Наталья Солнцева

Испанские шахматы

Мир я сравнил бы с шахматной доской;

То день, то ночь. А пешки? Мы с тобой.

Подвигают, притиснут – и побили.

И в темный ящик сунут на покой.

Омар Хайям

Валенсия, ХVII век

Неподалеку от монастыря Святого Франциска располагалась маленькая уютная усадьба – красивый дом с каменными лестницами и фонтаном во дворе, окруженный садом. У входа росли миндальные кусты и белый шиповник. Две служанки во дворе чистили рыбу на обед для именитых гостей.

– Жалко нашу госпожу, – всхлипнула одна из них. – Она была так добра к нам!

– Душа госпожи теперь в раю, – вздохнула резвая толстушка Кармела. – А что будет с бедняжкой Фернандой? Ее покровительница умерла, оставив девушку без гроша и крыши над головой.

– Фернанду выдадут замуж за богатого старика, ведь о ее красоте судачат по всему побережью. Сеньор Диего уже два раза сватался, а она ему отказывала.

Кармела отряхнула с рук рыбью чешую и кровь, вытерла ладони о фартук. Ее неряшливость раздражала пожилую служанку, но на сей раз она смолчала – не до придирок нынче. Скоропостижная смерть хозяйки повергла слуг в искреннюю печаль. Особенно все сокрушались по поводу дальнейшей судьбы молоденькой воспитанницы покойной, миловидной длинноволосой Фернанды. Смиренным нравом и приветливостью девушка снискала всеобщую любовь. Разве что хозяйский управляющий, пузатый одышливый старик, ненавидел ее. Несмотря на возраст, он обожал похотливые развлечения и норовил каждой девице заглянуть под юбку. Попытка приударить за Фернандой окончилась для сластолюбца звонкой пощечиной, сопровождавшейся заливистым хохотом дворни. Управляющий затаил на девушку злобу. Теперь, когда ее заступница беседует с ангелами на небесах, он усмирит упрямую девчонку!

Фернанда, чувствуя исходящую отовсюду угрозу – с одной стороны, посягательства управляющего, с другой – сватовство ненавистного сеньора Диего, – хотела только одного: чтобы ей позволили уйти в монастырь. Увы, об этом не могло быть и речи. Сеньор Диего пообещал за нее кругленькую сумму, и родственники покойной госпожи не захотят с ним ссориться. Они ведь почти разорены, а он богат и влиятелен.

Ночью после похорон девушка сбежала из дома, который приютил ее, захватив с собой узелок с одеждой и сундучок с шахматами, единственной вещью, подаренной ей перед смертью доброй сеньорой.

– Мои силы на исходе, – прошептала госпожа, сделав воспитаннице жест приблизиться. – Я ухожу, Фернанда… покидаю тебя. Не плачь, дитя… Судьба смилостивится над тобой, я знаю. – Она поманила девушку пальцем, чтобы та наклонилась к самому изголовью. – Мой дом и все имущество уйдут в уплату за долги… Мне нечего оставить тебе, и потому мое сердце обливается кровью. Но у меня есть одна… реликвия, доставшаяся мне от хорошего человека.

Больная задыхалась, слова с хрипом вырывались из ее уст, а грудь судорожно вздымалась.

– Молчите… – рыдала Фернанда. – Вам нельзя говорить!

– Мне… уже можно… все. Слушай, не перебивай. Возьми шахматы, которыми мы играли… Они… принесут тебе удачу.

– Шахматы? Они же дорогие, их можно продать и… уплатить часть долгов.

Губы умирающей дрогнули в улыбке.

– Они… не продаются. Бери шахматы, они твои… по праву. Ты… скрасила мою старость, дорогая Фернанда… заменила мне дочь. Они твои. Эти… шахматы…

Больная порывалась еще что-то сказать, но удушье помешало ей. Позвали врача, но лекарства более не помогали, и к утру господь призвал к себе душу праведницы.

После кончины хозяйки девушка забрала деревянный резной сундучок с шахматами в свою комнату. Она не могла смотреть на них без слез. Все прекрасное в ее жизни закончилось навсегда, и только эти шахматы будут напоминать ей о счастливейшей поре ее беззаботной юности.

Прижимая к груди заветный сундучок, Фернанда дождалась темноты, выбралась из окна в сад, перелезла через забор и поспешила к монастырю. Там проходила дорога, и, может быть, ей удастся уехать подальше отсюда на какой-нибудь крестьянской телеге.

Вопреки ее надеждам дорога была пустынна, залитая лунным светом, она зловеще серебрилась. Вокруг – ни души. С черного неба на девушку неодобрительно взирало ночное светило. Монастырская стена и выступающие над ней башни отчего-то вызвали у беглянки суеверный ужас. Она совершает великий грех, ослушавшись старших, которым ей надлежало покориться. Она будет сурово наказана!

Стук лошадиных копыт по камням показался ей сладкозвучной музыкой – на дороге появилась крытая повозка. Фернанда радостно встрепенулась, но тут же, приглядевшись, сжалась от испуга. Неужели цыганская кибитка? Цыган-фламенкос в Валенсии побаивались, у них был черный глаз, и они занимались магией, что жестоко каралось церковью. «Пришла расплата за мои грехи! – подумала девушка, и волосы зашевелились у нее на голове. – Эти страшные люди утащат меня в преисподнюю, навеки погубят мою душу!» Деваться, однако, было некуда, идти одной по дороге значило стать легкой добычей для разбойников или, того хуже, насильников. Поэтому Фернанда, перекрестившись, пошла навстречу кибитке…

От усталости и волнения она почти не помнила, как забралась в повозку, примостилась на ворохе пахнущего конским потом тряпья и уснула. Старая усатая цыганка склонилась над ней, обратив внимание на сундучок. Ее глаза засверкали. Она простерла над головой девушки высохшую заскорузлую руку, и та в ужасе проснулась, отпрянула.

– Не дергайся, – сипло засмеялась старуха. – Спи. Тебе не о чем беспокоиться.

– Я не знаю, что со мной будет… – невольно призналась Фернанда. – Мне некуда идти.

– Все образуется. Хочешь узнать свое будущее? – ухмыльнулась цыганка. – Только мы, фламенкос, на завтрашний день не гадаем. Мои предки учились своему ремеслу в тайных святилищах Исиды и Тота.

– К-кто эт-то? – стуча зубами, едва выговорила Фернанда.

– Великие боги Древнего Египта.

– Это все ересь… грех…

Цыганка обнажила редкие, острые, как у рыси, зубы – она то ли смеялась, то ли скорчила жуткую гримасу. В ее зрачках разгорался черный огонь. Девушка ахнула, попыталась зажмуриться, но не смогла.

– Хочешь, я же чувствую, – прошипела ужасная старуха, пригвоздив ее к месту пылающим взглядом. – Любой смертный мечтает узнать свою судьбу. Разве не интересно, что будет с тобой через десять, двадцать лет? А через два, три века?

В теле Фернанды помимо ее воли разливался сухой жар, а ноги и руки, наоборот, оледенели и потеряли чувствительность. Глаза сами собой без малейшего ее усилия закрылись, и все поплыло: цыганка словно растаяла… Кибитка растворилась в черноте ночи…

Санкт-Петербург, ХХI век

Весна запаздывала. В Санкт-Петербурге местами все еще лежал снег. По Неве, по мутным водам мелких рек и каналов плавало ледяное крошево. Бледные фасады домов, словно написанные грязной пастелью, сонно тянулись вдоль набережной. Холодные волны плескались о заплесневелые камни. С залива дул порывистый ледяной ветер.

Грёза стояла на маленьком тесном балкончике, открытом всем дождям и мокрому снегу, и зябко поеживалась. Опять ее одолевала тоска – никуда не хотелось идти, ничего не хотелось делать: лежать бы и лежать под ватным одеялом, слушать, как тихо, заунывно гудит газовая печка и мурлычет толстый кот Никон. Грёза кормила его куриными потрошками и мелкой рыбешкой, до которой Никон был большой охотник.

Дом, где она проживала, подлежал капитальному ремонту, и многие жильцы выселились, остались только те, которым переезжать было некуда. Им обещали предоставить отдельные квартиры, а пока впереди маячили обшарпанные комнатушки в общежитии на краю города, куда Грёза, две глухие старушки, многодетная семья и парень-сосед переезжать отказывались наотрез.

Грёза замерзла, слегка взбодрилась и вернулась в гостиную с высоким потолком, с лепными карнизами, истертым паркетом на полу и полукруглым окном, завешенным плюшевой шторой.

– Имечко тебе родители придумали – закачаешься! – подшучивал над ней сосед. – Грёза! Что это значит?

– Мечта или призрачное видение, – отвечала она. – Папе взбрело в голову, он и назвал. Он у меня знаменитым артистом был!

На самом деле Грёза выросла в детском доме, ни папы, ни мамы сроду не знала, а жилье ей досталось в наследство от умершей пару лет назад бабульки, за которой она ухаживала. Девушка по-настоящему привязалась к старушке, полюбила ее, как родную, наполнила теплом и заботой последние дни одинокой хозяйки двух комнат с трещинами на стенах и огромной гулкой кухни с допотопной плитой, круглым столом и коллекцией закопченных керогазов.

Мебель в квартире была видавшая виды, повсюду висели черно-белые фотографии в рамках: дети в пионерских галстуках и военные с орденами и медалями. На этажерке, на буфете, на тумбочках стояли вазы с засушенными цветами бессмертника, а выдвижные ящики шкафа и комода ломились от пыльных коробок и шкатулок, поломанных будильников, шерстяных клубков, пожелтевших журналов, фетровых шляп, старых носков и варежек, от которых разило нафталином.

Все родственники старушки погибли на фронте или умерли в блокаду, сама она чудом уцелела, но так и не избавилась от страха голода и холода, поэтому накапливала всякий хлам – от поношенной одежды до керосиновых ламп и книг с оборванными корешками.

– Гляди не выбрасывай, – поучала она Грёзу. – На растопку пригодится.

Девушка не спорила. Дряхлая и капризная Фаина Спиридоновна заменила ей семью, которой у Грёзы никогда не было. Когда одним хмурым петербургским утром старушка не смогла встать с постели, она попросила Грёзу вызвать на дом нотариуса, отписала ей все нажитое, включая квартиру, и через пару дней тихо угасла. Девушка оплакивала умершую так безутешно, словно утратила вместе с ней что-то невосполнимо дорогое, чего у нее теперь никогда не будет.

Имущество старушки доброго слова не стоило, и сосед не раз предлагал Грёзе нанять машину и вывезти всю эту рухлядь на помойку. Но та не могла расстаться не только с никчемными вещицами, но даже с проржавелыми керогазами и пыльной макулатурой. Ей казалось, что этим варварским действием она предаст память близкой души, разорвет ту слабую ниточку, которая все еще связывала ее с покойной.

Единственной ценностью в квартире была большая, сделанная в форме сундучка, коробка с шахматами. Каждая фигурка, изготовленная из бронзы, черного дерева, слоновой кости и перламутра, имела вид человечка в старинном одеянии. Пешки-солдаты, воины на слонах, рыцари в доспехах, звездочеты на башнях, всадники, королева-ферзь с роскошным воротником и диадемой на распущенных волосах, величественный король в мантии. Для полного комплекта не хватало четырех фигурок: черного ферзя, двух белых пешек и белого короля. Наверное, потерялись в годы войны, блокады, а может, и революции.

Грёза работала в социальной службе, получала копейки, но не роптала и не переносила недовольство жизнью на своих подопечных. Собственно, никакого недовольства она и не испытывала: крыша над головой есть, на кое-какую одежду и еду хватает – что еще надо? Годы, проведенные в детском доме, научили ее ценить одиночество и довольствоваться скудными дарами судьбы. Ей хотелось бы иметь семью, близких людей рядом, но только если они не станут ее притеснять, навязывать свои принципы и заставлять ее делать то, что другие считают правильным.

Грёза росла в шумном, разношерстном коллективе, где каждый – от воспитанников до воспитателей и спонсоров – стремился так или иначе подавить ее индивидуальность и привить «общественную мораль». Она чудом избежала усредненности и сумела сохранить свое лицо. Она не хотела больше быть обязанной никому и возненавидела благотворительность. Она тяготилась коллективными празднованиями и мечтала об уединении. Она хотела сама себе покупать подарки, а не получать их из рук представителей различных фондов и церкви. Она жаждала зарабатывать на жизнь собственным трудом и не нуждаться в подачках. Она имела в душе достаточно милосердия, чтобы оказывать его другим, а не получать самой. Она невыразимо устала от сочувственных взглядов, горестных вздохов и покровительственных напутствий. По ночам ей снилась свобода – от всевозможной опеки, от чужого куска хлеба, от необходимости подчиняться и ломать себя.

Возможно, поэтому Грёза с удовольствием ухаживала за немощными стариками, которые были рады ее участию, доброму слову, нехитрой заботе и видели в ней желанного собеседника, близкого человека, призванного скрасить их печальный близкий уход. Она была их ангелом, их прощальной благодатью, и это ей нравилось. Некоторые старики имели семью, детей, которые совершенно забыли и забросили их; некоторые давно потеряли родных и отвыкли от ласки и человеческого тепла, озлобились, замкнулись, погрязли в своем одиночестве и болезнях. Все они напоминали Грёзе о милосердии и любви, в которых человек особо нуждается как в первые, так и в последние свои дни на земле. Почему приход в этот мир и уход из него наполнены болью?

Ответа на этот вопрос Грёза не знала. Как не знала она многих вещей: счастливого детства, родителей, хорошего отдыха, возможности покупать и носить красивую одежду, есть то, что хочется, а не то, что дешевле, и еще… бесчисленных естественных проявлений дружбы, понимания и приятия. У нее не было домашних животных, смешных коллекций значков или марок, альбомов с семейными фотографиями, личных игрушек, велосипеда, коньков, роликов… Легче перечислить то, чем она владела, чем то, чего судьба ее лишила. Только теперь, когда Грёза вышла из стен детского дома и получила профессию социального работника, у нее появились свои деньги, свое жилье и даже кот Никон, доставшийся ей в наследство вместе с квартирой.

Могла ли она добровольно расстаться хоть с чем-нибудь из сих благ, включая пропахший многолетней пылью и средством от моли хлам? Для нее этот ветхий, переживший свою хозяйку скарб являлся вовсе не рухлядью, а символом некоего домашнего очага, якоря, который определяет место человека в суете и лихорадке современного мира. Каждый корабль должен иметь свой причал, куда он может вернуться из любых странствий и где каждая доска, каждый проржавелый крюк и обросший водорослями камень – священны.

После смерти Фаины Спиридоновны девушка взяла на попечение двух оставшихся в доме старушек – убирала у них в комнатах, носила белье в прачечную, готовила диетическую пищу, приносила им продукты и лекарства, вызывала врача, выслушивала их исповеди, советы и жалобы, потакала их капризам.

По вечерам Грёза приходила к себе, на скорую руку готовила ужин, кормила Никона и включала телевизор. Лежа на диване с просевшими пружинами и рассеянно взирая на экран громоздкого допотопного «Рубина», она отдыхала.

– Купи себе новый телик! – неоднократно предлагал сосед. – Не хватает денег, я одолжу. Или возьми в кредит.

Парень торговал на вещевом рынке кроссовками, получал приличную зарплату и время от времени преподносил симпатичной соседке подарки – то конфет купит, то фруктов, то вина. Грёза принимала его подношения настороженно и не отказывалась только из-за старушек, которых тайком подкармливала из своих запасов. Но взять у Виктора деньги на телевизор она не решалась, а слово «кредит» вызывало у нее панический страх.

– Не надо мне телевизора, – упрямо отказывалась Грёза. – Да и смотреть нечего. Мыльные сериалы я не люблю, а от хороших фильмов только слезы проливаю. Лучше не бередить душу.

– Сходила бы куда-нибудь, – удивлялся парень ее несговорчивости. – На дискотеку, например. Не надоело со старыми бабками возиться да сидеть одной вечерами, как сыч в дупле? Потанцевала бы, знакомства завела!

– Зачем?

– Разве тебе не скучно?

– Нет, – отвечала Грёза, широко распахивая большие карие глаза.

Это была чистая правда. Одиночество ее не тяготило, скорее радовало. И потом, Грёза еще в детдоме избавилась от иллюзии, что, находясь среди людей, обретаешь радость общения. Наоборот – только острее чувствуется отчуждение, разница между ними и ею. Сверстники Грёзы интересовались простыми вещами – повеселиться, что означало выпить, закусить и попрыгать под незатейливую музыку; подыскать легкий заработок; пробежаться по магазинам; облачиться в модные шмотки; помечтать о красивой жизни, чтобы потом устроить свою по общепринятым меркам: семья, дети, работа. В лучшем случае – карьера; в худшем – рутина, заботы, болезни, бессмысленная суета, неудовлетворенность, раздражение, сигареты, алкоголь. Или совсем безнадежный вариант – наркотики.

Ухаживая за стариками, Грёза постоянно имела перед собой наглядный печальный финал бесплодно прожитой жизни. А какими они должны быть, плоды?

Однажды она поделилась своими мыслями с соседом. Тот слушал, озадаченно потирал затылок, посмеивался.

– Вот ты, Витя, чего от судьбы ждешь? – спросила она в заключение.

Парень долго молчал, моргая глазами.

– Имя у тебя странное, – наконец пробормотал он. – И сама ты… чудная какая-то. Думаешь, если вот так мозги себе сушить, то получишь от жизни необыкновенный подарок? Манна небесная на тебя посыплется? Или заморский принц прискачет на белом коне, предложит руку, сердце и родовой замок в придачу? Ох и обломаешься ты, девушка! Жалко мне тебя.

Грёза умолкла и с тех пор предпочитала говорить с Виктором только на привычные темы – о бытовых неурядицах, которых в старом доме было пруд пруди; о ценах на продукты и коммунальные услуги; о погоде и здоровье. Иногда парень помогал Грёзе вывести пожилых дам на прогулку, чинил вышедшую из строя сантехнику, вкручивал лампочки, забивал гвозди и точил ножи.

– Что бы мы без тебя делали? – вздыхала она.

Оставаясь одна, Грёза запиралась в комнате и предавалась развлечению, которое придумала сама и которое весьма ей полюбилось, – доставала сундучок с шахматами, расставляла на доске изящные фигурки… передвигала их, говорила за них, разыгрывала короткие сценки. Гордые рыцари, королева, король, воины-пешки будили в ее воображении смутные картины то ли прошлого, то ли чего-то далекого, навеянного чтением желтых истрепанных журналов покойной Фаины Спиридоновны. Ей представлялись пышные балы, рыцарские турниры, гулкая темнота дворцовых коридоров, чад и копоть факелов под каменными сводами, мраморные скамейки в зарослях цветущего миндаля, тихий любовный шепот, горячие прикосновения, страстное томление в крови. Эти путешествия в сумрачный, полный волнующего ожидания мир так увлекали молодую женщину, что она с трудом заставляла себя оторваться от магических фигурок, вернуться к привычной повседневной жизни: квартире с облупленным потолком и трещинами на стенах, к выщербленным лестницам, скрипучим полам, сырости, завыванию холодного ветра за окнами, больным капризным старушкам, беготне по магазинам, уборке, стирке, запаху лекарств и запущенного жилья, к своему беспросветному одиночеству.

– Ты же красивая! – говорил ей Виктор. – Привести тебя в порядок, приодеть, подкрасить – от мужиков отбоя не будет!

– Зачем мне это? – искренне недоумевала Грёза.

Но все же подходила к зеркалу, украдкой рассматривала себя, оценивала придирчиво, строго. Рост нормальный, не высокий и не низкий – средний; фигура, пожалуй, слишком тонкая, худощавая. Волосы густые, цвета ореха; если их распустить, а не закалывать в тугой узел на затылке, то они шелковистой волной лягут на плечи. Шея длинная, лицо, правда, невыразительное, даже какое-то изможденное – бледное, тени под глазами, никакого намека на румянец. Зато глаза хороши – выразительные, большие, блестящие, как спелые каштаны, а вот губы… великоваты.

– Тьфу ты! – опомнившись, возмущалась Грёза. – Что это мне взбрело в голову стоять перед зеркалом и рассматривать себя, словно портрет в полный рост?! Неужто делать больше нечего?

Но странные, сладкие мысли уже закрались в ее сердце, отравили его колдовским дурманом, глупой романтикой…

* * *

Мрачный колодец серых стен, грязные стекла чужих окон и квадрат асфальта внизу – вот и весь вид во двор из квартиры Ольги Евлановой. Она уже несколько лет была прикована к инвалидной коляске, ее дни стали ужасно длинными, а ночи – нескончаемыми. У нее появилась уйма времени для раздумий, горьких или приятных.

Способность самостоятельно передвигаться Ольга потеряла в результате автомобильной аварии. Маршрутка, в которой она ехала вечером с работы, врезалась в грузовик. Ольга очнулась на снегу: ее выбросило из салона, и только благодаря чуду она осталась жива. Чудеса просто так не происходят – значит, Ольга должна была еще что-то сделать, раз судьба отвела от нее руку смерти.

Сначала лежа на больничной койке, потом заново учась двигаться в отделении реабилитации, она возвращалась мыслями к одному-единственному вопросу. Ради чего ей придется влачить это жалкое существование? Что такое она не успела осуществить? Зачем она вернулась с того света?

Ольга перебирала свою предыдущую жизнь по капельке, по крохам, событие за событием. Если существует ответ, то он там, в ее прошлом. Месяц за месяцем, год за годом неторопливо протекали в памяти – кое-что так и не удалось восстановить подробно, но главные переживания оставили неизгладимый след в ее душе. Она удивилась, с какой силой всколыхнулось внутри ее прежнее, так и не остывшее, не забытое, с какой тщательностью сохранило сознание все краски, все оттенки чувств, весь восторг и… всю боль.

Ольга родилась и выросла в Питере; ничего примечательного в ее детстве и юности не было, кроме расцветающей девичьей красоты. Как стыдливый бутон розы прячется среди колючих ветвей, так Ольга скрывала свою волнующую женственность за резкими, порывистыми манерами, неприступным видом и воинственным характером. Уже в школе мальчики пытались за ней ухаживать, а она безжалостно отвергала их знаки внимания – берегла себя для единственного возлюбленного, с которым она встретится, чтобы никогда не расставаться. С этим идеалом в сердце Ольга, наверное, родилась – таким он был незыблемым, не подвластным никаким влияниям: ни чужому мнению, ни чужому опыту.

«Даже если весь мир будет существовать по иному закону, у меня все сложится только так!» – решила Ольга. И не собиралась менять свои взгляды.

Она не хотела дробить полноту любви на случайные романы, временные связи, на флирт ради флирта. Она ждала его, суженого! Предназначенного ей самими небесами.

Как ни банально это выглядит, Ольга познакомились с ним на прогулочном катере, курсирующем по Неве. Молодой человек представился вольным художником, фотографом-любителем и попросил разрешения сделать пару ее снимков.

– У вас поэтичная внешность, – сказал он. – Как раз подходящая для этого вида на набережную. Вдалеке едва проступают сквозь туманную дымку призрачные дворцы, а на переднем плане – мечтательная незнакомка в ореоле тайны. Кто она? Чего жаждет ее измученное сердце?

– Почему «измученное»? – удивилась Ольга.

– Так надо, – усмехнулся мужчина. – Для городского романса. «Промча-а-ался без возвра-а-ата тот сладкий миг, его забыли вы!» – дурачась, пропел он. Впрочем, весьма недурно, хорошо поставленным баритоном.

– Вы певец? – сурово спросила она.

– По совместительству, – слегка поклонился забавный собеседник. – Пою в церковном хоре… то есть, пардон… в самодеятельном. Мечтал об оперной сцене, но провалился на экзаменах в консерваторию. Пришлось изучать экономику.

– У вас хороший голос, – оттаяла Ольга.

– Фэд, – представился мужчина. – Так меня зовут друзья. А вообще-то я Федор.

– Ольга… – смутилась она.

Не в ее правилах было знакомиться таким тривиальным способом. Почему она сделала для Федора исключение? Расплата не замедлила наступить.

Мужчина принял отсутствие ее возражений за согласие и защелкал фотоаппаратом.

– Ой! Не надо… – растерялась Ольга. – Я не люблю… у меня внешность не фотогеничная.

– Что вы? Наоборот! – кружил вокруг нее новый знакомый, меняя ракурсы. В объективе блестело бледное балтийское солнце, а на его лице – ослепительная улыбка. – Вы потрясающе, изуверски хороши! Да, именно и-зу-вер-ски! – с удовольствием, нараспев повторил он. – Такая красота – настоящая жестокость. Бедные мужчины! Вероятно, они как подкошенные падают к вашим ногам, раболепствуют, а вы вертите ими, как пожелаете. Помыкаете и командуете. Прекрасные женщины безжалостны по отношению к своим поклонникам!

– С чего вы взяли?

Слово за слово шутливая беседа приняла более спокойный, серьезный характер: Фэд рассказывал о себе, Ольга больше молчала, слушала. Мимо проплывал великий загадочный Петербург. Над ним витали тени знаменитых императриц и царей, эхо от поступи кавалергардских полков, грохот и пыль революций, жуткие вьюги блокадной зимы, победоносный звон литавр и наводящий тоску плеск воды в мутных каналах… Никогда еще Ольга так остро не ощущала магнетического влияния этого города, взрастившего ее, принявшего в свои каменные объятия. Лунный петербургский туман исподволь проник в ее сердце, одурманил, лишил рассудка.

После речной прогулки Фэд проводил Ольгу домой на Лиговку. У подъезда, в золотистом сумраке белой ночи, он неожиданно наклонился и… поцеловал горячими губами ее холодную щеку. Между ними словно молния вспыхнула, поразила едва не насмерть. Ольга, не помня себя, отпрянула, ее дыхание остановилось… замерло, и бешеными, сотрясающими все ее естество толчками ударил в виски, взорвался в венах пульс.

Она отдышалась, очнулась только дома, оказавшись в родных стенах, не в силах охватить умом то, что произошло с ней. А может быть, ум вообще не способен постичь подобное? «Что это было? – спрашивала она у кого-то высшего, мудрого и всезнающего. – Неужели… неужели… я встретила его? Если нет, то откуда этот невыносимый жар в крови, эта изнуряющая душу лихорадка, эта отчаянная жажда быть с ним? Это смертоносное упоение?»

Последующие дни протекали для Ольги в болезненном смятении. Она жила, дышала ради одного – увидеться с ним снова, услышать еще раз его голос, ощутить его присутствие. Она не спала, не ела, похудела и побледнела… за сутки, пока не раздался долгожданный телефонный звонок.

– Это я, – просто сказал Фэд. – Пойдем, погуляем? У меня сегодня есть время.

Ольга не сразу смогла ответить: губы не слушались. С трудом выдавила что-то нечленораздельное.

– Что с тобой? – не понял он. – Не получается?

– Н-нет! То есть… да! Получается! Куда пойдем?

Эти светлые, безумные ночи промчались как одно мгновение. Обрывки пустых разговоров, неистовые, страстные объятия, долгие поцелуи, его тесная мастерская под крышей, переоборудованная из чердака, запах его кистей, красок, его ландышевого мыла, которым он намыливал лицо перед бритьем, запах шерстяного пледа на тахте, где они предавались любви, – все это смешалось в сознании Ольги с разрывающей сердце нежностью, с готовностью отдать себя всю, отдать душу, жизнь.

Она жгла мосты, не оглядывалась, не смотрела в будущее – только ему в глаза. В двадцать лет влюбленной девушке не приходят в голову сомнения, мысли о бренности бытия, о приходящем и уходящем, о том, что благоуханный цветок увянет, когда истечет его срок, и что за сияющим рассветом ждет неумолимый закат. Который, впрочем, по-своему прекрасен!

Фэд занимался прозаической работой – вел бухгалтерию солидного предприятия. Он был гениальным счетоводом, поэтому в сравнительно молодом возрасте получил хорошую должность, и ему уже предлагали повышение. В свободное время он рисовал пастелью и маслом, брал уроки у известного художника, имя которого держал в тайне, бродил с фотоаппаратом в поисках «натуры» – интересного пейзажа, уличной сценки или необычного человека, а потом закрывался в темноте и проявлял пленки, печатал снимки. Лабораторией ему служил глухой закуток на чердаке, отделенный от мастерской самодельной перегородкой.

– Плюну я когда-нибудь на скучные цифры и стану картины писать! – восклицал Фэд. – Организую выставку, буду продавать свои работы.

На всех полотнах он изображал старый Петербург: арка над Зимней канавкой, дома на Фонтанке, на Невском, на Мойке – все в тусклом золоте северного солнца, или в дымке осенних туманов, или за пеленой летящего снега. И часто на переднем плане помещался размытый женский образ: романтический профиль, головка в старинной шляпке или стройный силуэт в длинном платье.

– Кто это? – спрашивала Ольга.

Он пожимал плечами:

– Не знаю. Кто-то…

Фэд был не только умен и талантлив, но и по-мужски красив – высок, крепок, широкоплеч, сероглаз, с крупными, правильными чертами лица, с упрямым лбом и чувственными губами. Он умел говорить комплименты, выразительно исполнял сентиментальные романсы, подыгрывая себе на гитаре, читал на память Пушкина и Апухтина, Брюсова, Блока. Он был щедр, покупал Ольге вино, фрукты и шоколад, духи, даже подарил ей золотое колечко – не обручальное, с зеленым камешком.

Если бы Ольга могла любить сильнее, то можно было бы сказать, что она все больше привязывалась к этому мужчине. Но любовь нельзя измерить. Когда любишь человека, то любишь и каждую мелочь, которая его окружает. Ольга заметила, что обожает кисти и краски, угольки, загрунтованные полотна, небрежные эскизы будущих картин, в беспорядке разбросанные по мастерской цветные мелки, запах проявителя и развешанные сохнуть фотопленки, гитару с бархатным бантом на грифе, пожелтевшие ноты, одежду Фэда и его привычку грызть кончик карандаша, когда он о чем-то думал. Она полюбила бродить по овеянным преданиями уголкам старого Петербурга, любоваться его каменными мостами, отражениями дворянских особняков в воде, затянутым тучами небом, пустынными ночными проспектами и одичавшими садами. Даже ворчание Фэда по поводу бухгалтерского баланса, несговорчивости финансистов и проблем с платежами стало ей мило. Все это неразрывно связывало ее с Фэдом, было наполнено его мыслями, чувствами, отныне и навсегда слилось с ним, а значит, и с нею.

В этом сумасшедшем угаре она совершенно забыла о себе, забросила учебу, перестала звонить маме, и не потому, что была плохой дочерью, а потому, что любовь вытеснила из ее сердца все остальное, как вино, наполняющее сосуд, вытесняет из него воздух.

Возвращаясь памятью к тем благословенным, проклятым дням, Ольга словно погружалась в бушующее пламя, которое ничуть не ослабевало. Неправда, что время лечит! Может быть, к другим оно более милосердно, или от ее болезни не существует лекарства. Не придумали еще.

Ольга тоскливо вздохнула, отъехала в кресле от окна, задернула штору. Неустанные размышления о прошлом – хотя какое же оно прошлое, если никуда не ушло, а до сих пор властвует в ее душе? – раскрыли для понимания смысл ее искалеченной жизни. Теперь она осознала наконец, чего не сделала. Видимо, поэтому она не погибла в катастрофе – чтобы довершить начатое.

– «Сатана там правит бал!» – прошептала она слова из арии, которую частенько напевал Фэд.

Жаль, что его не приняли в консерваторию. Какого красавца потеряла оперная сцена! Он бы и там стал первым.

* * *

Грёза задумалась, и манная каша для ее подопечных едва не сбежала.

– Ах ты, господи! – воскликнула девушка, снимая кастрюльку с огня. – Чуть без завтрака бабушек не оставила!

Она разложила кашу по тарелкам, налила две чашки чаю, размешала сахар, поставила все на поднос и понесла.

Хорошо, что все двери выходили в один коридор, как в коммуналке. Отказавшиеся выселяться жильцы по стечению обстоятельств жили на первом этаже, две обшарпанные квартиры на втором самовольно заняла многодетная семья, а третий этаж, самый аварийный, пустовал. Окна и двери там были заколочены, чтобы никто не залез, электричество и газ отрезаны, а лестница перегорожена огромным, тяжеленным ящиком со строительным мусором.

Грёза предпочитала не прислушиваться к звукам, раздающимся в пустых помещениях, – ее пугали странные шорохи, стуки и скрипы, непонятный треск, гуляющие по комнатам сквозняки.

– Там коты живут, – успокаивала ее одна из старушек. – Штукатурка обсыпается, лепнина падает. Потолки и стены никудышные, дранка, поди! И крыша небось прохудилась. Хорошо еще, не заливает. Дожди-то почти каждый день идут.

– Это дети Курочкиных бегают, – говорила вторая. – Они балованные, невоспитанные. Того и гляди, потолки провалят! А чинить никто не придет. Дом нуждается в основательном ремонте – его легче снести, чем дыры латать.

Грёза соглашалась, но все равно побаивалась. Слава богу, ей не было нужды ходить на второй этаж. И как только Курочкины там живут?

После завтрака она принималась за уборку или шла по магазинам, день протекал в хлопотах. А вечером наступало время неторопливых бесед. Старушки – их звали Варвара и Полина – собирались на одной кухне, вспоминали молодость, грустили, говорили о войне, о блокаде.

– Тогда ленинградцы самое ценное отдавали за горсть муки, за кусочек хлеба. Можно было состояние сделать на антикварных вещах. Мародеры проникали в пустые квартиры, брали картины, подсвечники, табакерки, часы! В наш дом попала бомба, пришлось перебираться в соседний. Ох, и натерпелись мы лиха! – вздыхала Варвара. – А после войны меня здесь поселили. Жили в такой бедности, что представить страшно. Фаина, покойная, однажды простудилась – металась в жару, едва дышала, ослабела так, что ноги не держали. Ей бы питаться получше, а продавать было уже нечего. Тогда я ей предложила: давай, мол, шахматы твои снесу на барахолку, может, возьмет кто? Все-таки вещь старинная, тонкой работы.

У Грёзы аж сердце сжалось от таких слов. У нее бы рука не поднялась продать шахматы – привыкла она к ним, полюбила играть фигурками, словно живыми людьми.

– Как?! – ахнула она. – Неужели Фаина Спиридоновна согласилась?

– Куда ей было деваться? – прищурилась Варвара. – Жить-то хочется! Мы ж молодые были, ничего еще не изведали, не вкусили, кроме горя и слез. «Бери, – сказала Фаина, – да только вряд ли ты их продашь. Я пробовала. Не получается!» Ну, думаю, рискну, авось мне больше повезет. Завернула этот сундучок в мешковину и отправилась продавать. А Фаина-то оказалась права – никто шахматы у меня не купил. Смотрели, трогали, восхищались, цену спрашивали, потом качали головами и… уходили прочь. Я и так, и этак, совсем уже дешево стала просить за них. Не помогло! Так и вернулась несолоно хлебавши.

– Там четырех фигур не хватает, – волнуясь, произнесла Грёза. – Может, поэтому шахматы не захотели покупать?

– Как не хватает? – в один голос удивились старушки.

– Все фигуры были в сундучке, ровно тридцать две штуки. Я их посчитала, перед тем как нести на барахолку! – добавила Варвара. – И потом, раз уж эти шахматы не захотели нас покидать, мы стали ими пользоваться: иногда от скуки садились играть.

– Да-да, – кивнула Полина. – Я их обеих научила, и Варю, и Фаю. У меня отец шахматами увлекался, просто бредил Алехиным, называл его величайшим в мире гроссмейстером. Хотел из меня сделать знаменитую шахматистку, да война помешала. Так что мы бы заметили отсутствие фигур!

– Полина нас постоянно обыгрывала, – горько усмехнулась Варвара. – Видно, мы эту науку толком не постигли.

– То в вашей молодости было, – возразила Грёза. – С тех пор больше полувека прошло! Фигурки могли потеряться.

Пожилые дамы переглянулись.

– Верно говоришь, – согласилась Варвара. – В молодости мы играли от скуки, а жизнь накатила – нам не до шахмат стало. Работа, хозяйство, мужья… Пронеслось все, будто ураган, и стихло. Мужей схоронили, детей не нарожали, остались одни-одинешеньки: Фая и мы с Полей. Опять скука! И заставила она нас садиться за шахматную доску, хоть изредка. Читать много мы уже не можем – глаза устают; телевизор смотреть тоже надоедает с утра до вечера, так мы то в картишки сыграем, то в лото, то в шашки, то в шахматы. Все же разнообразие.

– Я шашек не нашла, – пробормотала девушка.

– У Фаи, что ль? Ну, правильно. Шашки-то мои, – объяснила Полина. – И лото мое. А шахматы были у Фаины, мы к ней приходили играть. Доска большая, фигуры красивые, любо-дорого в руки взять!

Грёза задумалась. Старушки не стали бы ее обманывать. Зачем? Действительно, она не раз заставала их то за картами, то за лото.

– Когда мы последний раз играли? – задумалась Варвара. – Кажется, года два тому назад, на Фаином юбилее. Ей восемьдесят два исполнилось. Фигуры все были на месте.

– Вы точно помните?

– Точно, – подтвердили старушки. – Шахматную партию без полного набора фигур не сыграешь.

– Но… куда же они делись?

– Ты поищи, дочка, – посоветовала Полина. – В шкафах, в комоде. Может, Фаина забыла их в сундучок положить, мало ли? Она ведь болела, с головой совсем плохо было. Вот и засунула фигурки куда-нибудь. Жалко. Такие чудесные шахматы!

Они еще немного поболтали и разошлись, каждая к себе. Полина и Варвара отправились смотреть очередную серию бразильской любовной эпопеи, а Грёза – искать недостающие шахматные фигуры.

Она закрыла за собой дверь квартиры, постояла и со вздохом принялась за трехстворчатый шкаф в прихожей – он был до отказа набит всякой всячиной. Но шахмат в нем не оказалось. В комнатах дело обстояло еще хуже: этажерки, комод, книжный шкаф, тумбочки, буфет, две шифоньерки – лучше не думать об этом, а просто искать.

Грёза провозилась до пяти часов утра – безрезультатно.

– Где же они могут быть? – шептала она, методично перекладывая с места на место, с полки на полку чужие старые вещи.

Впервые ей захотелось последовать совету Виктора – собрать весь этот хлам и вынести на мусорку. Легче дышать будет. «Как тебе не стыдно? – тут же укорила она себя. – Ведь это память о Фаине Спиридоновне, единственном человеке, который позаботился о неимущей девчонке».

Грёза так устала, что уснула прямо на полу, на горке одеял и ветхого постельного белья. Ее разбудил Никон – кот проголодался и начал отчаянно мяукать, требуя внимания и еды.

– Ах ты, крикун, – добродушно проворчала она, зевая. – Кушать хочешь? Ладно, пойдем завтракать.

Часы показывали восемь утра. Поспать ей удалось всего три часа, голова налилась тяжестью, все тело ныло от неудобного лежания на полу.

Грёза дала коту рыбы и поставила чайник. Кухня тоже показалась ей слишком загроможденной мебелью и посудой. Керогазы давно пора выбросить, почерневший самовар и половину кастрюль – тоже.

– Надо нам генеральную уборку устроить, Никон, – поделилась она своими планами с котом. – Ты не возражаешь?

Тот, урча от удовольствия, уписывал рыбешку за рыбешкой.

– Вот обжора! – улыбнулась девушка. – Гляди не лопни.

Сия печальная участь Никону не грозила. Он отрастил такое брюхо, куда могло вместиться еще много чего. Наевшись, кот занялся утренним умыванием, тщательно вылизываясь, он сверкал на новую хозяйку желтыми глазищами.

– Был бы ты собакой, – мечтательно протянула Грёза. – Сразу бы нашел пропавшие фигурки! По запаху. Что толку от твоего нюха, если его нельзя применить для пользы дела?

Никон обиженно отвернулся, тяжело поплелся к печке – спать. Смысла сказанных слов он не понял, но пренебрежительную интонацию уловил.

А Грёза не удержалась, чтобы не заглянуть в заветный сундучок. Открыла, пересчитала шахматные фигуры: вдруг у нее затмение ума и все они на месте? Увы, двух белых пешек, черного ферзя и белого короля как не было, так и нет. Девушка не устояла перед соблазном полюбоваться рыцарями в доспехах, всадниками, королем из черного дерева, с искусно выкованной короной и аккуратной бородкой, тщательно, волосок к волоску, выполненной неизвестным древним мастером. Но белая королева превосходила их всех – с драгоценной диадемой, распущенными по плечам локонами, в платье с узкой завышенной талией и юбкой, собранной в складки, украшенной цветной эмалью и позолотой. Ее лицо с тонкими чертами выражало кроткую нежность и чистоту.

«Ах, если бы мне превратиться в такую красавицу, хоть на миг, на одно сладкое мгновение!» – замирая от восторга, подумала Грёза. И увлеченно пустилась подбирать царственной невесте жениха. Черный король казался рядом с нею слишком старым, слишком умудренным жизнью, в его глазах таилось коварство, тогда как пехотинцы были чрезмерно юными, не способными заинтересовать такую женщину. Всадники нелепо выглядели на своих свирепых жеребцах, два воина в восточных одеждах восседали на слонах, а у рыцарей, черного и белого, были опущены забрала. Жених, прячущий лицо, не годится для королевы. Не хватало как раз белого короля, который, возможно, подошел бы для любовной игры с прекрасной дамой.

– Тебя похитила черная королева! – прошептала Грёза, воображая разговор с отсутствующим монархом. – Она заманила тебя в ловушку. Я освобожу тебя, только подай весточку о себе. Где ты? Куда скрылся?

Громкий стук в дверь испугал ее, отвлек ее от виртуального диалога. Неужели белый король так быстро откликнулся? Не может быть!

– Это я! – подтвердил ее последнюю мысль голос Виктора. – Откроешь?

Звонки в старом доме давно перестали работать, и жильцы привыкли стучать друг другу в двери.

Грёза поспешно смешала фигуры на доске, пошла в прихожую.

– Ты уже завтракала? – спросил молодой человек, протягивая ей коробку с пирожными. – У меня электрочайник перегорел. Давай вместе чаю попьем?

– Ладно, входи, – согласилась она. И почувствовала, что не против полакомиться эклерами с шоколадной начинкой.

Виктор окинул неодобрительным взглядом ее кухню.

– Слу-у-ушай! Ты так и не выбросила весь этот утиль? – воскликнул он. – Давай я тебе помогу, раз ты сама не решаешься.

– Может быть, потом как-нибудь…

Виктор поворчал и принялся заваривать чай. Он делал это особым способом, чтобы напиток получился крепким и душистым, а не жидким, как у Грёзы.

– Разве ты чай пьешь? – возмущался он. – Привыкла для своих старушенций готовить чуть подкрашенную водичку. Чай должен быть густым и терпким на вкус.

– Им такой нельзя.

– Ерунда! – махал рукой Виктор. – Тот же травяной настой, только называется по-другому.

На сей раз Грёза даже не стала с ним спорить. Ее занимал вопрос о шахматах.

– Виктор, – начала она, – а ты… в шахматы умеешь играть?

Тот удивленно поднял на нее глаза.

– Ну… не очень. У меня приятель есть, он в шахматный клуб ходил. Пытался и меня научить, даже шахматы подарил на день рождения, чтобы я дома тренировался, но у него терпения не хватило. И вообще шахматы – не для меня! Я предпочитаю волейбол или рыбалку.

– Расскажи мне о шахматных фигурах, – попросила Грёза. – Подробно.

– Что у тебя за интересы какие-то… стариковские? Бабок своих решила развлекать? Для пенсионеров шахматы в самый раз, а ты же молодая девчонка…

Он откусил большой кусок пирожного и вынужденно замолчал, пережевывая его. Грёза попробовала чай.

– Горький… мне не нравится. Так расскажешь о фигурах?

– И чего они дались тебе? – с набитым ртом пробормотал Виктор. – Не помню я…

– Подожди-ка!

Грёза сбегала в комнату, сложила шахматы в сундучок и принесла их в кухню, выложила на стол, расставила на доске. Парень с недоумением наблюдал за происходящим. Пожалуй, надо проявить интерес, а то соседка совсем разобидится.

– Ух ты! – Виктор отложил пирожное и потянулся к фигуркам. – Какие странные! Красивые… старинные, видать. Небось кучу баксов стоят, если отнести в антикварный магазин.

– Руки вытри сначала, – серьезно сказала девушка, подавая ему полотенце.

– От Фаины остались? – спросил он, послушно вытирая руки. – Надо их продать. Тебе деньги нужны: телик купишь, дубленку на зиму, сапоги теплые.

– Они не продаются, – отчего-то перешла на шепот Грёза. – Они – заколдованные!

Брови Виктора поползли вверх.

– Чего-о-о?! Совсем рехнулась, девочка?

Он ухаживал за Грёзой, только она этого не замечала. Она принимала его знаки внимания за дружеское расположение. И частенько своей наивностью, своим нелепым упрямством выводила Виктора из себя. Чего ей надо? Сама без гроша за душой, возится с больными стариками, никакой карьеры ей не светит, никакой жизненной перспективы, а туда же, носом крутит! Не понимает своей выгоды! Удивительно, как это Фаина ей квартиру отписала, бессребренице. Да и то… дареные «хоромы» доброго слова не стоят. Дом аварийный, чудом не развалился еще. Разве что новое жилье дадут? Так ведь Грёзу обмануть – раз плюнуть! Переселят ее принудительно в какую-нибудь однокомнатную «хрущобу», она и пикнуть не посмеет.

Виктор внутренне распалялся, а соседка опасливым шепотком рассказывала ему историю заколдованных шахмат. Четыре фигурки, дескать, загадочным образом исчезли, а когда сундучок носили на продажу, покупателя не нашлось.

– Каких фигур не хватает? – сдерживая смех, спросил Виктор. Хотя на доске и так вырисовалась ясная картина: не было одного короля, ферзя и двух пешек. – Ну и ну! Зловещее предзнаменование.

– Я боюсь, – легко поддалась на эту уловку Грёза, полностью оправдывая в его глазах образ бестолковой дурехи. – Эти шахматы очень на меня влияют. Просто ужасно, как я к ним привязалась. Что ты думаешь, скажи?

Виктор важно кивнул, согласился с тем, что шахматы не простые и наверняка имеют мистические свойства. А пропажа фигурок – особенно подозрительный знак.

– Вот, смотри, – говорил он. – Пешки вообще-то должны быть одинаковыми, а они все разные, с разными лицами и телосложением. Одни крепкие, широкие, другие – стройные. Ладьи сделаны в виде колесниц и башен. Слоны, или офицеры, тоже разительно отличаются друг от друга: два изображены восточными воинами, верхом на слонах, а другие два – рыцарями в изукрашенных доспехах. Только кони-всадники похожи на четырех близнецов. Все это наводит на страшные предположения! – Виктор нахмурился и закусил губу.

– Ка… какие предположения? – побледнела Грёза.

А он, весьма довольный произведенным эффектом, продолжал:

– Я гадать не буду, жизнь покажет. Думаю, в ближайшее время нас ждут неприятные сюрпризы. Первый уже на подходе.

– Ты что-то знаешь? Говори!

Виктор еще немного ее помучил и тоном заговорщика сообщил «зловещую» новость:

– Ходят слухи, что наш дом собираются продать в частные руки, – понизив голос, произнес он. – Нового хозяина, вероятно, обяжут всех расселить. Если будешь хлопать ушами, получишь жалкую каморку в паршивом районе. За тебя, похоже, словечка замолвить некому!

Грёза отпрянула, прижала руки к груди.

– Ой! Как же мне быть?

– Держись меня, – посоветовал сосед. – Я не дам тебе пропасть.

Шутит он, что ли? Грёза не знала, огорчаться ей или радоваться.

* * *

– Ну, трогай, Сеня, – вальяжно расположившись на кожаном сиденье «Мерседеса», велел водителю господин Ирбелин. – Посмотрим объект, прикинем – брать или не брать.

Машина почти бесшумно помчалась по мокрому асфальту и неожиданно быстро доставила потенциального покупателя к построенному больше века назад дому. Три этажа: на первом и втором – высокие окна с полукруглым верхом, балкончики с каменной балюстрадой, на третьем окна маленькие, с лепными карнизами; над ними старая крыша с кирпичными трубами; внизу огромная ветхая дверь в единственное парадное, две выщербленные колонны у входа; облупленная штукатурка, цвет которой уже невозможно определить. На козырьке сидят вороны, косятся на приехавших.

Представительный господин молча вышел из автомобиля, окинул строение профессиональным взглядом – состояние дома плачевное, но, если вложить солидные средства, получится уютный особнячок в старинном духе. Можно будет открыть в нем бизнес-клуб с элитным рестораном, курительной комнатой, бальным залом, бильярдной, маленьким антикварным салоном для избранных. Идея приобрести дом для клуба Ирбелину понравилась. Место тихое, рядом сквер, и высотные дома не обступают сие некогда весьма приличное, а ныне обветшалое дворянское жилище, как великаны, с любопытством толпящиеся вокруг гнома.

– Идем, – подозвал он шофера, выполнявшего по совместительству и роль телохранителя. – Хочу внутри поглядеть.

В воздухе висел молочно-серый туман, пахло сыростью, дымом большого города. Накрапывал мелкий дождь.

– Зонтик нужен? – спросил молодой человек.

Хозяин жестом отказался, зашагал к подъезду.

Господин Ирбелин любил покупать и перепродавать недвижимость – это было превосходным вложением капитала. Через два-три года такой отреставрированный особнячок с хорошей внутренней отделкой можно будет легко и прибыльно сбыть какой-нибудь иностранной фирме или своему же собрату, российскому бизнесмену, для офиса либо иных целей. Да и самому попользоваться с выгодой не помешает.

Господин Ирбелин был состоятельным человеком, но лишних денег, как известно, не бывает. И чем ему заниматься, как не приумножать нажитое! Зачем? А ради спортивного интереса! В мужчине с младых ногтей силен дух соперничества, состязания – кто ловчее, кто умнее, кто сильнее, кто быстрее. Побить рекорд, прийти к финишу первым, получить награду. Только какие награды раздает победителям жизнь? И какой у нее финал? О-о-о! В последние годы Ирбелин все чаще задумывался об этом. Ответ вроде бы лежал на поверхности… а соглашаться с ним не хотелось. Никак не хотелось.

Господин Ирбелин дважды был женат, и оба раза неудачно. Первая супруга оказалась примитивной самкой, которую интересовали две вещи: постель и магазины. Она превратила их совместное существование в изнурительный сексуальный марафон – постоянно неудовлетворенная, она требовала от мужа новых изощренных ласк и чуть не превратила его в импотента.

– Ка-а-ак? Ты больше не можешь? Но, дорогой… не приглашать же мне мальчиков по вызову?! Есть средства, наконец! Виагра, «золотой дракон». Сходи на прием к сексопатологу.

В свободное от секса время жена отправлялась по универмагам – скупать все, на что взгляд упадет. Их квартира походила на склад: шкафы ломились от ненужной одежды, в них хозяйничала моль; мебель загромождала комнаты и покрывалась пылью, а холодильник трещал от продуктов, срок годности которых давно истек.

Любые попытки Ирбелина направить неуемную энергию супруги в конструктивное русло встречали решительный отпор.

– Ты не можешь доставить мне удовольствие в постели и начинаешь меня притеснять! – вопила она. – Это жалкая, недостойная мужчины месть! Ты срываешь на мне зло, тогда как тебе просто нужно лечить половое бессилие!

Он плюнул и оставил ее в покое, пусть делает что хочет. Но она не собиралась следовать его примеру.

– Вот, учись! – требовала жена, тыча ему под нос очередное пособие по любовным играм. – Это «Камасутра», я попросила у подруги специально для тебя. А это – «Тантрический секс».

Ирбелин проклинал тот день, когда решил жениться на ней. Он сделал это из-за карьеры. Будущий тесть был очень влиятельным человеком, чиновником высшего ранга и при ближайшем знакомстве намекнул: хочешь оказаться на верхних ступеньках служебной лестницы – сватайся к моей дочери. Ирбелин с детства отличался сообразительностью и не упустил своего шанса. Потом пришлось терпеть, пока принесенная им жертва оправдает себя. Но всякому терпению приходит конец.

Тесть сдержал обещание, и через полгода после свадьбы Ирбелин получил новое назначение. У него дух захватило от открывающихся перспектив. Делая стремительную карьеру, он старательно ублажал супругу, которая становилась все ненасытнее, все требовательнее. Когда при ее приближении у Ирбелина стало сводить челюсти, а эрекция пропадать, он задумался о разводе. Стоило ему представить, как она ластится к нему, судорожно дыша от возбуждения, как к горлу подступала тошнота, а либидо моментально словно испарялось.

Нежданно-негаданно тестя хватил удар, его дочурка осиротела, а перед Ирбелиным забрезжил призрак свободы. Именно так – не сама свобода, а лишь ее тень.

Развод дался ему нервами и кровью, но он выдержал, прошел через суды, скандалы, которые закатывала теща; через истерики жены и порочащие его письма, рассылаемые ее мамашей в разные инстанции; через партийные взыскания – не сдался, отстоял свою независимость и обрел статус разведенного мужчины. Благо к этому времени Ирбелин забрался по иерархической вертикали так высоко, что семейные дрязги не смогли его сбросить оттуда. А вскоре подоспели коренные изменения, в государстве начал зарождаться частный капитал, и «товарищ» Ирбелин стал «господином» Ирбелиным, обеспечив себе мягкий переход с государственной стези на предпринимательскую.

Разбогатев, отведав «сладкой жизни», новоявленный бизнесмен снова женился. Теперь уже не по расчету, а по сердечной склонности. Впрочем, не совсем так…

Вторая его супруга, молоденькая провинциальная девчушка с точеной фигуркой и наивным кукольным личиком, казалась полной противоположностью первой. Она была равнодушна к сексу, слегка робела перед взыскательным, презентабельным мужем – увы, только на первых порах. Напрасно Ирбелин надеялся, что эта юная, неопытная женщина будет податлива и он сможет вылепить из нее спутницу жизни по собственному вкусу. Не тут-то было! Через несколько лет сия обманчиво кроткая дева превратилась в холодную, скрытную стерву. Ирбелин поймал себя на том, что опасается есть и пить с ней за одним столом. А ну как девица подсыплет какую-нибудь отраву в его чашку кофе или тарелку супа? Похоже, он не интересует жену ни как мужчина, ни как человек – ее привлекли деньги, заманчивый шорох купюр. И ради денег она пойдет на все.

К несчастью, родители Ирбелина уже умерли, он был поздним ребенком, единственным сыном, братьев и сестер не имел, детьми не обзавелся. Любвеобильная первая жена ни разу не забеременела, фригидная вторая тоже не собиралась дарить ему наследника. Она сама хотела унаследовать все, что он заработал. Она могла ускорить процесс.

– Проклятие, что ли, лежит на мне?! – в отчаянии воскликнул Ирбелин, подавая на второй развод. – Что за женщин я веду под венец?! Одна оказалась кошкой, у которой вечный март, а вторая… даже не знаю, как ее назвать. Но засыпать рядом с ней мне неуютно. Нет уверенности, что проснусь в добром здравии!

Покончив со вторым браком, Ирбелин с головой погрузился в бизнес. Последние годы он посвятил операциям с недвижимостью…

– Осторожнее, – предупредил его телохранитель, прерывая некстати нахлынувшие мысли. – Здесь лестница старая, ступеньки доброго слова не стоят.

Ирбелин опомнился, приступил к осмотру внутреннего состояния дома – все придется переделывать, это ясно, но игра стоит свеч. Из обветшалой постройки получится прекрасное помещение для клуба. Все лишние перегородки снести, соорудить широкую мраморную лестницу, большой зал с паркетным полом; форму окон первого этажа можно не менять: они будут придавать зданию вид аристократического особняка. Картинки изысканного интерьера, одна ярче другой, замелькали в натренированном воображении покупателя.

– Какой я молодец! – похвалил себя господин Ирбелин. – Не пропустил важное сообщение.

Объявление о выставленном на продажу объекте, пришедшем в негодность жилом доме в одном из старинных уголков города, появилось на сайте его фирмы «Перун» в отделе предложений. Анонимный агент, как нередко случалось, обращал внимание потенциального клиента на «лакомый кусочек», который может достаться его конкурентам. Автор объявления не назвал себя – вероятно, из предосторожности, чтобы не вызвать гнев других заинтересованных лиц. Или по другим, неизвестным Ирбелину мотивам. Какая разница? Главное, дом полностью оправдал ожидания.

– Сколько здесь жильцов, узнали?

Телохранитель заглянул в блокнот.

– Георгий Иванович все написал. Минуточку… вот! Две старушки, девица и парень, еще самовольно вселившаяся многодетная семья Курочкиных.

– Девица и парень вместе обитают? – брезгливо скривился Ирбелин.

– Нет.

– Это хуже. Придется где-то изыскивать четыре отдельные квартиры. С Курочкиными будет просто – вытряхнем их отсюда, и дело с концом.

Сеня, огромный, с широченной спиной и плотным, коротко стриженным затылком парень, согласно кивнул. Выставить «захватчиков» не составит труда, с остальными надо договариваться.

– Наверх не пойдем, – вздохнул Ирбелин. – Там совсем разруха. Да и картина, в общем, понятна.

Он лениво прошелся по коридору, заставленному всякой всячиной, от поломанного велосипеда до отслужившей свой срок детской коляски, и набрал номер наемного директора агентства «Перун», приглушенно заговорил:

– Георгий Иванович, начинай переговоры с районной администрацией. Пожалуй, мы приобретем этот домик, если найдем общий язык.

В этот момент одна из дверей, обитых подранным дерматином, открылась, и в коридор выпорхнула молодая женщина в теплой шерстяной жилетке и войлочных тапочках. Эти тапочки особенно поразили господина Ирбелина. Неужели в таких еще кто-то ходит? Он поднял глаза на обладательницу потертых тапочек и… обомлел.

* * *

Темный двор-колодец, куда выходили окна ее квартиры, напоминал Ольге Евлановой, во что превратилась теперь ее жизнь. Серый клочок неба вверху – это все, чего она заслуживала. Даже в погожие дни солнце отказывалось заглядывать сюда.

Хорошо, что мамы больше нет и она не страдает. Видеть свою дочь в инвалидной коляске, в одиночестве прозябающей на жалкую пенсию и скудный надомный заработок, было бы выше ее сил. А ведь какие Ольга подавала надежды! Ее ум, ее редкая, изысканная красота могли обеспечить ей роскошное будущее. Если не удачную карьеру, то блестящее замужество. Мама искренне в это верила.

– Оля, – говорила она, любуясь дочерью. – Щедро тебя судьба одарила, смотри не упусти своего счастья! Таким богатством нужно распорядиться достойно. У меня жизнь не сложилась, так хоть ты возьми от нее все! За нас обеих.

– Не сумела я, – беззвучно шептала Ольга, и слезы медленно катились по ее бледным щекам. – Растранжирила твое наследство, мама… пустила по ветру.

Сначала казалось: вот оно, обещанное блаженство – или греховная услада, – само в руки упало, как звезда с неба. Ан нет, не сбылись пылкие мечты, обманули золотые сны, полные любовного дурмана. Поманили, увлекли да и бросили. Налетел безжалостный ледяной ветер, сорвал душистый цвет с яблоневого сада, сбил нежные лепестки на сырую землю, а люди втоптали их в грязь…

– Любовь! Бессмысленная вещь… – сказал ей Фэд на прощанье. – Что ж ты так убиваешься, Оля? Я думал, мы для радости сошлись, с радостью и разойдемся, с благодарностью за доставленное друг другу удовольствие. А ты рыдаешь, как на похоронах! Ты что, хотела меня женить на себе? Ну, прости, не знал. Я бы заранее предупредил, что вольные птицы гнезд не вьют. Разве я обещал тебе что-нибудь?

– Не обещал…

– Тогда вытри слезы и улыбнись!

Как она смогла тогда, корчась от невыносимой муки, выдавить фальшивую, горькую улыбку? Как у нее хватило выдержки не завыть страшно, во весь голос, смертельно раненной волчицей не броситься на него, не загрызть? Ах, как бы она свела свои челюсти на его теплой, гладко выбритой шее, как бы опьянела от его крови! Так же, как пьянела, теряла рассудок от его жарких поцелуев, от его страстного шепота…

Первые пять лет после разлуки с Фэдом прошли для Ольги сплошной чередой темных, унылых дней, похожих, как две капли мутной воды, однообразных, как тюремные будни. Словно в черном глухом мешке оказалась она – без света, без воздуха, где все теряет силу: и трагедия, и драма, и отвратительный фарс, и глумливый водевиль. Все мешается с тяжкой, дикой душевной болью – до надрыва, до роковой черты, и эта боль все краски делает серыми, заслоняет собой все события, стирает их из памяти, беспощадной кистью проходится по полотну жизни, оставляя после себя безликие разводы, сплошную мрачную пелену. На такую «картину» и смотреть-то не хочется – от нее в дрожь бросает, в холодный пот.

Это была агония, которая, однако, не закончилась смертью. Видно, не такой срок отмерил Ольге высший судья. Удержалась она от последнего шага, устояла на обрыве. Мысли о самоубийстве преследовали ее неотступно, особенно по ночам – наваливались, перехватывали горло, оседали на сердце черной тоской. Жизнь потеряла желанную прелесть, перестала быть нужной и сулила только страдания. Зачем же продолжать влачить существование без надежды, без будущего? Да, Фэд был прав, любовь сама по себе оказалась бессмысленной. Но она придавала смысл всему, к чему прикасалась. Ее волшебная сила превращала камни в алмазы, а огни ночных улиц – в звездные россыпи. Ее крылья простирались в такую высь, что дух захватывало, и внезапное, стремительное падение на грешную землю сделало Ольгу калекой. Не тело она повредила, нет, – разлетелся в прах ее замок из золотого песка, ее хрустальный мир, где она встретила красивого и нежного принца, который обернулся вдруг чудовищем. Золушке было легче! Когда часы били полночь, ее шикарная карета превращалась в тыкву, а платье из кружев и атласа – в грязные, измазанные сажей лохмотья. Но не исчезал, не становился чужим и равнодушным ее возлюбленный, не отвергал ее чувств, не отворачивал надменного лица.

Что не позволило Ольге уйти из постылого бытия? Она не понимала. Подсознательно притягивая гибель, она отталкивала от себя счастье, не использовала предоставляемые жизнью возможности, не искала выхода из тупика, и этим беспросветным унынием, этим отречением от мирских радостей навлекла на себя теперь уже физический удар. Ту самую злополучную аварию. И опять не наступило милосердное облегчение смерти – видно, не все, предначертанное рукой судьбы, еще сбылось.

– Не всю чашу слез и горя ты испила, Оленька, – шептала она, мечась в жару на больничной койке. – Не осушила ее до дна…

До той страшной поездки в маршрутном такси она бросалась из одной крайности в другую – уходила из дома, ища успокоения у природы, селилась в заброшенных деревнях, в лесных сторожках, в безлюдье. Делала черную работу, изнуряя себя, питалась хлебом и водой, картошкой, грибами и ягодами. Иногда казалось – от усталости, от телесного истощения – сознание заволакивает спасительное забытье. Но стоило взгляду упасть на тонкий лесной колокольчик, на тихий пруд, заросший кувшинками, вдохнуть медвяный аромат таволги, услышать невольно соловьиную трель или теньканье синиц, увидеть молодой месяц на ясном небе, как снова просыпалась сердечная тоска, сладко и мучительно ныло в груди, и начинала кровоточить, болеть незажившая рана, напоминая о себе приступами острого отчаяния и горчайших сожалений, которые не давали ни уснуть, ни каким-либо другим способом отвлечься от прошлого.

Особенно тяжелыми ночами Ольга выходила из деревенского дома, садилась на землю и часами смотрела в черную пустоту неба, взывая о помощи к кому-то неведомому, который таился за этой бездонной тьмой, за этими мерцающими звездами, за этим непостижимым безмолвием. Но молчание небес не могло утешить ее.

Есть люди, любящие вскользь, поверхностно, не опускаясь в бездну собственных чувств, они легко принимают разлуку, пускаются на поиски новых приключений, легко меняют партнеров. Есть люди, которые любят самоотверженно и преданно, отрекаясь от собственных желаний во имя предмета своей страсти, готовые многое положить на сей священный алтарь.

Есть такие люди, как Ольга, им всего и всегда мало, они стремятся в недостижимые дали, тоскуют о любви необыкновенной, всепоглощающей, которая сжигает их, как жадное, голодное пламя пожирает сухой хворост, оставляя после себя лишь невесомый, летучий пепел. Этот живой костер красив и опасен: жарко горя, он образовывает выжженное пространство, где нет места ни цветку, ни травинке.

Однажды в полуразрушенный деревянный дом, где обитала Ольга, забрела блаженная странница, высохшая, седая как лунь старуха в драной одежонке, в пыльных сапогах, с холщовой сумой на плече, с посохом.

– Можно мне переночевать у тебя? – спросила она кротко. – Притомилась я.

– Ночуйте, – равнодушно кивнула Ольга. – Места хватит.

Странница направлялась в расположенный неподалеку монастырь, грехи замаливать.

– Мне пора в иную дорогу собираться, – кряхтя, поделилась она с Ольгой своими замыслами. – Хочу душу облегчить. С грузом-то идтить туда негоже.

– Куда «туда»?

Старушенция подняла на молодую женщину выцветшие глаза, покачала головой.

– В царствие небесное… – махнула неопределенно костлявой рукой. – Где ждут нас Господь со святыми ангелами. Они велят земное на земле оставить!

– Это что же именно? – не сразу сообразила Ольга.

– Злобу, зависть, ревность, горе горькое да соленые слезы. Вот ты погляди на себя-то, девка, – какая лихоманка изнутри тебя точить? Какая бяда сушить? Истаешь, как свечка у образов. Надо покаяться, спасения попросить. Бог милостив, простить!

Всю ночь Ольга не сомкнула глаз, слушая старухины байки про монастырское житье-бытье, и к утру решилась идти вместе с ней. А вдруг и правда избавят ее от непосильных страданий молитвы святых затворниц?

Монастырский двор поразил Ольгу запустением, а храм и несколько келий, в которых ютились монахини, – убогостью. Пищу готовили на большой холодной кухне с закопченным потолком, в русской печи, еда была самая простая: овощи, кислый хлеб, постные щи. В коровнике мычала пара тощих коров, в курятнике возились куры.

Лица монахинь, землистые и одутловатые, наводили на Ольгу суеверный страх. Ей казалось, что и она станет такой же, наполовину мертвой.

«А разве я еще существую? – спросила она себя. – Разве я не отказалась от всего, что привязывало меня к жизни?»

Эта мысль побудила ее остаться. К суровому быту она уже привыкла, надеялась приспособиться и к здешнему укладу: работа, молитвы, опять работа.

За столом, во дворе или в храме монахини старались не встречаться с Ольгой взглядами – поспешно отворачивались или низко наклоняли голову. Странница же чувствовала себя среди них, как рыба в воде.

– Почему они на меня не смотрят? – спросила у нее Ольга.

– Красота твоя их смущает, – охотно пояснила та. – Бередит душу. У дьявола для нас приготовлено искушений без счета! Вот сестры и опускают очи долу.

Ольга украдкой достала спрятанное в келье зеркальце – такие предметы в монастыре не приветствовались, – и стала изучать черты своего лица. Красота… от нее остались только тонкие линии щек и лба, изысканный рисунок губ, черные брови вразлет, затаившийся в глазах блеск. Этого было достаточно, чтобы заронить у послушниц искры соблазна.

«Что их привело сюда? – думала она, ворочаясь без сна на твердой постели. Слышно было, как шумит за монастырским забором лес, зловеще кричат ночные птицы. – Что заставило этих женщин укрыться от мира? Грехи тяжкие или искреннее желание святого служения?»

Странница молилась истово, то стоя на коленях у скромного иконостаса, то простираясь вниз лицом на холодных плитах каменного пола. Ольга пробовала подражать ей, но у нее не получалось: болели коленки, сырость пробирала до костей. Начался кашель, а лекарств в монастыре не водилось. Здесь бытовало мнение, что исход болезни, равно как и здравие, – в руках Господа; таблетки же и снадобья – от лукавого.

Неустанные молитвы и покаяние не принесли Ольге облегчения. Дыша свечным и ладанным дымом, она глядела на черные, укоризненные лики святых, Богоматери и Иисуса, ощущая себя словно на скамье подсудимых, где от нее требовалось последнее слово признания вины и отречения от нечистого прошлого. Но Ольга, делая мучительные усилия, не могла решиться ни на одно, ни на другое. Задыхаясь от невозможности простить, от жгучей обиды и тайной жажды мести, она чувствовала себя притворщицей, которая пытается обмануть самого Спасителя, тем самым не избавляясь от греха, а приумножая его стократ. Ужасные мысли одолевали ее, а смирение и тихая покорность монахинь и послушниц только подчеркивали лежащую между ними и ею пропасть. Пребывание в монастыре превратилось для Ольги в пытку, и святая обитель стала казаться ей адским пеклом.

Ранним бесцветным утром, под карканье ворон, ищущих пропитания в мокрых черных бороздах монастырского огорода, она украдкой покинула сей милосердный приют и пустилась по разъезженной проселочной дороге куда глаза глядят. В глубоких колеях стояла вода; ноги Ольги проваливались в грязь и скоро промокли, грудь сотрясалась и болела от кашля, но пуще всего ныла, исходя кровью и смертельной тоской, ее неприкаянная душа. «Почему жизнь так несправедливо обошлась со мной? – думала она между приступами дурноты и удушья, обливаясь под заимствованной у святых сестер телогрейкой болезненным потом. – Посулила невиданное счастье, поманила, вознесла в небеса – и разжала божественную длань, низринула меня с заоблачных высей в смердящее болото?»

Словно подтверждая эти крамольные мысли, хлюпнула дорожная жижа, куда провалилась Ольга ногой по самое колено, поскользнулась, не удержалась и упала в липкую холодную грязь – всем своим дрожавшим от озноба телом.

Каждый раз, возвращаясь памятью в тот серый осенний день, она переживала его с неослабевающей силой и с трудом обретала ощущение настоящего момента, понимания, что не в дорожной колее лежит она, теряя сознание, погружаясь в глухую, темную безысходность, а сидит в кресле у окна и видит узкий, мрачный петербургский двор-колодец. Не сразу доходило до Ольги, где она находится и как много воды утекло с тех пор.

Она ошибалась, полагая, что все осталось в прошлом. Очевидно, ей еще предстояло некое свершение, некая миссия, ради которой она выбралась из той грязи, выжила, оправилась от тяжелейшего двухстороннего воспаления легких, вернулась в город, увиделась с матерью, проводила ее в последний путь, стала влачить одинокие, бессмысленные дни, механически выполняя предписанные обществом действия, мечтая при этом о смерти, как о блаженстве полного беспамятства, пока не встряхнула ее новая беда – автомобильная катастрофа, увечье, операции, инвалидность.

Ей пришлось продать квартиру на Лиговке и переехать сюда. Потекло пустое, ненужное время: одни и те же повторяющиеся ритуалы обслуживания свого немощного, искалеченного тела, вперемежку с мыслями, тяжкими, как гранитные глыбы. Рассвет, закат, ночь и снова день, дождь за окном, мокрый снег, сырой петербургский туман. Зачем? И тут, кажется, на Ольгу снизошло озарение: она поняла, ради чего рука судьбы раз за разом удерживает ее на этом свете.

* * *

У Грёзы состоялся с Виктором серьезный разговор.

– Почему бы нам не пожениться? – неожиданно спросил он за завтраком.

– С какой стати? – нетактично удивилась она.

– Мы с тобой люди простые, никому не интересные, – начал издалека «жених». – Особенно ты. Кто с тобой считаться будет? Запрут на самую окраину Питера, куда-нибудь в Девяткино или Рыбацкое, и будешь там куковать одна-одинешенька!

Она молча уставилась на него, ей даже чай пить расхотелось.

После того как стало ясно, что дом со дня на день перейдет в частную собственность того самого господина, который приезжал знакомиться со всеми законными жильцами и предложил им обдумать варианты расселения, Виктор стал проявлять к молодой соседке повышенное внимание – заходить на чашку чая, на ужин или на обед, угощать деликатесами и хорошим вином, делать неуклюжие комплименты. Вот и сегодня он явился ни свет ни заря, принес свежий кекс с изюмом и сливки, напросился на завтрак.

– А если мы поженимся, то… что? – осторожно вымолвила Грёза.

– У меня есть кое-какие связи, – оживился Виктор. – Я ведь раньше в милиции работал, в уголовном розыске.

– Кем?

– Оперативником, – почему-то смутился он. – До высоких чинов не дослужился, да и молод я, как видишь. В общем, не по мне это занятие оказалось! Не люблю я за мизерную плату сутками по городу мотаться, добро бы хоть на машине, а то зачастую – на своих двоих. И никакой благодарности – ни от граждан, ни от начальства! Сейчас у меня, по крайней мере, зарплата сдельная, от количества проданного товара: больше посуетился, больше получил. А там… – Он с сердцем вздохнул, махнул рукой. – Но знакомства остались, можно обратиться за помощью… в случае чего. Так что со мной не пропадешь. Царских палат не обещаю, но приличную жилплощадь мы себе у богатого дяденьки выторгуем.

Грёза склонила голову к плечу, улыбнулась.

– Значит, ты мне предлагаешь вступить в брак из-за жилищного вопроса! – с деланым возмущением воскликнула она. – Так получается? Сплошная меркантильность и никакой романтики.

Виктор залился краской.

– Ну… вообще-то, ты мне нравишься, – невнятно пробормотал он, еще больше краснея. – И характер у тебя покладистый. Думаю, мы поладим.

– И это все? – разочарованно протянула Грёза.

«Не тот ли это белый король, которого не хватает в моих шахматах и в моей жизни? – вдруг подумала она. – Я ведь просила его подать весточку о себе – вот он и откликнулся». Хотя… слишком уж не похож оказался парень-сосед, бывший милиционер, ныне торгующий на рынке, на белого короля. Лицо круглое, в веснушках, нос курносый, лоб низковат, волосы жесткие, курчавые. Где же благородная осанка, волевой подбородок, проницательный взгляд и хорошие манеры? Пришел, называется, предложение девушке делать – в футболке, в спортивных штанах, вытянутых на коленках, и в тапочках на босу ногу. И… нате вам кекс в подарок вместо цветов и золотого колечка. Грёза, конечно, считала себя непритязательной. Но не до такой же степени?!

Пребывая в детском доме, она давала волю своему воображению, рисуя себя отнюдь не замарашкой и нищенкой. «Хотя бы в мечтах человек должен видеть то, чего ему хочется!» – повторяла она как заклинание. И теперь, играя шахматными фигурами, доставшимися ей в наследство от покойной Фаины Спиридоновны, Грёза наделяла их подлинными характерами, представляя в лицах то чувства пылкого рыцаря, то размышления влиятельного царедворца, то жажду любви и волнующих приключений прекрасной белокурой королевы-ферзя. В глубине души она примеряла этот чудесный образ на себя, не осмеливаясь признаться, что именно такой красавицей она желала бы оказаться, если бы чья-то всесильная рука могла перенести ее из одного мира в другой. Естественно, ее ошеломил контраст между придуманной ею волшебной сказкой и грубой, без прикрас, действительностью. Ей предлагают руку и сердце ради переезда в приличную квартиру в более-менее хорошем районе. «Мы поладим». Вот так признание в любви! Проще не бывает. Неужели Виктор и есть ее белый король?

– Ну уж нет! – заявила Грёза, адресуя протест скорее самой себе, нежели «жениху».

– Понятно! – взвился молодой человек. – «Лучшие друзья девушек – это бриллианты!» – фальшиво пропел он фразу из популярной песенки. – А я не смогу дарить тебе дорогие подарки, возить на Багамы и… тьфу ты! Все вы, бабы, одинаковые, где бы ни выросли – в шелках и бархате или на помойке! Вам только деньги подавай! Я думал, детдомовская девчонка сумеет оценить заботу, моральную поддержку. Да, заработок у меня не ахти какой! – кипятился Виктор. – Но у тебя-то и такого нет! Вон, тапочки истерлись… а новых купить себе не можешь.

Кот Никон, обеспокоенный повышенным тоном гостя, проснулся, приоткрыл один хитрый глаз и навострил уши. Шерсть на загривке встала дыбом. Кот сердито мяукнул, спрыгнул с табуретки и зашипел.

– Ах ты, гад! – окончательно рассвирепел «жених». – Кто тебе покупает твою вонючую рыбу? Дождешься теперь у меня угощения, держи карман шире!

Виктор вскочил, пнул ногой Никона и ринулся прочь из кухни.

– Не смей обижать животное! – крикнула ему вдогонку Грёза и… заплакала. Заливаясь слезами, она взяла кота на руки и прижала к себе. – Не такой нам нужен мужчина, правда, Никон? – причитала девушка, всхлипывая и шмыгая носом. – Он нас каждым куском попрекать станет, каждой копейкой! Лучше мы уж сами о себе позаботимся.

Никон доверчиво прижался к ней, пригрелся и замурлыкал.

Поглаживая кота по мягкой шерстке, Грёза призадумалась, вспомнила разговор с человеком, который собирался приобрести их дом. Похоже, продажа дома – дело решенное. Значит, скоро переезжать придется, как ни крути. А куда, на каких условиях? Кстати, как будущий хозяин назвал себя? Господин Ирбелин… красивая фамилия. Не то что у Грёзы – Субботина, или у Виктора – Лопаткин.

Свою фамилию Грёза получила в доме малютки, куда непутевая мамаша подбросила ее как раз субботним утром: оставила ребенка на пороге и скрылась. Когда младенца развернули, нашли в складках одеяльца обрывок бумаги с написанным шариковой ручкой словом – «Грёза». Видимо, мать дала ей это редкое, странное имя. Волю неизвестной родительницы решили выполнить, и появилась Грёза Субботина, по отчеству, данному наугад – Дмитриевна.

– Грёза Лопаткина, – произнесла она вслух, проверяя, как звучала бы ее новая фамилия.

И засмеялась. Слезы высохли. Перед глазами встал господин Ирбелин – представительный, вальяжный, с красивым, чисто выбритым лицом, аккуратно подстриженными седыми висками, выразительным взглядом и повадками барина. Он вполне подходил на роль белого короля, если бы не возраст. И чем могла вызвать интерес этого человека какая-то дурнушка в войлочных тапках? Грёзе стало неловко, когда она вспомнила, что едва не налетела на господина Ирбелина, и как он отшатнулся, попятился, наверное, испугавшись, что прикоснется к ней рукавом дорогого пальто. От этого мужчины исходил приятный аромат, присущий респектабельной, обеспеченной жизни, которая Грёзе и не снилась. Она и господин Ирбелин были слишком чужими, отдаленными друг от друга – их разделяли мировоззрение, уровень достатка, общественное положение и еще уйма неопределенных вещей, создающих бездонную пропасть, пролегающую между такими, как она и он. И моста через сию пропасть не сыскать.

– Вы… здесь живете? – почему-то спросил Ирбелин.

– Ага, – робко кивнула Грёза.

Он заложил руки за спину, отступил назад, без стеснения рассматривая ее с ног до головы. Неодобрительно хмыкнул, жестом велел дюжему охраннику следовать за ним, неторопливо повернулся и пошел. Грёза застыла как вкопанная, глядя ему вслед. Он приостановился и мельком оглянулся, окинув ее напоследок ледяным взглядом. Повторяя движение босса, оглянулся и телохранитель, брезгливо скривился. А какую же еще реакцию могла вызвать жалкая фигурка наспех причесанной девицы в видавшей виды жилетке, в перешитой юбке, заштопанных колготах и теплых носках?

Чувствуя себя оплеванной, Грёза поспешила в свою квартиру, заперлась и дала волю слезам. Неужели она не выплакала их все в детстве, вздрагивая от рыданий, свернувшись клубочком на казенной кровати и наконец засыпая? Очевидно, горе неиссякаемо, в отличие от радости.

– Господи! – опомнилась она, вскакивая и спуская Никона на пол. – Мне же старушек кормить пора! А я тут нюни распустила! Какого черта, спрашивается? Молодая, здоровая, как не стыдно?! – шепотом корила она себя. – В мире столько больных и калек, голодных, несчастных, умирающих людей, бездомных, которым голову приклонить негде! Мне ли жаловаться на судьбу? Мне ли бога гневить?

Отчитывая себя за непрошеную слабость, Грёза принялась разогревать обед, нет-нет да и возвращаясь мыслями к встрече с Ирбелиным. А вдруг вопреки всему это и есть белый король?

День, как обычно, прошел в хлопотах. Полина расхворалась, и Грёза уложила ее в постель, дала таблетку, принесла грелку.

– Посиди со мной, – попросила пожилая женщина. Она говорила громко, как все, кто плохо слышит. – Что-то мне твои глаза не нравятся. Плакала, что ли?

– Нет… это я так… плохо спала.

– Да ну? – не поверила Полина. – Обманывать нехорошо. Из-за чего слезы лила? Небось сердечный друг огорчил? Запомни, дочка, – мужчины наших слез не стоят.

– Нет у меня сердечного друга, – насупилась Грёза. – Давайте лучше поговорим о… шахматах.

– Ладно, – согласилась больная. – Мне отец в детстве все уши прожужжал этими шахматами, вот не думала, что когда-нибудь пригодится. Жаль, развлекать мне тебя больше нечем. А о чем рассказывать-то?

– Что за игра такая, откуда взялась? – брякнула Грёза, лишь бы не думать о Викторе, об Ирбелине, не допускать запретных мыслей.

– Забава сия древняя, происхождение ее покрыто мраком, – послушно начала старушка. – Некоторые считают родиной шахмат Египет, другие – Индию, а самые смелые предполагают, что появилась они на Земле не случайно: привезли их, мол, космические пришельцы. Древние римляне, например, приписывали изобретение шахмат самим богам. Дескать, однажды бог войны Марс пленился красотой дриады Каиссы, воспылал к ней страстью и, дабы привлечь внимание чудной девы и добиться ее взаимности, придумал такую игру. До сих пор Каиссу называют покровительницей шахмат…

Грёза заслушалась. Полина тоже увлеклась, расписывая шахматные баталии, коим предавались индийские раджи, персидские султаны и арабские шейхи, в том числе и знаменитый своими несметными богатствами Гарун аль-Рашид. В шахматы играли и при дворе легендарного короля Артура, и в средневековых замках Европы, а испанский правитель Альфонсо Мудрый даже собственноручно написал трактат о шахматах. Русский царь Петр I брал шахматы с собой в военные походы, а граф Строганов однажды устроил для Екатерины II и шведского короля Густава IV, которые гостили в его загородном дворце, партию «живых шахмат».

– Как это? – удивилась Грёза.

– Представь себе огромный луг, где темным и светлым дерном выложили подобие шахматной доски, а слуги, наряженные в пышные, расшитые серебром и золотом костюмы, исполняли роль живых фигур и передвигались, подражая шахматным ходам.

– Ничего себе! – восхитилась Грёза. – Вот бы поглядеть!

Невольно она вообразила себя на том лугу, одетой точно так, как белая королева из ее сундучка, а напротив стоит и, любезно улыбаясь, подает ей унизанную драгоценными перстнями руку сам король…

– И вообще, настоящая мистическая аура окутывает эту игру, словно повторяющую в миниатюре саму жизнь, – продолжала между тем Полина. – У каждой фигуры есть своя роль и свое предназначение в ходе партии, а когда она заканчивается, и пешек, и королей ждет один и тот же финал – их сметают с доски, перемешивают и бросают в мешок.

– Печально…

– Вовсе нет! – горячо возразила Полина. – Ведь в любой момент можно начать новую партию. Не правда ли, прослеживается некоторая аналогия? Наша шахматная доска гораздо больше, чем квадратное черно-белое поле, где ведут свою игру фигурки из дерева или слоновой кости, но суть примерно та же. Великий Гроссмейстер-невидимка правит здесь бал и всегда выигрывает. Потому что он невероятно проницателен и просчитывает множество ходов наперед, предвидит развитие событий, тогда как мы просто плетемся за ними, будучи их вечными пленниками!

Полина замолчала. Молчала, пораженная ее словами, и Грёза. Игра в шахматы открылась для нее с неожиданной стороны, до сего времени непостижимой. Ей показалось, что она догадывается!

– Я пойду, – сказала она, вставая, с ощущением лихорадочного смятения в груди.

– Куда ты? – расстроилась Полина. – Тебе неинтересно?

– Я… хочу подумать кое о чем.

– Знаешь, церковники пытались запретить игру в шахматы, называя ее «непристойным развлечением» и «измышлением дьявола», но это им не удалось.

– Да? – рассеянно спросила Грёза.

– Почему она им так не понравилась? – рассуждала старушка. – Наверное, из-за названия. Оно имеет арабские корни и означает шах-мат – «властитель повержен».

Грёза слушала вполуха, торопясь уйти.

В коридоре ее поджидал Виктор с понурым лицом кающегося грешника.

– Я пришел просить у тебя прощения, – пробормотал он. – Я был груб. Больше такого не повторится. Извини, пожалуйста.

– Хорошо…

Грёзе было все равно, повторится его выходка или нет. Ее занимали совершенно другие мысли.

– Ты умеешь играть в шахматы? – спросила она, поднимая на него горящие глаза.

– Немного… а что? Меня приятель учил.

– Сыграем?

Виктор обрадовался и повел ее к себе. Там он полез в шкаф, достал деревянную коробку с шахматами, высыпал фигуры на стол и начал показывать, как правильно следует их расставлять. В первую минуту Грёза не сообразила, что заставило ее сердце судорожно забиться. Виктор чертыхнулся, еще раз полез в шкаф, бормоча: «Куда они могли подеваться, ума не приложу?» И, сконфуженный, вынужден был объяснить, что игра не состоится.

– Почему? – наивно улыбнулась гостья, хотя ответ был на виду.

На доске не хватало четырех фигур: белого короля, двух пешек и черного ферзя.

– Мистика какая-то, – почесал затылок Виктор. – У тебя этих же фигур недостает?

Грёзе стало страшно…

* * *

Ирбелин был не столько озабочен предстоящей сделкой купли-продажи аварийного дома, сколько проблемой расселения жильцов. Директор агентства недвижимости, элегантный и знающий себе цену, Георгий Иванович Глинский уже несколько лет работал на него, но отношения их были партнерскими, а не по схеме «хозяин – подчиненный». Глинский был отличным профессионалом, обладал сверхчутьем на прибыльные дела и умел находить общий язык с самыми разными людьми. Ирбелин доверял Глинскому, дорожил его опытом и коммерческим талантом и обращался с ним как с товарищем, более молодым по возрасту, но равным по уму. Глинский называл господина Ирбелина «патрон», на французский манер, а тот его величал Жоржем.

– Ну, что скажешь, дорогой? – спросил он мнение Жоржа по поводу беседы с будущими переселенцами. – Трудная перед нами стоит задача?

– Не очень. Жилплощадь я им, в принципе, подобрал: так, чтобы и людей не обидеть, и нам с вами приличную выгоду поиметь. Старушек я уломаю, многодетную семью Курочкиных хитростью выманим, с Лопаткиным договоримся, с девушкой, полагаю, тоже. Лопаткин оказался с претензиями, не ожидал от него этакой прыти, но есть у меня для него аргументы. Думаю, сойдемся на среднем варианте.

– А девица? Эта… как ее…

– Субботина? – подсказал директор агентства. – С ней я еще не успел лично побеседовать.

– Разузнавал о ней, кто такая?

– Навел справки, как вы велели, – доложил Глинский. – Она сирота, выросла в детдоме, работает в социальной службе, за стариками ухаживает.

Ирбелин встал из-за стола и подошел к окну. На сумрачном небе низко висели тучи, полные то ли дождя, то ли мокрого снега. Очертания домов тонули в серой мгле.

– Негоже сироту ущемлять, – произнес он, не поворачиваясь к Жоржу.

– Так никто и не собирается.

– С ней надо… по-хорошему.

Глинский удивленно взглянул на патрона. Обычно того не очень волновали чужие судьбы.

– Понял. Я и так стараюсь.

– И будь повежливее с этой…

– Субботиной, – подсказал Жорж.

– Как ее зовут, кстати?

– Редкое имя. Грёза!

– Что-о? Пф-фф… – неопределенно выразился господин Ирбелин, помолчал, задумчиво покачал головой. – Да-да… стоит, пожалуй, познакомиться с ней поближе.

«Зачем?» – едва не вырвалось у директора агентства. Он вовремя прикусил язык. Ирбелин слыл человеком со странностями, иногда его «заносило», и, как всякий успешный предприниматель, он трепетно относился к своим капризам. Вступать с ним в полемику по этому поводу, выказывать недоумение или проявлять неуместное любопытство не стоило. Нарвешься на неприятности, в лучшем случае – на грубость, в худшем…

– Вот, возьми, – патрон помешал ему додумать эту мысль, доставая из портмоне несколько зеленых купюр. – Купи ей что-нибудь, подарок, например. Мы обязаны оказывать поддержку малоимущим. Благотворительность придумали не зря! Авось зачтется на том свете.

Глинский мастерски держал себя в руках и скрыл растущее изумление. Ирбелин заговорил о благотворительности? Ну и ну!

– Хорошо, – не моргнув глазом, ответил он. – Завтра же займусь этим.

– Займись, голубчик.

Они обсудили еще кое-какие насущные вопросы и разошлись.

Ирбелин остался в кабинете, созерцая стены, отделанные панелями из натурального дуба, антикварные шкаф и письменный стол с бронзовым письменным прибором, изготовленным на заказ под девятнадцатый век. Все это показалось ему сущей безделицей. А раньше он так гордился подобными штуками! Просто задыхался от ощущения собственной важности. Тьфу!

Ирбелин вспомнил лицо Субботиной – тонкое и романтически-печальное. Наверное, такие лица были у обедневших дворянских невест-бесприданниц. Но как она все-таки нелепо выглядела в этой своей жилетке и войлочных тапочках! Барышня-крестьянка. Жалкое зрелище.

Однако сие видение лишило его покоя не только на целый вечер, но и на всю ночь. Приехав домой, Ирбелин не находил себе места, ему захотелось выпить, и он осушил полбутылки коньяка. Попытка забыться не удалась: хмельная дрема являла ему один и тот же образ. Ирбелин измучился, устал, кровать казалась ему неудобной, подушка излишне плоской, он задыхался, ворочался, сбрасывал одеяло, замерзал, снова укрывался, стонал и едва дождался рассвета. Утром он встал с головной болью, заставил себя принять душ, с раздражением побрился, позавтракал чашкой крепкого кофе и тостом, вызвал водителя и отправился в офис.

Господин Глинский в отличие от своего босса прекрасно выспался, с аппетитом съел яичницу с ветчиной, творожный десерт, запил завтрак стаканом свежевыжатого апельсинового сока и, бодрый и полный сил, поехал выполнять необычное поручение Ирбелина. Уже в начале десятого он постучал в дверь, за которой скрывалась сирота, вызвавшая у скряги и прожженного дельца Ирбелина такое, мягко говоря, странное сочувствие. Уж не влюбился ли милейший патрон в юную притворно-невинную девицу? А что? Седина в голову, бес в ребро! Ирбелин давно разведен, возможно, его мужские инстинкты проснулись благодаря… искусству обольщения нищей куртизанки. Другая женщина не смогла бы вызвать эти волны на безмятежной глади, с некоторых пор воцарившейся в сердце патрона. Тут нужны не абы какие способности.

– Вам кого? – спросила открывшая дверь Субботина.

Разумеется, это она и есть – обычная, ничем не примечательная серая мышка. Хитрая бестия! Со столь невзрачной внешностью произвести такое впечатление на Ирбелина. Ловко…

– Моя фамилия Глинский, – официально представился он, проскользнул в темную, плотно забитую мебелью и старым хламом прихожую и жестом фокусника достал из пакета бутылку шампанского и коробку дорогих шоколадных конфет. – А это вам! От нашего агентства «Перун» по случаю… переселения из старой квартиры в новую.

Субботина испуганно попятилась, оглядываясь, словно ища защиты от незваного гостя. Но заступиться за нее было некому.

– Но… я… – забормотала она, запнулась и замолчала.

– Берите, берите, – настаивал Глинский, протягивая ей шампанское и конфеты. – Где у вас кухня? Или пригласите меня в гостиную. Не станем же мы топтаться здесь?

– Да… простите… проходите…

Он чувствовал себя хозяином, а она совершенно растерялась от такой бесцеремонности.

«Попробуй соблазнить меня, дорогуша! – злорадно подумал Жорж, окидывая опытным взглядом убогую обстановку, старомодную мебель и одетую в дешевый спортивный костюм обитательницу сего «уютного гнездышка». – Давай, пускай в ход свои чары!»

– Грёза Дмитриевна? – уверенным тоном спросил он, располагаясь как у себя дома. – Я не ошибся?

– Н-нет…

– Вот и славно. Вот и замечательно! Вы-то мне и нужны.

– Я?

Она не знала, куда деть неухоженные руки с короткими ногтями без маникюра, и спрятала их за спину.

– Именно вы! – охотно подтвердил Глинский, наслаждаясь ее смущением. – Видите ли… мы решили выделить вам на переезд материальную помощь. Э-э… нечто вроде подъемных.

– Не надо! – вспыхнула Грёза. – Вы лучше старушкам выделите, они больные, немощные. А я уж сама о себе позабочусь.

По ее скулам разлился горячий румянец, и Глинский вдруг заметил, какие у нее нежные, классически совершенные черты лица, разве что губы чуть великоваты, зато гладкие и красивой формы; какие шелковистые волосы, небрежно забранные в узел, благородная линия лба. Словно у средневековой мадонны.

Он с трудом стряхнул с себя оцепенение и произнес невпопад:

– Господин Ирбелин распорядился лично вам… вот…

Конверт в его руке предательски дрогнул, выдавая волнение, абсолютно неприсущее Глинскому в подобных ситуациях. Сколько таких конвертов с «компенсирующей временные неудобства» скромной денежной суммой он выдавал жильцам выкупленных квартир – не перечесть. И ничего подобного сегодняшнему смятению не испытывал. Ни разу!

– Я не возьму, – упрямо повторила девица в спортивном костюме, отталкивая его руку с конвертом.

Положение – глупее не придумаешь! Директор агентства «Перун» выглядел в собственных глазах полнейшим идиотом. А эта Субботина не так проста! Жорж решил не спорить, дабы не усугублять и без того смешные обстоятельства, которые он сам же спровоцировал. Недооценил он эту жиличку, ошибочно принял ее за недотепу. С кем не бывает? У нее, видно, свои планы: воспользоваться заинтересованностью господина Ирбелина в приобретении сего объекта, чтобы выжать из бизнесмена максимум «зеленых», а не удовольствоваться оскорбительной подачкой. Что ж, в практицизме Субботиной не откажешь! И осуждать ее не за что – брошенные на произвол судьбы дети иногда вырастают голодными хищниками: сражаются за свой кусок не на жизнь, а на смерть. Их, в сущности, можно понять.

– Давайте обсудим варианты, – криво улыбнулся Глинский, пряча конверт в карман. – Каковы ваши предложения?

– Уходите, – сказала Грёза, сдерживая слезы.

– Погодите… Я, кажется, был вежлив и ничем не заслужил такого обращения, – опешил он. – Вы меня выгоняете? Помилуйте, за что?

У Грёзы комок стоял в горле, сразу всколыхнулись, всплыли в памяти прошлые инциденты из ее сурового детства, когда богатые дяденьки или тетеньки с барского плеча оказывали несчастным сироткам благотворительную помощь. В отличие от многих ребятишек, которые нарадоваться не могли новым игрушкам и сладостям, Грёзе не хотелось играть дареными куклами и есть конфеты от покровителей.

– Горда ты больно! – укоряли ее воспитательницы. – Будешь нос задирать – пропадешь.

– Ну и пусть, – горько вздыхала девочка. – Лучше умереть, чем жить подаянием!

– Откуда у тебя мысли-то такие берутся? – разводили руками взрослые. – Богу виднее, кто чего заслуживает. А ты смирись…

Грёза не могла с ними согласиться. Бог представлялся ей сердитым, несправедливым стариком, который наказывает невинных и раздает милости кому попало. С годами ее мнение мало изменилось.

– Мы просто не понимаем друг друга, – с горечью сказала она, горя желанием выпроводить гостя как можно скорее. – Вы меня, а я – вас.

Такие красивые, хорошо одетые мужчины, которые, кажется, никогда не знали нужды ни в чем – ни в деньгах, ни в восхищении окружающих, приводили Грёзу в замешательство. Она не умела вести себя с ними, терялась. Подобное чувство она испытала перед Ирбелиным, и теперь вот оно охватило ее перед этим Глинским. Чего они все хотят от нее? Ясно ведь, что переселяться так или иначе придется, не оставаться же здесь, в разваливающемся здании? Тем более проданном.

– Значит, вас не устраивает предложенное нашим агентством жилье? – настроился на деловой лад Жорж. – Чем же, позвольте узнать?

Грёза нервно пожала плечами, комок в горле мешал ей говорить.

– Дело не совсем в этом, – выдавила она, поднимая на него глаза цвета перезрелой вишни. – Мне сейчас недосуг объясняться с вами. На работу пора.

«Ваши старушенции живут рядом – не волнуйтесь, не опоздаете!» – с досадой хотел возразить Глинский, но что-то удержало его от очередной бестактности. Разговор не клеился, а в таких случаях его следовало перенести на другое время. Появятся новые реалии, и, возможно, удастся…

Тут Жорж сообразил, что он не выполнил поручения патрона, не проявил должной заботы о страждущей, и еще больше разозлился. Плевать! Потом он наверстает упущенное.

– Хорошо, – кивнул он, вставая с ветхого кресла с продавленным сиденьем. – Я удаляюсь. Зайду в другой раз. А вы, будьте любезны, обдумайте наше предложение.

Грёза с облегчением проводила гостя в прихожую. Она не зажигала света, чтобы не так бросались в глаза ободранные стены и желтый потолок.

Словно желая отыграться за неудачный визит, Глинский нахально щелкнул выключателем. Хозяйка квартиры ахнула и прижала ладошку к губам… Ее глаза остановились не на нем, а на чем-то, расположенном позади него.

Молодой человек оглянулся, но ничего из ряда вон выходящего не заметил. Странная девица! У нее все в порядке с головой?

– Что с вами? – с иронией поинтересовался он. – У меня за спиной крылья выросли?

– Г-где вы это взяли? – дрожа словно в лихорадке, вымолвила она.

– Да что там такое? – не выдержал Жорж, поворачиваясь.

Барышня в ужасе уставилась на полку этажерки, словно увидела на ней самого черта. Стопка газет, платяная щетка и прочие мелочи не могли бы ее испугать.

– Вон… та шахматная фигурка… откуда она у вас?

– Какая еще фигурка?

Только после ее слов Глинский обратил внимание на изящную статуэтку из дерева и слоновой кости, которая примостилась между газетами и массивной металлической пепельницей.

– Король, – пробормотал он, беря в руки фигурку. – Весьма занятно.

– Это вы принесли?

– Я?

«У нее определенно нарушена психика, – подумал Жорж. – Вот почему она так напряжена, так неадекватно на все реагирует. Теперь мне понятно ее поведение».

– Его здесь не было! – сверкая глазами, твердила Грёза. – Его вообще не было! Откуда он взялся? Вы принесли его?!

– Послушайте, – терпеливо, почти ласково заговорил Глинский. – Успокойтесь. Принести вам воды?

– Нет! Не подходите… не двигайтесь… Кто вы такой?

Глинскому хотелось покрутить пальцем у виска, выразив таким образом свое отношение к ситуации, но он был воспитанным человеком, поэтому просто хмыкнул и пустился в длинные подробные объяснения: эту фигурку короля он впервые видит… произошло недоразумение…

Грёза, похоже, уже никуда не спешила. Она забыла о работе, о подопечных, которым пора было принимать лекарства, и пожирала глазами то фигурку белого шахматного короля, то силуэт учтивого, элегантного гостя.

* * *

Ольга никогда никому не подражала, она была единственной в своем роде, уникальной. Это не принесло ей счастья. Может быть, секрет в том, чтобы быть как все?

В дождливую погоду у нее начинали ныть кости в местах сросшихся переломов, но она даже радовалась телесной боли, которая заглушала боль душевную. Дожди, туманы… Пусть они заволакивают этот коварный, обманчивый город. Санкт-Петербург, Петроград, Ленинград, снова Санкт-Петербург – колесо бытия сделало оборот и вернулось на круги своя. А вдруг оно и вовсе никуда не двигалось? Просто люди живут иллюзиями, которые бесконечно повторяются.

Когда-то Фэд рассказывал ей, что царь Петр назвал новую столицу в честь христианского апостола Петра, который слыл хранителем ключей от рая. Крепость, построенная в дельте Невы, открывала России выход к морю. Ольга подумала тогда, что этот город открыл для нее райские врата. Наверное, так и было, ведь на его улицах она встретила своего единственного возлюбленного.

Полюбить одного на всю жизнь или на все жизни – это благословение или проклятие? Раньше она была уверена в первом, а теперь убедилась во втором. Великое благо обернулось сокрушительным несчастьем.

– Я все бросила к его ногам, – шептала Ольга, пытаясь забыться коротким спасительным сном. – А он все отверг, от всего отказался! Ради чего?

Весь ее мир рассыпался, все ее мечты рухнули. Не нужная ему, она стала не нужна и себе.

– Что у тебя за любовь такая, Оленька? – спрашивала ее мать, умирая. – Я понять хочу, чему ты не смогла научиться? Почему ты горе мыкаешь?

Разве Ольга сама знала – почему? Такая уж она уродилась. Наверное, злая фея склонилась над ее колыбелью, напророчила, накликала ей лихую долю.

Не раз и не два пробовала Ольга поведать матери о том, как рвется на части ее сердце, истекает черной от тоски кровушкой, да так и не сумела. То, что она чувствовала, не укладывалось в слова, не облекалось в образы… видимо, истина лежала за пределами человеческого языка и привычных форм. Ее можно было ощутить, но нельзя было выразить. И Ольга перестала говорить о любви. Последней ее молитвой стала жажда покоя – желание вырвать из сердца острую, отравленную горечью стрелу, забыть то сладостное, роковое время, когда она держала в руках ключи от рая. За вожделенными вратами оказалось не то, что Ольга рисовала в своих мечтах. Совсем не то.

Теперь родной город стал казаться ей «градом Антихриста» – правду вещали пророки три столетия назад, правду говорили юродивые и кликуши на базарных площадях и кладбищах: «Быть Петербургу пусту!» Пойдет с неба дождь, поднимутся волны, Нева выйдет из берегов, и страшный потоп смоет с лица земли творение царя, поправшего веру.

Так же, как раньше, Ольга любила все связанное с Фэдом, так же она все это и возненавидела: улицы и дома, которые ему нравились, разводные мосты, белые петербургские ночи, живопись, краски и кисти, художников, музыку, оперу, бухгалтерию и даже себя прежнюю.

– Господи-и-и… – стонала она, сжимая зубы. – За что ты меня караешь?

На самом деле она никогда не была религиозной и обращалась к богу чисто символически, как многие люди, отчаявшиеся и разуверившиеся в земной благодати. Они начинают взывать к высшему милосердию, когда все их силы исчерпаны и помощи ждать больше неоткуда.

После монастыря Ольга перестала искать утешения в церкви. Она снова замкнулась в своем разрушенном мире, который со смертью матери сузился неимоверно. Собственно, вместо Ольги ходила, разговаривала и делала рутинную работу ее бледная тень. Автомобильная авария и тяжелое увечье подвели итог одной ее жизни и дали начало другой. Оказавшись запертой в четырех стенах, прикованной к инвалидной коляске, эта женщина вопреки обстоятельствам обрела второе дыхание: она снова позволила себе мыслить, думать, искать выход из тупика. На вырученные от продажи квартиры на Лиговке деньги она купила куда более скромное жилье, хороший компьютер, получила новую профессию и не только открыла некий виртуальный мир, в котором можно было общаться, не выходя из комнаты, но и сумела поставить перед собой новую цель.

– Раз уж я осталась жить, значит, не все еще завершено!

Мир, существующий параллельно с миром людей, – Интернет – дал ей возможность идти к осуществлению своей цели. Две эти вселенные пересекались в тысячах точек, и Ольга научилась прекрасно ориентироваться в паутине виртуальных перекрестков. Она нашла в компьютерной сети и собеседников, и помощников, и необходимую ей информацию. Ее одиночество стало качественно другим.

Первые шаги, неуклюжие и робкие, остались в прошлом. Теперь уверенность Ольги росла с каждым днем, с каждым предпринятым ею действием. Первые неудачи не сбили ее с пути, а, напротив, закалили. Она повторяла попытки, пока не добивалась своего. У нее начало получаться! То, что она наметила, понемногу осуществлялось. Она двигалась медленно, но в нужном направлении.

Очередной отчет, полученный ею сегодня утром, позволил ей удовлетворенно вздохнуть. Все идет как по маслу!

* * *

– Откуда презент?

Виктор сразу определил, сколько стоит такая коробка конфет, которую Грёза открыла к чаю. Ясно, что девушка не сама купила дорогое угощение.

– Господин Глинский оставил, – объяснила она. – Он – директор агентства недвижимости, занимается нашим расселением.

– Клинья подбивает, – криво улыбнулся молодой человек. – А ты небось уши развесила и согласилась переехать на окраину! Я же предупреждал: без меня никаких переговоров не вести. Коробкой конфет решили отделаться, богатеи!

– Я сама по себе! – огрызнулась Грёза. – Глинский еще деньги предлагал, материальную помощь, но я отказалась.

– Сколько?

Она развела руками.

– Я в конверт не заглядывала.

– Вот это зря. Нужно было выяснить, во сколько они нас оценивают.

– Не «нас», а меня. Этот Глинский такой… язвительный. Ужасно неприятный тип! Одет, словно манекен в витрине магазина, и духами от него разит, как от цветочной клумбы.

– Не думаю, что в конверте была крупная сумма, – рассуждал на своей волне Виктор. – Чем люди богаче, тем больше они жадничают.

– Ты все о деньгах? – вспыхнула Грёза. – Этот директор так меня напугал!

– Он тебе угрожал?

– Даже не знаю, как сказать… теряюсь в догадках. Что бы это все могло значить?

– Ты о чем? – насторожился Виктор.

Грёза решила поделиться своими подозрениями с соседом. Все-таки он был самым близким ей человеком, почти женихом.

– В доме поселился злой дух, – заявила она. – Он преследует меня!

– Кто? Какой еще дух? – удивился тот.

– Разве не понятно? В коробке с моими шахматами не хватает четырех фигур, а Варвара и Полина утверждают, что, когда была жива Фаина Спиридоновна, они иногда садились играть в шахматы, и все фигуры были на месте. А как только хозяйка шахмат умерла и они перешли по наследству ко мне, белый король, две пешки и черный ферзь исчезли!

Переход от визита Глинского к шахматам соответствовал привычке Грёзы сопоставлять не связанные между собою события.

– Не вижу в этом ничего зловещего, – возразил Виктор. – Может быть, они просто потерялись. У старушек склероз, они сунули куда-нибудь фигурки и забыли.

– Во-первых, я перерыла всю свою квартиру и не нашла ни одной из фигур…

– У Полины и Варвары ты тоже искала? – перебил он.

– Нет, но…

– Вот видишь? Не преувеличивай!

– А куда подевались те же самые фигуры из твоих шахмат? – не собиралась сдаваться Грёза. – Ведь ты говоришь, вы с другом играли, и все было в порядке. Лишь когда я попросила тебя сыграть со мной учебную партию, оказалось, что четыре фигуры пропали.

– Завалились куда-нибудь, закатились, что здесь особенного? Я и шашки терял, и карты. Житейское дело!

– Странное совпадение, что закатились не конь, не ладья, а те же белый король, две пешки и черный ферзь!

Виктор озадаченно потер затылок.

– Черт знает, как это получилось, – вынужденно признал он. – Ну, допустим, ты права, и кто-то хочет причинить тебе вред. При чем тогда шахматы? Ну, не хватает нескольких фигур, и что?

– Слышал о разных магических штучках? – перешла на шепот Грёза. – У человека сначала похищают что-нибудь, волос, например, или носовой платок, совершают колдовской обряд, и… – она запнулась. – В общем, я точно не знаю. Наверное, тогда начинается в жизни черная полоса – болезни, несчастья разные, человек чахнет, расстраивается и… умирает.

Виктор повеселел.

– Тогда обряд совершили против нас обоих, – отчего-то обрадовался он. – Мои-то фигуры тоже пропали! Выходит, мы с тобой – два сапога пара.

– Ну и сравнения у тебя, – рассердилась Грёза. – Любимую девушку назвать сапогом! Неотесанный ты, Витя, грубый.

– Да я… не хотел, это поговорка такая… Извини. Опять я впросак попал.

Он замолчал, чтобы не сболтнуть какую-нибудь глупость, а Грёза продолжала размышлять вслух. Она приберегла важный довод напоследок – с торжественным лицом достала из кармана кофты белого короля и водрузила его на кухонный стол.

– А что ты на это скажешь?

– Нашелся? – улыбнулся Виктор. – Видишь, все не так страшно.

Он не мог понять, какое отношение имеет поведение Глинского к этой шахматной фигурке, которую Грёза считала утерянной.

– Короля принес Глинский! – решительно заявила она. – Только он не желал признаваться.

У Виктора глаза полезли на лоб от ее слов.

– Погоди… ты ничего не путаешь? Эту шахматную фигуру из твоего сундучка принес Глинский?!

– Тебе это тоже кажется странным, да? – оживилась девушка. – Как король мог оказаться у него? Наверное, они с Фаиной были знакомы и… – Она развела руками. – Ничего не понимаю. А ты?

– Тоже…

– Он вошел, в темной прихожей незаметно поставил короля на этажерку, а когда уходил, специально включил свет, чтобы я его увидела.

– Кого?

– Ну, шахматную фигуру короля.

У Виктора на лбу выступила испарина.

– Зачем Глинскому приносить тебе шахматного короля? С какой стати ему заниматься подобной ерундой? Ты в своем уме? Скорее всего, ты сама его туда поставила, а потом забыла.

– Я регулярно пользуюсь платяной щеткой и беру ее с этажерки. Ты сам вспомни: стоял там король или нет?

– В твоей прихожей не видно ни зги, лампочка никуда не годится! – разозлился Виктор. – Сколько раз я тебе предлагал вкрутить другую? Хотя… короля, если честно, я на этажерке не замечал.

– Вот! – произнесла Грёза, выразительно поднимая вверх указательный палец. – Что и требовалось доказать. До прихода Глинского фигурки не было! А потом она появилась. Кстати, директор агентства так и не признал этого факта. Какой можно сделать вывод? Он что-то скрывает!

– Что ему скрывать?

– Свое знакомство с Фаиной. Неужели не ясно? И как ты только в уголовном розыске работал?

– По-твоему, Фаина – колдунья? Или американская шпионка? А вместо шифра она использовала шахматы! – ехидно улыбнулся молодой человек. – И теперь ее сообщник принял тебя за… за…

Он не выдержал и прыснул со смеху. Грёза обиделась.

– Выходи за меня замуж, и всем твоим неприятностям придет конец, – сказал Виктор, делая попытку обнять ее. – Тебе просто нужен защитник.

– Вот еще!

* * *

Глинский придумал, как объяснить патрону, почему он не в полной мере выполнил его поручение. Бедная сиротка оказалась на редкость строптивой и упрямой, с ней придется действовать не наобум, а осторожно, рассчитывая каждый шаг. Чего стоит эта ее дурацкая выходка с шахматным королем?! Барышня устроила Жоржу допрос с пристрастием – не он ли подкинул ей старинную фигурку.

– Вещица, между прочим, антикварная, – докладывал директор агентства Ирбелину. – Из дерева и слоновой кости, инкрустированная перламутром, с эмалью и позолотой, тончайшей ручной работы. Приблизительно, навскидку… я бы датировал сие изделие пятнадцатым-шестнадцатым веком.

– Испания? – приподнял брови патрон. – Там обожали делать роскошные шахматы.

– Стал бы я подбрасывать такую ценность первой встречной? Правда, без набора фигурка на большую сумму не потянет, хотя… можно найти любителя.

Ирбелин нахмурился. О чем они говорят? Какие-то шахматы…

– Вижу, знакомство с Субботиной не привело тебя в восторг, – заметил он. – Девушка тебе не понравилась или ты не сумел расположить ее к себе?

– Девица оголтелая и привередливая. От денег отказалась наотрез. Гордая! Или умная.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну… с одной стороны, она не взяла конверт с материальной помощью, значит, собирается сорвать с нас более крупный куш. С другой стороны, барышня набросилась на меня с нелепыми обвинениями по поводу шахматного короля. Дескать, я зачем-то принес с собой фигурку и втихаря поставил на этажерку в прихожей. По-моему, она даже… испугалась.

– Тебя, что ли? – усмехнулся патрон. – Какую-то околесицу ты несешь, Жорж. Неужели сам не понимаешь?

– Я не знаю, как расценивать поведение Субботиной, – признался Глинский. – Вы сами с ней беседовали?

– Так, перебросились парой слов, – отвел глаза господин Ирбелин. – Девочка нервничает, надо быть снисходительнее. Чего ты прицепился к недоразумению с шахматным королем? Мало ли что ей показалось! Мы же совершенно ничего не знаем о ее жизни, вероятно, нелегкой.

Он снова ощутил волнение и дрожь, которая пронизала его при виде молодой женщины – словно с призраком столкнулся в полутемном коридоре. О, черт!

«Точно, патрон к ней неравнодушен, – подумал Глинский и похвалил себя за проницательность. – Следует быть весьма корректным с этой импульсивной барышней. Вдруг Ирбелин решится за ней поухаживать? Тогда она отыграется за каждую мою оплошность, отомстит. Обиженные судьбой люди бывают ужасно злопамятными».

– Купи ей что-нибудь из одежды, платье… или красивую шубку, – подтвердил его догадки Ирбелин. – Вот деньги. Скажи, что это от меня.

– Хорошо.

Жорж больше не задавал вопросов, и патрон оценил его сдержанность.

– Документы по сделке оформляются? – сменил он тему.

– Конечно. Все идет по плану. Есть некоторые заминки, но, полагаю, мы их устраним в ближайшее время.

– Поторопись, Георгий Иванович.

Ирбелин редко обращался к сотрудникам по имени-отчеству: это свидетельствовало о серьезности момента.

Глинский сразу подтянулся, убрал с лица улыбку. Деловые отношения – прежде всего! Он вышел из кабинета босса и занялся работой: звонки, поездки, встречи. Недавно Жорж купил себе новую машину, черный «Фольксваген Пассат», и с удовольствием сидел за рулем. Проезжая мимо антикварного салона, он невольно вспомнил шахматного короля и встревоженное лицо Грёзы. Ей-богу, она похожа на мадонн Рафаэля или Фра Анджелико.

– Тьфу-тьфу! Чур меня! – прошептал Жорж, тряхнув головой. – Не хватало еще попасть в сети полоумной барышни. Довольно того, что патрона зацепило.

Несмотря на эти здравые рассуждения, он пару раз на протяжении дня возвращался мыслями к перебранке, произошедшей в прихожей девицы Субботиной, с трудом заставляя себя думать о делах.

Месяц тому назад Глинский расстался со своей замужней любовницей, они поссорились на почве ревности. Дама желала безраздельно завладеть Жоржем, ради чего готова была подать на развод с законным супругом. Это не входило в планы Глинского, который дорожил своей свободой и был доволен холостяцкой жизнью. Ему совершенно не хотелось вешать на шею семейное ярмо. О чем Жорж и заявил с присущей ему в сексуальных отношениях откровенностью. Дама закатила истерику, пыталась даже ударить любовника, но он не допустил рукоприкладства.

– Все, Маша, прощай навеки! – театрально крикнул он ей, хлопнул дверью и был таков.

Брошенная возлюбленная заливалась слезами, а Глинский смеялся – он отлично знал цену фальшивому горю, которое она разыгрывала. Его дешевым спектаклем не проймешь. Жениться на Маше? Спаси господи! Через пару лет она станет изменять ему с тем же рвением, с каким наставляла рога своему мужу. Честно говоря, Маша ему наскучила. Общение с ней ограничивалось постелью, большего Глинский не вынес бы, сбежал бы еще раньше.

Он был не особенно падок на женщин – короткий школьный роман, беспорядочные студенческие связи, интрижка с секретаршей и Маша: вот и весь список. Не густо, но и не пусто. К дамам Жорж относился с прохладцей, а о любви говорил не иначе, как скептически ухмыляясь. Любовь придумали лирики, чтобы распускать сопли и ваять печальные вирши. А господин Глинский был физиком – реалистом-материалистом с легким оттенком цинизма. Где-то он вычитал фразу, что циник – это тот, кто разочаровался в иллюзиях. Сам Жорж, к счастью, никогда ни по какому поводу иллюзий не питал, но фразой мог блеснуть, выдавая ее за некое личное жизненное кредо.

Глупая история с жиличкой из аварийного дома и – кто бы мог подумать?! – с шахматным королем отчего-то завладела вниманием Глинского. Наверное, инцидент поразил его своей абсурдностью, нелогичностью. Как бы там ни было, но Жорж радовался возможности еще раз увидеться с Грёзой и попробовать вручить ей уже не коробку конфет и шампанское, а шубку. Ему стало интересно: что еще выкинет эксцентричная барышня? А по виду – невинная скромница!

Он зашел в магазин, где продавались меховые изделия, выбрал шубку средней длины из серебристой норки, расплатился деньгами Ирбелина и, улыбаясь, наблюдал, как тощая продавщица упаковывает покупку. Неужели у Грёзы хватит духу отказаться от такого роскошного подарка?

– Если она не возьмет шубу, то я ничего не смыслю в женщинах, – пробормотал Жорж, усаживаясь в машину. – Девица обомлеет от восхищения! А патрон вовсе не так скуп, как казалось.

* * *

Предстоящий переезд волновал не только молодых жильцов, но и пожилых. Варвара и Полина не желали, чтобы их опекал кто-либо, кроме Грёзы – они привыкли к девушке и потребовали учесть их интересы. Глинский как раз подбирал такой вариант: квартиры старушек должны были соседствовать с новым местом проживания Субботиной.

– Умереть спокойно не дадут, – ворчала Полина.

– У меня астма обострилась, – жаловалась Варвара. – И все из-за этой суматохи!

Грёза бегала от одной пожилой дамы к другой, кормила их, давала лекарства и успокаивала.

– Все утрясется, – убеждала она своих подопечных. – Вот увидите. Мы поселимся рядышком, и я буду приходить к вам, как и сейчас, каждый день.

Перед ужином, умаявшись, она заглянула к Полине.

– Вам лучше?

– Какое там… в груди жмет и жмет, кашель, одышка. Едва до туалета добрела.

– Я позвонила в поликлинику, завтра врач придет, – сказала Грёза.

– В моем возрасте и с моими болезнями не врача надо вызывать, а священника, – вздохнула старушка. – Жаль, я в атеизме воспитана, в загробную жизнь не верю, стало быть, и каяться в грехах бесполезно. Придется помирать на свой страх и риск.

Полина шутила, а Грёза поглаживала ее по жилистой руке с подагрическими суставами. У нее на языке вертелся вопрос о шахматах.

– Вы не помните, Фаина Спиридоновна говорила что-нибудь о шахматных фигурках, ну, что они исчезли… то есть… пропали?

– С головой-то у меня совсем плохо, – горестно вздохнула Полина. – Я давеча очки искала – не нашла. Куда подевались, ума не приложу! А утром – глядь, они у меня под подушкой. Хорошо хоть целы остались, не раздавила. Уж что там Фая говорила про шахматы, я и подавно запамятовала. Может, и не было такого разговора, потому как вроде все фигуры лежали в сундучке. Но ручаться не стану.

Грёза наклонилась к ее уху и прошептала:

– Белый король появился… на этажерке в прихожей.

– Нашелся, что ли?

– Нет. Появился… откуда ни возьмись!

– Ты не путаешь? – удивилась старушка. – У тебя не горячка ли? Как это – появился? Из воздуха?

– Понятия не имею. Думаю, его Глинский принес. Только откуда он его взял?

Полина долго молчала, наморщив бледный желтоватый лоб.

– Нехорошо, – выдохнула она. – Фая не любила об этих шахматах распространяться. Вещь редкая, старинная. Мы с Варькой-то допытывались, как они к ней попали, от кого. Да покойница все отмалчивалась, так и унесла тайну в могилу. Нехорошо…

– Что «нехорошо»? Вы меня пугаете! – схватила ее за руку Грёза.

– Не должны фигурки сами по себе исчезать, появляться… Не к добру это.

– Всякое бывает. Вот у Виктора в его коробке с шахматами тех же фигур не хватает.

– Тех же самых? – не поверила Полина. – Совсем плохо, дочка!

– Полина Прокофьевна! – взмолилась девушка. – Я же не усну, я и так боюсь! Вы шутите или серьезно?

– Шучу, шучу… Тебе Глинский по душе пришелся? – лукаво прищурилась старушка. – Мужчина видный, хоть куда. Чем не жених? Я старая, и то загляделась. Хорош, негодяй!

– Почему же негодяй?

– Потому что такой красавец – погибель для женского сердца.

– А мне он не понравился.

– Ты уверена? – усмехнулась Полина. – Почему же покраснела? Чай, этот не чета Витьке твоему. И собой пригож, и при деньгах. А Витька твой – шантрапа!

– Никакой он не мой, – насупилась Грёза. – Вы лучше постарайтесь что-нибудь вспомнить про шахматы.

– Ладно. Попроси Варвару зайти ко мне, если она сможет. Гипертония у нее разыгралась. Коли придет, мы с нею попробуем вместе покумекать, авось что и надумаем про шахматы. Ох-хо-хо! Не о том заботишься, дочка. Тебе жизнь свою устраивать надо! Да не с Витькой-шалопаем, а с основательным, надежным человеком.

– Разве есть такие?

Полина закрыла глаза и махнула рукой – иди, мол, не зли меня понапрасну.

Грёза вышла от нее удрученная, расстроенная. Она отправилась к Варваре Игнатьевне, измерила ей давление, сделала травяной чай и передала старушке просьбу подруги. Та с готовностью засобиралась.

Грёза еще сбегала в аптеку за лекарствами, заскочила в булочную и, кутаясь в тонкое пальтецо, торопливо зашагала обратно. Время на этой старой городской улице, казалось, остановилось. Шел мокрый снег, в окнах домов, выкрашенных в бледные тона, горел желтый свет. Прохожих было мало, и Грёзе почудилось, что из-за поворота вот-вот выедет элегантный экипаж и мелькнет под крытым верхом коляски лицо дамы в шляпе с большими полями, в меховом манто – прелестное, загадочное, с мечтательными и страстными глазами…

Девушка едва не ступила в выемку на тротуаре, полную грязной снежной кашицы, и одернула себя: «Будь внимательнее, Грёза, гляди под ноги, а не то шлепнешься в лужу!»

В парадном тускло мигала лампочка, то ли проводка прохудилась и требовала ремонта, то ли напряжение падало. В темном коридоре, там, где располагались двери квартир, стоял человек.

– Не пугайтесь, – произнес приятный мужской голос. – Это я, Глинский.

– Что вам нужно? Что вы здесь делаете?

– Вас поджидаю, Грёза Дмитриевна.

Он просто над ней издевался, этим обращением по имени-отчеству подчеркивая свое превосходство!

– Зачем?

– Вы негостеприимны. Сжальтесь и впустите меня!

Ей стало неловко, и она поспешно достала ключ. Замок, как на грех, не поддавался.

– Позвольте? Подержите-ка… – Незваный гость дал ей в руки объемный пакет и быстро открыл дверь. – Прошу!

В прихожей Грёза сразу, без стеснения, зажгла свет и окинула взглядом этажерку. На полках ничего, хотя бы отдаленно напоминающего шахматные фигурки, не было.

– Желаете меня обыскать? – Глинский смешным жестом поднял руки вверх. – Не возражаю. Приступайте, не стесняйтесь! Никаких шахмат я с собой не брал.

– Прекратите паясничать, – фыркнула она. – Опять деньги будете предлагать?

– На сей раз предлагаю не я, а небезызвестный вам господин Ирбелин.

– Мне ничего не нужно. Вам не удастся поселить меня на окраине города! Я не требую чего-то особенного, но в плохой район ехать отказываюсь.

– Кто вам сказал, что район плохой? Вы уже знаете, какие варианты вам предложат? И вообще, мой визит не связан с жилищным вопросом. Господин Ирбелин дарит вам… новые тапочки, как передовику социальной службы.

– Та… тапочки? – У Грёзы пересохло в горле от такой наглости. – Тапочки! Ясно, что за птица ваш Ирбелин!

– Не отказывайтесь. – Гость развернул упаковку и протянул девушке пару розовых атласных туфелек с лебяжьей опушкой. – Посмотрите, какая прелесть.

Грёза никогда не держала в руках таких восхитительных тапочек, не то чтобы носить. Ей захотелось примерить их, но неловко было за поношенные колготки со штопкой на самых видных местах.

– Проверьте, угадал ли я ваш размер, – настаивал Глинский. – Зовите меня просто Жоржем.

Смущение помешало Грёзе шумно выразить негодование по поводу его фамильярного тона. Туфельки заворожили ее – кажется, она с детства мечтала о таких.

– Ладно, – поспешно кивнула она. – Они мне будут впору, я вижу.

– Это еще не все, – повеселел Глинский. – Это только начало. А сейчас… закройте глаза… или нет, можете не закрывать. – Эффектным жестом он вытащил из пакета норковую шубку, развернул ее и встряхнул. – Оп-ля! Как вам шубейка?!

У Грёзы пропал дар речи, она тут же забыла о тапочках и откровенно залюбовалась нежнейшим серебристым мехом.

– Это… мне?

– Вам! – охотно подтвердил молодой человек. – Господин Ирбелин покорно просит принять в знак его особого расположения.

– Какого ра… расположения? Вы на что намекаете?!

– На ваше неотразимое очарование.

Глинскому плохо удалось скрыть иронию, и барышня ее уловила. Краска бросилась ей в лицо, а гость кинулся исправлять положение. Ох, уж этот его неистребимый сарказм!

– Вы только лишнего не придумывайте, – заговорил он, не выпуская из рук шубку. – Патрону свойственны широкие жесты! Ничего личного – обыкновенная галантность, желание доставить даме удовольствие. Для него купить такую шубку – все равно что для вас приобрести… перчатки.

Грёза перевела дух, и ей захотелось примерить шубку. Она только наденет и посмотрит на себя в зеркало – это ведь не преступление? Какая разница, почему Ирбелин решил сделать ей дорогой подарок – подкупает он ее или покупает? Она не собирается идти у него на поводу. Но раз уж Глинский принес шубу, стоит, хотя бы забавы ради, накинуть ее на себя.

– Пожалуй, я рискну, – робко улыбнулась она.

– Я помогу!

Глинский подал ей шубу, и девушка с трудом попала в рукава, до сих пор никто никогда не подавал ей верхнюю одежду, не ухаживал за ней. У нее не сразу получилось.

– Это с непривычки, – обронил Жорж.

Красивая одежда преображает любую женщину, даже невзрачную. Но Грёзу шуба превратила из дурнушки в принцессу. Уже неважно было, какая у нее прическа и что за обувь – благородный мех выгодно подчеркнул тонкие, изысканные черты лица, а бледный румянец на скулах придал этим чертам затаенный внутренний свет. Обещание неземного блаженства, сказал бы сентиментальный поэт. Скрытая чувственность, определил бы Дон Жуан. Дьявольское искушение, осудил бы строгий блюститель нравов.

Глинский не являлся ни первым, ни вторым, ни третьим – он воспринял метаморфозу, происшедшую с Субботиной, как чудо, которому не нашел объяснения.

«Она же прелестна! – подумал вдруг он, ощущая прилив желания. – Какой, в сущности, безделицы хватило, чтобы оттенить ее красоту, заставить ее засиять всеми гранями. Ах, Грёза, Грёза! Не зря тебе дали это имя…»

– Вам очень идет этот цвет, – сказал он, чтобы нарушить опасное молчание.

Слова порой разрушают внутреннюю магию момента, отрезвляют людей и возвращают их с заоблачных высей на земную твердь.

– Правда? – застенчиво улыбнулась она.

И звук ее голоса, совершенно другой, не тот, что пару минут назад, вновь погрузил Глинского в сладостное полузабытье.

– Послушайте, – удивляясь своей горячности, начал он. – Ирбелин сделал вам подарок, так возьмите его! Не гадайте о том, что побудило этого человека раскошелиться. Он не обеднеет, поверьте.

– Не знаю, Жорж, могу ли я доверять вам…

Она заколебалась, и чаша весов склонилась в пользу Глинского. Собственное имя в ее устах показалось ему вульгарным. Лучше бы она называла его Георгием, но теперь поздно что-либо менять.

– Пожалуй, я последую вашему совету, – добавила Грёза. – Была не была! В конце концов, я ничего не просила.

– Конечно, – улыбнулся гость.

– Я понимаю, что не должна брать подарки у этого… Ирбелина, но… очень хочется.

– Вы молодец. Только к такой шубе придется покупать новые сапожки.

– Потом как-нибудь, – погрустнела Грёза. – Я не умею копить деньги. Едва получу зарплату, тут же все потрачу. Я ужасная транжира!

Глинский обвел взглядом обстановку гостиной: истертые плюшевые накидки; портьеры с обвисшей бахромой; какой-то ободранный буфет, набитый остатками отслуживших свой срок сервизов; ламповый телевизор; выцветший матерчатый абажур над круглым столом – повсюду неприкрытая бедность, которая бывает в жилищах одиноких стариков. И эта молодая женщина еще обвиняет себя в расточительстве! Ему неудержимо захотелось выгрести из шкафов пришедшие в негодность пожитки, вытащить их во двор и поджечь. Устроить большой костер.

Грёза угадала его мысли и оскорбилась.

– Не смейте меня жалеть, – с вызовом сказала она. – Я этого терпеть не могу!

Глинский с удивлением обнаружил, что ему не хочется уходить. Старомодные вещи, которые пережили своих хозяев, придавали квартире какой-то неповторимый уют. Да и нынешняя их владелица производила на молодого человека странное впечатление – в ее поведении, манере говорить, в ее жестах и чертах лица было что-то, чему он не знал названия. Магнетизм… невыразимое очарование…

– Вы… не откажетесь поужинать со мной? – пробормотал он, не в силах более сопротивляться этому притяжению. – Надо же обновить шубу и… обмыть.

– Будем кутить! – решилась она и зажмурилась, как перед прыжком с большой высоты.

Глинский ни с того ни с сего ощутил себя на седьмом небе. Он из кожи вон лез, чтобы угодить ей, ужасаясь своему поведению.

На улице сыпал мокрый снежок. За углом дома, укрывшись в его тени, сидел в машине господин Ирбелин, наблюдал. Он не отдавал себе отчета, что привело его сюда. Или осознанно не хотел понимать. Он увидел, как со скрипом открылась рассохшаяся дверь парадного и вышел директор агентства «Перун», поддерживая за локоть девицу Субботину, как распахнул перед нею дверцу своего нового авто, припорошенного рыхлыми белыми хлопьями, как черная иномарка выпустила из выхлопной трубы дым и плавно, с достоинством покатила по узкой улочке к проспекту.

Ирбелин двинулся следом. Нечто невообразимое творилось в его иссохшей пустынной душе – без любви, без сострадания, без жажды поклоняться и жертвовать. Оказывается, сохранился еще на самом донышке его трезвого и сурового сердца неисчерпанный родник, который вдруг проснулся и зазвенел, оглашая сухую пустыню весенней песней, языческой и священной, как первый звук зарождающейся жизни…

– О, боже! – простонал он. – Этого не может быть! Не может…

* * *

Виктор возвращался с дружеской попойки, изрядно набравшись. Они с товарищами, торгующими по соседству, праздновали день рождения. Ребята уговаривали его остаться, обещали пригласить девочек, но Виктор рвался домой. По дороге он заскочил в супермаркет и купил фруктов и вина для Грёзы. Она сейчас, как никогда, нуждается в мужском плече, в бескорыстном участии. История с шахматным королем совершенно выбила ее из колеи. Женщины так уязвимы, их так легко вывести из равновесия, испугать. Подумаешь, какая-то деревянная фигурка! А сколько ужаса было в глазах Грёзы, когда она рассказывала о странном появлении этого короля. Как будто вещи могут сами собой пропадать и находиться! Мистика – продукт женских фантазий. На самом деле всему в конце концов находится вполне разумное объяснение – это бывший оперативник знал по собственному опыту.

Проезжающий мимо «Пассат», подняв волну грязи, смешанной со снегом, мелькнул впереди красными огнями. Виктор посторонился, уклоняясь от брызг.

«Машина Глинского, – догадался он, вмиг трезвея. – Зачем он сюда приезжал? Неужто решил приударить за Грёзой? Мол, девочка из детдома, беззащитная, наивная, почему бы не попользоваться?» Картинки наглых заигрываний Глинского, с ухмылкой шепчущего девушке на ушко скабрезные предложения, одна за другой возникали в воображении Виктора. Он ускорил шаг и последние метры до подъезда почти бежал.

На громкий стук в дверь Грёзы в коридор выглянула старушка.

– Варвара Игнатьевна, – кинулся к ней незадачливый «жених». – Грёза у вас?

– Чего шумишь? – возмутилась та. – Выпил лишнего, так ложись спать!

– Мне Грёза нужна!

– Зачем?

Варвара Игнатьева была осведомлена о том, с кем уехала Грёза, но не собиралась докладывать об этом Лопаткину.

– Поговорить с ней хочу! – не отставал парень.

– Утро вечера мудренее, – назидательно произнесла пожилая соседка. – При белом свете в голову приходят дельные мысли. Не то что на ночь глядя!

– А ну вас… – махнул он рукой и направился к двери Полины.

Варвара с неожиданной прытью метнулась за ним. Опасаясь, как бы подруга не выболтала правды, она поспешила предупредить нежелательное развитие событий.

– Ты куда? – сварливо спросила старушка, загораживая Виктору дорогу. – Полюшку тревожить нельзя, она хворает!

– Грёза у нее?

– Может быть, – не моргнув глазом, солгала Варвара. – У Полины недавно приступ случился, ее одну оставлять не годится. Вероятно, Грёза сидит с ней. А ты ступай проспись, потом и разговаривать будешь.

Виктор слегка остыл. Не исключено, что он спьяну обознался и черный автомобиль, проехавший мимо него по улице, не имел никакого отношения к Глинскому. Следовательно, этот нахальный тип к Грёзе не приходил, и все ревнивые подозрения Виктора основаны только на неуверенности в себе. Ему не стоит видеть в Глинском более удачливого соперника. Разве этот самовлюбленный пройдоха – пара Грёзе? Он же ни во что не ставит таких, как она. Сомнет походя крылышки мотыльку да и забудет.

– Ладно, пойду к себе, – согласился Виктор.

Варвара с облегчением вздохнула, улыбнулась по-стариковски, не разжимая губ:

– Правильно, Витюша.

Он повернулся, смерил ее долгим неодобрительным взглядом. Замучили вы, дескать, Грёзу своей немощью и болезнями, ни днем, ни ночью покоя от вас нет. Никаких условий для личной жизни!

– Сюда никто не приходил? – все-таки спросил он. – Насчет переезда?

– Поздно уже, – развела руками соседка.

Она не хотела обманывать, но и упоминать о визите Глинского не сочла нужным. Может, и не сложится у них с Грёзой серьезных отношений, зачем зря Виктора будоражить? Мужчины, они к себе бесконечно снисходительны, а к женщинам излишне требовательны. Не стоит давать им повода для ревности.

Варвара с Полиной прочили своей любимице счастливое замужество, а Виктор не являлся, по их мнению, достойным претендентом на руку и сердце Грёзы. Куда больше годился ей в женихи директор агентства «Перун».

Старушки как раз пили зеленый чай с мятой и беседовали о пропавших из сундучка покойной Фаины шахматных фигурках, когда услышали шум подъезжающей машины и увидели из кухонного окна господина Глинского во всей красе, с огромным пакетом в руках. Там, без сомнения, были подарки.

– Бьюсь об заклад, что молодой человек приехал свататься, – прислушиваясь к происходящему в коридоре, заявила Варвара.

Пожилые дамы страдали глухотой, поэтому им оставалось только строить догадки. Но то, что Грёза через час вышла во двор под руку с Глинским, воодушевило старушек.

– Какая шубка! – в один голос воскликнули они.

– Дружеским подношением такую дорогую, роскошную вещь назвать нельзя, – заметила Варвара. – Ясно, что это подарок от жениха.

Полина согласно кивала головой, улыбалась. Повезло Грёзе! Наконец-то судьба сжалилась над бедной девочкой.

Все это пронеслось в уме Варвары Игнатьевны, пока Виктор возился с замком: выпитая водка и раздражение мешали ему попасть ключом в скважину. Когда же парень скрылся в своей квартире, пожилая дама с сознанием выполненного долга отправилась спать. Не успела она раздеться, как раздался нетерпеливый стук в дверь – это был Виктор.

– Извините, Варвара Игнатьевна, – с досадой произнес он. – Одолжите спичек! Мои закончились, не идти же в магазин? И зажигалка, как назло, сдохла!

Бывает, всплеск эмоций или похожая ситуация обостряют память – и сильный дождь, например, вызовет воспоминание о том, как человек промок и простудился, а запах сирени вернет ему ощущение первого свидания. Пусковой механизм памяти непредсказуем. Слова Виктора о спичках словно что-то включили в сознании Варвары, она на миг застыла, потом молча принесла коробок и протянула соседу.

– Спасибо, – пробормотал тот.

– Иди с богом.

* * *

Ирбелин ходил по кабинету от окна к столу и обратно, думал. Поговорить с Жоржем о Субботиной или не стоит? Если завести разговор, это вызовет у Глинского подозрения. Ну и плевать!

После утреннего совещания он не выдержал и попросил директора агентства задержаться.

– Вручил подарок?

– Да, – просто ответил тот.

– И как? Она… не удивилась?

– Удивилась, – осторожно произнес Жорж. – Чуть-чуть. Но шубка из голубой норки растопила лед в ее сердце.

– Да что ты? – неприятно усмехнулся Ирбелин.

Они оба уже не упоминали о расселении жильцов приобретаемого дома, эта проблема считалась решенной: квартиры были подобраны, представлены потенциальным владельцам, которые дали предварительное согласие. Даже для Курочкиных нашелся подходящий вариант, многодетному семейству удалось выбить две смежные комнаты без удобств в общежитии завода, где трудился отец. Только Виктор Лопаткин еще колебался, но и с ним переговоры шли успешно.

– А что у тебя с этой… девицей Субботиной… интрижка завязалась? – скривился Ирбелин.

Он сам не знал, какой ответ мог бы ему понравиться.

– Вроде того, – неохотно признался Жорж.

Молодой человек ждал от патрона ответной откровенности, но не дождался.

– Будешь с ней встречаться? – спросил тот.

– Хотел бы. Необычная девушка со странным именем Грёза… совершенно не похожая ни на одну из женщин, с которыми мне доводилось иметь… отношения.

Мимолетное выражение в глазах Жоржа – сладостная отрешенность, присущая любовному томлению, подействовало на Ирбелина, как красная тряпка на быка.

– Что ты себе позволяешь, Глинский? – прорычал он, багровея. – Волочиться за сиротой от скуки, от пресыщенности развратными бабами – это… низость! Ты ведь бросишь ее, как бросал всех своих любовниц! Ты сломаешь девочке жизнь и пойдешь дальше, не оглядываясь и беззаботно насвистывая.

Лицо Жоржа помертвело, а Ирбелина бросило в жар. Они уставились друг на друга, как два разъяренных самца, готовых кинуться в драку.

– Впрочем, какое мое дело?! – первым опомнился босс. – Ф-ф-фу-у-у-у… ну и денек сегодня. Наверное, магнитная буря, солнечный выброс…

– Как бы не так, – не последовал его примеру Глинский. – Солнце тут ни при чем. Вы сами имеете виды на Субботину, патрон? Понимаю. У вас зоркий глаз! Вы раньше меня разглядели в жалкой замухрышке интересную женщину. Думаете, я поверил в сказки про благотворительность?

– Ты чертовски умен, Жорж. Это тебя или погубит, или выведет в люди. Но прошу, оставь девочку в покое. Иначе…

– Что? – нахмурился Глинский. – Ну что вы со мной сделаете? Уволите? Разорите? Или «закажете»? Это смешно. Я предлагаю честный поединок – вы ухаживаете, я ухаживаю, и пусть нас рассудит… любовь.

– Любо-о-овь?! Какие слова ты, оказывается, знаешь, щенок! – не на шутку взбесился Ирбелин. – Много ты понимаешь в любви! Как ты смеешь мне предлагать поединок? Сопляк ты еще… жизни не нюхал… молокосос…

Он схватился за сердце и, задыхаясь, откинулся на спинку кресла.

– Вам плохо? – наклонился к нему Жорж. – Лекарство есть? Может, воды?

– Пошел… вон…

Глинский вызвал из приемной секретаршу, она принесла таблетки, распахнула настежь окно. Сказала коротко:

– Уходите.

– Это серьезно?

– Надеюсь, нет, – укоризненно произнесла она, показывая глазами на дверь. – Идите же! Ему нужно отдохнуть.

На ватных от напряжения ногах директор агентства «Перун» – уже, возможно, бывший – покинул кабинет господина Ирбелина. Он не собирался уступать ему девушку ни при каких обстоятельствах. Увольнения он не боялся, знал, что работу найдет легко, да и патрон – не какой-нибудь мафиози, вполне респектабельный бизнесмен, который не станет рисковать репутацией и вступать в конфликт с законом из-за смазливой девчушки.

При последней мысли Жоржа обжег стыд – Грёза не заслуживает такой оценки.

– Все угрозы Ирбелина – чистый блеф, – прошептал он, спускаясь по лестнице к выходу из офиса. – Патрон взбеленился и потерял власть над собой. Небось уже жалеет о вырвавшихся у него словах.

Вчерашний вечер, проведенный с Грёзой, перевернул представления Жоржа о женщинах и об отношении к ним. Новая знакомая оказалась молчаливой и застенчивой, она сидела в машине тихо, боясь пошевелиться, и глядела в окно. Он с трудом уговорил ее зайти в кафе.

– Мы же собрались поужинать, – напомнил Глинский, притормаживая у небольшого уютного ресторанчика. – Вы обещали.

– Я в старом свитере, – отнекивалась девушка. – И вообще, мне неловко. Зачем все это? Вы зря потратите деньги.

– Заботитесь о моем кошельке? – развеселился он. – Лучше подумайте, что бы нам заказать.

– Я не разбираюсь в блюдах, – покраснела она до слез. – Меня никто никуда не приглашал ни разу.

– Значит, пора начинать!

Заказ ему пришлось делать самому. Грёза не очень хорошо управлялась с ножом и вилкой, поэтому Глинский тоже отложил нож в сторону, чтобы не смущать ее.

– Я далеко не сразу научился этой премудрости, – объяснил он. – Мой отец работал в котельной, а мама возилась со мной и братом-инвалидом. У нас дома за столом было не до церемоний – наесться бы досыта. Наверное, наша жуткая бедность заставила меня рано искать способ заработать побольше денег.

Его шокировала собственная откровенность. До сего момента он никому не рассказывал о своей семье, даже Ирбелину. Кому интересны чужие проблемы? Но Грёза слушала, внимая каждому его слову. Это ее не отталкивало, а, напротив, сближало с Глинским.

– Все-таки у вас есть родители, – вздохнула она. – И брат.

– Отец умер два года тому назад, – без тени горечи сказал Глинский. – А мама и брат живут за городом, на моем содержании. Я отсылаю им достаточно, чтобы они ни в чем не нуждались.

Грёза посмотрела на него другими глазами.

– Вам трудно было становиться на ноги? – с сочувствием спросила она.

– Это уже в прошлом.

Он ловил любопытные взгляды мужчин и женщин, сидевших за соседними столиками – его блестящая наружность слишком контрастировала со скромной внешностью и одеждой Грёзы. Они представляли собой странную пару.

– Пойдемте, потанцуем? – желая эпатировать публику, предложил Глинский.

Грёза совсем растерялась, но послушно встала и доверчиво положила руку ему на плечо. Ее прикосновение потрясло Жоржа – он никогда еще не испытывал подобного ощущения: затопившей его нежности и потребности отдать всего себя этой едва знакомой молодой женщине с таким трогательным изгибом губ, с непослушными завитками волос вдоль щек, с дрожащей голубоватой жилкой на шее. Эта жилка отсчитывала теперь не только ее, но и его пульс. Полнота жизни раскрылась для Глинского так просто и ясно, что дыхание его стеснилось, и он некоторое время молчал, привыкая к этому новому состоянию.

Они двигались в танце, завороженные друг другом, очарованные звуками медленного фламенко.

– Испанская музыка, – голос Жоржа сел от волнения. – Вам нравится?

Она кивнула.

Ресторанчик назывался «Дон Кихот». Интерьер был выдержан в мавританском стиле, а на стенах висели пейзажи с ветряными мельницами и портреты черноволосых красавиц в кружевных мантильях. В центре зала в подсвеченной нише стояла скульптурная группа: хитроумный идальго Дон Кихот верхом на Росинанте и его верный оруженосец Санчо Панса.

– Между прочим, испанские мастера обожают изготовлять комплекты шахматных фигур по мотивам романа Сервантеса, – блеснул эрудицией Глинский. – И вообще… писатель вложил в уста одного из героев книги мысль… не помню, чью именно… что предназначение шахмат – быть символом жизни.

Грёза вздрогнула и слегка отстранилась, поднимая на него глаза.

– Символом… жизни? – переспросила она, холодея.

– Да.

Глинский не понимал, насколько разным было их отношение к прозвучавшей фразе.

– Я… хочу чего-нибудь выпить, – прошептала она.

Он проводил Грёзу к столику и налил ей красного вина, улыбнулся, вовлекая ее в разговор:

– Вы, кажется, любите играть в шахматы?

– Я не умею играть! Вернее… я играю… по-другому. По-своему!

Она предпочла не объяснять как.

В центр зала, на маленькую площадку для танцев вышли профессиональные исполнители фламенко, мужчина и женщина, оба высокие, гибкие, со жгуче-черными волосами, и сразу приковали к себе всеобщее внимание. Она – в ярком платье с воланами, с цветком в прическе; он – в черном, расшитом блестящим узором прилегающем костюме. Начался танец огня: феерия страсти, любовной тоски и смертельной истомы. Прищелкивания пальцами, стук каблуков, нервная дрожь губ, рвущаяся наружу чувственность, рожденная под жарким небом Андалузии…

– Фламенко – страшный танец, – шепнул Глинский, наклоняясь к девушке. – Он выворачивает душу наизнанку. Нечто сродни цыганской магии. Шаманство, легализованное на подмостках испанских таверн! От этих ритмов мороз идет по коже. А? Поглядите-ка, никакой, казалось бы, эротики, партнеры не смеют коснуться друг друга, они словно соперничают, заклинают темное в себе, сжигают его!

Грёза подняла на него глаза с мелькнувшей в них искрой безумия. Взрыв аплодисментов проводил танцоров, наступившая затем тишина оглушила.

– Хотите еще выпить? – предложил он.

Она молча кивнула. После второго бокала вина ее потянуло на откровенность. Глинский терпеливо выслушал историю о доставшемся ей в наследство старинном сундучке с шахматами, отсутствующих четырех фигурках и, наконец, о чудесном появлении белого короля.

– Я связываю это с вами, – призналась Грёза. – Вы решили меня разыграть!

– Помилуйте, при чем здесь я?

– Разве вы не были знакомы с Фаиной Спиридоновной?

– Уверяю, нет.

Она посмотрела на молодого человека ласково-снисходительно, делая вид, что верит басням шаловливого проказника, и добавила:

– Впрочем, Полина и Варвара обещали вспомнить, куда могли подеваться фигурки.

– А они знают?

– Надеюсь.

* * *

Ольга устала – она спасалась от бессонницы, просиживая за компьютером ночи напролет. Утомительные часы, проведенные за работой, помогали на время отстраниться от горьких раздумий. Ольга занималась переводами с английского технических текстов, деньги ей платили небольшие, но в сумме с пенсией по инвалидности на жизнь хватало. Кроме того, она еще не полностью израсходовала вырученные от продажи квартиры средства.

Кратковременный сон, неглубокий и беспокойный, все-таки позволил ей немного отдохнуть. Неужели скоро закончатся ее страдания, утихнет ее злая тоска, и она станет свободной, сможет расправить крылья и взмыть в бескрайний вечный простор? Награда, которая ожидала ее в конце пути, манила покоем и благословенным небытием. Ничего не желать, не испытывать никаких чувств – ни любви, ни ненависти, ни отчаяния, ни боли – какая благодать! Но ее еще следует заслужить, закончив то, что начато.

– Мне предстоит доиграть последний акт драмы, – шептала Ольга, как заклинание. – Я сумею. Мне хватит сил!

Развязка стремительно приближалась. Ольга заметила, что по мере развития событий она утрачивает контроль над ходом вещей. С этим уже ничего не поделаешь. Вмешался кто-то иной, более могущественный, и действующие лица сошли с ума, подчиняясь чьей-то посторонней воле, нарушая намеченный порядок и выходя за рамки придуманных Ольгой правил. И все же ее инициатива пока преобладала. Вот только чем все это закончится?

В этой игре у Ольги были и партнеры, и противники, и случайные помощники, и даже зрители. Кульминация грозила поменять их местами, а финал и вовсе обещал быть непредсказуемым.

– Это уж как бог даст, – твердила Ольга, не забывая, однако, держать руку на пульсе.

Вот и сейчас, проснувшись и выпив чашку крепкого кофе, она вернулась к компьютеру. Не мешало бы просмотреть почту… Так и есть, пришел очередной отчет, Ольга пробежала его глазами, удовлетворенно вздохнула. Но какая-то ускользающая мелочь засела в уме, беспокоила, как крохотная, незаметная заноза. Что-то в этих сухих, деловитых строчках сквозило тревожное – хитро замаскированная ложь, неискренность.

Годы, проведенные без движения в инвалидной коляске, научили Ольгу улавливать тончайшие нюансы любого явления – так слепой обладает чутьем, далеко превосходящим ощущения зрячего. Видящий надеется на свои глаза; слепой компенсирует отсутствие зрения обостренной интуицией. Когда вокруг все кипит, движется, течет, мелькают лица и бурлят разговоры – внимание рассеяно большим количеством объектов, звуков и красок. Когда вокруг тишина, одни и те же стены, одни и те же вещи, один и тот же вид из окна – внимание ищет точку приложения. Оно становится кропотливым и педантичным, отслеживая малейшие детали, колебания и оттенки уже знакомого.

«Меня пытаются ввести в заблуждение? – подумала Ольга. – Похоже. Но… зачем?»

Ее пальцы забегали по клавиатуре, составляя вопрос: «Возникло нечто непредвиденное?»

Это было время, удобное для двухсторонней связи. Поэтому после некоторой задержки пришел ответ: «Ситуация нестабильная, в любой момент могут произойти изменения. Новые факты сообщу дополнительно».

«Меня не устраивают намеки, – сердито защелкала клавишами Ольга. – Требую подробных объяснений».

Десять минут прошли в напряженном ожидании с ее стороны и в молчании с противоположной. Наконец поступил ответ: «В данный момент проанализировать ход дела не представляется возможным. Появились осложнения».

– Какие еще осложнения? – процедила сквозь зубы она. – Какого черта?

Дальнейшая переписка выглядела следующим образом.

«Приступайте к активным действиям», – настаивала Ольга.

«Попробую».

«Я плачу вам деньги не за попытки, а за конкретный результат!»

«Конечно. Поэтому не стоит торопиться. Спешка – враг тщательно разработанного плана. Вы не учли побочных факторов, и это сказывается на развитии событий. Как быть со второстепенными фигурами, которые вмешиваются в процесс?»

«Ускорьте его!»

«Чтобы погубить все предварительные наработки?»

Ольга слегка остыла. «Не гони лошадей! – приказала она себе. – Иначе потеряешь возможность влиять на обстоятельства. Разумеется, лучше создавать нужные условия, чем приспосабливаться к уже существующим. Увы! Выбор невелик. Либо отказаться от задуманного, когда потрачено столько сил, столько средств, либо добиваться своего, несмотря ни на что».

– Обратной дороги у меня нет, – промолвила Ольга, чувствуя ноющую боль в висках. Усмехнулась. – Да и ходок я никудышный.

Она попробовала пошевелить пальцами ног – напрасный труд. Изуродованное тело не слушалось, зато ум все еще преданно служил хозяйке.

«Вы настаиваете на последнем акте?» – появилось на экране монитора.

У Ольги дрогнула рука, но она подавила нахлынувшие сомнения, ответила:

«Да».

«Тогда не торопите меня».

«Хорошо, – согласилась Ольга. – Вам виднее. Поступайте по своему усмотрению. Напоминаю: вы на финишной прямой. Размер вознаграждения будет зависеть от ваших усилий».

«Безусловно».

Она успокоилась – ненадолго. С тех пор, как они с Фэдом расстались, ее не покидало чувство, что она попала в плен собственных иллюзий, сыгравших с ней злую шутку; собственных принципов, которым она не могла изменить; одиночества, на которое она сама обрекла себя. И теперь к этой жестокой душевной пытке добавилось еще и физическое увечье, отнявшее у нее свободу передвижения.

– У меня есть единственный шанс вырваться на свободу, и я его не упущу! – прошептала Ольга, массируя виски.

На ее столе, рядом с монитором, стояла гравюра в рамке. Художник в современной манере изобразил древний сюжет: древнегреческий герой Язон, раздобывший золотое руно, и колдунья Медея предаются любовным ласкам под сенью раскидистого дерева.

В самые тяжелые минуты Ольга черпала в этой картинке вдохновение для того, чтобы продолжать жить, дышать, встречать новый день.

«Я тоже смогу, – мысленно повторяла она, глядя на прекрасное, со сверкающими очами, лицо Медеи. – Я сумею! Я не отступлю».

Иногда ей казалось, что эта древняя волшебница, жрица богини Гекаты, покровительствующей влюбленным, слышит ее, понимает и одобряет каждый ее шаг.

– Ты поможешь мне? – однажды осмелилась спросить у нее Ольга.

Ей почудилось, что Медея едва заметно приопустила ресницы в знак согласия. Или просто от напряжения у Ольги зарябило в глазах? Она бы предпочла первое.

* * *

Виктор проснулся с мыслями о Грёзе. Где она? Хлопочет на кухне, готовит завтрак для старушек? Или спит после ночной прогулки?

Это предположение подбросило новые поленья в тлеющий со вчерашнего вечера костер ревности. Неужели Варвара обманула его, убеждая, что девушка ухаживает за больной Полиной? С нее станется! Соседки обожают Грёзу и готовы выгораживать ее при любых обстоятельствах.

Обуреваемый подозрениями, молодой человек наскоро умылся, побрился, натянул спортивный костюм и отправился к Грёзе. Она открыла дверь перед самым его носом и шагнула вперед, держа в руках две тарелки с манной кашей, которые чудом не опрокинула на Виктора.

– Ой! Как ты меня испугал! Отойди же, видишь, я кашу несу?

– Ты куда? – глупо захлопал он глазами, словно это было неясно.

– Что ты делал под моей дверью? – рассердилась девушка.

– Давай помогу.

Избегая объяснений, он взял у нее из рук тарелку и пошел следом. Ее волосы, собранные в длинный, рассыпавшийся по спине хвост, тонкая талия, плавно переходящая в округлые бедра, и вся ее нервная и вместе с тем изящная походка пробудили у Виктора желание.

– Все, спасибо… – обернулась Грёза, останавливаясь у квартиры Варвары.

Виктор топтался рядом, продолжая держать тарелку с кашей.

– Ну, как вчерашняя прогулка? – спросил он, раздражаясь от ее равнодушия, от ее стремления отправить его поскорее с глаз долой. Небось Глинского она не гнала, любезничала с ним.

– Ты допрашивать меня вздумал?

– Как здоровье твоих бабушек? – поспешил он сменить тему.

– Неважно.

За дверью послышались шаркающие шаги Варвары.

– Ладно, отдай тарелку! – строго сказала Грёза. – Что стоишь как истукан?

– Надо тебе поднос купить, а то неудобно. – Виктор выдавил улыбку, изображая заботливого кавалера. – Еще прольешь на себя горячее!

Щелкнул замок, заскрипели ржавые петли. Девушка ловко подхватила две порции каши и скользнула в пропахшую лекарствами темноту Варвариной прихожей. Виктор нарочно сделал несколько шумных шагов по коридору, как бы удаляясь, вернулся на цыпочках и прильнул ухом к двери. Вдруг разговор пойдет о вчерашнем вечере? Старушка наверняка начнет приставать с расспросами…

– …плохо, деточка, – донесся до него обрывок фразы. – Давление замучило, проклятое, астма. Кха-кха! Кха! Думала, не доживу до утра-то! Кхх-хх-ххх…

Она закашлялась, а Грёза заворковала, уговаривая ее выпить теплого чаю, поесть. Из-за слабого слуха пожилых соседок и они, и девушка вынуждены были почти кричать.

– Не хочется, – громко отказывалась Варвара. – Кха-кха-кха! О-о! Чуть не забыла! Кха-кха! Мы с Полей про шахматы вспомнили… ну, про те фигурки, которых не хватает…

Голоса стали тише, видимо, женщины направились в кухню, и Виктор, как ни старался, не смог больше разобрать ни слова. До него доносились только бессвязные звуки и кашель.

– Старая карга! – возмущенно прошипел он. – Болтает совершенно не то, что мне нужно.

Он и раньше не питал теплых чувств к Варваре и Полине, которые явно его не жаловали, а теперь и вовсе разозлился на них. Мало того что они постоянно морочат голову Грёзе, так еще и взялись сосватать ей этого наглеца Глинского.

Разумеется, пожилые дамы открыто не выказывали своих предпочтений, но Виктор, как все ревнивые мужчины, если не улавливал интуитивно их скрытые настроения, то легко домысливал. Директор агентства подозрительно зачастил к жильцам аварийного дома, слишком вежливо разговаривал, слишком охотно шел на уступки. Куда подевались его высокомерие, вызывающий тон, агрессивный напор? Его тактика резко поменялась, а подобные вещи не происходят без причины.

Сам будущий покупатель появился пару раз, бегло осмотрел объект и, приняв решение, по-видимому, препоручил всю организационную часть Глинскому. Тот рьяно взялся за дело и преуспел в нем. Единственное, что бесило Виктора, это повышенный интерес сего господина к Грёзе. Что он задумал?

Как бывший оперативник, Виктор наметанным глазом заметил еще одну странность: уже дважды белый «Мерседес» потенциального покупателя стоял за углом соседнего дома, в удобном для наблюдения месте. Получается, что кто-то, желая остаться незамеченным, за кем-то следил. Кто и за кем? Хозяин дорогого авто имел достаточно средств, чтобы в случае необходимости нанять специалиста по наружке и не засвечивать собственную машину. Водитель-охранник самовольно не решился бы пользоваться в личных целях «Мерседесом» босса. Напрашивается вывод, что слежкой занимается сам Ирбелин! Для этого у бизнесмена должны быть серьезные основания. Какие? И второе. Кто из жильцов мог привлечь его внимание? Семья Курочкиных? Вряд ли. Немощные старухи? Сомнительно. «Значит, Ирбелин интересуется либо мной, либо Грёзой, – заключил Виктор. – Зачем ему я? Совершенно непонятно. А вот Грёза вполне подходит похотливому старикашке в любовницы. Богатому, избалованному дяденьке надоели искусные и циничные профессионалки, его потянуло на свеженькое, на чистоту и наивность, на бескорыстие. На простоту, которая нынче дорогого стоит».

– Ах ты, гад! – искренне возмутился Виктор. – Ах ты, паскудник! Вон, оказывается, что зреет в твоем извращенном уме! Напрасно надеешься! Не обломится.

Проклиная обеспеченных господ на чем свет стоит, кандидат в женихи пустился в размышления: ему предстояло составить конкуренцию сильному, уверенному в себе противнику. Вернее, противникам. Он был полон энтузиазма. У него есть козыри, которых лишены эти самовлюбленные господа: он лучше знает Грёзу, понимает, чем она дышит.

«Шахматы! – молнией вспыхнуло в голове Виктора. – Она поглощена ими, их неразгаданной тайной. Я обещал ей содействие».

Он спохватился, что до сих пор стоит в коридоре, не замечая сквозняков и запаха щей из кислой капусты, которым несло со второго этажа, от Курочкиных. Надо позвонить знакомому продавцу антиквариата, возможно, он даст дельный совет. В любом случае это повод прогуляться вместе с Грёзой, поболтать о шахматах и оказать ей услугу.

Продавец оказался на месте и с готовностью пустился в разглагольствования по поводу старинных, нередко изготовленных на заказ изобразительных шахматных комплектов. Особенно этим увлекались испанские мастера, их традиции восходят аж к пятнадцатому веку.

– Погоди, – перебил его Виктор. – Поделишься своими знаниями с моей девушкой? Когда можно зайти?

– Да хоть сегодня. Я буду в магазине до позднего вечера.

Грёза вышла от Варвары с озабоченным, хмурым лицом, неся в руке тарелку с остывшей кашей.

– Полине Прокофьевне совсем худо, – сказала она, увидев Виктора в коридоре и не удивившись. – Даже не смогла прийти позавтракать. Манка остыла, придется греть.

Обычно старушки собирались на трапезу у Варвары, чтобы Грёза тратила меньше времени на хождение из квартиры в квартиру. Но сегодня вышло по-другому.

– А ты… неужто так и стоял здесь? – покачала она головой. – С какой радости?

– Тебя ждал, – буркнул Виктор, замялся. – Это… насчет шахмат… Я тут позвонил знакомому, он обещал проконсультировать.

Грёза подошла к нему поближе, понизила голос:

– Варвара призналась по секрету, рассказала о четырех пропавших фигурках… Теперь их, правда, только три… – прошептала она.

– В чем призналась?

– Ну, они с Полиной вспомнили-таки, куда те подевались.

– Вот как? Может, они и про мои пропавшие фигурки вспомнят? – ехидно скривился Виктор. – А ты сразу уши развесила!

– Еще не успела, – огорченно вздохнула Грёза. – У Варвары горло перехватило, началось удушье, астма! Это все от волнения. Я ей велела не разговаривать. Потом расскажет. Вот иду к Полине, у той давление подпрыгнуло, едва языком ворочает.

Виктор закатил глаза, сделал страшное лицо и произнес замогильным голосом:

– Шахматы не жела-а-ают раскрывать свою тайну-у!

– Прекрати! – вздрогнула она. – Мне и так не по себе.

– Брось ты всякие глупости! Нас ждет специалист по антиквариату, вечерком сходим, покажем ему твои шахматы. Авось узнаем что-нибудь интересное.

– Если с бабушками все будет хорошо, – кивнула Грёза. – Я не стала Варварину дверь захлопывать, вдруг у нее опять приступ случится, а в квартиру не попадешь. Пока начнешь с ключами возиться, то да се – человек умереть может.

– Правильно, – одобрил Виктор. – Ладно, пойду кран чинить, у меня сегодня выходной, займусь бытом. Если что, зови!

Виктор отправился к себе, а Грёза – к Полине. Пришлось вызывать «Скорую», сбивать давление. День прошел тревожно, в суете и беготне. Два раза Грёзе звонил Глинский, но она не брала трубку, не до того было. Около четырех пополудни она прилегла отдохнуть, ноги гудели, голова раскалывалась.

Ее разбудил Виктор.

– А? Что? – испугалась Грёза, вскакивая. – Кому-то опять плохо?

– Тише, тс-с-с… – Он успокаивающе приложил палец к губам. – Я сделал тебе сладкий чай. Извини, не знал, что ты уснула.

Он поставил дымящуюся чашку на тумбочку.

– Как ты вошел?

– Очень просто. Все двери настежь! Никон орет, голодный, на весь дом.

– Ты его покормил?

– Конечно. Нашел рыбешку у тебя в холодильнике, дал ему.

– Спасибо.

Взгляд Грёзы смягчился, подобрел. Никон, свернувшийся у нее в ногах, мирно мурлыкал, сытый и довольный.

– С обновкой тебя, – сказал Виктор, пряча глаза.

Он уже видел на вешалке шубу из серебристой норки и терялся в догадках, от кого презент – от Глинского или от Ирбелина.

– А ты хочешь, чтобы я всю следующую зиму в пальтишке на рыбьем меху пробегала?

В голосе Грёзы кипела обида – на него, на бросивших ее родителей, на свою безысходную бедность.

– Я же тебе предлагал купить турецкую дубленку! Ты отказалась!

– Взял бы да купил! Люди вот не спрашивали.

– Какие люди?

Она отвернулась, промолчала. Не было смысла обсуждать свершившийся факт. Виктор пошел на попятную.

– Пей чай.

– Не хочу!

– Глинский приходил, – ровно, без всякого выражения, сообщил он. – Шастал по этажам с каким-то экспертом, потом с Курочкиными беседовал. Наверное, тебя повидать хотел.

– Откуда ты знаешь?

– Догадываюсь. Он в коридоре с врачами говорил, на лекарства старушкам деньги дал – к тебе подлизывается!

Грёза вспыхнула, резко поднялась, привела себя в порядок. Пора было готовить диетический ужин: варить бульон, овощи на пару, идти кормить больных.

Виктор понуро поплелся за ней в кухню, вызвался чистить картошку, морковь и лук. Она не возражала, но продолжала угрюмо молчать.

– Рано еще, – виновато промолвил он. – Твои подопечные наверняка спят. Давай пройдемся, ты же на воздухе не бываешь, сама, того и гляди, свалишься! В антикварный салон наведаемся.

Последний аргумент возымел действие. Грёза подумала, что Виктор, пожалуй, прав. Бульон готов, а очищенные овощи она сварит в последний момент. Пусть Варвара и Полина спокойно отдохнут.

– Только ненадолго, – сдалась она. – Через час мы должны вернуться.

– Обязательно! – просиял он.

Грёза нерешительно бросила взгляд на шубу, отвернулась и потянулась к пальто. Виктор неуклюже попытался перехватить инициативу, девушка раздраженно запротестовала. Ей невольно представилось, как непринужденно, легко это получалось у Глинского и как далеко до благородных манер Виктору. Он хороший парень, но…

– Ну ясно, – оскорбился он. – Где уж нам угнаться за буржуями?! Мы в кадетских корпусах не воспитывались.

– Что ты несешь? Подай лучше шарф.

Она замолчала на полуслове, уставившись на пресловутую этажерку, где совсем недавно появился белый король. На той же полке, примерно на том же месте стояла белая пешка: вооруженный воин в средневековых доспехах.

– Что с тобой? – спросил Виктор.

– Вон… там…

– Да что такое? – Он обернулся, пожал плечами. – Пешка. Всего-то!

– Нет! – Лицо Грёзы болезненно исказилось. – Ты не понимаешь! Откуда она взялась?

– Наверное, из твоего сундучка, – успокаивающе произнес он.

– Пойдем пересчитаем!

Она сорвала с себя пальто, бросила его на пол и устремилась в комнату, где лежали шахматы. Виктор спорить не стал, только развел руками.

Пешка, конечно, оказалась той самой, пропавшей. То есть теперь в наборе белых фигур недоставало не двух пехотинцев, а лишь одного.

* * *

Ирбелин забыл, когда он в последний раз посещал ювелирный магазин. Он зашел сюда наугад, не зная толком, с какой целью. Купить что-нибудь! Магазины для того и предназначены. Кому он собирался приобрести украшение? Себе? А может быть, ей? Грёзе?

От сверкающих в витринах камней и золота зарябило в глазах. К покупателю поспешила элегантная продавщица в белой блузке, причесанная на прямой пробор.

– Могу я помочь вам?

– Подберите что-нибудь оригинальное… для девушки.

– Сколько ей лет? – вежливо улыбнулась она.

Ирбелин рассеянно молчал.

– Думаю, больше двадцати, – наконец выдавил он.

– Что вы желаете приобрести? Серьги, цепочку, кольцо?

– На ваше усмотрение.

Продавщица понимающе кивнула, выбрала несколько украшений, показала. Ирбелин с бесстрастным лицом подержал изделия в руках, ни на чем не остановился.

– Возьмите вот этот браслет из белого золота с синими топазами, – посоветовала она. – Камни сверхмодные! Прямоугольная огранка, и дизайн эксклюзивный.

– Сколько? – сразу согласился Ирбелин.

Она назвала сумму.

– Вещь того стоит, – сказала продавщица, решив, что покупателя шокировала цена. – Синие топазы…

– Хорошо, – перебил он ее хвалебный монолог. – Я беру.

Он вышел из магазина с покупкой, пребывая в полном недоумении от собственной причуды. Давно он ничего не покупал и не дарил женщинам, с тех пор как второй раз развелся. Девицы на одну ночь довольствовались деньгами, а постоянной любовницы у него не было. Так, случайные связи, после которых оставался неприятный осадок и наутро возникало желание никогда больше не встречаться с партнершей.

Ирбелин вдохнул полную грудь холодного мартовского воздуха, свежего и колкого, остудив на мгновение сердечный жар. Несколько метров до машины он преодолел бессознательно, не чувствуя под собой ног, словно паря над тротуаром.

– В офис, Сеня.

Собственный голос показался Ирбелину чужим, раздавшимся оттуда-то издалека.

«Что со мной? Я болен? Можно сказать и так. Главное, теперь мне не хочется умирать, а ведь всего месяц назад я был близок к принятию смерти как неизбежного и спасительного конца, когда от скуки впору биться головой о стену. Или пить коньяк, рюмку за рюмкой».

Водитель торопливо выбросил сигарету, распахнул перед Ирбелиным дверцу и, пока тот усаживался, включил зажигание.

По дороге Ирбелин позвонил директору агентства «Перун». Глинский, без сомнения, порядочная сволочь, но специалист отменный. Жаль терять такого.

– Как-то оно образуется, – пробормотал он.

– Что? – прозвучал в трубке голос Жоржа.

– Это я не тебе, – буркнул Ирбелин. – Чем занимаешься?

– Я в администрации, решаю вопросы с документами, – как ни в чем не бывало ответил тот. Будто и не состоялся между ними разговор о девице Субботиной.

– Скоро освободишься?

– Минут через сорок.

– Жду тебя в кабинете! Поговорить надо.

«Мерседес» остановился на красный свет. Ирбелин смотрел, как пожилая пара переходит на другую сторону улицы, за ними, дурачась и хохоча, шагала стайка молодежи – одинаково одетые девушки и парни в джинсах, в свитерах и куртках. Не отличишь, кто есть кто! Во времена его молодости девушки и парни одевались по-разному. Впрочем, он уже смутно это помнит.

Внезапно Ирбелин ощутил себя старым, много пожившим и всего повидавшим человеком – разочарованным, обманутым судьбой. Да, ему удалось заработать много денег, добиться определенного положения в обществе, приобрести авторитет и влияние. А что дальше? Впереди, как ни старайся убедить себя в обратном, то же, что и у всех: закат жизни, болезнь, кладбище. Да, у него будут дорогой гроб и мраморный памятник, как доказательства его успеха. Глупость ужасная… нелепость!

– Я еще могу кое-что успеть, – прошептал Ирбелин. – Я еще могу наполнить смыслом быстрые годы!

– Вы что-то сказали? – обернулся Сеня.

– Смотри на дорогу! – рявкнул Ирбелин.

Водитель помешал ему постичь нечто важное, уловить правильную мысль.

В офисе он не стал подниматься по лестнице пешком, поберег сердце, вызвал лифт. В кабинете стояла духота, пропитанная запахом кожаной мебели и мокрой земли в цветочных горшках. Секретарша Ирбелина расставила эти вазоны, они были повсюду. Она усердно поливала цветы, подкармливала их и обрызгивала водой.

Ирбелин сел, достал футляр с браслетом. Синие камни причудливо переливались в искусственном свете, у них действительно была необычная огранка – тяжеловесно-квадратная, нарочито примитивная. Топазы прекрасно смотрелись в такой же незатейливо-массивной оправе из белого золота. Ей понравится.

– Разрешите?

Глинский явился раньше и застал патрона врасплох. Тот запоздало хотел спрятать футляр в ящик стола – не получилось. Черт! Нечего теперь мяться, ходить вокруг да около, смешить Жоржа. Надо говорить прямо.

Ирбелин так и поступил.

– Я купил ей подарок, – с вызовом, выставляя вперед подбородок, признался он. – Хочу, чтобы ты передал. От меня!

– Почему опять я? – опешил Глинский. – Почему бы вам самому не…

– Не твоего ума дело! – отрезал патрон. – Молод еще других учить.

– Я не понимаю…

– А никому не интересно, понимаешь ты или нет. – Ирбелин побагровел. – Твоя забота – выполнять, что велено!

– Но… она спросит…

– Вот и придумай подходящий ответ. Ты же у нас умный, Жора, как нобелевский лауреат! Что сопишь? Бери вещицу и отправляйся по знакомому адресу.

Глинский застыл как вкопанный. Впервые в жизни другой человек своим необъяснимым поведением ставил его в тупик. Чего он добивается? Ирбелин далеко не дурак и ничего не делает «от фонаря».

– Иди! – приказал патрон.

Жоржу пришлось подчиниться.

* * *

В антикварном магазине горели люстры из бронзы и хрусталя, стояли подсвечники в стиле барокко, напольные часы с огромными маятниками, большие китайские вазы, серебряная посуда, мраморные бюсты молодых женщин, греческих философов и римских императоров. На одной стене теснились картины, пейзажи и портреты в громоздких багетах; на другой – миниатюры в тонких рамках, гравюры, несколько темных от времени икон.

Виктор показал Грёзе большой глобус на деревянной подставке:

– Смотри, какой красавец!

Она нетерпеливо отмахнулась.

– Где твой друг?

Невысокий худощавый паренек помахал им рукой – сейчас, мол, подойду. Он не заставил себя ждать. Его волосы были гладко зачесаны назад, костюм висел на сутулых плечах, как на вешалке. Пиджак и брюки казались слишком просторными для своего хозяина. Модный, завязанный свободным узлом галстук не мог исправить впечатления, что паренек носит одежду, на два размера большую, чем надо.

– Знакомьтесь, это Анатолий, а это – моя соседка, – не называя Грёзу по имени, представил их друг другу Виктор.

– Очень приятно, – обнажил в улыбке мелкие неровные зубы его приятель. – Я к вашим услугам. Виктор говорил, вам нужна консультация по поводу комплекта старинных шахмат. Вы их принесли?

– Да.

– Давайте посмотрим. Пройдемте! – Он показал рукой в сторону отдельного прилавка, отгороженного от общего зала резной деревянной ширмой. – Там у нас стол экспертной оценки. Разумеется, я смогу дать только предварительное заключение. Для получения сертификата необходимо провести более тщательное исследование вашего раритета.

– Ты уверен, что это раритет? – с сомнением произнес Виктор.

– Ну, я полагаю…

– Я просто хочу вас кое о чем спросить, – не дослушала паренька Грёза. – Никакого сертификата нам не надо.

– Еще легче, – наклонил он прилизанную голову на тонкой шее. – Приступим.

На прилавке за ширмой стояли мощная настольная лампа, что-то наподобие микроскопа, компьютер с плоским монитором, чуть поодаль лежали лупы разных размеров и пухлые, растрепанные справочники.

Когда Грёза достала из пакета сундучок, у худосочного паренька загорелись глаза.

– Вы позволите? – Он еще сильнее ссутулился, открыл сундучок и сунул в него длинный, острый, как птичий клюв, нос. – Так-так… интересно… чрезвычайно любопытно!

На вид ему было не больше двадцати пяти, но говорил он, как пожилой, умудренный опытом профессор из дореволюционного университета. Подобная манера вести беседу с клиентами, судя по всему, казалась ему солидной и вызывающей доверие.

Виктор познакомился с этим продавцом-консультантом по антиквариату, еще будучи сотрудником милиции, тот иногда снабжал их отдел ценной информацией. Не отказал и на этот раз: по старой памяти.

Грёза про себя окрестила паренька «дятлом», наблюдая за его суетливыми движениями и быстрыми, резкими поворотами головы.

– О-о! – воскликнул он. – Не ожидал! Признаться, я удивлен.

Анатолий, вооружившись лупой, тщательно, со всех сторон рассмотрел сначала деревянный сундучок, затем доску и перешел к фигуркам. Он брал их одну за другой, крутил, переворачивал, при этом цокая языком, подносил к самым глазам, отодвигал… и со вздохом ставил на стол. Процедура затянулась. Виктору стало жарко, он расстегнул куртку и бросал выразительные взгляды на Грёзу. Девушка напряженно следила за каждым движением продавца, еле заметно шевеля губами.

– Ну, что? – не выдержала она.

«Дятел», который словно забыл об их существовании, дернулся, слегка распрямил спину и обернулся.

– А откуда у вас эти шахматы? – спросил он. – Тут не хватает белой пешки и черного ферзя. Где они? Неужели утеряны? Было бы жаль. Набор редчайший! Мне не приходилось видеть ничего подобного. Я бы датировал вещь приблизительно пятнадцатым или шестнадцатым веком. Место изготовления, скорее всего, Испания. Не приходилось там бывать?

Грёза отрицательно покачала головой.

– А я вот съездил в прошлом году в Валенсию. Давно мечтал! Эти готические руины, мавританские дворцы, мечети, мостовые, уложенные еще древними римлянами, монастырь Святого Франциска, остатки феодальных замков, апельсиновые рощи на побережье, сиреневые горы, высушенные на солнце скалы, цветущий в долинах миндаль, маленькие деревни у подножия средневековых цитаделей, остатки крепостных рвов, заросшие выгоревшей травой, прозрачные ручьи и водопады между камней…

Его глаза затуманились, подернулись влагой, лицо приняло умиленное выражение.

Виктор потерял терпение.

– Э… э… ты говорил о шахматах, Толик, – напомнил он. – Что их могли сделать в Испании.

– Да-да! – встрепенулся тот. – Полагаю, именно так! Ваш комплект в своем роде уникальный, но все же он имеет определенные признаки, указывающие на манеру изготовления тамошних мастеров. Вот, можете убедиться…

И парень пустился в долгие подробные объяснения, показывая на ту или иную деталь, подкрепляя свои слова непонятными терминами и авторитетным мнением неизвестных Виктору и Грёзе знатоков. В его речи завораживающе проскальзывали – Мадрид, Севилья, сеньор Рамирес Лусена, королевские сады, выставка шахматных коллекций в Филадельфии…

Из этого затейливого, обильно сдобренного звучными именами и названиями монолога следовало, что испанские мастера издавна славились изготовлением изобразительных шахмат, причем их излюбленными персонажами были странствующий рыцарь Дон Кихот, прекрасная Дульсинея Тобосская, оруженосец Санчо Панса, конь Росинант, ветряные мельницы и прочее.

– Это я уже знаю, – заявила Грёза.

– Где же тут Дон Кихот? – уставился на шахматные фигурки Виктор. – Где мельницы?

– Я и говорю, что ваш набор, по-видимому, эксклюзивный вариант! – с пафосом воскликнул «дятел». – Да и знаменитый роман Сервантеса был написан позже. Кто-то создал эти шахматы либо сообразно вкусам заказчика, либо для себя. Минуточку!

Он включил компьютер, и его длинные тонкие пальцы запорхали по клавишам.

– Вот, нигде нет ничего подобного этому комплекту, никаких упоминаний. А наша база данных одна из самых полных. Хотя постойте…

Анатолий снова углубился в файлы и папки, от усердия подергивая кончиком носа.

– А кто такой Рамирес Лу… Лусенов? – проявил сыщицкое чутье Виктор.

– Не Лусенов, а Лусена, – рассмеялся «дятел». – Пятнадцатый век был романтическим временем! Если я не ошибаюсь, именно тогда Рамирес Лусена написал труд «Забавы любви и искусство шахмат». Понимаете? Люди во всем искали чувственную нотку, поэзию, пронизанную поклонением даме. Представьте себе тогдашнюю Валенсию: пальмовые аллеи и тихие пруды, шумные торговые ряды, запах олив, апельсинов и фиников, величественные готические соборы, римские бани и роскошные дворцы. Могущественные сеньоры под сенью благоухающих садов предаются любовным мечтаниям или… шахматным баталиям! – неожиданно заключил он. – В Европе тогда увлекались шахматами и коронованные особы, и рыцари, и музыканты, и купцы, и – кто знает? – возможно, даже простолюдины. Кажется, именно молодые валенсийцы сочинили поэму «Шахматы любви»! Испанцы начали играть в шахматы по-новому и назвали этот стиль «игрой Дамы», заложив в него двойной смысл. Во-первых, подчеркнули, что самой сильной фигурой новых шахмат стал ферзь, королева. Во-вторых, сделали комплимент благородным и очаровательным женщинам.

При столь унылой внешности Анатолий, нужно отдать ему должное, имел возвышенную и поэтическую натуру.

– Ферзь? – переспросил Виктор. – Что-то я не понял.

– Очень просто, – улыбнулся консультант. – С тех самых пор ферзь-королева обрела право ходить на любые расстояния по вертикали, горизонтали или диагонали. И ей не стало равных! Кстати, вы меня отвлекли от поиска. Простите…

Он просматривал файл за файлом, разочарованно хмыкал, качал яйцеобразной головой, снова щелкал по клавиатуре.

– Что вы ищете? – придвинулась поближе Грёза.

«Дятел» оторвался от экрана монитора и потер свой покатый высокий лоб мыслителя.

– Ваши шахматы напомнили мне одну легенду, якобы родившуюся в Валенсии. Странствующие цыгане, которые называли себя фламенкос, по слухам, занимались магией, и некоторые сеньоры и сеньориты обращались к ним с разными просьбами. В основном их интересовало то же, что и людей во все времена: как приворожить кого-то, разлучить, навести порчу, любым способом заполучить желаемое. Цыгане-фламенкос считали себя потомками египетских фараонов, а в Древнем Египте, как известно, существовала самая сильная форма магии, по сравнению с которой наши доморощенные «магистры колдовских наук» – просто несмышленые дети. Между прочим, есть мнение, что знаменитое искусство фламенко уходит корнями в тайные ритуалы страны пирамид. И вот один богатый высокопоставленный сеньор, который все в жизни испробовал, от скуки заказал лучшему мастеру-резчику по дереву комплект шахматных фигур, похожих на крошечных человечков. Когда они были готовы, сеньор пригласил к себе во дворец старую цыганку и посулил ей полный ларец золота, если она придаст фигуркам жизненную силу.

– Как это? – хором произнесли Виктор и Грёза.

– Не знаю, – пожал тощими плечами молодой человек. – Однако цыганка исполнила его просьбу. Может быть, она очень нуждалась в деньгах или тот господин чем-то ей приглянулся, задел какую-то струнку в ее душе – словом, старуха своими заклинаниями наделила шахматные фигуры магическими свойствами. «Сначала разыграй ситуацию на шахматной доске, – сказала она. – А потом жди, чтобы все воплотилось в жизни. Только запомни: эти фигурки питаются жизненными соками. Если они начнут действовать, кто-то умрет». – «Ах ты, злодейка! – возмутился сеньор. – Я о таком не просил. Отмени свое чертово колдовство!» – «Поздно, – промолвила цыганка. – Заклинание не имеет обратной силы. Ты пожелал, твой и грех будет. А я – ни при чем!» Взяла обещанное золото и… пропала. Сеньор заснул, сидя в кресле, и проспал до утра. На рассвете он пробудился, сообразил, что визит старой колдуньи – не что иное, как сон, успокоился и занялся обычными делами. Но нет-нет да и возвращался мыслями к сундучку с шахматами. Сон не давал ему покоя. «Что, если попробовать? – спрашивал сеньор не то у себя, не то у кого-то неведомого, выше его по рангу. – Ведь этого не может быть! Какие-то деревянные фигурки никоим образом не повлияют на судьбы людей, не заставят обстоятельства измениться! В это же смешно верить!» Сеньор долго сопротивлялся, но искушение оказалось слишком велико, и он не удержался, рискнул. Результат поразил его и напугал до смерти.

Анатолий многозначительно замолчал, глядя на свои пальцы с непропорционально длинными фалангами и выступающими косточками суставов.

«Как у скелета», – подумала Грёза.

– Ха! Где ты этих сказок начитался? – нарочито бодро усмехнулся Виктор.

– Вам повезло, что вы обратились именно ко мне, – вместо ответа произнес «дятел». – Полгода назад один коллекционер искал те самые шахматы: желание раздобыть их во что бы то ни стало превратилось у него в идею-фикс. Где-то в чьих-то забытых архивах он наткнулся на эту легенду. Шахматы имели длинную и запутанную историю, полную белых пятен, они переходили из рук в руки, и последнее упоминание о них гласило, что какой-то отпрыск русской княжеской ветви, умирая на средиземноморском побережье от чахотки, оставил их своей сиделке, которая преданно и самоотверженно ухаживала за ним. Из чего коллекционер сделал вывод: шахматы находятся в России, здесь и следует их разыскивать. Как постоянный клиент наших салонов, он связался со мной, и мы взялись за дело. Поэтому я так хорошо осведомлен! – улыбнулся продавец. – Мне пришлось перелопатить горы информации. Увы, напрасно.

– Сиделка была русской? – уточнил Виктор.

– Разумеется. Она приехала в Испанию вместе со своим больным господином и после его смерти вернулась на родину. Это случилось в 1823 году. С большим трудом мне удалось напасть на ее след: бедная девушка понятия не имела, какую вещь она получила в дар. Она пыталась продать шахматы, чтобы хоть как-то свести концы с концами, но ничего не вышло. Если верить старинному преданию, комплект невозможно ни продать, ни купить – в данном случае предметом обмена служат не деньги, а жизненная субстанция! То есть шахматы могут перейти во владение только тому, кто оказал неоценимую услугу их предыдущему хозяину, и только после его смерти. Полагаю, далеко не каждый, к кому в руки они попадали, были осведомлены об их магических свойствах, возможно, почти никто. Эти шахматы имеют еще одно удивительное качество: что бы ни произошло, они всегда возвращаются к своему хозяину. Их нельзя украсть, выманить обманом и так далее, рано или поздно они так или иначе будут составлять полный комплект.

Милицейская закалка Виктора, практика и реалиста, не позволила ему поддаться влиянию этой туманной, но заманчивой истории.

– Ты веришь в эту чепуху? – без обиняков спросил он Анатолия.

– Конечно, нет. Должен заметить, что многие раритеты со временем приобретают своеобразный мистический ореол, обрастают слухами, легендами, что значительно повышает их привлекательность как объекта купли-продажи. Когда за антикварной вещью тянется шлейф загадочных историй, она фантастически вырастает в цене! Многие коллекционеры или просто любители старины специально придумывают разные небылицы, которые передаются из уст в уста, и с годами уже невозможно отличить правду от вымысла.

По мере того как молодой человек говорил, Грёза то бледнела, то краснела, то сжимала руки, то закусывала губу. Она ужасно разволновалась, но не хотела показывать виду.

– Что же тот коллекционер? – не унимался Виктор. – Удалось ему приобрести волшебные шахматы?

Сарказм, сквозивший в его словах и написанный на лице, ничуть не задел «дятла».

– Естественно, нет! – захихикал Анатолий. – Мы подобрали ему два чудесных шахматных комплекта, оба изготовленные в восемнадцатом веке, он выбрал один, заплатил и, кажется, успокоился. Он чрезвычайно серьезно отнесся к факту, что те шахматы купить нельзя. Это его отрезвило! Коллекционеры все немного чокнутые.

– А наш набор? – непослушными губами вымолвила Грёза. – Он не может быть… тем самым?

Анатолий по-птичьи склонил голову набок, нахмурился и развел руками в воздухе, будто крыльями взмахнул.

– Вынужден вас огорчить, сударыня, но эти шахматы – обыкновенные. То есть – поймите меня правильно – они весьма ценны как произведение искусства и как предмет антиквариата… – Он смерил девушку снисходительным взглядом. – Но и только. Хотя это и само по себе немало! Предположительно пятнадцатый или шестнадцатый век… Заманчиво! Подобные подлинные вещи встречаются крайне редко. Не исключено, что это подделка. Не огорчайтесь, ради бога! – спохватился он. – Существуют такие умельцы по изготовлению фальшивок, что диву даешься. Бывают случаи, когда подделки попадают не только в коллекции, но и на аукционы – после тщательных проверок. Экспертиза и еще раз экспертиза! Даже наличие сертификата не дает гарантии подлинности.

Грёза готова была расплакаться.

– Значит, мои шахматы поддельные? – ее голос дрогнул.

– Я склонен думать, что да. – «Дятел» виновато опустил ресницы. – Теперь, когда я внимательно к ним присмотрелся, у меня появились кое-какие сомнения. Но вы не расстраивайтесь! В любом случае их делал настоящий мастер. Каждая фигурка – шедевр. А чего стоит доска и оригинальный футляр в форме сундучка?! За них можно выручить приличную сумму.

– Почему же ты считаешь их фальшивкой? – вдруг обиделся Виктор.

– Видите ли, на изделии нет никаких опознавательных знаков мастера или клейма гильдии ремесленников. Это настораживает.

– Изготовитель подделок не упустил бы такой важной детали!

– Наверное, ты прав, – поразмыслив, согласился с ним Анатолий. – В общем, я в замешательстве. Ничего конкретного сказать не могу. – Он с вежливой улыбкой повернулся к Грёзе. – Если вы решите продать шахматы, милости прошу в наш салон. Я лично позабочусь о том, чтобы вы остались довольны. Цена превзойдет ваши ожидания! Маленькая проблема – не хватает двух фигурок, – к сожалению, снижает выгоду от сделки, но незначительно. Хотите, я позвоню одному нашему клиенту прямо сейчас?

– Не надо! – испугалась Грёза и схватилась за сундучок.

– Позвольте, я помогу. – Анатолий аккуратно, бережно сложил доску и фигурки в футляр и протянул ей. – Прошу. Извините, если я разочаровал вас.

– Скорее озадачил, – пробурчал Виктор.

Теперь Грёза станет еще больше переживать из-за этих шахмат. Будь они неладны! Пожалуй, решит, что они не простые, а именно те самые, о которых наплел столько небылиц Анатолий. Тьфу! Не надо было ходить к нему. Кто же знал?

– Это обычные шахматы, – сказал он, когда они с Грёзой вышли из магазина. – Поверь мне. В жизни все гораздо проще, чем кажется.

– Пойдем быстрее домой, – спохватилась она. – Надо Варвару и Полину проведать. Как они там?

Всю дорогу Грёза была задумчива, не замечала прохожих, спотыкалась и, если бы не твердая рука Виктора, наверняка налетела бы на кого-нибудь или, чего доброго, упала.

Виктор же постоянно ощущал чье-то пристальное внимание, старался уловить, откуда оно исходит, и, уже поворачивая во двор, краем глаза заприметил автомобиль, скользивший следом за ними.

* * *

Оттепель сменилась похолоданием. Апрель словно остановился на распутье, гадая – прийти ему в Петербург или повременить? Пусть март натешится досыта, наиграется осколками льда и мокрым снегом вперемежку с дождем, украшая городские крыши гирляндами сосулек, оплакивающими его уход.

Ольга зябла, кутаясь в пуховый платок, который остался от матери. «Хорошо, что мамы уже нет», – подумала она и не ужаснулась своим мыслям. Милая интеллигентная мама, читавшая ей на ночь сначала сказки Пушкина, потом стихи Лермонтова, Есенина и Цветаевой, за всю жизнь мухи не обидевшая и не сказавшая ни о ком худого слова, не заслужила такого – наблюдать душевную и физическую агонию любимой, единственной дочери.

А может быть, ей не стоило внушать Ольге восхищение творчеством этих людей? Ведь никто из них не умер своей смертью. Пушкин и Лермонтов погибли на дуэли, Есенин и Цветаева покончили с собой. Может быть, талант и ярко выраженная индивидуальность влекут за собой наказание? Но чье? Кто вершит суд и расправу? Может быть, нельзя выделяться из толпы, демонстрировать свою особенность, непохожесть на других? Не то тебя затравят, засмеют, станут глумиться и… сживут со свету?

Что, если этот трагизм, эту неукротимую страсть, этот душевный надлом, стремление к чему-то недостижимо великому, к недоступному простым смертным совершенному идеалу Ольга впитала еще в детстве, слушая дивные по красоте и силе поэтические строки, несущие в себе флюиды их создателей?

Она тоже пробовала писать, но неудачно. Восторженные похвалы матери произвели обратный эффект, тетрадка с посредственными любительскими стихами была разорвана и сожжена. Не то – поняла Ольга и с тех пор не возвращалась к творческим опытам. Мама робко намекала на карьеру поэтессы или хотя бы журналистки, но, наткнувшись на решительный отпор, отступила. Какая разница, чем будет заниматься ее дочь?! Она и без диплома не пропадет, потому что ее главное достоинство – потрясающая внешность. Правда, институт все же окончить не помешает на всякий случай.

Изысканную, редкостную красоту Ольги мама восприняла как высшую милость, данную ей в утешение: ведь ее собственная жизнь не удалась – ни мужа, ни нормальной работы, ни денег. Одна радость – пригожая, умная дочка. Сколько Ольга себя помнила, мама по ночам трудилась: вязала на заказ шапочки, носки и варежки, свитера, шарфы, а утром с красными глазами шла на работу в свою контору, где печатала на машинке какие-то документы. Она не роптала – о, нет! – она готова была вовсе не спать, лишь бы заработать Оленьке на новые сапожки, на платьице, на фрукты и сладости. Мама экономила каждую копейку, но всегда покупала хорошие книги, если удавалось, или билеты в театр. Она привила дочери любовь к живописи.

Живопись! Ольга застонала, вспоминая мастерскую Фэда в мансарде, запах красок, неоконченные холсты, вкус его губ, его руки, измазанные углем. Он мог увлеченно набрасывать композицию будущей картины – и вдруг срывался с места, подхватывал Ольгу на руки, осыпал ее поцелуями, сжимал в объятиях, как безумный. Если это была не любовь, то что? Баловство, игра, пресловутое «половое влечение»! Все эти чужие, искусственные слова разбивались о накатывающую из прошлого страстную и сладостную волну, огнем вскипающую в венах, от которой останавливалось дыхание и замирал сердечный ритм… Блаженное мгновение смерти. Потому что Ольга не умела ни описать свое ощущение, ни выразить его каким-либо иным образом – оно словно выпадало из жизни. То был рывок в никуда, в пленительную зыбкую неизвестность… А чего она еще не изведала? Смерти!

Ольга подъехала на коляске к окну, отодвинула занавеску. Вверху и внизу двора-колодца одинаково белели два квадрата – неба и покрытого падающей снежной крупой асфальта.

– Наверное, я хочу повторить тот полет в никуда, – произнесла она, прижимая горячую ладонь к стеклу. Пролетающие мимо снежинки казались легкими порхающими ангелами с ледяными крылышками. Они такие крошечные, что их принимают за снег. – Куда вы? – шептала им Ольга. – Оставайтесь на своих небесах! Зачем вам опускаться на землю? Здесь столько страданий, столько горечи! Столько боли!

Но полет снежинок не остановишь.

– Я тоже хочу стать холодной и прозрачной, – взмолилась она. – Ничего не желать, ничего не чувствовать!

Снежинки неумолимо летели вниз, чтобы через несколько часов растаять, превратиться в грязную кашу на асфальте.

– Вот что с вами сделают здесь… – произнесла Ольга одними губами. – Вы меня не слышите. Меня никто не слышит! Даже бог… Он забыл обо мне.

Перед ней снова возникло мучительно красивое, мужественное лицо Фэда, его беспощадный взгляд, его ослепительная белозубая улыбка… и еще одно лицо рядом, нежное и печальное, с тихим светом в глазах.

«Это я и ты, – подумала Ольга. – Мы оба. Это наше творение, наша поэма о любви, наш неповторимый шедевр».

– Мы полетим вместе, – глядя на снег, вымолвила она. – Я больше не оставлю тебя в одиночестве. Я не брошу тебя! Я буду твоей сопровождающей. Ангелы ждут, они примут нас в свой чистый сверкающий мир.

Еще пару минут она смотрела в окно, потом резко отъехала, вернулась к столу, к экрану монитора. Ее пальцы набрали очередное сообщение для некоего адресата:

«Пора приступать к последнему акту».

Ольга коротко выдохнула, отправила сообщение и закрыла глаза. Из-под ее прелестных длинных ресниц выползли и потекли по щекам две прозрачные слезинки.

* * *

Господин Ирбелин уже лет пять не фотографировал. Недавно ему подарили на день рождения отличный цифровой аппарат, который лежал без дела в ящике стола. Надо же, пригодился! Пришлось вспомнить старые навыки.

Вчера Ирбелин, словно влюбленный мальчишка, подкараулил девицу Субботину, как он упорно продолжал называть Грёзу, и нащелкал кучу фотографий: девушка выходит из парадного, вот она в профиль, со спины, сбоку, анфас, в огнях фонаря, в огнях витрин. Вот она, опираясь на руку молодого человека, спускается в подземный переход, вот поднимается по ступенькам; идут по улице, болтают… Черт! Еще один ухажер выискался! А она пользуется успехом, эта Субботина. Мужчины просто шалеют от нее! То Глинский, то этот сосед. Уж лучше Глинский, он хоть бизнесом занимается, умеет деньги делать, чем продавец с оптового рынка. Как ее угораздило спутаться с таким недотепой? А может быть, она вообще девушка покладистая, безотказная? Кто позовет, поманит ее кусочком лакомства, словно собачонку, туда она и бежит? Детдомовское житье-бытье – не сахар, там чему угодно научишься. Может, она привыкла отдаваться за еду, за шмотки, за пару тысяч рублей? Существовать пристойно в таком городе, как Питер, отнюдь не дешево. За квартиру платить надо, мало-мальски одеться-обуться надо, плюс расходы на питание, на транспорт, да и косметика кое-какая не помешает, духи опять же, разные там шпильки-расчески. А какая зарплата у социальных работников? Мизерная. К тому же, говорят, Субботина – девица сердобольная, жалостливая, своими крохами норовит поделиться со стариками. Дуреха! Нищий нищему не подает.

– Фу-ты! – разозлился Ирбелин. – Что это я? Разве мне не все равно? Оказал ей благотворительную помощь, и ладно.

Но он с жадным любопытством наблюдал, как Субботина и ее сосед держатся друг с другом – по-дружески, без излишней фамильярности, без отвратительных показных нежностей. Он пытался разгадать, что их связывает: приятельские отношения или нечто большее? А что у нее с Глинским? Или она водит за нос обоих мужчин?

Не переставая напряженно размышлять, он ухитрялся делать снимок за снимком, благо фотоаппарат позволял многое и без хлопот, оправдывая свою баснословную стоимость.

«Интересно, почему она не надела шубу, которую я ей купил? – ревниво подумал Ирбелин. – Погода как раз подходящая, чтобы напоследок пощеголять в мехах. Скоро потеплеет, и придется носить демисезонные вещи». Он невольно прикинул, в каком бутике можно будет приобрести новый наряд для девушки, элегантное полупальто или плащ, ведь в женской моде надо уметь разбираться. Поручить, что ли, это Глинскому? Тот не посмеет отказать патрону. Но будет взбешен! О-о, как он взовьется! Горяч, стервец, вспыхивает, как порох.

– Не будь ты классным сотрудником, послал бы я тебя подальше, – буркнул Ирбелин. – Куда ворон костей не заносил!

Он сухо засмеялся, делая очередной снимок. Пальто девицы Субботиной выглядело ужасно: мешкообразное, двубортное, серо-зеленого цвета, рукава на локтях вытянуты… кошмар! И этот парень ей под стать – в спортивных штанах, кроссовках и куртке, в руках несет какой-то пакет. Босяк босяком!

Ирбелин время от времени терял их из виду, ему приходилось ехать, прячась в потоке машин, чтобы оставаться незамеченным. Темнота и неторопливый шаг парня и девушки, которые, видимо, прогуливались, облегчали ему задачу. Они остановились у антикварного салона, вызвав удивление Ирбелина. Неужели зайдут? Зачем? В таком магазине самая ничтожная безделушка им не по карману. Просто поглазеть?

К его удивлению, парочка надолго задержалась в салоне. «Наверное, молодые люди перепутали антикварный салон с музеем! – ехидно подумал Ирбелин. – Прилипли к витринам, не оторвать. Как их только охрана терпит? Соблюдают приличия. Мало ли что граждане явно неплатежеспособны! Внешний вид бывает обманчив».

Он извелся, проклиная себя за опрометчивое решение проследить за Субботиной. Сдалась она ему! По всему видно – распущенная, корыстолюбивая девчонка, преследующая чисто меркантильные интересы. Ее можно понять, с такой смазливой мордашкой и стройной фигуркой обидно прозябать в бедности. Санкт-Петербург – город соблазнов. И всегда был им. Великая Северная столица необъятной России, хранящая эхо дворцовых переворотов и блеск призрачной порфиры. Здесь умели ценить женскую красоту во все времена.

Наконец дверь салона раскрылась и выпустила из сияющих недр возбужденную парочку. Молодой человек жестикулировал, барышня что-то отвечала, ее щеки раскраснелись, и, если бы не безобразная одежда, ею можно было бы залюбоваться. Пакет перекочевал к ней в руки, и она ни за что не соглашалась отдать его своему кавалеру.

Ирбелин, забавляясь, щелкнул фотоаппаратом и взглянул на часы. Он успел изучить распорядок дня Субботиной, из которого следовало, что барышне пора домой: скоро ужин, она должна позаботиться о старушках – еда, лекарства и прочее. Ее обязанности вовсе не предполагали такой жесткой привязки к подопечным, и подобное усердие вызывало недоумение. Строит из себя мать Терезу! Или питает надежды, что получит дарственную еще на две квартиры?

Господин Ирбелин выругался, а парочка между тем направилась по той же улице обратно. Он колебался: ехать за ними или заглянуть в антикварный магазин – уж больно любопытно, зачем они там торчали почти час? Ему едва удалось припарковаться поблизости, втиснувшись между двумя присыпанными снежком легковушками.

«Зайду, – решил Ирбелин, делая выбор в пользу магазина. – Потом успею догнать этих деятелей. А если и нет, не беда!»

В салоне к нему сразу поспешил молодой худощавый продавец-консультант. «Анатолий», – гласила табличка, прикрепленная к кармашку его костюма.

Ирбелин не привык попусту терять время. Он достал из портмоне двадцатидолларовую купюру и протянул парню со словами:

– Здесь только что были молодой человек и девушка в зеленом пальто. Они приобрели какую-нибудь вещь?

– Нет, – вежливо улыбнулся Анатолий, не притрагиваясь к деньгам.

– Они просто рассматривали товар?

– Отчасти.

Ирбелин вздохнул и добавил еще двадцать долларов. А этот консультант не промах!

– Зачем они приходили?

Анатолий незаметным, тщательно отработанным движением взял купюры и спрятал во внутренний карман пиджака. Он подумал, что Виктор и девушка не просили хранить цель их визита в тайне, так почему бы ему не заработать? Раз клиент платит, надо пользоваться моментом.

– М-м, господа хотели проконсультироваться по поводу старинных шахмат, – бесстрастно произнес он. – Когда изготовлены, где, кем? Ну, и определить примерную стоимость.

– Шахмат? – переспросил Ирбелин. Опять шахматы! Глинский тоже упоминал о каких-то шахматах. Субботина закатила ему скандал из-за шахматной фигурки. Если набор антикварный, то ее поведение понятно. – И что же? Вы сделали оценку?

Анатолий повел худыми плечами.

– Весьма приблизительную. Набор восхитителен, но, скорее всего, это подделка под шестнадцатый век. И… двух фигурок не хватает.

«Так вот что было в пакете, – догадался Ирбелин. – Шахматы».

– Это все? – он смерил продавца пристальным взглядом.

– Все.

– Они собираются продать шахматы?

– Очевидно, да… только не сейчас. Потом. Возможно, они хотят получить еще чью-нибудь консультацию.

– Угу, – раздраженно кивнул Ирбелин.

Он чувствовал себя полным идиотом. Что думает о нем этот напомаженный Анатолий? Сумасбродный коллекционер охотится за вожделенной вещью, ради которой готов опуститься до вульгарной слежки. Прекрасно! Просто отлично. Вот во что втравила его эта девчонка! Впрочем, какое ему дело до мнения обычного продавца?

– До свидания, – без каких-либо объяснений произнес Ирбелин и двинулся к выходу.

Дюжий охранник посторонился, пропуская его, вежливо открыл дверь.

Ирбелин с трудом выехал, стараясь не зацепить соседние машины, чертыхаясь, вырулил на проспект и направился к дому, который в ближайшее время должен был стать его собственностью. Он успел нагнать молодых людей и проследить, как они вошли в парадное.

– Что дальше? – спросил он себя. Захотелось курить, но Ирбелин уже год как бросил, из-за сердца. Несколько приступов оказались убедительней любой пропаганды. – Проклятье! Вот влип.

Он пошарил рукой в бардачке, не завалялась ли там пачка сигарет. Не нашел и со злостью опустил стекло со своей стороны. Холодный воздух со снегом приятно коснулся горячей щеки.

«О господи! Я слишком доверчив. Мне не следовало обращать внимания на сомнительные, неизвестно чьи заявления. Я клюнул, попался на крючок. Глупый карась! Что это, возрастные издержки? Или я расслабился, потерял бдительность? Наверное, и то и другое. У меня достаточно недругов, которые были бы счастливы «достать» неприступного Ирбелина. Я долго не давал им повода и наконец прокололся. – Острая боль в левой лопатке заставила его сжать зубы и глухо застонать. – Так и до инфаркта недалеко!»

Вдруг пришла мысль, что в случае его смерти имущество оставить некому – наследников-то нет. Труд всей жизни пойдет прахом.

Ирбелин откинулся на подголовник сиденья и глубоко вздохнул. В груди заныло. Он закрыл глаза и провалился в черноту: сказалась нервная нагрузка последних недель.

Его разбудили всполохи света: во двор въезжала машина «Скорой», видимо, кому-то из жильцов плохо. Снова одной из старушек или ребенку Курочкиных? Ирбелин, не соображая толком, зачем он это делает, сдал назад, в тень между домами. Не хотел, чтобы его «мерс» заметили, начали приставать с расспросами. Хотя, кто посмеет его допрашивать? С какой стати?

В теле ощущалась слабость, на лбу выступила испарина, руки дрожали. Если бы он даже решил уехать, то не смог бы.

Некоторое время Ирбелин боролся с дурнотой, положив под язык таблетку валидола, пока ему не полегчало. «Скорая», мелькнув фарами, уехала, почти все окна первого этажа горели. Метель… Ветер раскачивал лампочку над парадным, державшуюся на куске провода. Ее по просьбе жильцов кое-как приладил электрик, привезенный Глинским.

Ирбелин не поверил своим глазам, когда во дворе показалась милицейская машина. Что там у них, в доме, случилось?

Он так углубился во вчерашние события, что его компьютер «уснул». Ирбелин опомнился: он сидит не в «Мерседесе», а за столом в офисе, в своем кабинете, закрывшись на ключ, и рассматривает сделанные им вчера вечером и сброшенные на диск фотографии: барышня Субботина в профиль, анфас, сзади, вот она опустила голову, повернулась, нахмурилась, вот она улыбается. Хороша, черт бы ее побрал! Дивно прекрасна. Даже уродливое старое пальто, растоптанные полусапожки и серый платок на голове не могут ее испортить. Перед истинной красотой все бессильно. Это как природный алмаз: на вид – невзрачная сероватая стекляшка, внутри которой заключен колдовской блеск. Отмой, ограни, отшлифуй – и он засверкает.

Ирбелин выбрал самый удачный снимок, увеличил лицо девушки, хотя мог бы обойтись и без этого: ее черты нельзя спутать ни с какими другими, так они своеобразны, немного неправильны, именно их легкое несовершенство и есть тот божественный штрих, который придает лицу неповторимое очарование. Нельзя же назвать Джоконду безупречной красавицей, а весь мир веками замирает перед ней в восхищении.

Он тыльной стороной ладони прикоснулся ко лбу, смахнул мелкие капельки пота. Чего-чего, а такого поворота событий он не ожидал.

– Я думал, с женщинами в моей жизни покончено. Ан нет! Не зарекайся, болван.

Ирбелин связался с секретаршей и велел ей срочно найти Глинского.

– Георгий Иванович здесь, в приемной, – сказала она.

– Так что же ты не доложила?

– Вы приказали не беспокоить, – обиженно протянула она.

– Ладно, зови.

Ирбелин тяжело подошел к двери, открыл ее и впустил директора агентства «Перун». Не предлагая Жоржу сесть, приступил к делу. Его «вело».

– Субботиной нужны деньги. Она пытается продать старинные шахматы, видимо, единственную свою ценную вещь. Надо быть последовательным, раз я взялся помогать сироте. – Он осекся, помассировал левую сторону груди и выложил на стол пачку новеньких купюр. – Передай ей кое-какую сумму… вот. Пусть обувь себе купит нормальную, а то ходит чуть ли не… в онучах. Кажется, все.

Глинский предпочитал слушать, не задавая вопросов. Поведение патрона оставалось для него загадкой, а загадки на то и существуют, чтобы их разгадывать. Допустим, Ирбелин неравнодушен к Грёзе, тогда почему он избегает ее? Боится получить от ворот поворот? Или его смущает разница в возрасте?

– Нет, не все! – спохватился Ирбелин. – Что за фрукт за ней увивается? Лопаткин, если мне память не изменяет?

Глинский уже и сам навел справки, для порядка. Это входило в его обязанности.

– Бывший мент. Сейчас торгует на оптовом рынке.

– Странный виток карьеры. Почему Лопаткин уволился со службы?

Глинский пожал плечами. В подробности он не вдавался: смысла не было. А патрон, похоже, ревнует Субботину к молодому соседу.

– Почему люди увольняются? С начальством поругался, или зарплаты не хватало.

– Выясни, – потребовал Ирбелин.

– Хорошо. Я могу идти?

Патрон помедлил, блуждая взглядом по кабинету.

– Нет. Что там вчера произошло… в доме? Ты в курсе?

Предполагалось, что Жорж понимает, о каком доме идет речь.

– Одна из старушек скончалась. Приступ астмы, слабое сердце… В общем, проблема с ее переселением отпала. Вторая бабуля тоже на ладан дышит, у нее случилось что-то вроде инсульта.

– Надеюсь, мы тут ни при чем, – жестко произнес Ирбелин, ощущая ноющую боль в груди. Вот она, скорбная стезя человеческая, ведущая к смерти!

– Как можно?! – изумился Глинский. – Мы к пожилым людям относимся бережно, стараемся не нервировать. Старушки давно болеют! Врачи констатировали естественную смерть, милиционеры с этим согласились. Наши действия никак не сказались на…

– Иди, – перебил его патрон. – Мне отдохнуть надо.

Жорж вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь, а Ирбелин прилег на кожаный диван. На душе у него кошки скребли. Смерть старухи показалась ему дурным предзнаменованием.

* * *

Глаза Грёзы опухли от слез.

– Бедная Варвара! – причитала девушка. – Она умерла в одиночестве, когда никого не было рядом! Я бросила ее в такой ужасный момент!

– Не вини себя, – успокаивал ее Виктор. – Это могло произойти в любую минуту. Что же тебе теперь, не спать, не есть, не выходить на воздух? Ты не сиделка.

– Я должна была… должна была почувствовать! Зачем ты повел меня в дурацкий магазин? Если бы я осталась дома, то…

– Время смерти устанавливается приблизительно, – осторожно заметил Виктор. – Варвара Игнатьевна могла скончаться еще до нашего ухода. Пойми, есть вещи, которые нужно просто принять, смириться. Старики умирают, ничего тут не поделаешь. Вот Полина приняла это близко к сердцу, ее и парализовало – ни двигаться, ни говорить не может. Это хорошо, по-твоему?

– Они были как сестры, – заплакала Грё– за. – Прожили бок о бок много лет. Для Полины уход подруги – невосполнимая потеря. Я не удивлюсь, если она последует за Варварой.

Виктор промолчал. Он колебался: говорить Грёзе или нет?

– Полина совсем плоха, – всхлипывала девушка. – Врачи сказали, лучше не забирать ее в больницу, там за лежачими ухаживать некому.

– А здесь, значит, есть кому! – не сдержался молодой человек. – Ты, что ли, горшки носить будешь?

Грёза вытерла красные воспаленные веки, шмыгнула носом и собралась уходить. Она со вчерашнего вечера не заходила домой, ей нужно было помыться, переодеться. Предстоял длинный хлопотливый день.

Возвратившись вчера с прогулки, она заглянула к Варваре, обнаружила ту бездыханной и закричала. Началась суета, Виктор вызвал врачей и милицию; на шум из своей квартиры, бледная и вялая, на дрожавших от слабости ногах, выползла Полина. Печальное известие сразило ее, она упала, и приехавшие медики, убедившись в том, что Варваре Игнатьевне помощь уже не требуется, занялись ею.

– Кажется, инсульт, – сказала Грёзе молодая врачиха. – Вот список лекарств. Вызовите завтра невропатолога. Да, вы можете договориться с медсестрой из поликлиники, чтобы приходила делать уколы. – По выражению ее лица стало ясно: надежды на выздоровление мало. – У нее родственники есть?

Грёза не ответила, а врачиха и не слушала, она торопилась. Потом нагрянули стражи порядка, всех опросили и удалились. Виктор не отходил от девушки, бегал за водой, подносил то одно, то другое. Ночь тянулась бесконечно. Грёза провела ее у постели Полины Прокофьевны, а под утро, совсем разбитую от усталости и слез, Виктор увел ее к себе, напоил чаем, дал две таблетки валерьянки. На нее было жалко смотреть.

– Оставайся у меня, – предложил Виктор. – Душ я отремонтировал, мойся и ложись на диване, вздремни пару часов.

– А ты?

– Мне на работу пора.

– Пойду лучше домой, – упрямо сказала Грёза. – Там кот голодный.

– Я его к себе забрал, накормил колбасой, вон он дрыхнет!

Только после его слов девушка заметила Никона, свернувшегося калачиком на табуретке.

– Где шахматы? – вдруг спросила она.

Виктор с укоризненным вздохом подал ей пакет с сундучком.

– На, бери. Никуда они не делись.

– Извини, я хочу домой, – повторила Грёза. – Проводишь? Что-то мне боязно.

Виктор взял под мышку кота и пошел следом. Он все не решался сказать ей…

В ее квартире было холодно и темно. Кот недовольно мяукнул, вырвался из рук Виктора и побежал в кухню.

– Включи свет! – попросила Грёза.

Виктор нашел выключатель, щелкнул им. Она почему-то сразу кинулась к этажерке… и попятилась, с тихим стоном покачнулась. Виктор подхватил ее, чувствуя через одежду тепло ее тела.

– Это шахматы! – прошептала она. – Это они! Те самые!

– Ерунда!

– Смотри… – Ее дрожащий палец показывал на этажерку. На излюбленной шахматами полке стояла белая пешка: воин в средневековой амуниции. – А-а-а! Это уже третья… Как там сказано, в легенде? Они… питаются жизненными соками. Вот почему Варвара умерла!

– Что-что? – не понял Виктор.

– Ну… они появляются, и кто-то умирает. Теперь еще кто-то… умрет.

Девушка побледнела и задрожала сильнее.

– Какая чушь! Не выдумывай, пожалуйста, – неуверенно возразил сосед. – Что за глупости приходят тебе в голову? – Он взял пешку-воина в руки и покрутил, разглядывая. Фигурка ничем не отличалась от тех, которые мирно лежали в сундучке.

– Как она здесь появилась, по-твоему? – спросила Грёза. У нее даже глаза просохли от волнения. – Вчера вечером мы отправились на прогулку и взяли с собой шахматы, чтобы показать их твоему знакомому. Сундучок все время был с нами, а когда мы вернулись, то застали Варвару мертвой…

Виктор и без ее объяснений отлично помнил, как Грёза, едва переступив порог парадного, устремилась к Варвариной двери, благо старушки доверили ей запасные ключи от своих «апартаментов» на всякий случай. Обнаружив, что ее подопечная не подает признаков жизни, Грёза подняла крик. Виктор кинулся на помощь, осмотрел тело и понял, что торопиться уже некуда. Сундучок, чтобы не оставлять его без присмотра, Виктор отнес к себе в квартиру.

– Давай пересчитаем фигуры, – предложил он. – Может быть, ты сама, уходя, забыла эту пешку на этажерке?

– Но ведь Анатолий все пересчитывал, – напомнила она. Впрочем, Виктор тоже не забыл подробности посещения антикварного салона. Но должен же он хоть как-то ее успокаивать? – Это та самая пешка, которой не хватало. Теперь в наборе отсутствует только черный ферзь!

Они все-таки достали шахматы из футляра и проверили. Грёза оказалась права: учитывая обнаруженную пешку, все фигуры, кроме черного ферзя, были на месте.

– И что это значит? – рассеянно спросил Виктор. В данный момент его занимал совершенно другой вопрос: говорить ей или нет? – В моих шахматах тоже не хватает фигур, я же не паникую из-за этого?

– Но у тебя они не появляются, словно из-под земли.

Он вынужден был согласиться с ее словами. От навязчивых мыслей о шахматах ее могло отвлечь только нечто более насущное. И Виктор решился наконец поделиться с ней своими подозрениями.

– Вчера двери всех квартир, кроме моей, оставались открытыми?

– Да, – выпалила она, не задумываясь. – Ты сам знаешь. Я носилась туда-сюда как угорелая, мне неудобно было возиться каждый раз с ключами.

– А когда ты заперла все двери?

Грёза подняла глаза к потолку, потом перевела их на Виктора.

– Перед уходом на прогулку.

– Значит, до нашего ухода кто угодно мог войти и к Варваре, и к Полине, и к тебе. Так?

– Ну, так. К чему ты клонишь?

– А к тому, что вчера по дому шастали все, кому не лень, в том числе и твой Глинский, который привозил то электриков, то газовщиков, то…

– При чем тут Глинский? – вспыхнула она.

Виктор придвинулся к ней поближе, оглянулся на входную дверь и перешел на шепот.

– Я сейчас скажу тебе одну вещь, только, ради бога, не пугайся. Кажется, Варвара Игнатьевна умерла не своей смертью.

– А… как?! – Глаза девушки округлились, щеки побледнели. – Что ты… что за намеки?

– Ее задушили.

Грёза зажала ладошкой рот, подавляя готовый вырваться крик.

– Когда я осматривал тело, увидел перышко от подушки, застрявшее в ее волосах, надо лбом. Тогда как она лежала лицом вверх. Скорее всего, кто-то прижал к ее лицу подушку, подержал, и, поскольку у Варвары обострились астма и сердечная болезнь, она и так едва дышала и не могла оказать сопротивления. А испуг и подушка на лице быстро сделали свое дело. Внешне это выглядит как естественная кончина.

– Но… как же врачи, – пролепетала Грёза, когда к ней вернулся дар речи. – Они что, ничего не заметили?!

Виктор пожал плечами.

– Бригады «неотложек» измотаны, особенно ночью. Они не в силах фиксировать мельчайшие детали, тем более что пациенты преклонного возраста часто умирают у них на глазах. Привычка притупляет внимание. Да и не в компетенции врачей – устанавливать причину смерти, им это не нужно. Вернее, я имел в виду, если на трупе нет серьезных травм или других явных признаков насилия, они указывают в заключении медицинские показатели: остановка сердца, инфаркт, прекращение дыхательной деятельности вследствие… и так далее. Я не специалист.

– А… милиция? Они же обязаны…

– Поверь, этим ребятам совсем не хочется заводить дело, если никто не настаивает, – перебил ее Виктор. – Гораздо проще списать все на возраст и болезнь. И потом, внешне тело выглядело вполне пристойно. То есть у них не было повода усомниться в том, что старушку отправил в мир иной приступ болезни. Варвара вообще могла умереть от испуга, едва на ее лице оказалась подушка и она осознала намерение убийцы. Боюсь, и вскрытие ничего не добавит к врачебному заключению.

– У-убий-цы? – заикаясь, выдавила Грёза.

– Представь себе, да. Кто-то позаботился о том, чтобы и старушку укокошить, и следы замести. – Он посмотрел на девушку долгим задумчивым взглядом.

– А пе…перышко? Ведь ты же заподозрил, что… значит, и другие могут…

Она смешалась.

– Пришлось взять грех на душу, – вздохнул Виктор. – Перышко я забрал еще до приезда «Скорой», и подушки в изголовье поправил, придал картине естественный вид. Для твоего же блага.

– Для… – У Грёзы пересохло в горле. – Для… чего?

– Посуди сама, – спокойно заговорил он. – Чьи отпечатки пальцев в квартире Варвары имеются повсюду? Кроме хозяйки и Полины – твои. Кто имел ключи от обеих квартир? Опять же ты. Кто на протяжении всего дня беспрепятственно входил к Варваре? Кого она хорошо знала и могла подпустить к себе?

По мере того как он говорил, с лица Грёзы исчезали краски.

– Я-то, конечно, тебя не подозреваю, – продолжал Виктор. – Двери вчера были нараспашку или небрежно прикрыты, по коридору ходили посторонние, но в милиции разбираться не станут. Главное, у тебя был мотив: ты ухаживала за Варварой, она дергала тебя по пустякам, придиралась… У любого могло лопнуть терпение. Старики порой бывают невыносимы. И второе: не собиралась ли Варвара оформить тебе дарственную на свою квартиру, как это сделала Фаина Спиридоновна? Дескать, сначала она пообещала золотые горы в обмен на надлежащий уход, а потом… вдруг ты ей чем-то не угодила, и Варвара передумала. Как тут не вспылить?

– Что ты… говоришь такое? – помертвела девушка. – Как ты… как у тебя… язык поворачивается?!

– Я уверен в твоей невиновности, – повторил Виктор. – Но следователь будет рассуждать по-другому. Ему что важно? Найти козла отпущения, на которого все свалят. Лучшей кандидатуры, чем ты, я не вижу. Поэтому и забрал перышко, и промолчал о своих наблюдениях.

Грёза даже плакать не могла, потрясенная до глубины души.

– И третье, – добавил молодой человек. – Мотив мог быть у покупателя этого дома! Чем меньше жильцов, тем меньше расходов на их расселение. Но лично господин Ирбелин барских ручек марать не станет, у него для грязной работы есть «шестерки», вроде твоего Глинского. Что ему стоило между делом незаметно заскочить к Варваре Игнатьевне и накрыть ей лицо подушкой? Бабулька – божий одуванчик, хлопот ему не доставила, сразу отдала богу душу. Наверняка этот многоопытный деятель орудовал в перчатках и ноги предварительно тщательно вытер о коврик у двери. В отличие от тебя! Твоих следов в квартире Варвары – хоть отбавляй. И посадить тебя при желании – раз плюнуть, при их-то деньжищах. Все просто и цинично, – заключил Виктор. – А ты: «Шахматы! Шахматы!» При чем здесь какие-то шахматы? Ну, потерялись фигурки, потом нашлись, никакой мистики. Ты не допускаешь, что тебе их нарочно подбрасывают?

– За…зачем? – стуча зубами, вымолвила девушка.

– Чтобы сделать из тебя сумасшедшую, например! Невменяемую, которая не соображает, что творит. Потом упрятать – либо в тюрьму, либо в психушку, и концы в воду. Еще одной претендентки на жилье – фьють, и как не бывало.

– Господи! – прошептала она, опускаясь на пуфик. – Какой ужас… Что же мне теперь делать? Погоди! Как фигурки из моего набора попали к Глинскому? Чтобы подбрасывать, надо их сперва заполучить!

Виктор покачал головой – этого он не знал.

– Всему найдется объяснение, – сказал он. – Дай только срок. Не исключено, что он раньше был знаком с Фаиной. Может быть, эти господа давно присматривались к нашему дому, разнюхивали, что да как.

– Ты его когда-нибудь видел во дворе или в доме, когда Фаина еще была жива?

– Нет, – с сожалением признал молодой человек.

– У меня просто голова идет кругом. Глинский, шахматы… смерть Варвары… какой-то фильм ужасов!

Виктор мягко взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

– Послушай, ты должна мне верить! Если это ты… Варвару… ну… в жизни всякое бывает, не бойся, я помогу тебе выкрутиться. Кажется, пока никто ничего не заподозрил. А я… я же люблю тебя… Мне все равно, что ты сделала…

– Пусти! – Грёза рванулась, высвобождаясь из его рук. – Псих! Я?! Варвару?! Убирайся… – Она вдруг стихла и уставилась на него горящими, как у кошки, глазищами. – Может, это ты… убил ее? Ты ненавидишь стариков! Они мешают тебе спокойно жить!

– Тогда я бы просто промолчал, – разозлился Виктор. – Ни о каком убийстве никто и не заикался. Если бы не я…

– Прости, – она понуро опустила голову. – Я так расстроена… Еще эта пешка…

– Тебе нужно отдохнуть. Хочешь, я покараулю, пока ты поспишь?

Она согласилась. Белая пешка-воин не на шутку испугала ее, и оставаться одной в квартире было невмоготу.

* * *

Глинский выполнял поручения патрона, используя приобретенные за годы предпринимательской деятельности связи. Разъезжая по городу, он расспрашивал, договаривался, платил и получал нужные сведения, ни на минуту не забывая о Грёзе. Как она там справляется с парализованной старушкой и подготовкой к похоронам? Может, подключиться, нанять сиделку для Полины Прокофьевны, взять на себя формальности и расходы по погребению умершей? К тому же он еще не передал девице Субботиной подарок и деньги от Ирбелина. На фоне только что произошедших горестных событий это будет несколько неуместно. Надо выбрать более подходящий момент.

Георгий Иванович не страдал чрезмерным любопытством, но не удержался и заглянул в круглый бархатный футляр с предназначенным для Грёзы украшением. Массивный браслет из белого золота с синими топазами был великолепен и стоил уйму денег. Глинский присвистнул – такое подношение свидетельствовало о многом. Это не просто безделушка для девочки на одну ночь, это дорогая вещь, которую дарят обожаемой женщине – жене, невесте, любовнице. К сему презенту господин Ирбелин еще добавил кругленькую сумму на текущие расходы. Неужели только незавидная сиротская участь Субботиной сподвигла его на поистине царскую щедрость? По натуре Ирбелин был не то чтобы скуп, но разумно экономен и расчетлив, он бы никогда…

«Стоп, – оборвал себя Жорж. – Чем я занимаюсь? Анализирую поступки патрона? Пытаюсь докопаться до причины? А разве она не лежит на поверхности? Разве остается хоть какая-то неясность? Не лукавь, братец, не играй в прятки с самим собой. Ирбелин влюблен, он сходит с ума по девице Субботиной, и только слепой этого не заметит! Лучшее доказательство тому – шубка, браслет, деньги для чужой и малознакомой девушки. Ирбелин, не стесняясь, сделал из тебя посыльного… и правильно. Владыки не испытывают неловкости перед слугами, потому что не считают их равными себе. Однако патрону придется-таки лично встретиться с Грёзой и открыться ей. Позже или раньше, но это произойдет.

Соперник он мне или нет? – подумал Глинский, останавливаясь на светофоре. – Пожалуй, да. Я недооценивал его! Ирбелин еще не стар, хорош собой, богат, дважды разведен. У него нет детей и иллюзий по поводу брака, нет ложных ожиданий «рая» в отдельно взятом шалаше, напичканном коллекционной мебелью, бытовой техникой и прочими атрибутами обеспеченной жизни. Он уже все попробовал и не питает пустых надежд. Если он увлекся Грёзой, это серьезно. А что у меня?»

Вопрос повис в воздухе.

Вереница машин тронулась, Глинский свернул к частной медицинской фирме, снабжавшей квалифицированными сиделками всех, у кого возникала в том нужда и имелось достаточно средств, чтобы оплачивать их услуги. Припарковавшись на аккуратно прибранной площадке перед зданием с красным крестом на вывеске, он позвонил на домашний номер Субботиной. Трубку сняли не сразу, ответил мужской голос:

– Слушаю.

Голос объяснил, что Грёза только что уснула и будить ее не следует. Глинский не стал настаивать.

– Я привезу сиделку для Полины Прокофьевны, – сказал он. – И оплачу ее услуги на неделю вперед. Так что о деньгах не беспокойтесь.

– Ага, – недовольно буркнул голос.

– А что с похоронами? Кто этим занимается?

После короткого молчания прозвучал недвусмысленный ответ.

– Ну, я… и Курочкины.

«Значит, никто, – подумал Жорж. – Я так и предполагал».

– Родственникам сообщили?

– Угу…

«Не сообщили, – констатировал Глинский. – Да и где их искать, родственников? Старушка, вероятно, была одинокой».

– Вы не против, если я подключусь? – предложил он. – Соберу необходимые бумаги и оплачу церемонию?

– Ваша помощь будет кстати, – оживился голос. – Я с работы отпросился только на завтра, а на Курочкиных надежды мало. И с деньгами у нас… негусто.

– Хорошо, я понял.

Глинский вздохнул и вышел из машины, зашагал по вымощенной серой плиткой дорожке к зданию фирмы «Милосердие».

Через двадцать минут он уже вез к Полине сиделку. Дородная розовощекая дама неопределенного возраста расположилась на заднем сиденье и засыпала его вопросами. Сколько лет пациентке? Каков диагноз? Кто будет заниматься закупкой медикаментов?

– Выясним все на месте, – сказал Глинский, и дама замолчала, глядя в окно.

Он остановился у самого подъезда, вышел первым и галантно подал даме руку. Та одарила его смиренной улыбкой.

– Ведите меня к больной, – проворковала она, и ее щеки, и без того румяные, покраснели еще больше.

«Ее пышущий здоровьем вид, вероятно, оскорбляет страждущих, – подумал Глинский, распахивая перед сиделкой дверь парадного. – Интересно, сколько ей лет? Может, сорок, а может, и все пятьдесят».

– Прошу.

В коридоре их ждал Лопаткин. Он молча протянул Глинскому ключи и побежал на работу.

Сиделка сразу отправилась к Полине Прокофьевне и, едва переступив порог квартиры, принялась за работу. Сотрудницы «Милосердия» славились отменной выучкой, и розовощекая дама подтвердила репутацию фирмы. Она прочитала назначения лечащего врача и вручила Жоржу список лекарств.

– Мне понадобятся еще шприцы и системы для капельниц, – добавила она. – Я здесь дописала.

Глинский кивнул. Ему необходимо было увидеть Грёзу. Разбудить ее, что ли? Жалко.

Но девушка уже проснулась, вернее, ей так и не удалось крепко заснуть. Снедаемая тревогой и страхом, она то проваливалась в дрему, то, охваченная безотчетным волнением, открывала глаза и прислушивалась. Шум подъезжающей машины, топот ног и голоса в коридоре заставили ее подняться, привести себя в порядок и выйти. Неужели Полине стало хуже? У нее отлегло от сердца при виде Глинского. Рядом с ним ей становилось спокойнее, что бы там Виктор ни говорил.

Он поздоровался, поразившись ее бледности и лихорадочному взгляду. Объяснил:

– Я привез сиделку. Чтобы облегчить вашу участь.

Она минуту молча смотрела на него, потом спросила:

– Как Варвара? Ее… привезли?

– Завтра. Я звонил в морг. О ней позаботятся, – успокаивающе произнес Жорж. – Вы хоть немного отдохнули? Нам надо поговорить.

Она сглотнула и показала рукой в сторону своей двери:

– Идемте.

В ее квартире стоял запах свежезаваренного чая и валерьянки. Плюшевые шторы в гостиной были задернуты. Кот сидел на спинке дивана и усердно умывался.

Грёза опустилась на краешек стула, положив руки на колени.

– Что… что вы хотите?

– Господин Ирбелин… покорнейше просил передать вам вот это, – с комичной интонацией вымолвил Жорж. И протянул ей футляр с браслетом.

Она оставалась безучастной, глядя куда-то сквозь него, на шторы и – дальше.

– Вы даже не посмотрите?

– Что там? – из вежливости спросила Грёза.

Глинский открыл бархатную коробочку, и синие топазы тускло блеснули в полумраке комнаты.

– Это браслет.

– Серебряный? – Она с трудом выдавливала каждое слово.

– Из белого золота. Хотите примерить?

– Нет, – Грёза сделала отрицательный жест, приподняв пальцы. – Дорогой, должно быть? Вашему шефу не стоило тратиться.

– Пустяки… – Глинский поставил коробочку с браслетом на стол. – Потом наденете, когда я уйду. Для женщин примерять украшения – это таинство.

– Вы… убили Варвару? – ровно, как о чем-то обыденном, спросила она. – Зачем? Что она вам сделала?

Глинский в недоумении уставился на нее, осторожно переспросил:

– Убил? Я? Вы о чем?

Грёза пропустила его вопрос мимо ушей.

– А ваша сиделка… собирается отправить Полину следом за ней?

– У вас жар, – сухо произнес он. – Или бред. Бессонная ночь, усталость… я понимаю.

– Со мной все в порядке. Пока. Вам ведь невыгодно расселять нас всех! Слишком много трат. Куда удобнее и дешевле разместить стариков на кладбище, правда? Ваш… Ирбелин просто хочет купить мое молчание, потому и прислал подарок. Что, я угадала?!

Она вскочила. Ее лицо приняло отчаянно-воинственное выражение, губы и подбородок мелко вздрагивали, а сердце, казалось, готово было выскочить из груди, Глинский почти физически ощущал его бешеный стук. Повинуясь неосознанному, идущему из глубины его естества порыву, он подошел к Грёзе, привлек ее к себе и обнял.

– У нас и в мыслях такого не было, – понизил он голос. – Но… почему ты говоришь об убийстве?

Это невольное «ты» тронуло девушку, она повисла на плече у молодого человека и разрыдалась. Кому она могла выплеснуть все накопившееся за эти последние кошмарные дни? Кому она могла довериться целиком и полностью, без оглядки? Виктору? Да, он старался помочь ей, однако невидимый барьер, какая-то стена, состоявшая из скрытых упреков, ревнивых подозрений и непонимания, продолжали разделять их. Между Глинским и ею такой стены не было: после вечера, проведенного в ресторанчике «Дон Кихот», преграда рухнула, сгорела в пламенном ритме фламенко или ее разрушил рассказ Жоржа о его детстве, о его семье. Словом, вопреки пропасти между неимущей воспитанницей детдома и респектабельным директором агентства «Перун», вопреки намекам Виктора на злой умысел в действиях последнего, вопреки простому здравому смыслу Грёза ощущала его тепло и близость по отношению к этому мужчине, сердце которого билось так же часто, как и ее, совсем рядом, вплотную к ее телу, еще не познавшему восторгов и ласк любви.

– Виктор говорит… он думает… Варвару задушили подушкой, – призналась она, задыхаясь от волнения и слез.

«Лопаткин, видимо, располагает серьезными фактами… он бы зря болтать не стал, – промелькнуло в уме у Глинского. – Что ему известно?»

– Он считает… он подозревает… меня, – всхлипывая, вымолвила Грёза и затихла.

– Какие у него основания?

Она сбивчиво пересказала Глинскому все, о чем ей поведал Виктор.

– Перышко, значит, – задумчиво повторил тот. – Оплошность вышла.

– У кого? – испугалась Грёза. – Ты… тоже мне не веришь?

Она отпрянула, попятилась и рухнула в кресло, закрыв лицо руками.

– Успокойся, ты тут ни при чем.

– А кто же тогда?

– Может, он придумал все, этот Лопаткин? – Жорж понимал, что говорит чепуху. Зачем Виктору лгать? Он ведь ни с кем не поделился своими выводами, кроме Грёзы.

– Я чувствую, что он… прав, – прошептала девушка. – Варвара умерла из-за меня. Я убила ее, только не подушкой. Ее убили… шахматы!

«Это переутомление, – подумал Глинский. – Нервный срыв. Неадекватная реакция на события. Какие еще шахматы?»

Грёза, путаясь и часто промокая платочком глаза, пересказала ему беседу с Анатолием из антикварного салона. И Глинский отчетливо вспомнил, как патрон вскользь говорил про шахматы. Еще в его памяти всплыл белый король, из-за которого Грёза ужасно разволновалась, даже обвинила Жоржа, что он якобы нарочно подбросил ей фигурку. Чушь!

– У Варвары что-нибудь пропало? – спросил он, разряжая витавшее в воздухе напряжение.

– Нет… то есть я не знаю. Кажется, все на месте. Ее деньги… пенсия, лежат в комоде, в нижнем ящике, под бельем.

– Ты проверила?

– Я искала вещи, которые… в общем, Варвара приготовила себе одежду для похорон, так делают многие пожилые люди. – По щекам Грёзы снова потекли слезы. – И деньги были там. Ты думаешь, кто-то решил ее обокрасть? Не-е-ет… это же сущие гроши, даже на приличный гроб не хватит.

– Наша фирма возьмет на себя все расходы, – поспешил утешить ее Жорж. – Не переживай.

– Какой ужас!

Она снова заговорила о белой пешке, появившейся сегодня утром на этажерке.

– Покажи мне эти шахматы, – попросил Глинский.

Сундучок с разделенной на квадраты доской и чудесными миниатюрными фигурками поразил его своей древностью и изысканной красотой. Отливала благородной желтизной слоновая кость, поблескивали эмаль и позолота, мерцал перламутр. Неужели эксперт по антиквариату счел комплект подделкой? Если и так, стоить он может немало. Жаль, не хватает черного ферзя.

От фигурок веяло едва уловимым запахом дерева и чего-то еще, их словно окружал некий мистический ореол. Во всяком случае, Глинский явственно ощутил смятение, прикоснувшись к ним.

– Хочешь, я найду покупателя?

– Они… их невозможно продать, – сказала Грёза. – Разве ты не понял?

Он не стал спорить. Мысль об убийстве Варвары не покидала его. Что это? Навязчивая идея бывшего сыщика, которому повсюду мерещатся преступления? Или догадка профессионала, которая в корне меняет дело? Кому выгодна смерть одинокой старухи? Ирбелину, но он бы на убийство не пошел. Смешно, право, подозревать солидного человека в уголовщине. Патрон не в первый раз приобретает здания, требующие капремонта, и до сих пор он не прибегал к крайним мерам – договаривался с заинтересованными сторонами мирно и по-людски. Грёзе? Но милиционеры при осмотре места происшествия не обнаружили ни завещания покойной, ни дарственной на квартиру. Ценных вещей, судя по всему, у Варвары не имелось.

– Полина тоже умрет, – неожиданно заявила Грёза. – В наборе отсутствовали четыре фигурки. Три появились…

– И что же? – с жаром возразил Глинский. – Ты намекаешь на три смерти?

Она, потупившись, кивнула.

– Допустим. Варвара, Полина… а третий кто? Ф-фу-у! Какую ахинею я несу?! Третий… Чушь собачья! Выходит, если появится черный ферзь, будет и четвертый?

Грёза опять молча кивнула.

– По-моему, мы оба сходим с ума. Погоди-погоди, давай рассуждать реально. Тьфу ты! Чертовщина какая-то! – Он смущенно потирал подбородок. – Предположим: фигурки кто-то украл, а теперь подбрасывает. Зачем? Какой в этом смысл?

– Никакого.

– Вот видишь?

– Между прочим, у Виктора тоже есть шахматы, и в них не хватает тех же фигур, – вдруг вспомнила девушка. – Они тоже пропали! Хотя его шахматы – обыкновенные.

– И фигурки Виктора тоже таинственным образом появляются?

Грёза вынуждена была признать, что нет.

– Получается, кто-то из жильцов похищает из всех шахматных наборов две белые пешки, белого короля и черную королеву? – продолжал Глинский. – У человека просто бзик! Идея-фикс! Не исключено, что именно у одной из старушек. В их возрасте может развиться маразм, склероз и любой маниакальный э-э… синдром, при котором мозги съезжают набекрень. Я частенько имею дело с пожилыми людьми и знаю, что они порой просто выживают из ума.

– Стой! – воскликнула Грёза, прижимая ладошки к пылающему лицу. – Как раз накануне Варвара и Полина собирались вспомнить, куда делись недостающие фигурки…

– И вспомнили, на свою беду! – закончил за нее Жорж. – Одна уличила другую в воровстве, а та не стерпела позора и закрыла подруге рот… подушкой. А сама заработала инсульт – в результате стресса на фоне гипертонии. Убийство – не шутка. Тут даже больные мозги взрываются.

– Они не успели…

– Чего не успели?

– Рассказать. Им помешали…

– Одна из них не успела! – подчеркнул Глинский. – Потому что вторая, то есть почтенная Полина Прокофьевна, не позволила Варваре… э-э… распустить язык. Теперь подруга замолчала навеки, а сама виновница убийства унесет свою тайну в могилу. У нее ведь речь отнялась, кажется?

– Не могу в это поверить, – дрожа, прошептала Грёза. – Полина? Нет… они так любили друг друга…

– Коварная старушка напоследок еще подбросила тебе белую пешку, перед тем как ее хватил удар. Вот только зачем?

– Это те самые шахматы, – упрямо повторила девушка. – Они диктуют свою волю, и человек не в силах сопротивляться. Чтобы кто-то появился или произошло что-нибудь, кому-то суждено исчезнуть… погибнуть.

– Насколько я понял, появились уже две пешки и король, а умерла только Варвара.

– Наверное, шахматы теряют магические свойства, когда не хватает фигур, – неуверенно пробормотала Грёза. – Поэтому они возвращаются.

Но Глинский уже не слушал ее, он нашел подходящее объяснение странным и трагическим событиям и с облегчением вздохнул. Никаких страшных тайн! Все грубо и просто, как дважды два. Интеллигентные бабульки, бывало, и не такие номера откалывали.

– Господин Ирбелин просил передать тебе деньги, – опомнился он, достал конверт и положил рядом с браслетом. – Бери, не отказывайся. Его бес попутал… или твоя красота. А может быть, это одно и то же?

Глинский усмехнулся, а она вспыхнула, сжала руки и затрясла головой.

– Нет, ни в коем случае! Я не такая… не девочка по вызову. Что он себе возомнил?

Гость пожал плечами, для него самого поведение патрона оставалось загадкой. Ирбелин не был похож ни на бескорыстного благодетеля, ни на влюбленного, ни на обуреваемого похотливыми желаниями сластолюбца. Что заставляло его осыпать Грёзу дорогими подарками и весьма приличными денежными суммами? Черт его разберет!

– Послушай, какая тебе разница, что у него на уме? Он же никаких намеков не делает, никаких обещаний от тебя не требует. А деньги всегда пригодятся, особенно при переезде. Не потащишь же ты с собой старый хлам?

– Это не хлам, это память, – обиделась Грёза.

– Такое везение не каждый день случается, – не унимался Глинский. – Я по опыту знаю: когда деньги к тебе идут, их отвергать нельзя, это дурная примета. – Он запнулся, просиял, словно осознал что-то, и выпалил: – Может, это твои шахматы наворожили? Тем более грех отказываться!

На ее лице возникло замешательство, и гость воспользовался моментом, чтобы удалиться.

– Ладно, я побежал. А то у меня еще дел по горло.

Грёза вздрогнула, когда за ним захлопнулась дверь. Она сидела, уставившись на браслет в бархатном футляре и конверт с деньгами, не решаясь прикоснуться к ним. Сундучок с шахматами стоял на столе, раскрытый, а рядом на доске из темного и светлого дерева врассыпную теснились рыцари, всадники, пешки… белый король словно сам собой оказался бок о бок с белой королевой. Черный король, держась особняком, одиноко взирал на них, в его эмалевых глазах мерцала зависть.

Грёза, вне себя от тревожных предчувствий, торопливо смешала фигурки.

* * *

Глинский терпеть не мог запаха лекарств, болезни и смерти, поэтому с удовольствием вышел во двор, где вовсю звенела апрельская капель.

Потеплело. Мелкие сосульки свисали с крыш, сверкали на солнце. В воздухе стоял свежий и горький аромат весны. Черные ветки деревьев были мокрыми, по тротуарам бежали ручейки. Дети Курочкиных пускали в луже бумажные кораблики. Дворовая собака восторженно носилась за голубями. А мрачные подозрения и догадки насчет убийства Варвары Игнатьевны показались Жоржу наваждением, навеянным тоскливой атмосферой старого дома, который доживал свой век.

«Ничего, скоро тебя ждет праздник, – подумал он о доме. – Ты станешь еще лучше, чем был. Твои двери гостеприимно раскроются, впуская разодетую публику. Ты услышишь звуки музыки и хлопки открывающихся бутылок с шампанским, смех женщин и шутки мужчин. Твои люстры вновь загорятся, заблестит новый паркет, и легко, торжественно заскользят по нему танцующие пары…»

Высокий, как жердь, молодой парень в джинсах и черной куртке помешал Глинскому закончить сентиментальный внутренний монолог. Парень приблизился к дверям парадного, покачнулся и нырнул внутрь. Подчиняясь внутреннему импульсу, директор агентства «Перун» поспешил следом. В коридоре он схватил парня за рукав и не очень вежливо спросил:

– Эй, ты к кому?

– Какое т-тебе дело? – пьяно огрызнулся тот и дернул локтем. – Пу-усти!

Глинскому пришлось импровизировать.

– Дом в аварийном состоянии, – заговорил он, не особенно заботясь о правдоподобии своих объяснений. Главное – ошеломить собеседника обилием слов и громкой речью. – Здесь провода оголены и лестница вот-вот рухнет! Тебя покалечит, а мне потом отвечать? Под суд идти? Бродят такие где попало, а с меня потом начальство премию снимает. Не пущу!

– Ты… чего? – выпучил глаза парень. – З-здесь мой друг живет.

– Какой еще друг? Всех выселили!

– Как – вы… выселили? А Витька… Лопаткин? Где мне его и-искать?

– Лопаткин, говоришь? – Глинский ослабил захват, и парень выдернул рукав из его цепких пальцев. – Лопаткин еще, кажется, не переехал. Только его дома нет. Он на работе!

На сей раз Жорж говорил чистую правду. Приятель Лопаткина выглядел помятым, под глазами висели мешки. От него несло перегаром. «Алкаш! – констатировал Глинский. – С утра лыка не вяжет».

– В-вот облом! – расстроился парень. – Что же делать? Он мне д-денег обещал дать, вз…взаймы. Я ч-через весь го…го-род ехал. Н-нутро горит!

– Пойдем ко мне, – Глинский вежливо, но крепко взял парня под руку, и тот, не сопротивляясь, дал отвести себя на второй этаж, где в одной из пустых квартир уже нанятая Ирбелиным ремонтная бригада держала спецодежду, провода, доски и кое-какие инструменты.

Покупка дома была делом решенным, и строителям надлежало определить, что и как можно переделать, и составить предварительную смету.

Глинский толкнул запертую дверь, обрадовался отсутствию рабочих, открыл ее своим ключом и увлек внутрь приятеля Виктора Лопаткина. Не отдавал себе отчета в том, зачем он это делает, директор агентства «Перун» провел парня в холодную разоренную кухню. Там стояли колченогий стол и сбитые из досок на скорую руку лавки. Глинский еще вчера привез сюда несколько бутылок водки и спрятал в шкафчик под окном. На всякий случай. «Как знал, что понадобится, – похвалил он себя. – Ай да Жора!»

Водка произвела на парня магическое действие – он оживился, без разговоров плюхнулся на грязную лавку и вожделенно уставился на бутылку. Глинский поискал глазами одноразовые стаканчики, выбрал один почище и поставил на стол. Парень судорожно сглотнул слюну.

– Хочешь опохмелиться?

Парень кивнул и потянулся к бутылке.

– Э-э, нет, не так сразу! – охладил его пыл Георгий Иванович. – Я посторонним не наливаю. Сначала познакомимся, а потом выпьем! Усек?

– Угу… – промычал тот. – М-меня Костей зовут. С-синицын я!

– А я – инженер Петров. Давно вы с Виктором дружите?

– С детства. Мы н-на одной улице ж-жили. Потом Ви…Витька переехал.

– А работаешь где, Костя Синицын?

– Г-грузчиком… в магазине. Работал…

– Уволили, значит?

– За пьянку, – тряхнув головой, признался Костя. – Вся б-бригада бухает, а отдуваться пришлось мне о-одному!

Глинский сочувственно хмыкнул:

– Беда!

– В-выпить не на что! – пожаловался парень. – Жена у-ушла. Взаймы никто не д-дает. Я бутылки со…собирал, да бомжи прогнали. Это и-их… промысел. Слышь, дай глотнуть, а?

Он судорожно икнул. Глинский с выразительным вздохом налил ему неполный стаканчик. После водки Косте полегчало, язык перестал заплетаться, глаза его чуть прояснились, но все его внимание по-прежнему поглощала бутылка.

– Почему пить начал? – спросил «инженер». – Жизнь тяжелая?

– Да так, – махнул рукой Синицын. – Я хотел в шахматы играть, ну, это… профес-сионально. Не вышло. Ума не хватило! А кроме шахмат, мне все… по барабану.

«Опять шахматы! – отметил Глинский. – Это неспроста». И решил прощупать почву:

– А Виктор тоже любит играть в шахматы?

– Не-а… я его учил, учил, да без толку. Не каждому это дано. Зря я ему шахматы подарил… Он их все равно забросил.

– Я тоже шахматами увлекаюсь, – соврал Глинский. – Забава интеллектуалов!

– Во! А я что говорю? – оживился Костя. – Для шахмат мозги надо иметь. Это тебе не д-домино!

– И часто вы с Виктором играли?

– Иногда. А потом перестали. Мы на рыбалку ездили и Витькины шахматы с собой брали. Ну, один раз повезло нам: поймали щуку, уху сварили на костре… Как не выпить? Под хмельком решили сыграть партию – кто проиграет, тот будет котелок мыть. Не помню, чем рыбалка закончилась… – Он протянул «инженеру» стаканчик. – Налей еще!

Костя выпил водку одним глотком и замолчал.

– А в шахматы кто выиграл? – спросил Глинский.

– Не помню… как отшибло. Больше мы не играли.

– Поссорились, что ли?

– Не-а… просто мы тогда несколько фигур того… потеряли на речке.

– А твои шахматы? – удивился Глинский. – Тоже потерялись?

– Мои? – Парень долго смотрел на «инженера», пытаясь сообразить, чего тот от него хочет. – Так… я только и ездил к Витьке. А он ко мне – ни ногой. Они с моей женой не поладили, друг друга терпеть не могли. П-прямо как кошка с собакой!

Костя налил себе еще, Глинский не возражал. Вот и выяснилась тайна исчезновения шахматных фигур Виктора: он их потерял на рыбалке, будучи в подпитии. Никакого колдовства! И все же не мешает уточнить.

– Значит, с тех пор вы в шахматы не играли? – спросил Жорж.

Костя поднял на него припухшие глаза.

– Нет. Хотя… постой, кажется… один раз было…

То, что услышал дальше Глинский, заставило его глубоко задуматься. Он дал Косте пятьсот рублей, бутылку – с собой – и проводил его до автобуса.

* * *

В каждом жесте и действии краснощекой сиделки чувствовались сноровка и богатый опыт. Она сама знала, что требуется больной, и умело справлялась со своими обязанностями.

– Учитесь, деточка, – говорила она Грёзе. – Вдруг понадобится?

После смерти Варвары девушка все внимание переключила на Полину Прокофьевну. Та находилась в полузабытьи, один глаз у нее перестал открываться, губы свело, вряд ли она была в состоянии кого-либо узнать.

«Неужели это она… убила? – подумала Грёза и тут же устыдилась. – Человек тяжело болен, а мне черт знает что лезет в голову!»

Сиделка считала выздоровление Полины маловероятным и спокойно, обыденно поделилась своим мнением с девушкой.

– Вряд ли старушка встанет, – заявила она. – Организм изношенный, воля к жизни утеряна. Видишь, какое у нее лицо тусклое? Верный признак скорой смерти. Уж я-то знаю, у меня глаз наметанный.

Грёза заплакала.

– Ты что горюешь? – удивилась сиделка. – Для нее смерть – желанное избавление! Поверь. Каково так-то – бревном лежать да под себя ходить? – Она понимающе закивала, когда Грёза зажала уши: молодая еще, горячая и глупая – птенчик желторотый. И добавила: – Господь милостив к праведникам!

– А… к грешникам?

– Давай помолимся, – вместо ответа предложила сиделка. – Легче станет и нам, и ей. Пусть отходит с миром.

Грёза плакала и плакала, пока не обессилела. Сделка накапала ей лекарства, поднесла.

– Выпей! Нервы-то и у молодых не железные. Она тебе кто? Бабушка?

– Нет. Соседка.

Девушка не стала вдаваться в подробности, ей вообще не хотелось говорить. Сиделка вздохнула.

– Хочешь чаю? – спросила она. – Крепкого, с сахаром? Пойду приготовлю.

Сиделка вышла в кухню. А Грёза неотрывно смотрела на больную, пытаясь проникнуть в ее мысли. Ощущает ли она что-либо? Думает ли о чем-то? А может быть, она уже далеко отсюда и здесь лежит только ее тело, изможденное и дряхлое, непригодное для жизни… Тонкая субстанция Грёзы словно пустилась вдогонку за ускользающей сущностью Полины, которую люди называют кто умом, кто душой, кто астральным телом, подразумевая под этим неуловимую и неразгаданную природу человека. И где-то за пределами материального мира они встретились…

– Я ухожу… вместе с Варенькой… – словно произнесла Полина, совсем не такая, какой знала ее Грёза: сотканная из прозрачно-сияющих нитей. – Ты остаешься… Виктор приходил к Вареньке за спичками… но это уже не имеет значения. Мы не успели рассказать тебе! Но и это уже неважно. Скоро ты все узнаешь… сама.

В какой-то миг перед девушкой словно открылся занавес, и явились поразительно отчетливые, яркие картины смутно знакомой жизни. Уходящие за горизонт горы, залитые лунным светом, стук лошадиных копыт по каменистой дороге, кибитка, цыганка с загорелым, изборожденным морщинами лицом. Грёза напряженно всматривается, и вдруг все меняется. Чернявая женщина с высоким гребнем в прическе, в черной кружевной мантилье закрывается черным веером… Она смеется, эхо разносит ее смех под каменными сводами, мелькают ее глаза, ее руки, ее красные блестящие губы. Она превращается в черную королеву, увенчанную драгоценной диадемой, – в черного ферзя, скользящего по каменному полу из светлых и темных плит. Она ласкает белого короля, обвивает его нежными руками, целует. На рубашке короля и на его коже выступает кровь…

– А-а! – вскрикнула Грёза.

– Что стряслось? – сиделка едва не пролила чай.

– Я… спала? Мне что-то привиделось.

– Да на тебе лица нет, – сиделка жалостливо покачала головой. – Ай-яй-яй! Иди-ка ты к себе, девочка, отдохни. Не дай бог, сама захвораешь.

– А вы? Вам помощь не нужна?

– Я управлюсь! Не впервой.

– Если Полина… если она… – Грёза запнулась, прижала руки к груди. – Вы меня позовете? Я рядом живу, вторая дверь налево.

Сиделка догадалась, о чем она просит, и неторопливо, с достоинством ответила:

– Позову, не волнуйся. Ступай.

* * *

Жизненные коллизии, как и шахматные партии, протекают по-разному – иные после бурного старта захлебываются и вяло тянутся к завершению. Иные, наоборот, начинаются неторопливо, набирают темп к середине и стремительно несутся к финалу. Похоже, в описываемой истории невидимый игрок выбрал второй вариант.

Смерть Варвары Игнатьевны послужила переломным моментом, после которого события посыпались одно за другим, подобно снежной лавине. Снега?, накапливаясь на горных склонах, достигают критической массы и срываются вниз…

Ирбелин заканчивал просматривать бумаги, когда в его кабинет, проигнорировав громкий протест секретарши, запыхавшись, вошел директор агентства «Перун».

– Ты что, с цепи сорвался? – недовольно пробурчал патрон.

– Еще нет, но почти созрел для такого шага!

– Остынь! Чего тебе налить? Виски или воды?

– Лучше водки, – плюхнулся в кресло Глинский.

– Все сделал? – хозяин кабинета смерил его сердитым взглядом. – Документы в порядке? Договора подписаны?

– Вас только это интересует?

Ирбелин поднял на него полные холодного бешенства глаза.

– Ты никак белены объелся, парень! – процедил он сквозь зубы. – Хамишь? Какая муха тебя укусила?

– Цеце!

– Заметно. Я вот что решил. Жениться тебе пора, Жора! Засиделся ты в холостяках! Гормоны в голову ударили. Свобода, она не всем мужикам на пользу идет.

– Обе старушки мертвы, – отмахнувшись, брякнул Глинский. – Пока я по городу мотался, мне сиделка позвонила. Полина Прокофьевна тоже преставилась. Царствие ей небесное!

Он неумело, неуклюже перекрестился. Ирбелин положил руки на стол, уставился на него, не мигая. Ждал продолжения. Георгий Иванович оглянулся на дверь, наклонился и прошептал:

– Что-то тут нечисто…

– Ты в своем уме?! – возмутился патрон. – Что значит – нечисто?

– Ну, как бы это сказать… Вы приобрели здание, и жильцы один за другим покидают этот мир! Не удивлюсь, если правоохранительные органы заинтересуются…

– Ты на что намекаешь? – не дослушал Ирбелин. – Сейчас и молодые пачками мрут, не то что пенсионеры. Обеим бабкам, насколько мне известно, перевалило за восемьдесят?

– Так-то оно так…

– Ты давай не темни! – хлопнул ладонями по столу Ирбелин. – Есть подозрения какие-нибудь? Выкладывай.

– Нечего выкладывать, – схитрил Глинский. Он подумал, что карты пока раскрывать рано. – Просто… нехорошее совпадение.

– Смерть всегда дурно пахнет, – патрон поморщился, отвернулся к окну. – Не скрою, нам на руку, что потребуется расселять меньше людей, но так уж господь бог распорядился. Заплати, кому надо, чтобы нас зря не беспокоили!

Ирбелину хотелось расспросить Жоржа о Грёзе, но он сдерживался. Этот молодой наглец позволяет себе… «Ох, и проучил бы я тебя при других обстоятельствах! – раздраженно подумал он. – А сейчас ты мне нужен. Придется сносить твои дурацкие выходки».

Глинский промолчал. Он с детства отличался тонким чутьем – знал, когда его вызовут к доске, когда можно пропустить уроки, когда выйдет гулять во двор девочка, которая ему нравилась. В бизнесе чутье подсказывало ему, какая сделка будет прибыльной, а от какой лучше отказаться; с кем из партнеров стоит сотрудничать, а от кого следует держаться подальше. В данном случае он готов был поклясться, что существует связь между его патроном и смертью старушек. Однако не мог объяснить, какого рода эта связь.

Ирбелин открыл рот, дабы спросить о Грёзе, и не решился, задал вопрос о Лопаткине:

– Ты узнал, по какой причине уволился этот бывший мент?

– Да. Банальная вещь – по здоровью. Наверное, служба надоела! Купил липовый диагноз, чтобы не портить репутацию, и тихо-мирно комиссовался.

– Никакого криминала?

– Увы! – покачал головой Жорж. – Не подкопаешься.

– Ездил к нему на работу?

– Угу. Парень торгует на оптовом рынке кроссовками. Неплохо, между прочим! Поговорил кое с кем из продавцов, все отзываются о Лопаткине хорошо. Работодатель тоже им доволен. А что он вам дался, Лопаткин? Хотите от него избавиться?

Его невинный тон не обманул Ирбелина. Каков нахал! Он, конечно, имеет в виду, что патрон ревнует и потому надеется накопать компромат на соперника. Тьфу, идиот!

– Твоя проницательность, Жора, достойна восхищения. Думаю, ты преуспел бы в роли циркового иллюзиониста! Чтение мыслей на расстоянии и прочее. Этакий новый Кио! Ха-ха-ха! Ха-ха! Развеселил. Ладно, иди, если у тебя все.

Глинский колебался всего минуту, потом встал и откланялся. Патрон подал ему идею!

«Возможно, я приходил сюда именно за этим!» – подумал он, спускаясь по лестнице. Уже внизу он вспомнил, что его машина неисправна, двигатель барахлит. А ездить придется до позднего вечера: к своим делам добавились похороны старушек. Грёза одна не справится.

Он позвонил из холла Ирбелину, обрисовал положение вещей. Спросил игривым тоном:

– Позвольте арендовать ваше авто на сегодня?

– Возьми такси, – рассердился тот. – Впрочем, ладно, черт с тобой! Бери мой «мерс», – смилостивился патрон. – А Сене вели отогнать твой автомобиль в мастерскую. Вот тебе и немецкое качество! Новый «Фольксваген» не пробегал и полугода.

– Хорошие машины – для хороших дорог, – возразил Жорж. – А не для загородных ухабов! Сколько я по области колесил! Вообще-то, ремонт должна фирма оплатить.

Он отключился, прежде чем Ирбелин разразится возмущенной тирадой.

Итак, Глинский на белом «Мерседесе» укатил решать вопросы, телохранитель Сеня отправился на его машине в автомастерскую, а господин Ирбелин остался сидеть в своем кабинете.

Поразмыслив, он щелкнул пальцами, открыл дорогой ежедневник в кожаном переплете, открыл его и написал: «Женить Жоржа. Срочно!» Добавил вслух:

– Так я избавлюсь от двух соперников разом!

Саркастическая и одновременно плотоядная улыбка застыла на его лице. Она скорее походила на гримасу.

Бронзовые часы на столе показывали время, когда Ирбелин обычно проверял электронную почту, они напомнили об этом мелодичным сигналом. Он доверял секретарше только общую корреспонденцию, а то, что приходило на личный электронный ящик, всегда проверял сам. Ведь его деятельность зачастую требовала конфиденциальности. В последние три недели он особо внимательно относился к появлявшимся сообщениям.

Пробежав глазами несколько посланий, господин Ирбелин остановился на одном. «Скоро наступит конец! – прочитал он. – На этой земле нет ничего вечного: ни любви, ни страданий. Ты идешь по самому краю, и любой следующий шаг может стать последним. Прощай! Или иди за нами».

Ирбелин всматривался в несколько скупых строчек, раз за разом мысленно повторяя их, пытаясь постигнуть не то, о чем они говорят, а то, о чем они умалчивают. Второе было неизмеримо важнее для него.

– Дьявол! – пробормотал он. – Кто же ведет со мной эту чертову переписку? Уж не Глинский ли? Он умен, хитер, изобретателен, и в смелости ему не откажешь. Чего он добивается?

Какое-то отупение, бессилие и страшная пустота навалились вдруг на Ирбелина. «Прощай! Или иди за нами». Что это могло бы значить? Буквально десять минут назад Глинский явился, чтобы обвинить его в смерти старух.

«Уж не они ли зовут меня с собой? «Скоро наступит конец!» Жорж и девчонка сговорились? Бред… я запутался».

Странные сообщения начали появляться месяц тому назад, и поначалу Ирбелин принимал их за чью-то глупую шутку, потом заинтересовался, а потом, не признаваясь себе в этом, стал с каким-то нездоровым любопытством ожидать их. Дождался!

Все и так давным-давно закончилось – жажда любви, так и не удовлетворенная; чистота юности; мечты о счастье. Неужели он сделал ставку на карьеру, на материальное благополучие, на бизнес – и проиграл? Почему, добравшись до желанной вершины, он чувствует себя одиноким и подавленным? Разве он не победил?

– Ты идешь по самому краю, – прошептал он.

В горле пересохло. Он налил себе воды из графина и залпом выпил. Потом выдвинул ящик стола. На пачке бумаги для принтера лежал пистолет, приобретенный для самозащиты. Кто-то ведь явно угрожает ему?!

– Любой следующий шаг может стать последним…

Ирбелин опустил руку в ящик и прикоснулся к оружию. Холодная сталь не придала ему уверенности. Скорее взбудоражила. Если его дни сочтены, пистолет не поможет.

Ему внезапно захотелось увидеть Грёзу, признаться ей во всем, обнять, прижаться губами к ее нежной щеке! Всю эту неделю он каждый день издалека тайком наблюдал за ее окнами, сидел в машине до позднего вечера и ждал, когда она выйдет. Ее силуэт за занавеской заставлял его сердце вздрагивать и сладко замирать. А когда она выходила в булочную или в аптеку, он, волнуясь, как мальчишка на первом свидании, ждал ее возвращения. Ее поход в антикварный магазин с этим прощелыгой Лопаткиным позволил Ирбелину сделать множество фотографий. Какое наслаждение он испытывал, любуясь на экране монитора разными выражениями ее прелестного лица, поворотом ее чудной головки, изящными линиями ее профиля… Он так страдал от невозможности запросто подойти к ней, заговорить, как это делали Глинский и Лопаткин, что у него щемило сердце. Приходилось открывать дверцу машины или прохаживаться по двору, глубоко дышать. Он мало заботился о том, чтобы оставаться незамеченным. Старый дом вечером замирал: больные старушки лежали в постелях, Курочкины сидели у телевизора, а их дети гоняли в подворотнях собак и собирали на улицах бычки. Грёза вообще не смотрела по сторонам. Лопаткин? Да пусть думает что хочет!

– Может быть, я прикидываю, каким будет внешний дизайн здания, – прошептал Ирбелин. – Или созерцаю новоприобретенную собственность. Имею право!

Он уже было собрался звонить Сене, чтобы подогнал машину к подъезду… О, черт! «Мерседес» у Глинского! На сегодня свидание с Грёзой отменяется. А ведь Жорж своего шанса не упустит: закончит дела и поедет к ней, будет любезничать и ненароком возьмет ее за руку, пожалуй, и поцелует! Паршивец! «Неужто я ему позволю?»

Ирбелин покосился на пистолет в приоткрытом ящике стола, склонил голову набок, подумал. Брать или не брать? Рука сама потянулась вниз, и оружие перекочевало из своего временного убежища в карман пиджака хозяина.

* * *

Ольга очень устала. Уже и взгляд Медеи из-под ресниц не утешал ее, не придавал сил. Мифическая колдунья не канула в небытие, она все еще приходит из древних, как сами легенды, туманов, вдохновляет живущих своим примером. Сколько раз Ольга обретала волю действовать при одной только мысли о ней!

Она придвинулась к столу, положила пальцы на клавиатуру компьютера и набрала слово «Завтра». Ответ не заставил себя ждать. На мониторе появилась строчка: «Сегодня».

Кровь бросилась Ольге в голову. «Как сегодня? – пронеслось в ее уме. – Уже сегодня?» Картинки предполагаемого события раскрылись в ее воображении, развернулись во всей полноте и красках, вызвали панику и отчаянный протест. Она так ждала этого момента, так предвосхищала его, так тешилась все новыми и новыми жестокими подробностями, смаковала их, как гурман смакует редкостное кушанье! Она жила его приближением, его беспощадной неотвратимостью. И вот, похоже, нелегкая длинная дистанция пройдена, финишная лента вспыхнула – яркая, вожделенная – у самой груди. Еще рывок, и она сладостно оборвется… Сладостно ли?

«Время назначаю я», – дрожащими пальцами набрала Ольга, ощущая, как повлажнели ладони.

«Уже нет, – через пару минут появилось на экране. – Вы сами торопили меня. Смотрите вечерние новости».

Ольга нервно, с хрустом сплела пальцы: она поняла, что не может остановить маховик, который сама же запустила. Поезд несется по туннелю, тормоза неисправны, а впереди разобраны рельсы, образно говоря.

Все ее тело скрутила жесточайшая судорога, исторгнув из груди сдавленный вопль, а из глаз – жгучие слезы.

«Разве не этого ты хотела? – зашептала ей в ухо Медея. – Разве не об этом просила? Разве не это вымаливала у равнодушных богов?»

Кажется, Ольга на секунду лишилась сознания, потому что, очнувшись, она словно пробудилась от долгого кошмарного сна – проснулась… и пробуждение оказалось невыносимо болезненным. Оно не оставляло ей никаких иллюзий, никаких поблажек, розовые очки были сорваны, так же как сотканные годами ненависти лживые одежды и маски, обнажив истинную суть ее деяний. Она оглянулась назад, но увидела там только пепелище и разруху. Она заглянула вперед – и увидела созданный ею ад. Ад, который никогда не кончится.

Ольга постигала всю глубину собственных заблуждений, всю тщету взлелеянных ею надежд. Она постигала бессилие смерти перед тем, что она натворила. Ей не уйти! Путь к спасению отрезан.

Ольга прозревала с такой ужасающей быстротой, что у нее гудело в висках и пылало в груди. Прежде она думала, что стоит на краю пропасти, тогда как на самом деле была на приличном расстоянии от обрыва. Она считала себя настолько несчастной, раздавленной и уничтоженной, что худшего с ней уже случиться не могло. Она полагала, что жизнь лишила ее всего, тогда как только теперь перед ней разверзлась настоящая, а не иллюзорная бездна…

Разлука с Фэдом погрузила ее в сон, который она ошибочно принимала за явь. Она видела сны, создавала сны – то горькие, то страшные, полные то нечеловеческих мук, то мрачной тишины. Она любила слишком сильно, чрезмерно – и не вынесла этого. Она превратила любовь в бремя, которое поглотило ее. Она питала свое сердце ненавистью – и надорвалась. Ненавидеть оказалось неизмеримо труднее, чем любить.

За какие-то минуты Ольга словно прошла через горнило, в котором сгорели остатки ее снов. Все исчезло, уступив место любви, которая взошла на руинах отчаяния и боли, – прекрасный чистый цветок, непорочный, как в день творения. И в измученной, истерзанной душе Ольги, как после грозовой бури, выкорчевавшей с корнями вековые деревья, воцарились благословение и покой. Любить было легко. В тот же миг, как Ольга ощутила эту легкость любви, она ощутила в себе и ее неугасимый свет.

Бросившись к клавиатуре, она писала сообщение за сообщением, но они уходили в пустоту, оставаясь без ответов. Она посылала и посылала письма, которых, по-видимому, никто не читал. Тогда Ольга схватилась за телефон, как утопающий хватается за соломинку. Она набрала номер, на который сама же наложила табу. Она набирала другие номера, в угаре не замечая, что сигнала нет. Телефон по неизвестной причине вышел из строя. Она даже не могла позвонить в ремонтную службу, чтобы пришел мастер и устранил поломку. А на мобильном, как назло, закончились деньги, она совсем забыла пополнить счет. Сам дьявол играл против нее!

Безумная лихорадка охватила Ольгу, ее ум метался в поисках выхода, а тело отказывалось подчиняться: затылок онемел, шея и руки словно свинцом налились, к горлу подступила дурнота, грозя погасить сознание. Сказались последствия полученных травм, и Ольга то проваливалась в беспамятство, то приходила в себя. Сколько длилось это состояние на грани несуществования, она не знала. В очередной раз очнувшись, она сквозь застилающую глаза пелену увидела большой циферблат настенных часов и стрелки, которые приближались к условленному времени.

Ей понадобилось усилие, чтобы дотянуться до коробочки с лекарствами, достать нужные таблетки и проглотить. Хорошо, что вода и медикаменты всегда под рукой – и на рабочем столе, и на прикроватной тумбочке, и в кухне, и даже в ванной на полочке под зеркалом. Проехать во время приступа даже несколько метров удавалось редко, поэтому лучше было держать все необходимое поблизости.

От простого движения Ольгу бросило в испарину и дрожь, но все это не шло ни в какое сравнение с тем ужасным грузом, который внезапно свалился с ее плеч. Бледная и слабая, едва дыша, она познавала заново сияющий мир – и эту оклеенную голубенькими обоями гостиную, и окно во двор, и этот прильнувший к стеклам весенний вечер; диван с велюровыми подушками по углам, мамин портрет на серванте, ее любимую греческую вазу – десятки, сотни прелестных мелочей, придающих уют человеческому жилью. Казалось, какая-то милосердная рука сжалилась над Ольгой и стерла черную копоть, пыль и паутину с окружавшей ее картины жизни. Шум в ушах стих, в голове прояснилось, и Ольга заплакала – впервые за целую вечность из ее глаз текли слезы не горьких сожалений, обид, неизбывной тоски и безнадежности. То были обильные, искупительные слезы примирения и… счастья. Да, счастья! Ибо не каждому выпадает такая встреча и такая любовь, какие довелось пережить ей.

«Ничто не исчезает бесследно, – ясно поняла Ольга. – Особенно сила чувств. Она растворяется в несущихся по небу облаках, в напоенном апрельской свежестью воздухе, в сердцах незнакомых людей, во всем этом стройном, античном великолепии Петербурга с его белыми ночами и молчанием звезд, отраженных в воде каналов».

В ее голове молнией вспыхнуло слово: «Сегодня»! Господи… сегодня! Нет… Нет! Нет!» Но стрелки часов произнесли приговор, показывая время вечерних новостей. Ольга схватила пульт, непослушными пальцами переключая каналы… Вот он, роковой выпуск «Криминальной хроники».

Молодой вихрастый репортер, стоя на фоне голых деревьев, освещенных телевизионным прожектором, бойко тараторил про покушение на некоего господина Ирбелина, успешного коммерсанта, который занимается операциями с недвижимостью, оптовой торговлей, страховым бизнесом и прочими видами предпринимательской деятельности.

– Выстрелы прозвучали во дворе вот этого дома, – сообщил репортер, и на экране показался небольшой обветшалый особнячок, – когда господин Ирбелин выходил из своей машины. Бизнесмен намеревался отремонтировать здание, недавно приобретенное им, под элитный ночной клуб. Обычно он ездит с телохранителем, но в этот раз сам был за рулем.

Ольга сдавленно вскрикнула и вцепилась руками в поручни инвалидного кресла.

– Неизвестный злоумышленник промахнулся! – радостно улыбнулся репортер. – Бизнесмена спасла дворняга, которая ни с того ни с сего с истошным лаем бросилась ему под ноги, в результате чего господин Ирбелин споткнулся и резко отклонился в сторону. Раздавшийся в это мгновение хлопок не привлек его внимания, однако вторая пуля угодила коммерсанту в плечо, после чего он скрылся за кабиной «Мерседеса» и вызвал милицию. Сейчас мы попросим одного из приехавших на место происшествия оперативников прокомментировать случившееся.

В кадре крупным планом показали широкоскулое лицо молодого человека в штатском.

– К сожалению, преступнику удалось скрыться, – без энтузиазма произнес он. – По предварительным данным, стреляли из окна третьего этажа этого же дома, – оперативник показал на особнячок. – Здание аварийное, третий этаж пустует, сзади находится пожарная лестница, которой, полагаю, и воспользовался преступник. Оружие не найдено, скорее всего, это был пистолет с глушителем. Первая пуля благодаря счастливой случайности попала в дерево, а вторая ранила потерпевшего. Будь у киллера оптическая винтовка, второй выстрел оказался бы более прицельным.

– А что с господином Ирбелиным? – спросил репортер. – Ранение серьезное?

– Пуля прошла вскользь, пробила рукав пальто и задела мягкие ткани.

– Значит, его жизни ничего не угрожает?

– Пока нет, – улыбнулся оперативник. – Кстати, за рулем «Мерседеса» господина Ирбелина был не он сам, а его сотрудник, директор агентства «Перун» Глинский. Его машина в ремонте, и он попросил у босса его автомобиль. Вот так-то!

– Пользуйтесь только сугубо личным транспортом, – пошутил репортер. – Или общественным!

Широкоскулый милиционер исчез с экрана, а его место опять занял репортер. Он поделился со зрителями интересной информацией. Оказывается, за несколько минут до покушения им позвонил неизвестный и сообщил, где и когда будет совершено убийство. Пригласил, так сказать, сделать репортаж по горячим следам.

– Сначала мы приняли звонок за хулиганскую выходку, – сдвинул брови репортер. – Но потом, посовещавшись, все же решили поехать. А вдруг это была не шутка? Преступник оказался дерзким, уверенным в себе типом, который бросил вызов обществу.

Ольга со стоном закрыла глаза. Слава богу, никто серьезно не пострадал!

Репортер продолжал разглагольствовать о падении нравов, о заказных убийствах, об опасностях, подстерегающих не только бизнесменов, но и простых граждан на улицах родного города, но она его больше не слушала. Ее ум напряженно работал, ища выход из сложившейся ситуации.

Через час она уже торопливо писала длинное письмо, строчки ложились на бумагу вкривь и вкось, буквы сливались. Закончив, Ольга сложила листки в большой конверт, запечатала его, надписала и поставила на видное место.

У нее созрел план. Выпив чашку крепкого кофе, Ольга постучала палкой по трубе отопления – у нее был договор с соседкой, что такой стук служит сигналом тревоги. Она удивилась, как этот простой способ не пришел ей в голову раньше. К черту предосторожности! К черту все!

Не прошло и трех минут, как соседка открыла дверь своими ключами. Это была вторая часть их договора – ведь если Ольге становилось совсем худо, она не могла добраться до двери.

– Что с тобой? – сонно зевнула соседка. – «Скорую» вызвать?

– У меня телефоны не работают. Городской сломался, а на мобильном денег нет. Принеси свой, пожалуйста. Срочно!

– Ладно.

Соседка ушла и тут же вернулась с телефоном.

– Спасибо, – сказала Ольга. – Через полчаса зайди за ним.

– Пусть до утра у тебя побудет. Мало ли что?

Она оставила ей мобильник и отправилась к себе. А Ольга набрала номер, которым собиралась воспользоваться только в исключительном случае. Это был номер телефона сотовой связи. Ей ответили.

– Остановитесь, – четко, твердо произнесла она. – Или я вас выдам. Я сообщу о вас куда следует!

– Ха-ха-ха, теперь решать буду я, – запальчиво произнес голос. – Кое-что изменилось.

– Я вас предупредила!

В трубке раздались гудки. Ольга так крепко сжимала ее в руке, что пальцы побелели. Она сделала удачный ход, теперь остается только ждать.

* * *

Глинский наотрез отказался от госпитализации, ему сделали перевязку в машине «Скорой помощи», вкололи обезболивающее и отпустили.

– Рана неопасная, – успокоил его врач. – Поверхностная и неглубокая. Кость не задета, так что до свадьбы заживет.

Во дворе Глинского ждали два сотрудника милиции. Пришлось отвечать на кучу вопросов. Он чувствовал головокружение и усталость.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Н-нет… нет, – рассеянно бормотал Глинский.

«Кому понадобилось меня убивать? – думал он. – Не Ирбелину же? Только патрон, в принципе, мог догадаться, что я в это время окажусь здесь. Он ревнует, а ревнивцы становятся дьявольски проницательными. Хотя… покушаться могли именно на Ирбелина, ведь машина-то его. Скорее всего, так и есть».

Оперативники разделяли его мнение. Они тоже полагали, что преступник охотился за Ирбелиным, а Глинский пострадал случайно. И ему очень повезло.

– Поставлю памятник этой дворняге, – пошутил Георгий Иванович. – Она мне жизнь спасла.

– Вашему шефу угрожали? У него есть враги?

Банальные вопросы, на которые у Глинского не было четких ответов. Насчет угроз он не в курсе: если и были, то Ирбелин его в это не посвящал. А враги? Заниматься бизнесом и не обзавестись недоброжелателями – нереально.

На вопрос, почему преступник поджидал Ирбелина именно во дворе этого дома, Жорж только покачал головой. Он не знает. Это интересовало его не меньше, чем оперативников.

«Видимо, патрон зачастил сюда по вечерам, – подумалось ему. – Сидел в машине и наблюдал за окнами Грёзы. Или поджидал, когда она выйдет. Странно, как я не замечал поблизости его «мерса»? Да я и не смотрел по сторонам – вечная спешка, мысли о работе и… о ней, порой ничего вокруг не видишь. На красный свет бы не поехать! Не то что оглядываться по углам и темным подворотням. А кто-то, вероятно, следил за патроном… Будет и третий! – вспомнил он слова Грёзы. – Все правильно. Варвара, Полина и…»

Подозрения Лопаткина по поводу насильственной смерти Варвары Игнатьевны, похоже, не столь уж и беспочвенны. В свете сегодняшней стрельбы они приобретают иной смысл. Полина, если тщательно разобраться, тоже покинула этот мир не совсем естественным путем – будь ее подруга жива и здорова, Полину не хватил бы удар. А теперь еще и… Ирбелин? Раз преступник задумал следующее убийство, он не остановится. Грёза! Где она, что с ней?

Глинского охватила нервная дрожь, по коже побежали ледяные мурашки.

– Мне холодно, – заявил он милиционеру. – Пойду в дом. Надо что-нибудь выпить.

– Хорошо, – сразу согласился тот. – Наш сотрудник жильцов опрашивает. Вы с ними знакомы?

– Конечно. Я занимаюсь их расселением и похоронами. Две одинокие старушки скончались, а погребение сами знаете во что обходится. Наша фирма взяла расходы и организацию на себя. А что?

Оперативник не успел ответить. Подъехала машина со съемочной группой «Криминальной хроники», и он раздраженно сказал:

– Ну вот, телевизионщики нагрянули! Сейчас будут критиковать работу правоохранительных органов.

Не желая попасть еще и в объектив телекамеры, Григорий Иванович поспешил к парадному. Как там Грёза?

Первое, что бросилось ему в глаза в коридоре, – крышка гроба и дородная фигура сиделки. Женщина просияла, но, заметив состояние Глинского и его повязку, ойкнула, всплеснула руками и поспешила ему навстречу:

– Георгий Иванович, что это с вами? Это… вас чуть не убили?! Господи! Беда-то какая! От бандитов проклятых никакого спасу не стало! Вам в больницу надо…

– Сделайте мне горячего чаю, – попросил Глинский, не слушая ее причитаний. – И побыстрее.

– Да-да, конечно, идемте.

Она привела его к знакомым дверям, которые оказались открыты.

– К ней милиционер заходил, расспрашивал, – пробормотала сиделка, пропуская вперед раненого. – Грёза, девочка моя, с тобой все в порядке?

Грёза, ни жива ни мертва, белая как мел, сидела в кухне, забившись в угол. Ее глаза, красные и припухшие, болезненно блестели. При виде Глинского с перевязанным плечом она вздрогнула и медленно начала клониться вправо.

– Ох ты боже мой! – закудахтала сиделка, бросаясь к девушке. – У нее обморок. Дайте воды, или нет, лучше нашатырный спирт.

Пока она приводила Грёзу в чувство, Глинский, не обращая внимания на онемевшую руку, приготовил чай.

– Коньяка нет? – спросил он. – Или водки?

Сиделка пожала плечами.

– Вам алкоголь только повредит, – заметила она.

Глинский саркастически усмехнулся. После того как его чудом не застрелили, вред, который мог нанести ему алкоголь, казался ничтожным.

– Черт, я совсем забыл!

Глинский сходил к злополучному «Мерседесу», возле которого суетились криминалисты, и вернулся с пакетом сластей и бутылкой вина. Жизнь продолжается!

– Предлагаю отметить мое спасение, – мрачно пошутил он, выкладывая на стол шоколадные конфеты, пирожные, виноград и клубнику со сливками. – Надеюсь, вы не против?

Грёза немного порозовела, согласилась поесть. Ее ни о чем не спрашивали, просто угощали вином, виноградом и кусочками «наполеона».

«Потом поговорим, – решил Глинский. – Нам обоим надо подкрепиться».

Девушка не допила вино, отказалась от чая и, попросив извинения, встала из-за стола. Ей хотелось подумать. Визит милиционера, который задавал жуткие вопросы, и особенно ранение Жоржа привели ее в ужас. Неужели это все шахматы? Ей было не по себе от деревянного сундучка с фигурками, как ни в чем не бывало стоявшего на журнальном столике в гостиной.

Глинский и сиделка остались в кухне. Женщина, с наслаждением поглощая конфеты и пирожные, рассказала, как прошел день. Не очень-то весело.

В доме, которому не позднее чем через год предстояло стать клубом для избранных, царили уныние, скорбь и страх. Даже предпохоронная суета не могла разрядить эту угнетающую атмосферу. Катафалк еще днем привез из морга тело Варвары Игнатьевны, и сотрудники ритуального бюро установили гроб в квартире покойной для прощания. Распорядитель сначала пытался согласовывать ход процесса с Грёзой, как ему велел господин Глинский, но убедился в бесполезности сего действия. Девушка молча плакала и не понимала толком, чего от нее хотят. Сиделка осталась еще на сутки, чтобы присматривать за ней. Мертвые больше не нуждались в ее заботах, а вот девочка, как она горюет, бедняжка! Близкие родственники и те воспринимают смерть стариков спокойнее. Что поделаешь? Таковы законы бытия – все живое рождается, развивается, угасает и умирает.

Курочкины до вечера были на работе, поужинали и сели смотреть телевизор. Дети, предоставленные самим себе, разбрелись кто куда. У двери в квартиру Варвары стояла ужасная крышка от гроба. В квартире Полины после отъезда врачей и милиции все было разбросано, и сиделка, привыкшая к чистоте, навела кое-какой порядок.

Грёза затворилась в кухне, прилегла на угловой диванчик и застыла, уставившись в одну точку. Сиделке с трудом удалось уговорить ее пойти к себе, выпить успокоительное и поесть.

– Мне страшно, – повторяла девушка. – Я боюсь.

«Ничего удивительного, – подумала сиделка. – Два покойника за два дня! А девчушка славная. Добрая и впечатлительная. Видать, успела привязаться к пожилым соседкам. Только нервы ей подлечить не мешает, уж больно близко к сердцу она приняла кончину старушек. Вон как кинулась к Полине Прокофьевне, когда я сказала, что та умерла. Так и приникла к изголовью покойницы, словно пыталась уловить, есть дыхание или нет. Смотрела и смотрела! А потом прошептала: «Нет перышек». И отошла прочь, заплакала».

Сиделке показалась странной эта фраза: «Нет перышек». Но она промолчала. За годы, проведенные у постели умирающих, она всякого навидалась и ко всему привыкла. Горе и вид смерти по-разному на людей влияют. Порой такое услышишь и увидишь, что волосы на голове шевелятся.

– Идем, – сказала она Грёзе. – Полину увезли, я прибралась немного. А ты поспи. Завтра будет много работы.

– Я туда… одна не пойду. И спать не хочу. Выспалась уже.

– Ладно, не надо. Я с тобой побуду, чаем тебя напою, поболтаем.

Сиделка приобрела богатый опыт обращения с больными и умела их уговаривать. Она увела Грёзу домой, поставила чайник, накормила кота. Живым до?лжно о живом заботиться.

– Я не могу, – отказалась Грёза от еды. – Мне кусок в горло не лезет.

– Поешь, – настаивала сиделка. – А то с ног свалишься. Погляди на себя – синяя, дрожишь вся. Куда это годится?

Глоток чая вызвал у девушки рвоту, она вскочила, побежала в ванную.

«Ничего, – подумала сиделка. – Так-то лучше, чем сидеть истуканом. Вытошнит, потом полегчает».

Грёза вернулась бледная, но уже не такая безучастная. Выпила чай и съела бутерброд с сыром. Ее щеки порозовели.

– Вот и хорошо, – улыбнулась сиделка. – Может, поспишь?

Грёза упрямо покачала головой: спать она не будет.

Они разговаривали о жизни в деревне, откуда сиделка была родом, о том, как она вышла замуж и переехала в город, как развелась, как искала утешения у бога, как познакомилась в церкви с батюшкой и он предложил ей место в фирме «Милосердие». Платили там гораздо больше, чем в больнице, и женщина согласилась.

Умиротворенное выражение ее лица, спокойная, неторопливая речь убаюкивали Грёзу, глаза ее начали слипаться, тело отяжелело. Сиделка подложила ей под голову подушку, укрыла одеялом и поглаживала руку девушки, пока та не уснула. Потом она тихонько встала, захлопнула за собой дверь и отправилась в квартиру, где стоял гроб, – жечь свечи, читать молитвы: не положено покойницу одну оставлять.

От сего благочестивого занятия ее отвлек шум во дворе, она раздвинула занавески и выглянула в окно. Милицейская машина, «Скорая»… Что-то случилось?

В коридоре раздались громкие шаги милиционеров, сиделка вышла. На все вопросы она могла ответить только одно: ничего подозрительного она не видела, не слышала – погрузилась в молитвы, просила господа отпустить умершей грехи. (Не признаваться же, что задремала на таком ответственном посту?!) Не было ли какого шума? Тут постоянно какие-то стуки, шорохи, дом старый – трещит, валится. Дети на второй этаж бегают, на нежилом этаже коты птиц гоняют.

Во все подробности шумовых эффектов аварийного здания сиделку посвятила Курочкина, которая приходила предложить свою помощь. Сиделка, разумеется, пригласила ее посидеть у гроба, но та отказалась. Курочкина была согласна мыть, чистить, стряпать – делать что угодно, кроме бдения у гроба. Это не для нее.

– Где остальные жильцы? – спросил молоденький скуластый оперативник.

– Так здесь на первом этаже всего-то двое осталось, – проявила недюжинную осведомленность сиделка. – Девушка и парень. Она отдыхает у себя дома, а молодой человек на работе. Придет позже. Он предупредил! На втором этаже проживает многодетная семья. Если будете подниматься, глядите под ноги, ступеньки разваливаются. И фонарь захватите, там лампочка перегорела.

Милиционер, чертыхаясь, отправился наверх, но очень скоро спустился обратно. Курочкины, как и следовало ожидать, ничем ему помочь не смогли.

– Скоро у вас перед носом убивать будут, а вы никого не увидите и ничего не услышите! – со злостью сказал он сиделке. – Что за люди?!

– Кого-то убили?

– Хотели убить! – гаркнул оперативник. – Стреляли из вашего дома, между прочим.

– А-ах! – сиделка закатила глаза и прижала ладони к пышной груди, обтянутой серым передником. – Ужас какой! У нас и так уже два покойника!

Милиционер покосился на крышку гроба и кашлянул. Смерть требовала уважения к своему присутствию, поэтому он заговорил тише:

– А где второй?

– Кто? Покойница? Э-э… в морге. Завтра привезут.

– Ну и ну!

Со словами: «А тут и вы зашли в парадное, Георгий Иванович, я вас как увидела, обомлела вся!» – сиделка закончила свой рассказ.

Глинский некоторое время молча обдумывал услышанное. Плечо саднило, на душе было сумрачно. Он в отличие от стражей порядка вовсе не был уверен, что убить собирались патрона, а не его. Преступник наверняка захочет наверстать упущенное, проще говоря, довести начатое дело до конца. На сей счет у Глинского имелись туманные соображения, которые никак не выстраивались в четкую и ясную линию.

– Значит, вы действительно ничего не видели и не слышали? – спросил он у сиделки.

Та прижала пухлые руки с чистыми короткими ногтями медсестры к своей высокой груди.

– Вот вам крест, Георгий Иванович, ничегошеньки более добавить не могу. Понимаю, что надо, но… не придумывать же мне, в самом деле?

– А кто еще был в доме?

– Грёза… Курочкины, ну, то есть взрослые, и… я. Лопаткин с работы не приходил, он сказал, что будет поздно: и так, мол, его напарник с утра подменял.

– Где вы все были в начале десятого?

– Я молитвы читала, – потупилась сиделка. – Грёза спала у себя. Курочкины вроде бы смотрели телевизор. Дети гуляли, кроме самого маленького.

«Значит, Курочкины могут подтвердить алиби друг друга, к тому же с ними был ребенок, которому уже пять лет. А вот у сиделки и Грёзы алиби нет», – подумал Жорж.

И этот факт заставил его проанализировать ситуацию заново, с учетом собственных догадок. В его голове созрел план. Прежде чем поговорить с Грёзой, стоит сходить на третий этаж и хорошенько все там осмотреть.

Так он и поступил. Под предлогом, что ему нужно побеседовать с Курочкиными, Жорж удалился. Он сделал вид, что поднимается на второй этаж, прошел выше и спустя пару минут оказался в пропахшем известковой пылью и мышами коридоре, куда выходили двери пустующих квартир.

Криминалисты уже побывали здесь и ничего существенного не обнаружили. Следы злоумышленника затерялись среди строительного мусора; окурков и клочков одежды он не оставил, равно как и оружия. Милиционеры со двора показали Глинскому, из какого окна, по предварительным расчетам, стреляли, и он направился туда. Действительно, если внимательно присмотреться, видно было нарушение слоя пыли у рамы с наполовину разбитым стеклом. Отсюда было удобно прицеливаться в белый «Мерседес» Ирбелина и в того, кто выходил из машины. Лучшую позицию найти трудно: углы двора и поворот дороги лежали перед стрелком, как на ладони.

Глинский пядь за пядью исследовал место, где, по мнению сотрудников милиции, мог расположиться преступник, и вынужден был довольствоваться тем же результатом, что и они, то есть отсутствием улик. Неловко задев больным плечом за оконный откос, он заскрежетал зубами, от боли искры из глаз посыпались, оступился, и его правая нога провалилась в щель между трухлявыми досками пола. Вернее, щелью это уже назвать было нельзя, потому что кожаная туфля Глинского продавила доску, и та рассыпалась под его весом.

– О, черт! – выругался он, добавив к традиционным проклятиям несколько нецензурных выражений.

И в этот момент что-то блеснуло среди древесной трухи. Глинский с трудом, как дряхлый старик, нагнулся и не сдержал изумленного возгласа. Он увидел… черного ферзя, вернее, черную королеву из сундучка с шахматами Грёзы! Фигурка каким-то образом упала в щель и закатилась под доску, а посему не была найдена оперативниками. Но как она здесь очутилась?! Неизвестный стрелок принес ее с собой и поставил? Куда? На пол или… нет, вероятно, на подоконник. Зачем? Он ведь понимал, что ферзя обнаружат. А если это входило в его замысел?

«Похоже, злоумышленник, в спешке покидая место преступления, нечаянно смахнул ферзя на пол, фигурка упала в щель между досками, а доставать ее и водворять обратно на подоконник у него времени не было», – подумал Глинский.

Он вытащил фигурку из образовавшейся дыры, очистил от мусора и положил на ладонь. Ему показалось, что королева, совсем как пушкинская Пиковая дама, подмигнула ему левым глазом.

* * *

Глинский и Грёза были одни в ее квартире, сидели в гостиной на диване с негодными пружинами, и Жорж нехотя рассказывал о сегодняшнем происшествии.

– Ко мне приходили из милиции, – сообщила она. – Спрашивали, где я была с девяти до половины десятого. Они ищут преступника. Я знаю, кто он! Это тот же человек, который убил Варвару.

– Надеюсь, ты не поделилась с ними своим мнением? – осторожно спросил Жорж.

– Нет, конечно. Я же не дура!

– Помилуй, что связывает Варвару с господином Ирбелиным? – не выдержал он.

– Наш дом, – не задумываясь, выпалила она. – И шахматы!

– В этом я соглашусь с тобой. – Глинский жестом профессионального фокусника извлек из кармана брюк черного ферзя. – О-ля-ля! А вот и она, прекрасная дама!

Греза вскрикнула, в ее голосе смешались ужас и восторг. Оказывается, бывает и так. Уставившись на фигурку, девушка застыла, как громом пораженная, на мгновение потеряв дар речи.

Жорж объяснил, где он нашел черную королеву.

– Кто-то должен быть третьим, – одними губами произнесла Грёза.

– И четвертым! Теперь все фигурки в сборе, как я понимаю?

– Значит, еще двоим грозит смерть.

– Где ты находилась сегодня с девяти до половины десятого вечера? – шепотом спросил Глинский.

– У себя дома, спала, – также перешла на шепот Грёза. – Меня разбудил шум в коридоре, стук в дверь. Почему ты спрашиваешь?

«Я должен верить ей на слово, – подумал Глинский. – Или не верить. Выбор за мной».

– Ты могла стрелять в Ирбелина, – решил не юлить он. – И оставить на третьем этаже ферзя. Это твоя игра в шахматы!

Она запылала от негодования.

– Выходит, ты меня считаешь убийцей?!

– А ты уверена, что не умеешь ходить во сне? – не отступал он. Лучше выяснить все сразу и до конца. От этого зависят его дальнейшие действия. – Сама же говорила, что шахматы имеют влияние на тебя! И что человек не в состоянии противиться их воле!

– Говорила. И сейчас готова повторить то же самое. Только не о себе. Не ты ли подбрасываешь фигурки, Жорж? Не отрицай, что ферзя принес ты! Я не могу проверить, где, когда и как ты его нашел. А вдруг это ты ходишь во сне? – в ее голосе звенели ярость и обида. – И черная королева изначально была у тебя?

– Значит, я сам в себя стрелял! Да? Может, я не только лунатик, но еще и братья-близнецы? Один брат выходит из автомобиля, а другой целится в него из окна третьего этажа. Отлично придумано!

– Извини, – смущенно буркнула Грёза. – Стрелять в себя ты, разумеется, не мог.

– И на этом спасибо.

Она не сводила глаз с черного ферзя. Глинский же торопливо обдумывал, как ему быть. Простреленное плечо болело, рана, хоть и неглубокая, саднила; наложенная врачом повязка ограничивала свободу движений. Хорошо, что запасливая сиделка снабдила его обезболивающими таблетками, они наверняка пригодятся.

«Если я мыслю правильно, – подумал Жорж, – то убийца не остановится. Пути назад у него нет. Значит…»

– Это проделки шахмат, – твердила Грёза, мешая ему размышлять. – Зря ты не принимаешь мои слова всерьез. Вот увидишь…

– Ну уж нет! – не дал ей договорить Глинский. – Сказки сказывать ты мастерица, а как насчет подозрений? Кто мог хотеть моей смерти? Или смерти Ирбелина, например? Конкуренты по бизнесу? Чушь собачья! Они выбрали бы другое место и другое время. И вообще все выглядело бы не так.

– А как?

Глинский попытался сделать соответствующий расклад. Она слушала, с сомнением качала головой. У нее была своя версия, связанная с шахматами, или она стремилась ввести его в заблуждение. В любом случае смерть старушек не вписывалась в догадки Жоржа.

– Сиди здесь и до утра носа никуда не высовывай, – строго велел он. – Двери никому не открывай.

– Даже тебе?

– Мне можно. Я постучу вот так: два коротких, один длинный. – Глинский продемонстрировал условный сигнал, постучав согнутым пальцем по столу. – Запомнила?

– Ага. Сиделка вне подозрений? – вздохнула Грёза. – Она тоже могла подняться на третий этаж и…

– Я знаю. Лучше вообще не подходи к дверям. Эти шахматы – такие коварные! – не удержался он от шутки.

Грёза насупилась. Глинский поймал себя на мысли, что она вполне может быть заодно с преступником. «И все равно я… люблю ее? – удивился он. – Да, несмотря ни на что! Если понадобится, я встану на ее защиту и буду выгораживать ее всеми доступными методами. Однако чего он, она или они – злоумышленники – добиваются?» Так и не придя к логическому выводу, Жорж решился следовать намеченному плану.

Он принял таблетку, запил ее холодным чаем и распрощался с девушкой. Оставаться у нее не имело смысла.

В коридоре царили полумрак и тишина. Курочкины, напуганные стрельбой, загнали детей домой; сиделка, по-видимому, усердно читала молитвы или дремала; Лопаткин до сих пор не появился. Жорж выглянул через лестничное окно во двор: там было пусто, только белый «Мерседес» поблескивал молочными боками, у дороги бледно светили фонари, и дождь мягкими лапками трогал козырек над парадным, подоконники и асфальт. Капли падали все чаще, гуще. От их звона клонило в сон.

Глинский снова поднялся на второй этаж. В комнатах пустой квартиры гуляло эхо, за стеной раздавались крики болельщиков и невнятная речь спортивного комментатора: многодетное семейство созерцало футбольный или хоккейный матч. Жорж устроился у окна, чтобы иметь в поле зрения парадное. Войти, по идее, должен только Лопаткин, а выходить не будет никто.

– Посмотрим, – прошептал он, устраиваясь на сломанном стуле.

В памяти раз за разом всплывал разговор с пьяным Синицыным, несостоявшимся шахматным гением, потом мысли потекли к Ирбелину и его неуместной, стыдливой влюбленности в Грёзу. Потом Глинский задумался о себе и своих чувствах к этой диковатой, странной девушке с изломанными бровями и сладким обещанием на устах. Призрачное видение, рожденное мистической аурой Санкт-Петербурга, хранящей образы блестящих фавориток, декабристок и знаменитых светских красавиц. Девица Субботина могла бы стать любой из них, будь за окном другие времена.

Глинский сообразил, что засыпает, когда хлопнула дверь и в коридоре раздались гулкие шаги. «Лопаткин! – догадался он. – Еще один ревнивый мавр! Впрочем, куда ему до воспетого Шекспиром Отелло, так, доморощенный вариант неловкого ухажера».

На всякий случай он временно покинул свой наблюдательный пункт, чтобы убедиться – точно ли это Лопаткин явился с работы. Вдруг кто-то чужой рыщет по дому?

С первого этажа послышался голос сиделки. Она докладывала жильцу о вечернем инциденте со стрельбой. Тот выказывал недоверие, пожилая дама оскорбленно пыхтела.

– Ох уж эта молодежь! Все они отрицают, над всем смеются! А я не шучу. Видели во дворе машину?

– «Мерседес», что ли? – без энтузиазма спросил Лопаткин. – А хозяин где?

– Так его ж чуть не убили!

– «Чуть» не считается.

– Он мне не докладывал, – обиженно протянула сиделка. – Наверное, в больницу поехал. Или домой.

– А машину здесь оставил?

– Ну-у… – растерялась пожилая дама. – Наверное, завтра еще раз милиция приедет, будет замеры делать, искать эти… как их… улики. И потом, как же человек с простреленной рукой за руль сядет?

Лопаткина удовлетворило ее объяснение.

– Извините, я ужасно устал, – оправдался он. – Плохо соображаю. Поговорим утром.

Хлопок двери возвестил о том, что сиделка вернулась к своим молитвам. Спустя минуту щелкнул замок другой двери: Лопаткин закрылся в своем жилище.

«Сейчас он наскоро перекусит и завалится спать, – предположил Жорж. – Или займется чем-то совершенно иным. А мне спать нельзя! Мне ждать надо. Вот только кого? Может статься, до утра ничего не произойдет. Тогда что же, и завтра придется сидеть здесь среди строительного мусора и пылищи?» Но интуиция подсказывала ему – не придется. Все решится еще до рассвета.

В томительном ожидании прошло два часа. Курочкины давно выключили телевизор, и крики болельщиков сменило похрапывание главы семейства.

«Звукоизоляция ни к черту! – отметил молодой человек. – Следует дать строжайшие инструкции строителям».

На третьем этаже что-то шаркало по полу, потрескивало и сыпалось – то ли голуби устраивались на ночлег, то ли коты добычу не поделили. Неужели он ради этого променял теплую постель на пустую холодную комнату? Эх, сейчас бы поесть горячего, помыться и упасть на свежие домашние простыни, на пуховые подушки, укрыться одеялом и провалиться в блаженную дрему!

Раненое плечо побаливало, мешая сну сморить наблюдателя. Глинский прислушивался, привыкал к ночным звукам, сортировал их на те, которые принадлежат дому и поселившимся в нем братьям нашим меньшим, и те, которые производит человек. Он сразу обратил внимание на осторожный шорох, скрип открывающейся двери и тихие, аккуратные шаги. Поспешно, стараясь не шуметь, Жорж спустился по выщербленным ступенькам вниз, поймал взглядом спину в темной куртке и голову в капюшоне. Какой-то человек явно хотел незаметно выскользнуть из дома, что ему вполне удалось.

На улице вовсю лил дождь, а Глинский не захватил с собой зонта, и капюшона у него тоже не было. Он с сожалением отказался от идеи воспользоваться «Мерседесом» – на ночных улочках громоздкая светлая машина слишком бросалась бы в глаза. Итак, оставались только собственные ноги, обутые в фирменные туфли из тонкой кожи.

Через сотню метров Глинский уже на все лады проклинал свою манеру дорого и модно одеваться. Куда лучше на залитых водой тротуарах послужили бы высокие грубые ботинки на толстой подошве. Ну, теперь ничего не попишешь.

Человек, которого сыщик поневоле окрестил Капюшоном, добрался пешком до проспекта, остановился у края дороги и начал ловить такси. Это у него получилось с третьего раза. Глинский, насквозь промокший, стуча зубами от холода, выскочил следом и, глядя на удаляющиеся красные огни, махнул рукой. Похоже, он вложил в этот жест столько отчаяния, что первый же водитель остановился и милостиво согласился ехать следом «во-о-он за той машиной». Зеленые купюры, которые дал ему пассажир, вдохновили шофера еще больше.

– Промокли? – с сочувствием спросил он. – В такую погоду простудиться – раз плюнуть.

– Гони, – пробормотал Глинский. – А то упустим!

– Сейчас машин мало, не уйдет.

– Я частный сыщик, – объяснил пассажир, хотя водитель не интересовался, кого везет. Деньги платят, и ладно. Какая разница, на вокзал катить или догонять другое авто? Последнее гораздо увлекательнее.

– Смотри, чтобы нас не заметили, – предупредил Глинский.

Водитель молча кивнул: понимает, не маленький.

Пассажир коротко засмеялся, чувствуя всю неприкрытую вульгарную глупость своего поведения. «Словно кадр из детективного сериала, – подумал он. – И почему это происходит со мной? Наверное, паренек принимает меня за ревнивого мужа. Вот идиотизм!»

Когда преследуемое такси притормозило и выпустило человека в капюшоне из теплого сухого салона под дождь, Жорж тоже вышел из машины. У него от волнения и от холода зуб на зуб не попадал.

– Даже согреться не успел, – запоздало посетовал он, бросая на сиденье еще пятьдесят долларов. – Спасибо, брат.

Дождь серебрился в голубоватом зареве ночного освещения, щедро поливая спящий город. Прохожих не было, непогода оказалась на руку человеку в капюшоне и сослужила плохую службу Глинскому. Ему пришлось отстать, и преследуемый едва не скрылся: он нырнул в проходной двор, а новоявленный детектив замешкался и потерял «объект». К счастью, ненадолго.

Жоржа била дрожь, плечо ныло, пальто пропиталось водой, отяжелело. Но он упрямо шел следом за Капюшоном.

«Куда это он?»

Двор, в который они свернули, был незнаком Глинскому. Ирбелин жил в другом районе города, и сам директор агентства «Перун» приобрел себе квартиру неподалеку от жилища патрона. А здесь он бывал крайне редко. Можно сказать, почти и не бывал.

Человек в капюшоне приостановился, словно раздумывая – идти или не идти, оглянулся и решительно двинулся вперед, потянул на себя дверь подъезда. Она не поддалась. «Кодовый замок», – догадался Глинский. Но человек, за которым он следил, знал, какие цифры следует набрать. Дверь гостеприимно распахнулась и с металлическим щелчком захлопнулась.

«Сыщик» подошел, подергал ее и разразился тихой руганью. Внутрь он не попадет, это ясно. Что же делать? Стоять и мокнуть под проливным дождем? Он задрал голову вверх, глядя на темные окна. Среди них два горели. В любую ночь кто-то не спит – готовится к экзаменам, укачивает ребенка, коротает время за книгой. Пожилых мучила старческая бессонница, молодых – весенняя.

Озноб, сотрясавший тело Глинского, сменялся приступами жара. Он потерял ощущение времени.

На восьмом этаже распахнулось окно, но «сыщик» этого не увидел, лишь услышал. Темные квадраты оконных проемов сливались со стенами, шел дождь… Что-то наверху с шумом вывалилось, пронеслось вниз и глухо ударилось об асфальт.

Глинский на ватных ногах подошел, не веря своим глазам. Перед ним, неестественно вывернув руку, лежало тело женщины, ее кровь расплывалась в дождевой луже.

– Господи… – прошептал он. – Господи!

* * *

В окнах восьмого этажа зажегся свет. Кто-то в халате и тапочках выбежал во двор, бросился к трупу. Глинский тенью метнулся в открытую дверь подъезда, вошел в лифт и поехал наверх. Он так и не понял, кто упал из окна и куда подевался человек в капюшоне. «Через полчаса здесь будут зеваки, милиционеры и врачи, – лихорадочно прикидывал он. – Я должен успеть все выяснить до того, как… как…»

Лифт остановился, оборвав его мысль, и Жорж оказался на лестничной площадке, куда выходили двери трех квартир. Одна из них оказалась приоткрытой. «Мне сюда», – сообразил он.

В тесной прихожей лицом вниз лежал человек в капюшоне, его поза недвусмысленно говорила о том, что он мертв. Рука трупа сжимала пистолет с навинченным на ствол глушителем, из которого, судя по всему, выстрелить ему не удалось. Неподалеку валялся второй пистолет. Глинский присел на корточки и, не прикасаясь, определил, что это «вальтер» военного времени, наверное, трофейный. В юности маленький Жора увлекался оружием и даже ходил в стрелковый клуб, но болезнь матери заставила его бросить тренировки.

Он встал, тщательно вытер ноги о красноватый коврик и обошел всю квартирку, состоящую из маленькой кухни, ванной и комнаты, которая выполняла функции спальни, гостиной и рабочего кабинета. Из открытого настежь окна сквозило, влажная чернота дышала холодом и брызгала дождевыми каплями. Вплотную к подоконнику приткнулось кресло на колесах.

Глинскому следовало торопиться: трудно будет объяснить заинтересованным лицам, как он здесь оказался, а главное, зачем. Он огляделся. По цвету обоев и штор, по разным характерным безделушкам было ясно, что здесь проживает… или проживала женщина. Вероятно, та, что лежала теперь внизу во дворе, под дождем. Женщина пользовалась инвалидным креслом, значит… Ладно, это потом.

Незваный гость подошел к столу, на котором стояли телефон, компьютер и лежали несколько толстых словарей. Кто их хозяйка? Переводчица? Редактор? Корректор? Какая разница?! К монитору прислонился внушительных размеров конверт, в который свободно помещались листы формата А-4. Надпись на нем поразила Глинского. Он опешил, с опаской протянул руку к конверту, свернул его вдвое и сунул в боковой карман мокрого пальто. Колебаться было некогда. Ему казалось, что кто-то невидимый сопровождает взглядом каждый его шаг, каждое движение.

Комната была пуста, по ней гулял ночной ветер, надувая шторы, и за действиями гостя могла следить… только женщина с портрета, стоявшего на серванте. Что-то знакомое было в ее лице, в линии бровей и щек, в разрезе глаз.

– Фу-ты! Тьфу, тьфу! – пробормотал молодой человек. – Это уже глюки. Наверное, температура поднялась из-за ранения…

Он вспомнил о простреленном плече, и оно отозвалось пульсирующей болью. Пора уходить! Глинский вышел в прихожую, наклонился над телом в мокрой одежде, осторожно приподнял голову трупа… Так он и думал!

– На сей раз тебе не повезло, – прошептал он. И добавил совсем уже бредовые слова: – Третий и четвертый!

Хорошо, что его никто не слышал.

Больше в этой квартире делать было нечего, и гость покинул опустевшее жилище, оставив дверь в том же положении, в котором он ее застал. Пусть разбираются те, кому положено. «Вызывать лифт рискованно», – прикинул Глинский и зашагал по лестнице вниз, пока шум не насторожил его. Затаившись, он прислушался. На первом этаже проснулись жильцы, кто-то громко предлагал кому-то выпить водки, кто-то требовал вызвать милицию.

Жорж выглянул в лестничное окно: у распростертого в луже тела стояли три человека. О трупе на восьмом этаже они, по-видимому, не подозревали. Как же мимо них проскользнуть? Чем дольше он тут стоит, тем больше вероятность быть застигнутым и впоследствии узнанным.

– Ерунда! – убеждал себя Глинский. – Меня здесь никто не знает. Люди в многоквартирных домах мало общаются, они не запоминают лица соседей. Поэтому не сумеют отличить случайного прохожего от жильца. И все-таки лучше перестраховаться.

Он спустился в подъезд, сбросил пальто, накинул его на голову, изображая импровизированную защиту от дождя, выбежал во двор и с возгласом: «Пойду встречу «Скорую», а то заблудится в переулках!» – проскочил мимо и нырнул в проходную арку. На него едва обратили внимание. Теперь, даже если эти люди и вспомнят мужчину в натянутом на голову темном пальто, то узнать его не смогут.

Переведя дух за квартал от места трагедии, Глинский замедлил шаг, свернул на другую улицу, потом опять свернул и, сочтя принятые им меры безопасности достаточными, поймал такси. Через полчаса он уже поднимался в лифте к себе домой, благословляя отсутствие в доме консьержа. Иногда лишние глаза и уши бывают ох как некстати.

После горячего душа он выпил две таблетки обезболивающего, сам сменил повязку, преодолевая дурноту, сжевал бутерброд с ветчиной, запил крепким кофе и улегся на свой любимый диван. Ноги гудели, плечо дергало, голова горела, он чувствовал себя разбитым, во всем теле разливалась отвратительная слабость. Жорж с наслаждением закрыл глаза и подумал, как нелегка, в сущности, работа частных детективов. Недаром их услуги столь дороги. Одна только беготня по улицам в любую погоду чего стоит! Не говоря уже о риске…

«Конверт! – вспыхнуло в его воспаленном уме. – Письмо! Где оно? Кажется, в кармане пальто… О, боже! Придется вставать, топать в ванную, рыться в груде мокрой одежды…»

Проклиная на чем свет стоит свою забывчивость, он поплелся за конвертом. Письмо слегка намокло, но только снаружи. Глинский вернулся к дивану, снова улегся и принялся вертеть конверт в руках, осматривая со всех сторон. Обычная бумага, обычный почерк, женский, разумеется. Неужели предсмертное послание? Что же произошло там, на восьмом этаже? Судя по всему, человек в капюшоне хотел застрелить хозяйку квартиры, иначе он не взял бы с собой пистолет с глушителем и не стал бы доставать его. Возможно, он только угрожал, пытался напугать женщину, но переборщил. Дама оказалась не промах и опередила его. Она убила человека, впала в истерику и, в отчаянии, в ужасе от содеянного… выбросилась из окна?

– Можно принять за рабочую версию, – прошептал Глинский.

Однако оставались непонятными несколько фактов. Женщина сама впустила злоумышленника в квартиру – раз. Она явно ждала его, потому что была одета и сидела в инвалидном кресле, а не лежала в постели, как все нормальные люди по ночам, – два. Она заранее написала письмо и поставила его на видное место – три. Она приготовила заряженный пистолет и держала его под рукой, потому что успела выстрелить быстрее гостя – четыре. Ее поведение говорит о спланированной акции, а не о случайном нападении, и кто жертва, а кто охотник, еще бабушка надвое сказала.

Глинский прочитал надпись на конверте, сделанную твердой рукой – так пишет человек, который все обдумал и принял решение. Очевидно, женщина надеялась, что письмо попадет к адресату. А воля мертвых – закон.

Жоржа подмывало раскрыть и прочитать послание, но внутренняя порядочность не позволяла ему этого сделать. Читать чужие письма – низость, недостойная мужчины. С другой стороны, не за этим ли он шел по пятам за человеком в капюшоне? Ведь он собирался все узнать, докопаться до истины. А теперь, когда важная улика попала ему в руки, он медлит и сомневается. Может быть, его долг – передать послание по назначению?

И все же… Глинский не выдержал и вскрыл конверт.

* * *

Грёза тем временем заперлась на два замка и попыталась успокоиться. Где там! Мысли одна причудливее другой будоражили ее воображение, заставляя ходить по квартире из угла в угол. Сундучок с шахматами внушал ей суеверный ужас. Все фигурки были на месте, но от этого становилось только еще страшнее. Сама того не ведая, девушка поддалась мистическому обаянию игры и создавала на доске ситуацию, о которой тайно мечтала. Она делала это бессознательно, воплощая умственные картинки посредством передвижения шахматных фигурок. Это была просто забава, которая развлекала ее больше, чем что бы то ни было. Просто забава…

Крышка гроба, стоявшая в коридоре, не имела к этому отношения. Варвару кто-то убил, задушил подушкой. А Полина умерла от потрясения, что в ее возрасте, учитывая состояние здоровья, вовсе не является редкостью. Но выстрел, который едва не убил Глинского, уже не вписывается в естественный порядок вещей. Третий и четвертый…

«Что, если это я лишаю жизни их всех? – холодея, подумала Грёза. – Пусть косвенно, но – я! Неизвестный исполнитель вершит мою волю, только и всего! Я – главная причина гибели людей».

От этой догадки волосы зашевелились у нее на голове. На самом деле она никому не желала зла, а тем более смерти. Она искренне любила старушек, и даже Ирбелин не вызывал у нее неприязни, скорее наоборот: она испытывала к нему симпатию, которую тщательно скрывала от самой себя. А кто-то едва не убил этого человека! Она успела привязаться к Глинскому, привыкнуть к его вниманию, честно говоря, он был похож на мужчину ее мечты – красивый, уверенный в себе человек, который не презирает бедность и умеет окружить заботой своих близких. И вот – чья-то пуля едва не оборвала в самом начале их робкий, отчасти сентиментальный роман.

«У меня с Жоржем роман! – впервые осознала Грёза. – А как же Виктор? И его настойчивые ухаживания? Как же подарки господина Ирбелина? Неужели все эти мужчины увлечены мной? – изумилась она. – Впрочем, разве я не мечтала о поклонниках? Шахматы лишь исполняют мою прихоть! Какая страшная цена… Одна воспитательница в детском доме часто повторяла, что за все в жизни надо платить… и не роптать».

Грёза вдруг пожалела, что отпустила Глинского. Рана пустяковая, и он вполне мог бы провести с ней эту тревожную ночь. Разумеется, как друг. А Виктор? Кажется, он уже вернулся с работы. Пойти разбудить его? Нет, не стоит. Завтра предстоит много хлопот с похоронами, поминками, пусть выспится. «Да и что я ему скажу? Ведь я ничего не видела и не слышала, а он начнет расспрашивать: где я была, кто стрелял? Пожалуй, еще станет меня же подозревать, как в случае с Варварой».

Ее смятение достигло апогея и сменилось безразличием. Она запуталась, то обвиняя себя во всех грехах, то приводя доводы в свою защиту. Она просила для себя счастья – это не возбраняется. В конце концов, шахматы, возможно, ни при чем. Она понятия не имела об их свойствах, которые могут являться плодом ее ума. Значит, все произошло само собой – так сложилось, и все.

Не сомкнув глаз, она дождалась утра. Серый свет забрезжил сквозь шторы, дождь не переставал идти, на тротуарах стояла вода. Грёза выглянула в окно и увидела, как во двор въехало такси. Высокий молодой человек в светлой куртке и темных брюках в два прыжка пересек расстояние от машины до парадного. Это был Глинский.

Он нетерпеливо постучал. Она молча впустила его, на нее словно бы столбняк нашел. Глинский сбросил в прихожей куртку и мокрые кроссовки, без приглашения уселся на диван в гостиной. Бледный желтый свет торшера придавал его лицу землистый оттенок, глаза ввалились.

– Хотел поспать пару часов, – заявил он. – Не смог. А как ты? Удалось отдохнуть?

Грёза опустилась в потертое кресло, сложила руки на коленях. Она не ответила. Глинский, казалось, спрашивал без всякой цели. Для вежливости. Он держал какой-то согнутый вдвое большой конверт, не зная, куда его девать.

– Вот, взгляни, – протянул он конверт Грёзе. – Это письмо.

– Мне?

Глинский опустил глаза.

– Полагаю, ты должна первой прочитать его.

Она послушно взяла конверт. Надпись «Господину Ф.П. Ирбелину, лично» испугала ее.

– Чужое письмо… Я не могу. Где ты его взял?

– Женщина, которая его написала, мертва, – ровно произнес Жорж. – Она нас не осудит. Читай.

– Ты вскрыл письмо, адресованное Ирбелину?

– Потом, – тряхнул головой Глинский. – Я все объясню потом. Конверт открыл я, так что твоя совесть будет чиста.

Поддаваясь его натиску, Грёза достала исписанные взволнованным почерком листы.

«Фэд, дорогой мой, вот и все! Все закончилось. Если ты читаешь эти строки, значит, меня больше нет в мире, где мы с тобой встретились и полюбили друг друга. Я наконец свободна! И могу высказать все, что так долго таила от тебя… и от себя.

Помнишь наши свидания в твоей мастерской под крышей, где мы были так счастливы? Если бы меня попросили описать Эдем, я бы сказала, что он пахнет красками, заставлен неоконченными картинами и пустыми холстами, которые ждут прикосновения Мастера. Я бы сказала, что из его окон открывается божественный город, в сердце которого родилась наша любовь. В райском яблоке заключена вся суть жизни, но я поняла это слишком поздно. Мы вкусили от него, но оказались неспособны оценить этот дар. И нас изгнали! Мы целовались, но в тех поцелуях уже чувствовалась горечь. Мы сливались в объятиях, но в самых упоительных мгновениях любви уже таилась тоска. Так в самой жизни кроется смерть, именно это придает ей неповторимую и мимолетную прелесть. Наверное, цветы так хороши, потому что их век короток. Представляешь, если бы их высекали из камня и мы были бы обречены любоваться ими вечно?!

Когда мы расстались, я возненавидела тебя, возлюбленный мой. Моя ненависть проросла из любви, как прорастает из нее все сущее. Я металась, как смертельно раненная тигрица, страстно желая только одного – загрызть тебя, напиться твоей крови, захлебнуться ею! Одержимая местью, я искала спасения и не находила. Я искала утешения, но напрасно. Я проклинала и призывала тебя, мой единственный! Я жаждала твоих ласк и твоей гибели. Прощения не прошу.

Жизнь потеряла для меня смысл, и я влачила жалкое существование «живого трупа», как бы чудовищно это ни звучало. Я смотрела – и не видела, слушала – и не слышала; я двигалась, как заведенная кукла, и мне удавалось обманывать окружающих меня людей, прикидываясь такой же, как они. Мне все опостылело! Я вымаливала себе смерть, и провидение оказало мне услугу – я попала в автомобильную катастрофу, но осталась жива. Я была прикована сначала к больничной койке, потом к инвалидному креслу, но мои физические мучения не заглушили душевных страданий. Увы! Жертва оказалась напрасной.

Но одна отрада проливала бальзам на мое израненное сердце. Я наслаждалась тем, чего ты обо мне – о нас – не знал. Я лелеяла свою тайну, как отравительница бережет яд, который собирается пустить в ход. Я ожидала подходящего момента, чтобы нанести тебе удар.

Когда мы расстались, мой возлюбленный, я уже была не одна. Да! Слишком сильная боль заглушила все остальные чувства, и я забыла обо всем, в том числе и о собственной физиологии. Беременность грянула, как гром, только не с ясного, а с грозового неба, затянутого черными тучами, – прерывать ее было поздно. Я уехала в маленький провинциальный городок, сняла там комнату, доносила и родила нашего ребенка. Девочку привезла в город, оставила на пороге дома малютки. Я назвала ее Грёзой – призрачным видением, которым оказалась наша любовь.

Помнишь, как ты рассказывал мне свой любимый миф об аргонавтах? Там Медея, прекрасная и коварная волшебница, чтобы отомстить покинувшему ее Язону, убила их общих детей. Как ни страшно в этом признаваться, такая мысль не раз приходила мне в голову. Поэтому я пристально следила за Грёзой – где она, как складывается ее судьба? Как я это делала? Деньги, мой друг! Ты сам приучил меня к мысли, что деньги правят миром. Я полагала, ты шутишь… Я совсем не знала тебя.

Мне нечего сказать в свое оправдание – я действительно собиралась убить наше дитя. Убить в тот самый миг, когда ты узнаешь о дочери, привяжешься к ней, проникнешься отцовской любовью. О, удача! Дважды вступив в законный брак, ты развелся и остался один как перст: бог не дал тебе потомства. Не верю, что ты женился по любви, мой милый Фэд! Скорее тобой руководили расчет и карьеризм – ведь ты бухгалтер, который только притворялся поэтом. Из вольной птицы, которая гнезда не вьет, ты стал подневольной. Жаль, если счетовод возобладал в тебе над творцом. Впрочем, не мне судить тебя.

Хочешь ты того или нет, единственный твой ребенок – наша дочь Грёза. Она унаследовала от нас обоих самое лучшее, она – созданный нашей любовью шедевр.

Я собиралась лишить тебя твоего лучшего творения, Мастер!

Это рукописи, как известно, не горят. О других вещах и созданиях не существует подобного постулата. Час пробил, и я поставила тебя в известность о существовании дочери. Узнав Грёзу, ты не мог не полюбить ее. Ты, истинный ценитель красоты, на исходе жизни не мог отказаться от такого царского подарка. Возможно, сначала ты мне не поверил, но потом… Я не сомневалась в успехе!

Я представляла, как ты обретешь дочь и как ты ее потеряешь. Я жаждала, чтобы ты испил хоть малую толику той горечи, которая выпала мне! Чтобы ты корчился от боли, как это происходило со мной. Чтобы ты проклял нашу встречу, как проклинала ее я! Нет такой кары, такой мучительнейшей пытки, которые показались бы мне искупительными. Никакие уготованные тебе страдания не могли сравниться с моей агонией. Когда любовь слишком сильна, она сжигает заживо.

Наверное, я не найду понимания в твоем сердце – люди никогда не понимали меня, как и я не понимала их. Но что же мне делать, если я так чувствую, так существую? Безмерность – вот моя суть. Безмерно мое обожание, безмерна и моя ярость – бешенство преданной волчицы, дикой кошки, безумно любящей женщины. Ярость и любовь сливаются в точке экстаза. Это взрыв, способный поглотить вселенную!

Я собиралась последовать за дочерью – то есть умереть, насладившись твоим отчаянием. Однажды бросив наше дитя на пороге дома малютки, я не могла бросить нашу девочку на пороге смерти. Я бы сопровождала ее.

Но все сложилось по-другому.

Мой проклятый возлюбленный, уходя, я буду молиться только о тебе и о нашей дочери. Я прижимаю тебя к своей груди и не отпускаю… Приходи! Я жду тебя в вечности.

За окнами дышит холодная темнота. Эта последняя для меня земная ночь проливает горькие слезы. Это не дождь – это небо оплакивает то, что мы потеряли. Земное уже завершается для меня, остался еще один решающий ход, и партия будет сыграна, завершена.

Я не буду вдаваться в подробности своего плана, им не место в этом письме, да и жаль тратить на это драгоценные минуты. Скажу лишь, что продала нашу с мамой квартиру на Лиговке, а себе купила убогое жилье, таким образом, у меня оказалось достаточно денег для осуществления задуманного. Я дала объявление в газеты, что нуждаюсь в услугах частного детектива, и предложения повалили, как из рога изобилия. Я тщательно отбирала кандидата. Прошло немало времени, прежде чем мой выбор пал на молодого сотрудника уголовного розыска, который уволился со службы по состоянию здоровья. Фортуна оказалась благосклонна ко мне – этот парень проживал в том же доме, где и Грёза. Она, как ты уже знаешь, оказывает помощь престарелым, и одна из старушек перед смертью подписала ей дарственную на квартиру. Все складывалось наилучшим образом! Это ли не знак свыше?

Итак, деньги помогли мне раздобыть более подробную информацию о человеке, который должен был стать моими глазами, ушами и руками, – медицинская комиссия признала его крайне неуравновешенным, склонным к психопатии. Он прошел курс лечения, и в данный момент его психика относительно стабилизировалась. Такой помощник, думала я, с воодушевлением подхватит мои идеи и без лишних рассуждений претворит их в жизнь. Мне не стоило большого труда направить его злую энергию в нужное русло, и он согласился выполнять мои указания. Я посылала ему сообщения по электронной почте, он отвечал. Ему следовало сблизиться с Грёзой, прикинуться влюбленным, вызвать ответное чувство, чтобы она доверяла ему и в любое время могла впустить его в квартиру. Я готовила убийцу для своей… нашей дочери! Это чудовищная, жуткая правда, от которой у меня самой кровь стынет в жилах. Мы условились, что в нужный момент я подам знак и все произойдет у тебя на глазах.

Признайся, Фэд, ты бы ни за что не поверил на слово, что Грёза – твоя дочь. Ты бы и пальцем не пошевелил, чтобы встретиться с ней. Мне следовало свести вас. Зная твой скепсис и твою холодную трезвость, я сначала подкинула тебе «объект» – аварийный особнячок, твою любимую недвижимость. Я была уверена, что ты клюнешь. Жажда наживы приведет тебя туда, и там ты непременно столкнешься с нашей девочкой. Представляю, как ты остолбенел, увидев ее. Она поразила тебя в самое сердце, ты едва не задохнулся от восторга и умиления. Не сомневаюсь, так все и было!

Откуда у меня сведения о твоем бизнесе и образе жизни? Слухами земля полнится, милый. Когда я сделалась калекой, у меня не осталось иных развлечений, кроме как наблюдать за тобой – за твоими делами, твоими женщинами, твоими привычками. Ты почти не изменился, переехав из тесной мансарды в пятикомнатную квартиру. Забросил искусство и принялся ковать монеты. Деньги, деньги! Они вскружили тебе голову. Иногда я думаю: а что ты положишь себе в гроб? Пачку «зеленых»? Золотой слиток? Что? Кому ты все это оставишь? Родственникам из Костромы, которые налетят на наследство стаей стервятников, едва ты испустишь дух? Бедный Фэд! Впервые вместо жгучей ненависти я ощутила проблеск жалости. Может быть, именно с этой крохотной искорки сочувствия началось мое перерождение. Из жестокой и беспощадной мстительницы я снова превратилась в любящую женщину. И знаешь, ненавидеть так трудно! А любить… легко.

Любой процесс проходит множество стадий, и прежде чем лес станет углем, а уголь – алмазом, много воды утечет. Так много, что не останется никого, кто гулял в том лесу и слушал песни птиц. Наступит ледниковый период, его сменит оттепель, затем потоп, и снова возродится жизнь, только на месте джунглей образуется пустыня, или горы, или бескрайняя степь. Пройдет череда веков, старатели начнут разрабатывать алмазную жилу, построят рудник, и какой-нибудь ювелир из Амстердама огранит найденный на том руднике невзрачный камень, придаст ему форму капли или звездочки, и ослепительно засверкает бриллиант, который когда-то был мертвым древесным стволом.

Нечто похожее произошло со мной, с моей любовью к тебе, дорогой Фэд. Чтобы она засверкала всеми гранями, дерево должно было умереть… Оно уже никогда не покроется нежной листвой, не зацветет, не приютит в своих ветвях стайку голосистых пичужек. Оно сослужило свою службу, и не стоит сожалеть о нем.

Так и ты не жалей обо мне. Ведь у тебя останется бриллиант! Любуйся им, наслаждайся его красотой, как это умеешь только ты.

У меня словно пелена с глаз упала, и я осознала весь ужас того, что замыслила. Но механизм убийства уже был запущен. Я пыталась его остановить. Тщетно! Мой помощник перестал мне подчиняться. Взыграли его амбиции – поведение психопатической личности вообще невозможно предугадать. Во всяком случае, я не смогла. Я переоценила свое влияние на этого человека, он вышел из-под контроля, и у меня осталось последнее средство остановить его – убить. Мне придется взять на душу еще и этот грех. Что ж, по заслугам и наказание.

В вечерних новостях показали покушение на господина Ирбелина, то есть на тебя, Фэд. К счастью, в твоей машине оказался какой-то Глинский, а убийца промахнулся. Но сам факт свидетельствует о его недвусмысленном намерении. Он будет сеять смерть, окружая Грёзу страхом. Он рехнулся от ее красоты. Почему первым он выбрал тебя? Он не знает, что Грёза – наша дочь, твоя и моя. Он ничего не знает! И все же он решил застрелить тебя. Кто станет следующей мишенью?

Я предупредила, что выдам его. Думаю, не позднее, чем этой ночью, он явится, чтобы помешать мне. Он войдет, и я выстрелю в него. У меня есть оружие, ты помнишь? Трофейный «вальтер», привезенный с фронта моим дедом. Вот зачем мы с мамой хранили его долгие годы – каждая вещь должна исполнить свое предназначение. И каждый человек. Может быть, я не погибла в автомобильной катастрофе, чтобы вернуть тебе дочь, а ей – отца.

В детстве дед научил меня пользоваться пистолетом, он возил меня в лес, мы стреляли, потом разбирали «вальтер», чистили его, смазывали. Я все помню! Я сумею. У меня есть несколько патронов, но, надеюсь, хватит одного.

Я не прощаюсь, Фэд. Я просто ухожу, чтобы вернуться в другом обличье и с чистым сердцем, в котором не осталось ни злобы, ни страха. Только одна любовь – к тебе и Грёзе. Любовь побеждает все: время, беспамятство и даже смерть.

Я не пишу – прости! Я поняла, что вины не существует. Бриллиант не виноват в гибели дерева. Это просто процесс рождения света. Не знаю, поймешь ли. Хотя это уже неважно.

Всегда твоя Ольга».

Грёза роняла слезинки на исписанные почерком ее матери листы. Ее заветное желание сбылось. Первое, которое она загадала шахматам, – чтобы нашлись ее родители. Вот так, взяли и появились в ее жизни. Она не будет их судить, она будет их любить!

– Где моя мама? – спросила она у Глинского. – Она… умерла?

Он опустил глаза, кивнул.

– Ирбелин – твой отец, – сказал он, не поднимая ресниц. – А я ревновал тебя к нему. Идиот! Вот почему он так странно вел себя, покупал подарки… и все такое.

– Ты решил, что я… продажная девка, – старомодно выразилась она. – Тебе не стыдно?

– Стыдно. Ужасно! Прости…

– Как это случилось?

Она имела в виду смерть матери, и Глинский понял, рассказал.

Грёза долго молчала, думала о чем-то, глядя вдаль.

– Значит, тот человек… который стрелял в тебя…

– Виктор Лопаткин, – сказал Жорж. – Бывший милиционер. Диагноз его оказался не липовым, а настоящим. Больная фантазия разыгралась, вот он и принялся за старушек. Псих! Ты окончательно свела его с ума. У него крыша поехала.

– Он должен был… меня убить?

– Ну, в общем…

– Меня! Мама все написала… Медея убила своих детей от Язона, когда он бросил ее, я читала.

– Но твоя мать не смогла! Она не захотела! – горячо возразил Глинский. – Она просто очень несчастная женщина. Ты жива! А Лопаткин – мертв. Все хорошо. Она безумно любила твоего отца. Патрон… кто бы мог подумать, что он способен вызвать такое чувство? Фэд! Никогда бы не подумал.

– Почему Фэд?

– Его зовут Федор Петрович, – объяснил Глинский. – Он терпеть не может свое имя. Велел мне называть его либо по фамилии, либо – патрон. На французский манер. А имя Федор кажется ему простонародным. В молодости друзья по этой причине звали его Фэд.

– Фэд, – повторила Грёза. – Надо же… У меня есть отец! И мама… была…

Глинский принялся неуклюже утешать ее, полез в карман за носовым платком.

– На, возьми… У истинного джентльмена всегда наготове платок для дамы.

Она улыбалась сквозь слезы.

– А как же шахматы? Ты уверен, что они не имеют отношения к случившемуся?

– Конечно, уверен, – его голос дрогнул.

Четыре фигурки вернулись в сундучок, и четыре человека расстались с жизнью: Варвара, Полина, Виктор Лопаткин и Ольга. В подобные совпадения Жорж не верил. Грёза прочитала его мысли, с сомнением покачала головой.

– Каким образом они появлялись? Ты можешь объяснить?

Он мог. Пьяный Синицын рассказал ему, что, собравшись однажды сыграть партию в шахматы, они с Виктором принялись расставлять фигуры и вспомнили, что четыре штуки потерялись на берегу реки по их безалаберности, вследствие обильных возлияний. Пришлось пойти к Фаине Спиридоновне, одолжить на время две пешки, белого короля и черного ферзя. А потом, видимо, сей факт забылся. Старушка страдала склерозом, сама не напоминала, а друзья лишнего не брали в голову. «Мы ж у нее не деньги одолжили! – хлопал глазами неудавшийся гроссмейстер. – Подумаешь, фигурки! Попросила бы – отдали. А она не спрашивала». Вскоре Фаина захворала, и ей стало не до шахмат, как и ее подругам.

– Дальше ты знаешь…

– Нет, договаривай, Жорж!

– Когда ты начала приписывать своим шахматам колдовские качества, Виктор решил воспользоваться этим и припрятал фигурки, чтобы в дальнейшем привлекать к ним твой интерес. Сперва он выполнял задание Ольги Евлановой, а потом… влюбился. К тебе нельзя оставаться равнодушным.

– Выходит, все просто, – разочарованно протянула Грёза. – Фигурки были у Виктора, он частенько ко мне захаживал и незаметно оставлял их на этажерке. А последнюю, черную королеву, приберег для особого эффекта.

– Думаю, да. Он хотел приурочить появление ферзя к убийству твоего отца. Виктор тоже ревновал тебя к нему. Дескать, черная королева сделала последний ход: мат королю! Полный и бесповоротный. Только судьба посмеялась над Лопаткиным: вместо Ирбелина приехал я, прицельного выстрела не получилось, ферзь завалился в щель между досками пола… в общем, сплошное невезение.

– Зачем он все это делал?

– Ты сама подала ему идею о мистических свойствах шахмат, – повторил Глинский. – Он ее с готовностью подхватил, развил и так увлекся, что остановила его лишь пуля, выпущенная из трофейного «вальтера», который привез с войны твой прадед. Пистолет выполнил свое предназначение. – Он помолчал. – Знаешь, у психопатов бывают дивные фантазии! Но Виктор – молодец, он мастерски все задумал и осуществил. Я имею в виду – и появление шахматных фигур, и выстрел. Пошел на работу, к вечеру незаметно вернулся, пробрался по пожарной лестнице на третий этаж, выбрал удобную позицию для стрельбы и стал ждать. Он не раз видел вблизи дома машину Ирбелина и не ошибся, рассчитывая на его очередной приезд. Сказалась милицейская закалка и выработанное на службе чутье. Мое появление не сбило его с толку, он успел собраться и выстрелить: ведь он уже пообещал убийство репортерам «Криминальной хроники». Неудача разозлила его, но отступать он не собирался, потому и забрал с собой пистолет, а не бросил на месте преступления. Побродил по городу или где-нибудь отсиделся, а через пару часов сделал вид, что пришел с работы. Позже, ночью, он собирался расправиться с Ольгой. К рассвету вернулся бы как ни в чем не бывало – поди докажи!

– Варвару тоже он… убил?

– Кто же еще? Задушил подушкой, как сам же тебе и сказал. Потом убрал следы – перышки и прочее. Чтобы старушки невзначай не проболтались, куда делись недостающие фигурки, и не выдали его. Как говорил Штирлиц, они «могли испортить всю игру»!

– Они вспомнили, – растерянно произнесла Грёза.

Ей на ум пришло видение, посетившее ее у постели умирающей Полины, и наконец прояснился смысл фразы: «Виктор приходил к Вареньке за спичками». Похоже, одалживание спичек включило в памяти Варвары такой же эпизод с шахматными фигурками. Старушка поделилась догадкой с подругой, только рассказать Грёзе об этом они не успели.

– Фаина не стала бы делать из такой мелочи секрет, – в унисон ее мыслям сказал Глинский. – Сам факт передачи фигур Лопаткину мог происходить при них. За ненадобностью столь незначительная деталь забылась, но могла всплыть в их памяти в любой момент. И всплыла. Виктор решил не рисковать.

Девушка задумчиво посмотрела на сундучок с шахматами – они выполнили оба ее желания. Второе тоже сбудется непременно.

– Письмо надо отдать отцу, – сказала она.

– Поехали, отвезем.

* * *

Прошло две недели. Снега в городе не осталось. На стихийных рынках женщины продавали привозную сирень и тепличные тюльпаны. Петербург медленно стряхивал с себя зимнее оцепенение. Фигурные кровли дворцов мерцали в скупых солнечных лучах, на голубой эмали неба бледно золотились маковки соборов и сиял тяжеловесный купол Исаакия. Шпиль Петропавловской крепости терялся во мгле. Часто моросили дожди, по площадям и набережным стелился туман, но погода не могла омрачить счастье Грёзы. Она обрела отца! Глинский сделал ей предложение, и они готовились к свадьбе. В воздухе витали флюиды весны!

В аварийном особнячке начался ремонт. Курочкины переселились в общежитие, а Грё– за – к отцу. Теперь ее фамилия будет не Субботина, а Ирбелина. И она не станет брать фамилию мужа. В память о матери, о ее любви к Фэду.

Из старой квартиры, доставшейся ей в наследство от Фаины Спиридоновны, она взяла с собой только кота Никона и сундучок с шахматами.

Таинственные и странные события, которые Грёза связывала с этими шахматами, объяснились самым обыкновенным образом. Но кто осмелится утверждать, что он знает истинную подоплеку происходящего?

«В чем же наивысшая правда? – спрашивал себя Федор Петрович, глядя на Грёзу. – Ольга дала мне то, чего не сумела дать ни одна из моих жен, ни одна из женщин. Она любила меня больше всего на свете, а я не сумел этого оценить. Я оказался тупым и упрямым ослом, и теперь уже ничего невозможно вернуть. Я все искал неуловимую, пленительную незнакомку, пытался запечатлеть ее на своих полотнах. А когда встретил, прошел мимо. Оленька! Она сто, тысячу раз права! Ее чувство выдержало все испытания и выкристаллизовалось в чистый, сверкающий бриллиант. А мое? Я жалок, да, да, жалок и недостоин ее любви. Я ничтожен перед ней, перед ее исповедью, в которой каждое слово – боль и кровь. Я ничтожен перед ее смертью…»

Он вдруг осознал, что даже ее ненависть и чудовищное желание убить собственное дитя, плод их любви, не ужасают его. В страстной, неукротимой натуре Ольги было нечто величественное, как ни кощунственно это звучит. Так дышит смертоносной мощью бушующая стихия – жуть берет, а глаз не отведешь. Стихия упоительна, даже если она несет гибель. Этого величия Ирбелин так и не сумел обрести.

«Когда я понял, что Грёза – моя дочь, я же мог разыскать Оленьку, увидеться с ней, поговорить! – запоздало сожалел он. – А я этого не сделал. Я зашел в своем цинизме так далеко, что заподозрил в шантаже единственную искренне любящую меня женщину. Я подлый, низкий человек – бухгалтер, который только притворялся поэтом».

Вечерами он выходил на балкон и пытался рассмотреть звезды сквозь пелену облаков. Где-то там, в недоступной его пониманию небесной глубине, теперь была Ольга…

А может быть, она всегда была там, а он стоял на земле, и оттого они не понимали друг друга? Он забыл, какими они оба были несовершенными и как любовь своим великим резцом отсекала от них все лишнее, наносное, превращая громоздкую и угловатую глыбу в дивное, восхитительное творение.

И вообще, что движет жизнью? Кто ведет сию нескончаемую грандиозную партию? Кто тот незримый властелин шахматной доски и фигур на ней? Виртуозный гроссмейстер-невидимка… или каждый из нас?

* * *

Первое, что увидела Фернанда, открыв глаза, было голубое небо без единого облачка. Цыганская кибитка стояла в тени оливковой рощи. Пели птицы.

– Где я? – спросила она, ощущая дрожь во всем теле.

Ей казалось – только что она жила в совершенно другом мире, непохожем на этот. Она и сама была другой.

– Собирайся, – не глядя на нее, хрипло велела усатая старуха. – Тебе пора идти.

Она была одета в яркую юбку и кофту, на ее черной от загара морщинистой шее висели блестящие мониста и бусы. Из кучи тряпок на повозке торчали головки двух маленьких чернявых мальчиков – вероятно, ее внуков.

– Куда? – испугалась девушка. – Не гоните меня!

– Скоро здесь проедет карета молодого сеньора, – цыганка показала костлявой рукой в сторону дороги. – Она подберет тебя. Иди смело, не бойся.

– Но…

– Иди! – повысила голос старуха, и Фернанда поспешно вскочила на ноги, пригладила волосы и пустилась прочь.

– Стой, – донеслось до нее. – Ты кое-что забыла.

Цыганка догнала девушку и подала ей узелок с одеждой и резной деревянный сундучок.

This file was created

with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

2/18/2008

Content

Наталья Солнцева
Испанские шахматы

Валенсия, ХVII век

Санкт-Петербург, ХХI век