тому, что над вами всегда стоит хозяин — человек с палкой, который погоняет вас, как бессловесное животное.

— Но, доченька, с этим ничего не поделаешь: так уж мне на роду написано. Всемогущему аллаху угодно, чтобы важные господа правили бедными, вроде меня. Так уж устроен мир.

— Так мир был устроен раньше, а теперь мы устроим его по-другому, — не соглашалась Мконгве. — Конечно, и сейчас есть богатые и бедные, но богатым придется расстаться со своим добром, а бедные не умрут бедняками. Теперь все изменится.

— А кто все это изменит? — спросила Киджакази.

— Народ! — воскликнула Мконгве, начиная выходить из себя. — Простые люди, такие, как я и вы.

— Послушай, девочка, не сердись на меня. Объясни спокойно, как это может быть, — шепотом сказала Киджакази, с опаской оглядываясь по сторонам, словно испугавшись, что Фуад в эту минуту может услышать их.

Мконгве пожалела, что повысила голос на старую женщину, вместо того чтобы спокойно ей все объяснить.

— Киджакази, — мягко сказала она, — я знаю, что вы боитесь Фуада, что вы верой и правдой служите ему. Знаю я и то, что сейчас он старается приблизить вас к себе и, наверное, уже сказал вам, чтобы вы не общались со мной. Потому-то вы и сторонитесь меня, как дьявол святого Корана. Но подумайте сами: ради чего вы работаете? Вы же ничего не получаете за свой труд!

— Не в этом дело.

— А в чем же?

— Я не могу не работать.

— Но на кого вы работаете! На этого скрягу, который готов от жадности съесть самого себя! А я не хочу больше работать на него.

— Мконгве, доченька, — сказала Киджакази, кладя руку ей на плечо, — как ты не понимаешь? Я работаю здесь не только ради господина Фуада. Мне дорого здесь все: и хозяин, и его скот, и то, что растет на его землях. Здесь жили и умерли мои предки, здесь умру и я.

Мконгве молчала. Она вдруг почувствовала глубокое уважение к этой старой женщине. Киджакази была не права, ее следовало разубедить, но как? И Мконгве снова заговорила:

— Ну хорошо, Киджакази, вы преданы своему хозяину. Но что эта преданность дала лично вам? Вы прожили всю жизнь, работая на него, и что же получили взамен? Прожитые годы согнули вас, уже подошла старость, а у вас даже нет приличной одежды. Вы всю жизнь проработали в этом имении, но у вас здесь нет ничего своего. Здесь вы такая же собственность господина, как коровы или куры. Нет, вы даже в худшем положении, чем они: ведь они получают достаточно корма, а вы никогда не ели вдоволь. Вы всегда были одиноки: люди избегали вас. Они боялись говорить с вами: вдруг скажут что-нибудь не то, а вы пойдете и донесете хозяину.

Киджакази молча смотрела на Мконгве. Губы ее дрожали. Ей казалось, что Фуад притаился где-то недалеко и все слышит. И она разрыдалась.

— Мконгве! Замолчи! Замолчи сейчас же. И уходи! Я не хочу тебя видеть. Ты злая!

Слезы текли у Киджакази по лицу.

— Не надо, не плачьте! Я не хотела обидеть вас! Я сейчас ухожу, но прошу вас: заходите как-нибудь ко мне, ведь мы не договорили, — сказала Мконгве. Она вышла во двор и, ни с кем не прощаясь, пошла прочь от господского дома. А Киджакази всю ночь проплакала у себя в каморке.

Весь следующий день ее одолевали невеселые мысли. Она вспоминала, как Мконгве ругала господина, называла его вором, скрягой. Нет, это неправда! Ее Фуад самый лучший! Противная девчонка. Нынешняя молодежь потеряла всякое почтение к старшим! Нет у них ни стыда, ни совести!

Занятая своими обычными хлопотами, Киджакази старалась почаще проходить под окнами комнаты хозяина. Ей хотелось, чтобы он окликнул ее, похвалил за усердие. И вот Фуад позвал ее:

— Киджакази! Пойди сюда!

Киджакази обрадовалась, что хозяин наконец-то заметил ее, и с улыбкой подошла к нему, но услышала сердитый окрик:

— Что это ты развеселилась? Я что, сказал тебе что-нибудь смешное?

Это был прежний Фуад, будто бы и не было того разговора, когда он называл ее второй матерью.

— Где Мконгве? — раздраженно спросил он.

Из боязни, что гнев хозяина обратится на нее, Киджакази не решилась сказать, что Мконгве ушла насовсем.

— Не знаю, господин, — пролепетала она.

— Тогда найди ее и скажи, чтобы она почистила мои ботинки.

— Но, господин, я и не знаю, где искать ее!

— Сейчас же отправляйся и делай то, что тебе приказано! Можешь не возвращаться, пока не найдешь.

Киджакази оказалась в сложном положении: ей нужно было разыскать Мконгве, которой — Киджакази твердо знала это — уже не было в имении. Мконгве ушла к тем, кого Фуад называл бандитами. Но как сказать об этом хозяину? Киджакази поплелась прочь и вернулась, лишь обойдя все имение.

— Я не нашла ее, господин!

— Что?! Старая корова! Я же сказал тебе, чтобы ты без нее не возвращалась!

— Но, господин, я обыскала все имение!

— А ты заходила к ней домой?

— Заходила, но ее там нет.

— Ах, нет! Ну и черт с ней! Наверно, сбежала. Ничего, я пойду к ее деду и расскажу ему обо всем, — сказал Фуад уже менее уверенно — А ты нигде не видела Умари?

— Он на рисовом поле, — ответила Киджакази.

— Пойди позови его.

Усталая, Киджакази все же отправилась выполнять приказание.

— Умари, тебя зовет господин!

Тот распрямился, отер пот с лица, посмотрел на Киджакази и покачал головой.

— Разве не видишь — работаю!

— Я сказала ему, что ты полешь рис, но он все равно приказал позвать тебя.

— Пойди и скажи ему, что мне некогда.

— Что ты, я не смогу ему так сказать! — испугалась Киджакази.

— Не бойся! Передай ему мой ответ. И запомни: его времена прошли. Мы здесь долго не останемся. Скоро все уйдут от него. Наверное, только ты одна и останешься. — Умари улыбнулся.

Киджакази бегом вернулась к хозяину и остановилась перед ним, не зная, что сказать.

— Где он? — строго спросил Фуад.

— Он сказал… он сказал… — Киджакази замялась.

— Ну?! Что он сказал? — крикнул Фуад, резко вставая со стула.

— Он сказал… что ему некогда, — ответила Киджакази, вся сжимаясь от страха.

— Ему некогда? Он посмел мне так ответить? Ну, пусть пеняет на себя. А ты что стоишь? Иди и займись делом! Я с ним еще поговорю!

Фуад понимал, что ничего не может сделать с Умари и другими батраками. Они тоже это знали. Только Киджакази не замечала изменений. Она, как и раньше, работала от зари до зари, а по вечерам, возвращаясь в свою каморку, падала на постель от усталости и лежала, уставившись в одну точку. Тусклый свет керосиновой лампы освещал убогое жилище. Она лежала, думала, и мысли ее все чаще возвращались к Мконгве и к их последнему разговору. Она старалась не думать об этом, но не могла. Сон подолгу не приходил, и мысли о Мконгве бередили душу. Зачем эта девушка наговаривала на хозяина?

Киджакази ворочалась с боку на бок, но заснуть все не удавалось. И она стала думать о Фуаде. Она вспомнила, как ласково разговаривал он с ней, когда болел. Но эти воспоминания уже не вызывали в ней радостного чувства, потому что на память сразу приходила незаслуженная обида, которую он нанес ей, когда она, по его же просьбе, попыталась спеть ему колыбельную. Она вспомнила слова Умари: «Не бойся! Его времена уже прошли!» Что он хотел этим сказать?

…Однажды ей приснился сон, будто она кормит грудью младенца. Но вдруг младенец начинает расти прямо на глазах. Ребенок душит ее, она задыхается… И вот это уже не ребенок, а хозяин — господин Фуад. Лицо его перекошено от гнева… Киджакази в ужасе проснулась.

Рассвело. Киджакази быстро встала, подмела двор, накормила и напоила коров и пошла выносить навоз. В это время ее позвал Фуад:

— Эй, Киджакази! Иди сюда!

Поставив ведро с навозом, Киджакази бегом бросилась в комнату хозяина. Фуад лежал в постели.

— Подойди ко мне. Сними с меня ботинки!

Киджакази села на краешек кровати и, положив ноги хозяина себе на колени, стала разувать его.

— Давай-ка побыстрее! Я спать хочу.

Впервые за много лет Киджакази вдруг решилась посмотреть хозяину в лицо. Глаза его ввалились, на лбу блестели капли пота. И тут сердце Киджакази пронзила острая жалость к нему. Сейчас он выглядел совсем беспомощным. Не успела она снять с него второй ботинок, как он захрапел. Киджакази смотрела на спящего Фуада и думала: «На чьей же стороне правда? Кто из них обманывает меня?»

А Фуад полдня провалялся в постели. Он был мрачен, ничто не радовало его.

В дверь постучали.

— Войдите, — закричал Фуад.

Посетителей было четверо. Это были незнакомые Фуаду молодые люди в широкополых соломенных шляпах, какие носят грузчики. В руках они держали колышки и большие мотки веревки. Фуад не знал, с чем связан их приход, но нутром чувствовал, что ничего хорошего он ему не предвещает.

— Пожалуйста, проходите в гостиную. Только извините меня, я на минутку выйду: мне надо умыться.

— Ничего, ничего. Не беспокойтесь. Мы подождем во дворе.

— Зачем же во дворе? Пожалуйста, заходите в дом, — уговаривал Фуад.

Не теряя времени на разговоры, молодые люди прошли в гостиную и сели, ожидая, когда хозяин вернется. Они молча разглядывали богатое убранство комнаты, а один из них, не выдержав, воскликнул:

— Ну и живут же люди!

Но ему никто не ответил.

Умывшись и одевшись, Фуад вышел к гостям.

— Я вас слушаю, — сказал он. Видно было, что он нервничает.

— Мы из отдела землеустройства, — сказал один из гостей.

Сердце Фуада тревожно забилось.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Фуад трясущимися губами.

— Мы хотим попросить вас показать границы ваших владений.

— А по какому пра… — начал было Фуад, но осекся, подавив гнев, который был сейчас совершенно неуместен. — Значит, вы просите меня показать границы моих владений? — переспросил он.

— Да.

— Ну что ж. На севере они граничат с владениями Рувехи, на юге — с землями… — Но его перебили:

— Мы просим вас показать все на месте.

— Но это очень большая работа. Она займет целый день. Я думаю даже, что за один день мы можем не управиться.

— Ничего, это не важно.

Фуад подумал немного и сказал:

— Подождите, я сейчас. — Он вышел, бесцельно прошелся по дому и тут же вернулся.

— Пойдемте, я готов.

Обойти все владения Фуада было нелегко. К тому же молодые люди делали замеры, что-то записывали, вбивали колышки. Фуад устал. Он шатался, как после бутылки пальмовой водки. Еще ни разу в жизни ему не приходилось столько ходить пешком.

А дома его с тревогой ждала Киджакази. Она не знала, куда исчез хозяин, и очень волновалась. Она искала его повсюду, но нигде не могла найти. Тогда она решила зайти к Умари.

— Умари, сынок, ты не видел господина Фуада? — спросила она.

Умари с жалостью посмотрел на старую женщину, как будто говоря: «Бедная ты, бедная!» А потом спросил:

— Что это ты ищешь его?

— Он куда-то пропал. Что с ним могло случиться? — Было видно, что Киджакази встревожена не на шутку.

— Я тоже не видел его, — ответил Умари.

А Фуад ходил с землемерами до самого заката. Работу удалось закончить только к вечеру, и, когда они вернулись к дому Фуада, уже стемнело. У крыльца, понурив голову, сидела Киджакази, которая, увидев Фуада, обрадовалась, как ребенок.

Фуад предложил землемерам пройти в дом и посидеть в гостиной, отдохнуть. Все очень устали, и больше всех — Фуад.

— Киджакази! — позвал он служанку.

— Я здесь, — откликнулась она.

— Принеси-ка нам воды.

Через несколько минут Киджакази внесла в комнату кувшин с водой и стаканы. Она поставила их на стол и вышла.

— Кто это? — спросил один из землемеров.

— Это моя родственница. Она живет здесь уже давно: еще при покойном отце здесь поселилась, — ответил Фуад.

Гости подходили к столу, наливали себе воды и жадно пили. Фуада тоже мучила жажда, но он был не в силах подняться со стула.

— Мы должны вам сказать, — начал один из землемеров, — что ваши земли становятся собственностью государства и будут распределены между крестьянами. И поскольку вы так же, как и другие, имеете право пользоваться землей и добывать таким образом себе пропитание, мы выделяем вам участок в три акра в любом месте, где вы пожелаете.

Фуад вздрогнул, будто его ударили. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли у него в горле. На глаза навернулись слезы, и он с трудом сдержался, чтобы не заплакать. Наконец он сдавленно произнес:

— Значит, вы отнимаете у меня мои земли?

— А разве вы не слышали об аграрной реформе, проводимой революционным правительством?

— Почему, слышал, но… — Фуаду нечего было сказать.

— Что «но»?

— Но это моя земля, я законным путем унаследовал ее от моего отца!

— Вы обращаетесь не по адресу. Мы всего лишь землемеры и делаем то, что нам поручили. Если у вас есть жалобы, вы можете поехать в город в Главное управление землеустройства и изложить их там.

— Да ладно! Делайте что хотите, — сказал Фуад, опустив голову.

Гости ушли, и Фуад остался в гостиной один. Гнев и ненависть душили его.

Стало совсем темно. Фуад встал, зажег свет и снова сел.

Все это время Киджакази была недалеко от дома и, увидев, что хозяин долго не выходит, решила посмотреть, что с ним. Подойдя на цыпочках к гостиной, она заглянула внутрь и увидела, что Фуад спит, сидя на стуле. И снова старой служанке стало жалко хозяина: она поняла, что приход незваных гостей принес ему новые неприятности. Киджакази вошла, опустилась перед ним на колени и стала снимать с него ботинки, вымазанные красноватой глиной.

Вдруг Фуад проснулся и с силой пнул служанку ногой в грудь.

— Ты что здесь делаешь? Тебя кто звал? С каких это пор тебе позволено входить сюда без разрешения? Отвечай, грязная свинья! — заорал Фуад.

Киджакази упала, ударившись головой об пол. Она отползла в сторону и стала тяжело подниматься, держась рукой за стену. Ее трясло, как в ознобе.

— Простите меня, господин, простите! — проговорила она дрожащим голосом.

— Пошла вон, пока я не разбил тебе голову! Скройся с глаз моих, подлая старуха! — продолжал кричать Фуад, вымещая на Киджакази весь накопившийся в нем гнев.

Киджакази сначала попятилась, а потом со всех ног бросилась во двор. А Фуад, все больше распаляясь, кричал:

— Три акра! Три акра! Они думают, что мне этого достаточно! Мне вообще ничего не нужно! Пусть подавятся, кровопийцы! О аллах! О аллах, заклинаю тебя, покарай их! Пусть у меня отнимут землю, пусть! Но сделай так, чтобы эти мерзавцы рассыпались в прах! Сделай так, чтобы они сгинули!

Фуад вышел из гостиной и направился в свою комнату. Он так обессилел, что даже не смог раздеться. Скинув ботинки, он бросился на кровать и тут же заснул.

Утром Фуад проснулся в мрачном настроении. Ему хотелось, чтобы земля разверзлась и поглотила его: ведь его поля, его прекрасные плодородные земли, унаследованные от отца, покойного господина Малика, больше не принадлежали ему. Будь Фуад порешительнее, он спалил бы свое имение. Но он был храбрым только на словах, а на деле боялся народного правительства и людей, которые его представляли. Самое большее, на что его хватало, так это поносить революционное правительство в компании таких же, как он, бывших помещиков, которые время от времени заезжали к нему.

Прошло еще несколько дней. Теперь даже Киджакази заметила, что в усадьбе творится что-то необычное. Она видела на полях много незнакомых людей, и никто ими не командовал, все работали сами по себе. Киджакази решила спросить у кого-нибудь, что происходит. И конечно, никто не мог объяснить ей этого лучше, чем Умари. Поэтому вечером, когда люди возвратились с работы, она отправилась к нему.

Умари сидел у своей хижины и плел корзину. Увидев Киджакази, он улыбнулся:

— A-а, добро пожаловать!

Киджакази была настроена решительно. Она села на циновку напротив Умари и сразу же обрушила на него град вопросов:

— Скажи мне, Умари, что происходит?

— А что? — спросил Умари с улыбкой, начиная понимать, что привело к нему Киджакази.

— Как это «что»? Какие-то люди свободно ходят по всему имению и никого не боятся. Что, наш господин продал имение? — спросила Киджакази и посмотрела на Умари, нетерпеливо ожидая ответа.

— А разве я не говорил тебе, что у Фуада больше нет земли? Помнишь, в тот день, когда я работал в поле, а ты пришла сказать мне, что он меня зовет?

— Да? Ну и когда же он продал его? — удивленно спросила Киджакази. — И зачем ему продавать такие хорошие земли?

Умари оторвался от своей почти уже сплетенной корзины и внимательно посмотрел на Киджакази:

— А он и не продавал их.

— Как же это? Ты что, хочешь сказать, что он отдал их даром?

— Нет, не отдал. Их отобрало у него правительство и поделило между безземельными крестьянами. Вот и я получил участок — целых три акра.

— Отобрало правительство? — Киджакази была озадачена. — Что же это такое делается? И что такое «правительство»?

— И откуда ты только такая взялась? — насмешливо сказал Умари, снова принимаясь за корзину.

— Почему ты спрашиваешь? — удивилась Киджакази. — Ты же знаешь, что я здесь родилась и никогда отсюда не уезжала.

— Да я не это имею в виду, — сказал Умари. — Как можно не знать о том, что режим султана свергнут и страной теперь правит революционное правительство, которое отняло землю у помещиков и разделило ее между крестьянами!

— Вот это да! А как же господин Фуад?

— Ему придется взять в руки мотыгу и самому обрабатывать свой участок.

— Бедный мальчик! Он же не умеет этого делать!

— Пусть учится. Почему мы можем, а он нет? — ехидно спросил Умари. — А тебе, Киджакази, я вот что скажу: хватит прислуживать ему как рабыня! Он больше тебе не хозяин.

— Конечно, мне уже тяжело жить в услужении, — сказала Киджакази, — но куда же я пойду?

— Если захочешь, то и ты сможешь получить участок в три акра, — предложил Умари.

— Что?! И не заикайся об этом! Мне не нужно краденого. Ну ладно, я пошла.

Сон не шел в ту ночь к Киджакази. Чего только она не передумала! Снова и снова мысль ее возвращалась к тому, последнему, разговору с Мконгве перед тем, как девушка покинула имение навсегда. Киджакази впервые задумалась о своей жизни, вспомнила свое детство, когда она в поте лица работала на господина Малика, и с горечью решила, что жизнь ее прожита зря. Киджакази вспоминала, как нянчила Фуада, и думала о том, каким он стал. Почему ей приходится терпеть от него только побои, издевательства и унижения? Она посмотрела на свои мозолистые ладони, и ей показалось, что она видит их впервые: раньше ей было некогда рассматривать собственные руки, да это и в голову не приходило.

А потом Киджакази опять подумала о Фуаде. «Пусть я бедна, пусть я низкого происхождения, — рассуждала она, — но неужели в нем нет никакого уважения к моему возрасту? За что он бьет меня?»

В ту ночь что-то переменилось в ее душе. Она поняла, что ее усердие не было и никогда не будет оценено. Наоборот, чем больше она старалась угодить Фуаду, тем сильнее он презирал ее. И она решила уйти от него.

Наступила суббота, и Фуад с утра уехал в город развлекаться: ему нечего было делать в имении, которое больше ему не принадлежало. А Киджакази впервые в жизни решила устроить себе выходной.

Она помылась у колодца, тщательно оделась, покрыла голову накидкой и вышла во двор. Бесцельно побродив по двору, она села в тени мангового дерева и опять вспомнила разговор с Мконгве.

— Бедная девочка! Я зря обидела ее. Что она сейчас думает обо мне? Нет, мне нужно обязательно увидеться и поговорить с ней.

И тут, подняв глаза, она увидела девушку, которая шла к ней. Ей хотелось броситься навстречу Мконгве, но она осталась на месте. Мконгве подошла и весело поздоровалась.

— Ну что, Киджакази, вы все еще сердитесь на меня? — спросила она.

— Нет, дочка, что ты! За что мне сердиться?

Мконгве с жалостью посмотрела на старую служанку. За время, пока они не виделись, Киджакази еще больше постарела и высохла. На глаза девушки навернулись слезы. Она хотела сказать Киджакази, чтобы та уходила от Фуада в кооператив, но потом передумала, решив, что сначала лучше показать ей, как они живут. «Может быть, это поможет ей сделать правильный выбор?» — подумала она.

— А почему вы не работаете? — спросила девушка.

— Устала я! Не могу больше! Я ему во всем стараюсь услужить, а он только бьет и ругает меня. Он даже не уважает мои седины. И чем дальше, тем хуже.

Мконгве не ожидала услышать такое от Киджакази. Да, сейчас было самое время сводить ее в кооператив.

— Послушайте! Давайте сходим погулять, — предложила Мконгве.

— Гулять? Под таким солнцем? — удивилась Киджакази. — Что ты! У меня и ноги уже не те. Ты, наверное, что-то затеяла, если решила куда-то тащить меня, старуху?

— Пойдемте, пойдемте. Вы все сами увидите, и, я думаю, вам там понравится, — сказала Мконгве. — Я хочу вам показать, где я сейчас живу и работаю.

— Я бы рада, да не знаю, когда он вернется. Ведь он убьет меня, если не застанет дома. Хотя… Аллах с ним! Пойдем! А это не очень далеко?

— Нет, совсем близко, — обрадовалась Мконгве. Она подала Киджакази руку, помогла ей встать, и они отправились в путь. Вскоре они увидели большое каменное строение, а в стороне от него — разбросанные по равнине маленькие аккуратные домики.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Мконгве.

Когда они подошли к каменному строению, Киджакази уловила с детства знакомый ей запах навоза. Это был новый коровник. Мконгве предложила зайти внутрь.

— Заходите! Чего вы боитесь? Думаете, вы в имении Фуада?

Киджакази пришла в изумление: она никогда не видала столько животных сразу. В коровнике быстро и слаженно работали несколько женщин. Вокруг царили чистота и порядок.

— Мконгве, чьи это коровы? — спросила она.

— Наши. Они принадлежат кооперативу.

Киджакази внимательно разглядывала коров, останавливаясь возле тех, которые ей особенно нравились, и все спрашивала:

— И это тоже ваша?

— Наша, наша. Здесь все наши.

— Скажи мне, как ее зовут?

— А это написано здесь, на дощечке.

— Ты смеешься надо мной, доченька. Я же не умею читать. Значит, на этих дощечках написаны имена коров?

— Да, на каждой дощечке написаны имя, возраст, количество съедаемого за день корма и суточный надой молока.

Киджакази восхищенно покачала головой.

Осмотрев коровник, они пошли к девушке домой. Мконгве открыла дверь, и они попали в светлую, уютную комнату с цветами на окнах, зашторенных белыми тюлевыми занавесками. Посреди комнаты стоял стол, покрытый скатертью, и два стула, а у стены — кровать, застеленная белым покрывалом. В углу висело зеркало.

— Кто здесь живет? — спросила Киджакази.

— Я, — коротко ответила Мконгве. Она включила радиоприемник, и вся комната наполнилась приятной негромкой музыкой.

— Вот это да! Совсем как у господина Фуада! И ты умеешь его включать! — не переставала удивляться Киджакази. Она села на краешек стула и стала слушать музыку. Мконгве присела на кровать. И тут Киджакази почувствовала, как она устала.

— Мконгве, доченька, у меня в горле пересохло. Дай, пожалуйста, воды, — попросила она.

Мконгве принесла стакан холодной воды, и Киджакази залпом выпила его. Они поговорили еще немного, и тут стенные часы пробили семь.

— Уже семь часов, а я еще здесь! — воскликнула Киджакази. — Хозяин убьет меня. Он, наверное, уже вернулся из города, а меня нет. Такого еще никогда не было. — И, даже не попрощавшись с Мконгве, она бегом бросилась домой. По дороге вспомнила, что забыла покормить коров. К счастью, со вчерашнего дня осталось немного травы, и она, не теряя времени, стала раскладывать ее в пустые ясли. Голодные коровы жалобно мычали, а Киджакази просила у них прощения, утешая их, как маленьких детей. Разнося корм, она рассказывала им о тех коровах, которых видела на скотном дворе кооператива, о том, какие они ухоженные, в каком хорошем коровнике живут. Покормив скотину, она ушла в свою каморку. Фуада нигде не было.

С тех пор Киджакази часто вспоминала о том, что видела в кооперативе. Кооператив процветал. А хозяйство Фуада постепенно приходило в упадок. Крыша коровника прохудилась, курятник покосился, но Фуада это не заботило. Зато удручало Киджакази. Она вложила в хозяйство много сил и продолжала честно трудиться, хотя и без былого усердия.

Однажды утром, когда Киджакази, как всегда, возилась в коровнике, она снова вспомнила о кооперативе и решила: «Все-таки, я зря так плохо думала о тех «безбожниках». Вот ведь какие чудеса они творят! Какие дома и коровники строят! Не такие уж они плохие, если так заботятся и о людях, и о животных. И понятно, почему Фуад ругает их на чем свет стоит. Ведь он же богач, а богачи всегда против простых людей, таких, как Мконгве и я. Они привыкли помыкать нами. Конечно, им не хочется работать вместе с теми, кого они раньше угнетали. Нет, эти люди сильнее, чем Фуад. Но кто дал им такую силу? Может быть, правительство, о котором мне рассказывал Умари?

Киджакази сидела, погруженная в свои мысли, и не сразу услышала окрик Фуада:

— Киджакази! Эй, Киджакази! Ты где? А ну, быстро иди сюда!

Киджакази тут же бросилась в дом.

Комната Фуада тонула в табачном дыму. Уже с порога Киджакази почувствовала сильный запах спиртного. По комнате были разбросаны пустые бутылки и стаканы. Стояли они и на столе. Видно, у хозяина всю ночь были гости.

— Целый час уже кричу тебе, сука ты старая! Где ты шляешься? — орал Фуад.

И вдруг, к своему собственному удивлению, Киджакази сказала твердо:

— Я не сука. Я такой же человек, как и вы. И пришла я сразу же, как только вы позвали меня. А где я была, вы знаете — работала на вас. Я одна делаю в этом доме всю работу, и у меня только две руки.

Фуад удивился.

— Ладно, замолчи. Лучше сними с меня ботинки, — приказал он.

Не говоря ни слова, Киджакази опустилась перед хозяином на колени и стала развязывать ботинки. Фуад продолжал ругаться, а потом попытался пнуть Киджакази ногой, но та успела отскочить в сторону.

— Перестань копаться! — прорычал он пьяным голосом.

— Если я копаюсь, можете снимать свои ботинки сами.

Лицо Фуада налилось кровью.

— Ты что, отказываешься выполнять мое приказание? — взревел он.

Киджакази отошла в сторону, выпрямилась и, смело глядя хозяину в лицо, сказала:

— Слушайте меня внимательно, Фуад. Если вы хотите, чтобы я работала на вас, как раньше, не бейте меня больше. Я устала! Мне надоело выполнять самую грязную работу, не получая за это ни денег, ни благодарности. Нет в вас ни стыда, ни совести! — Разгневанная Киджакази впервые назвала своего хозяина просто Фуад, не прибавив к имени слова «господин». А Фуад был так пьян, что еле держался на стуле.

— Как ты смеешь ослушаться моего приказа, да еще говорить мне такое! Ты еще никогда не позволяла себе подобной дерзости. Как ты, скотина, можешь перечить мне! — кричал он.

— Я встану на колени перед любой коровой в хлеву, но больше никогда не унижусь так перед вами! — Голос Киджакази дрожал.

Фуад, шатаясь, встал со стула и указал пальцем на дверь.

— Вон! Вон отсюда! Прочь с глаз моих! Собирай свои манатки и убирайся из моего дома! — Фуад снова сел и попытался развязать шнурок сам, но это ему не удалось. Он поднял голову и с ненавистью посмотрел на Киджакази.

— Нет тебе больше веры! Убирайся отсюда! Иди куда хочешь! Ты еще пожалеешь об этом: захочешь вернуться, но будет поздно. Как тебе не стыдно? Столько лет мы жили вместе, делили радость и горе, а ты…

Но Киджакази перебила его:

— Я знала здесь только горе!

И тут Фуаду стало ясно, что Киджакази не шутит и дело принимает серьезный оборот.

— Послушай, Киджакази. Ведь ты растила меня, рассказывала мне сказки, пела песни. Неужели ты все это забыла?

— Я-то не забыла, я буду помнить это всю свою жизнь. А вот вы и вправду стали многое забывать. Вот и сейчас вы хотите, чтобы я встала перед вами на колени. Зачем вам это? Я нянчила вас, носила на руках, но, чуть только вы подросли, вы стали относиться ко мне как к рабочей скотине.

До Фуада начало доходить, что если Киджакази уйдет, то он останется совсем один.

— Ну ладно, что было — то прошло, — сказал он примирительно. — Конечно, бывает, я и покричу на тебя, но ты же знаешь мой характер. Ведь не один день вместе прожили. Ты мне как родная. Здесь зарыта пуповина, связывавшая тебя с твоей матерью[40], я знаю, что ты не бросишь меня в трудную минуту.

— А я и не собираюсь уходить отсюда, если вы сами не выгоните меня. Здесь я родилась, здесь и умру. Я уже стара, мне поздно начинать жизнь заново.

Киджакази говорила спокойно, смело глядя Фуаду в глаза. Куда девались ее былое раболепие и страх! Она была уверена, что Фуад больше не посмеет сделать ей ничего дурного. И верно: он всеми силами старался задобрить ее.

— Мы с тобой, Киджакази, должны помогать друг другу: ты мне, я — тебе. Да, что это ты все стоишь передо мной, а я тебе даже сесть не предложу. Вот, садись, пожалуйста, отдохни.

Киджакази никак не ожидала такого оборота. Она не верила своим ушам: неужели Фуад предлагает ей сесть подле себя на этот красивый стул с мягкой бархатной подушкой?! А может быть, он просто испытывает ее, хочет проверить, решится ли она на такую дерзость? Но Киджакази все же села, вытянув усталые ноги.

Фуад действительно не думал, что Киджакази отважится сесть в его присутствии, и вот сейчас, глядя на свою служанку, он с горечью размышлял о том, как меняются времена. Фуад понимал, откуда ветер дует: Киджакази наверняка виделась с Мконгве и говорила с ней. А раз так, то от нее сейчас всего можно ожидать. Ему же оставалось только делать вид, будто он одобряет слова и поступки Киджакази. Раньше она никогда не посмела бы сесть рядом с ним в гостиной, а теперь ишь как уселась: словно это не стул, а трон.

И вдруг взгляд Фуада упал на ее ноги.

— Киджакази, что у тебя с ногами?

— А что?

— Почему ты не носишь обуви?

Действительно, на ноги Киджакази было больно смотреть. Все в трещинах, мозолях и ссадинах, они напоминали кусок плохо обожженной глины.

— А вы что, в первый раз их видите? — спросила Киджакази, глядя Фуаду в лицо. — Откуда же мне взять обувь? Вот если бы вы…

Но Фуад перебил ее:

— Если бы ты мне сказала, я обязательно купил бы тебе что-нибудь на ноги. Но ничего. У меня где-то есть пара хороших ботинок. Я дам их тебе — носи на здоровье.

— Я много о чем вам говорила, но за всю жизнь вы ничего для меня не сделали!

Фуад молчал, понурив голову. Ему нечего было сказать в ответ.

— Посмотрите на мои ноги! Разве человека можно доводить до такого состояния? — продолжала Киджакази.

— Ну, ты это… — начал Фуад с натянутой улыбкой. — Ты тоже виновата. Не следила за собой, вот и искалечила ноги.

Эти слова вывели Киджакази из себя.

— Что?! Я сама искалечила свои ноги? — воскликнула она, кипя от негодования. — Как только у вас язык поворачивается говорить такие слова? — Губы ее тряслись, казалось, что вся боль и вся ненависть, накопившиеся за долгую жизнь в этом бессловесном, забитом существе, сейчас вылились наружу. — Послушай, Фуад! Я тебе прямо говорю: с сегодняшнего дня ты больше не посмеешь помыкать мною. Я устала. Я достаточно поработала на тебя, а теперь я состарилась, и мне пора отдохнуть. Я буду браться только за то, что мне по силам, а снимать ботинки и обслуживать себя тебе придется самому. — Киджакази встала и твердой походкой направилась к двери.

— Послушай, ты! Я понимаю, что у тебя на уме! — закричал Фуад, который снова начал выходить из себя. — Думаешь, я не знаю, что ты снюхалась с Мконгве? Но она обманывает тебя. Все, что она говорила тебе о кооперативе, — ложь! Кто, например, в нем председатель? A-а, не знаешь. А если бы знала, то не поддалась бы так легко на ее обман. Ведь главный в их кооперативе — я! Я, Фуад бин-Малик, сын Малика бин-Хальфана!

— Сам ты лжешь! — повысила голос Киджакази. — Никакой ты не главный!

— Да как ты можешь так говорить! Ты посмела назвать меня лжецом, старая карга! Ну подожди, сейчас я тебе покажу, продажная шкура! — Фуад вскочил и потянулся за своей палкой. Киджакази, ни секунды не мешкая, выбежала из гостиной. А Фуад тяжело опустился на стул, налил себе виски и залпом осушил стакан. Потом он закурил сигарету и долго сидел, стараясь унять нервную дрожь.

Киджакази выскочила из дома и побежала прочь. Она должна была встретиться с Мконгве и поговорить с ней. Киджакази бежала так, как не бегала никогда, будто сбросила она с плеч свои годы и вновь обрела молодость. В голове ее вертелась одна мысль: неужели Фуаду действительно удалось пролезть в кооператив и даже стать его председателем? Если это так, то она скажет Мконгве, что его нужно как можно скорее выгнать оттуда, а не то все опять пойдет по-старому. Фуад станет, как и раньше, издеваться над крестьянами и расправляться с неугодными. Она много раз повторяла про себя все, что скажет Мконгве.

Вот и домики, выстроенные для членов кооператива, но в каком из них живет Мконгве? Навстречу шел какой-то человек. Незнакомец оказался стройным и крепким юношей. На нем были синие брюки, белая рубашка, резиновые сапоги и широкополая соломенная шляпа.

— Вы кого-то ищете, мамаша? — спросил он.

— Да, сынок, ищу Мконгве, — ответила Киджакази, тяжело дыша. Она все еще не могла прийти в себя после бега.

— Она, наверное, там, в коровнике. А вы что, нездешняя? — поинтересовался юноша.

— Я — нездешняя? — вскипела Киджакази. — Да я родилась здесь, в Коани.

— А как вас зовут? — удивился юноша.

— Мое имя Киджакази. Я работаю у Фуада.

— Ага! Так это вы и есть! — закивал головой юноша, с интересом глядя на старую женщину: мало кто из жителей Коани не слышал о ней. — А меня зовут Мачано, — представился он и предложил: — Давайте я отведу вас к Мконгве.

— Пойдем, сынок.

По пути Киджакази стала рассказывать Мачано о своих несчастьях. Речь ее была сбивчива, она путалась, перескакивала с одного на другое.

— Давайте присядем, — предложил ей Мачано, и они сели на бревно в тени под раскидистым деревом. Юноша внимательно, не перебивая выслушал ее рассказ и предложил:

— Знаете, вам нужно поговорить с председателем кооператива. Я сейчас позову его.

Он ушел, а Киджакази осталась сидеть на бревне. Она сидела долго, никто не приходил. Наступил вечер, начало смеркаться. Дул приятный ветерок, и Киджакази, вытянув уставшие ноги, вдруг незаметно для себя уснула.

Проснулась она как от толчка и увидела перед собой высокого человека. Его лицо показалось ей знакомым, и, приглядевшись, она с удивлением узнала в нем Вуаи, бывшего батрака, который когда-то работал на Фуада. Киджакази хорошо помнила, как Фуад выгнал его и как сама она осуждала Вуаи, считая, что он наказан справедливо.

Вуаи был удивлен не меньше Киджакази. Он помнил, как предана она была своему господину и с каким усердием работала на него, и не понимал, что привело ее в кооператив.

— О, Киджакази! Не ожидал вас здесь увидеть. Так это вы хотели со мной поговорить?

— Я.

— А вы узнали меня? — спросил Вуаи, приветливо улыбаясь.

— Конечно, узнала.

— Кто же я?

— Боюсь ошибиться, но мне кажется, что ты Вуаи. Мы вместе работали с тобой у Фуада.

— Правильно! — весело рассмеялся Вуаи. — Что случилось, Киджакази? Солнце уже почти село, а вы все еще здесь. Хотите сказать что-нибудь важное?

— Да, потому я и пришла сюда.

— Вы все еще у Фуада? — спросил Вуаи.

— Сейчас я оттуда, но думаю, что не вернусь к нему.

Вуаи присел на бревно рядом с Киджакази и посмотрел ей в лицо.

— Что же вам сказал Фуад? Он сам вас послал сюда?

Киджакази хотела все рассказать Вуаи, но не могла справиться с волнением. Она не знала, с чего начать, и в конце концов разрыдалась.

— Он подлый! Подлый! — говорила она сквозь слезы.

— Я знаю, — сказал Вуаи, кладя руку ей на плечо.

— А вы еще назначили его здесь главным. Ведь ты знаешь, как он мучил своих батраков. Если скажет: сними с меня ботинки, — значит, ползай перед ним на коленях, а если замешкаешься, станет бить ногами, да так, что потом не вздохнешь. Он ненавидит всех нас, презирает, а вы его — главным. Дураки!

Киджакази долго рассказывала Вуаи о Фуаде, забыв о том, что он и сам был его батраком и на своей шкуре испытал все «милости» помещика. Но Вуаи не перебивал, понимая, что творится у нее на душе.

— Кто же вам сказал, что Фуад у нас главный? — спросил он, когда Киджакази замолчала.

— Он сам и сказал.

— Это неправда. Он обманул вас. Запугать, наверное, хотел.

— Значит, не он главный? — обрадовалась Киджакази.

— Даже если бы он захотел стать простым членом кооператива, мы бы не приняли его. Знаем мы этих помещиков!

— Правда, истинная правда!

Вуаи внимательно посмотрел на Киджакази и с жалостью отметил про себя, что она сильно постарела. Долгая работа на Фуада совсем подкосила ее. Он вспомнил, как сам работал на помещика, вспомнил, какие унижения ему приходилось терпеть.

— Так что же, Киджакази, вы не приходили к нам до сих пор? — спросил он.

— Дурой была, — коротко ответила она.

— А не захотите потом вернуться к Фуаду?

— Аллах меня спаси! Ни в коем случае! Лучше сгинуть, умереть от голода на чужбине, чем возвратиться к этому выродку.

— Киджакази, вы, наверное, слышали, что мы живем здесь как братья. Всем нам довелось испытать одни и те же лишения, только вам, пожалуй, больше, чем другим. Я предлагаю вам вступить в наш кооператив и трудиться вместе с нами. Что вы на это скажете?

— Зачем кооперативу такая старуха, как я? — горько сказала Киджакази. — Силы оставляют меня, я не могу больше работать. Какая вам от меня польза?

— Так вы что, шли сюда только для того, чтобы рассказать нам про Фуада? — улыбнулся Вуаи. — Мы с радостью примем вас в свой кооператив. Сейчас правительство и партия Афро-Ширази заботятся о пожилых людях. В Себулени уже построены дома для престарелых. Но вы будете жить у нас. Вы всю жизнь ухаживали за скотом, и у вас в этом деле большой опыт. Вот я и подумал, что было бы хорошо, если бы вы поучили наших девушек. Вы можете принести кооперативу большую пользу, жаль только, что вы не пришли раньше. Ну что, остаетесь?

Вне себя от радости, Киджакази поймала руку Вуаи и попыталась поцеловать ее, но он не дал ей этого сделать.

— Киджакази, вам придется оставить свои старые привычки. Здесь мы все равны. У нас нет избранных, кому целовали бы руку. — Вуаи помолчал, а потом добавил: — Значит, вступаете в кооператив? Это хорошо. Сначала вы у нас отдохнете и подлечитесь, а потом приступите к работе. Вам нужны люди, чтобы помочь перенести сюда вещи?

— Чьи вещи? Мои? Да у меня и нет-то ничего. Вот только что на мне надето, и все.

Вдруг Киджакази вздрогнула от громкого гудка. Это был сигнал заканчивать работу. Через минуту пустой поселок наполнился людьми, среди которых в окружении других девушек шла Мконгве. Старая женщина бросилась ей навстречу, и они обнялись.

— Доченька, я так тебе благодарна! Ты открыла мне глаза, — говорила Киджакази. По щекам ее текли слезы.

Вокруг них стали собираться люди. Они узнавали Киджакази и радостно приветствовали ее.

— Успокойтесь, успокойтесь, не плачьте. Теперь вы у себя дома. Видите, как все рады вам. Пойдемте ко мне, — говорила Мконгве. Она взяла Киджакази под руку и повела к себе.

Их окликнул Вуаи:

— Вы решили, где Киджакази сегодня переночует?

— Ничего, ничего, мне все равно. Я найду место, — смущенно заговорила старая служанка, но Мконгве перебила ее:

— Она будет спать у меня. Я уступлю ей свою кровать, а сама лягу на циновке.

— Спасибо, доченька! Большое тебе спасибо! — сказала растроганная Киджакази, и две женщины, молодая и старая, взявшись за руки, пошли к дому, где жила Мконгве.

А оставшийся в одиночестве Фуад не смог больше жить на Занзибаре и скоро бежал за границу. Больше о нем никто ничего не слышал.

1

"Сказание о Лионго Фумо. Сказки народов Африки". М., ИВЛ, 1962; Шаабан Роберт. Моя жизнь. Л., "Художественная литература", 1968; Шаабан Роберт. Избранное. Л., "Художественная литература", 1981.

2

Так называют на Занзибаре портовых грузчиков. — Здесь и далее прим. перев.

3

Широкая накидка из цельного куска ткани.

4

Кусок ткани, который служит на Занзибаре одеждой. Женщины один кусок материи оборачивают вокруг туловища, а другой используют как накидку. Мужчины носят кангу как домашнюю одежду, оборачивая ее вокруг пояса.

5

Среди проживающих на Занзибаре арабов выделяются две большие этнические группы: шихири, выходцы с южной материковой части Йемена и острова Хадрамаут, и манга, выходцы из южного Омана.

6

Чудовище, которое, по поверьям, живет в море и топит людей.

7

Почтительное приветствие, обращенное к старшему.

8

Ответ на приветствие "шикамоо".

9

Одна из народностей Танзании, населяющая местность к югу от озера Виктория.

10

Все еще силен (англ.).

11

Длинная мужская рубаха из белой хлопчатобумажной ткани.

12

Сизаль — натуральное волокно из листьев агавы; идет на изготовление канатов, сетей и т. п.

13

Обрядовый женский танец, перед исполнением которого обсыпают лицо мукой.

14

Чем могу быть полезен? (англ.).

15

Послушайте, вы, дураки! (англ.).

16

Дайте им чаю (англ.).

17

Нецивилизованные люди! (англ.).

18

Народность группы банту, населяющая побережье Восточной Африки.

19

Стили народной музыки: таарабу — арабского происхождения, маумбва — традиционная африканская.

20

Обрядовое действо, соединяющее в себе танец и песню, а порою включающее и элементы игры.

21

Местное пиво.

22

На подобных выступлениях певцов существует обычай дарить подарки исполнителю особенно понравившейся импровизации.

23

Покрывало, которое надевают женщины, выходя из дому.

24

Восьмой месяц года по мусульманскому календарю.

25

Один из видов нгомы, исполняемой женщинами.

26

После смерти родителей их обязанности по отношению к детям обычно берут на себя ближайшие родственники.

27

Название месяца по местному календарю, счет в котором начинается от месяца рамадан.

28

Первая сура Корана.

29

Семидневный период после свадьбы, когда пища новобрачным доставляется родственниками.

30

В период колониального господства высшая власть на Занзибаре принадлежала резиденту, назначавшемуся английским правительством.

31

Самое угнетаемое сословие дореволюционного Занзибара.

32

Сладко пахнущие цветы одного из видов лиан (ед. ч. — килуа).

33

Мера веса, равная приблизительно 14 граммам.

34

Слова мусульманской молитвы.

35

Кусок черной хлопчатобумажной ткани, повседневная женская одежда на Занзибаре.

36

Панга — длинный и широкий нож.

37

Не бойся (араб.).

38

Да хранит вас аллах! (араб.).

39

Густая каша.

40

Обряд захоронения возле дома пуповины, связывавшей новорожденного ребенка с матерью, бытует у многих африканских народов. На Занзибаре он сохранился как один из языческих обычаев, осуждаемых исламом.

Content

Шафи Адам Адам Кули. Усадьба господина Фуада

Предисловие

Кули

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Усадьба господина Фуада

I

II

III