Шварц Миротвор

Мак Брелан Август

Всё не так

Миротвор Шварц, Август Мак Брелан

ВСЁ НЕ ТАК

«Нет, ребята, всё не так,

Всё не так, как надо!»

В.Высоцкий

«И всё вокруг меня не так,

Как я люблю,

Как я привык.»

С.Михалков

Рассказ первый

Вниз по течению

9 мая 1988 года, понедельник

6:00

Минск. Улица Маяковского

— Союз нерушимый республик свободных…

Проснувшись, Николай Васильевич Грибусевич испытал некоторое недоумение, увидев рядом с собой вместо жены белоснежную подушку. Но тут же вспомнил, что Клава еще в пятницу уехала в Чернигов проведать отца.

Придя в себя, он нехотя слез с кровати и отправился в привычное утреннее путешествие по маршруту «туалет — умывальник — кухня». Да и радиоточка, столь блистательно исполнившая роль будильника, также занялась привычным делом — выпуском новостей. Обычный утренний набор — вести с полей, перестройка, пленум партии, демократизация, борьба за мир, гласность.

Впрочем, Николай Васильевич размышлял совсем не об этом. В голову лезли совсем иные вещи, о которых ни одна радиодикторша в мире даже не подозревала. Например, наступающее уже в этом году пятидесятилетие. Поездка старшего сына в Ленинград. Ну и, конечно, предстоящая сегодня беседа с Борисовым.

И лишь словосочетание «новости спорта» заставило Николая Васильевича отвлечься как от своих мыслей, так и от поглощаемой жареной картошки.

— Вчера состоялся первый матч финальной серии чемпионата СССР по хоккею между московскими командами «Динамо» и «Спартак»…

Николай Васильевич весь обратился в слух. Будучи хоккейным болельщиком (естественно, динамовским), он тем не менее вчерашний матч посмотреть не смог, так как задержался на даче.

— В первом периоде, — продолжила дикторша, — отличились Ларионов и Крутов, и «Спартак» повел в счете 2:0. Однако во втором периоде динамовцы сумели сравнять счет после голов Касатонова и Макарова. И все же в середине третьего периода Вячеслав Фетисов забил решающий гол и принес «Спартаку» победу со счетом 3:2.

Николай Васильевич лишь разочарованно вздохнул. Ну вот и начали финальную серию, нечего сказать. Пожалуй, даже и хорошо, что он не видел этого позорища.

И тут его взгляд случайно остановился на стенных часах. Хлопнув себя по лбу, Николай Васильевич поставил на плиту чайник и направился в комнату Пети.

Десятиклассник Петя, младший сын Николая Васильевича, сладко спал, издавая довольный храп.

— Петька! Вставай!

Храп прервался, но вставать Петя явно не собирался.

— Вставай-вставай, нечего тут валяться! В школу пора!

— М-м-м… — издал нечленораздельный звук Петя.

— Петька! Я кому сказал? Сейчас вот принесу ведро и оболью водой!

Поскольку это не было пустой угрозой, Петя нехотя открыл глаза. В эту минуту он был похож на Винни-Пуха — нет, не из сказки, а из анекдота, заканчивающегося фразой «Уйди, свинья, мне все противно». Правда, причиной его измученности было не обжорство и даже не похмелье, а самая обыкновенная усталость.

— Не выспался я… — жалобно протянул Петя.

Однако Николай Васильевич был безжалостен и непреклонен.

— Не выспался, значит? А кто ж тебе виноват? Сам ведь вчера допоздна колобродил с Мишкой и Ринатом.

— Так воскресенье же… — простонал Петя, вылезая из-под одеяла.

— Это вчера было воскресенье, а сегодня понедельник. Рабочий день, между прочим. А вы до часу ночи дурака валяли. Добро бы хоть уроки учили или к выпускным готовились — так нет, гадость всякую слушали…

— И совсем не гадость, — обиженно сказал Петя, натягивая рубашку. — Мы «металл» никогда не слушаем, только «новую волну»…

— Все равно, разве ж это музыка? — махнул рукой Николай Васильевич.

Справедливости ради следует отметить, что собственные музыкальные вкусы Николая Васильевича были весьма ограниченными. Он признавал только классику, на дух не перенося все остальное.

— И вообще, что у тебя за увлечения такие? Здоровый парень вымахал, в десятом классе учишься, а к наукам интереса никакого.

— Неправда, — заметил Петя, застегивая пиджак. — Я историю люблю.

— Этого мало, — покачал головой Николай Васильевич. — Ну, допустим, закончишь ты школу на тройки. И что потом? Ты знаешь, какой в БГУ конкурс на истфаке? А ведь там сдавать придется не только историю, но и сочинение. А у тебя в каждом предложении по несколько ошибок. И как же ты поступишь?

— А что, обязательно надо поступать? — возразил Петя. — Ты же сам говоришь, что конкурс. Значит, и без меня в нашей стране есть кому учиться.

Стоит ли уточнять, что подобная логика на Николая Васильевича не подействовала?

— Разговор, Петька, не о стране, а о тебе лично. Если ты не поступишь, то что тогда? Может, ты в армию хочешь?

— Этого еще не хватало, — скривился Петя так, как если бы ему предложили должность ассенизатора.

— Да и не возьмут тебя, — сокрушенно заметил Николай Васильевич. — Там, небось, конкурс еще больше. И чем же ты тогда займешься? Учти, что бездельничать я тебе не позволю. Я, между прочим, в твои годы днем на юрфаке учился, а вечером вагоны разгружал, чтобы семье помочь. А ты баклуши бьешь на всем готовом.

Николая Васильевича понесло. Остановиться он уже не мог, да и не хотел.

— И в кого ты такой уродился? Ну хорошо, не хочешь ты брать пример с отца родного. Брал бы тогда с дяди Тараса. Он в «Вечернем Чернигове» начинал, а сейчас в «Огоньке» статьи пишет. В Москве живет! А Антон, брат твой старший? Выучился, поработал, проявил себя — а теперь, глядишь, и вовсе за границу поедет. А все почему? Потому что без труда, как говорится, не вытащишь и рыбки из пруда. Будешь работать, трудиться, овладевать знаниями — вот тогда и добьешься успеха в жизни. А ты дурью маешься. Никаких усилий не прикладываешь. Плывешь себе по течению.

— Знаешь, папа, — неожиданно твердым голосом сказал Петя, — ты во многом прав. Да, ты нашел свою дорогу в жизни, и Антошка нашел, и дядя Тарас тоже. А я пока нет. Но разве в этом дело? Ведь главное в жизни человека — это его ощущения. Может быть, сейчас я и плыву по течению — но зато хорошо себя при этом чувствую. А что будет дальше — поживем-увидим.

Окончательно вскипев от злости, Николай Васильевич открыл рот, чтобы как следует прокомментировать философские изыскания сына.

Но тут же побежал на кухню, ибо вместе с ним вскипел и чайник.

* * *

7:00

Между Псковом и Гдовом

Скорый поезд «Минск — Ленинград»

— Включить, что ли, радио? — подумал вслух Антон Грибусевич.

— Давай, — отозвался с верхней полки инженер Долохов.

Так уж как-то получилось, что дорожный разговор не клеился. А потому возражений против идеи Антона не последовало.

— Сегодня в Колонном Зале Дома Союзов, — услышал вместе с товарищами по купе Антон, нажав кнопку, — начнется Майский пленум Коммунистической Партии Советского Союза. На двенадцать часов дня запланировано выступление Генерального Секретаря ЦК КПСС товарища Горбачева, в котором он еще раз напомнит партии и народу о необходимости упорной борьбы за мир во всем мире…

— Нет, это неинтересно, — вздохнул Антон, нажав ту же кнопку, после чего радио замолчало.

— А, божачкi, — покачала головой баба Стефа, пенсионерка из глухой деревни на Гомельщине, — дык ён заўсёды пра адно и тое ж гаворыць… «Барба за мiр, барба за мiр»… — передразнила она руководителя партии и государства.

Несмотря на преклонный возраст бабы Стефы (вообще-то ее звали «Стефания Леоновна», но она предпочитала именно такое обращение), инженер Долохов с ней не согласился:

— Ну, знаете ли, баба Стефа, так рассуждать не следует. Борьба за мир — и впрямь дело первостепенной важности. Разве можно допустить войну?

— Дык людзi заўсёды ваявалi, — философски пожала плечами баба Стефа. — I нават зараз ваююць.

— Сейчас бывают только локальные войны, — заметил Антон. — А если будет глобальная, так без атомных бомб точно не обойдется.

— «Бомбы, бомбы», — скептически протянула баба Стефа. — Бачыла я тыя бомбы. У сорак першым бомбы таксама падалi. I што? Так, былi людзi, што ад бомб загiнулi. Але ж не ўсе. Хто загiнуў, а хто и жывы застаўся.

— Так то, бабушка, — хмыкнул Долохов, — были простые бомбы, а не атомные. Если атомная бомба упадет — так тут уж никто не спасется.

— Ой, хлопчыкi, не трэба мяне пужаць, старую, — махнула рукой баба Стефа. — Не веру я ў тыя атамныя бомбы, хлусня гэта ўсё. Цi хто кiдаў iх на людзей?

— Нет, атомное оружие не применялось ни разу, — признал Долохов.

— Дык я i кажу — хлусня. Хто тыя бомбы бачыў?

— Ну, испытания-то были, и вполне успешные, — сказал Антон. — Сначала американцы, а потом уж и другие. И наблюдатели там были, все своими глазами видели.

— Яны, можа, i бачылi, але я не бачыла.

Антон понял, что переубедить бабу Стефу не удастся, даже если заниматься этим до самого Ленинграда.

* * *

7:30

Минск

Площадь Мира

Николай Васильевич ругал себя последними словами. Правда, произносил он эти слова мысленно, ибо находился в переполненном троллейбусе. Что, впрочем, в какой-то мере и было причиной его негодования.

Полчаса назад, закончив отчитывать непутевого сына, Николай Васильевич вышел наконец из подъезда, чтобы отправиться в Белорусское республиканское управление КГБ, где он работал полковником. То есть, конечно, на самом деле он работал начальником восьмого отдела, но с тех пор, как семь лет назад маленький Петя написал в сочинении «мой папа работает полковником», эта нечаянная шутка повторялась в семье Грибусевичей так часто, что в конце концов перестала быть шуткой.

Когда-то Николай Васильевич ездил на работу на машине. Однако в прошлом году он сменил «жигуленок» на «фольксваген» — и относился к новому автомобилю очень бережно, стараясь не беспокоить его по пустякам. Вот и сегодня Николай Васильевич, будучи неприхотливым человеком, решил воспользоваться общественным транспортом.

Увы, это благое намерение постигла та самая участь, о которой сказано в пословице. До площади Мира троллейбус добрался благополучно, но свернуть на Ленинский проспект не смог. Дело в том, что по проспекту громыхала колонна бронетехники внушительных размеров.

В отличие от машины и даже от автобуса, троллейбус поехать в обход не мог. А потому пассажирам ничего не оставалось, как смиренно ждать у моря погоды.

Правда, далеко не все разделяли настроение, испытываемое Николаем Васильевичем. В конце концов, так ли уж это ужасно — опоздать утром в понедельник на работу, причем как бы на вполне законном основании?

А посему радостные пассажиры перебрасывались довольными репликами:

— Хорошо застряли, да?

— Ага… А куда это они все едут?

— В Польшу, куда ж еще? Тут до границы всего ничего…

— Прям как тогда ехали, в 68-м…

«В другую, правда, сторону,» — подумал Николай Васильевич.

— А чего им в Польше надо-то?

— Ты не слышал? «Солидарность» вроде снова выпендривается…

— А Ярузельский на что?

— А он вроде как сам не может справиться…

— Или не хочет, — раздался голос откуда-то сзади.

— Ничего, скоро захочет как миленький, — хихикнул кто-то справа.

Николай Васильевич лишь раздраженно посмотрел на часы. Его нисколько не интересовали цели и задачи проезжающих по Ленинскому проспекту танков. Его беспокоил предстоящий разговор с Борисовым.

* * *

8:45

Минск

Средняя школа номер 23

Так уж исторически сложилось, что подоконники рядом с кабинетом географии на третьем этаже были предназначены для десятиклассников. Никто уже не помнил, когда и почему возникла сия славная традиция — и тем не менее девятиклассники боялись на эти подоконники садиться, пятиклассники — смотреть, а первоклассники — даже проходить мимо. И даже учителя в какой-то степени признавали за десятиклассниками право сидеть на оных подоконниках во время перемен. Последний раз педагогический коллектив попытался посягнуть на это священное право прошлой осенью, незадолго до Дня Мира. В тот приснопамятный сентябрьский день заполонившие подоконники ученики 10-го «В» бурно обсуждали перипетии только что закончившейся контрольной по физике. И когда завуч Нинель Павловна потребовала прекратить это безобразие и разойтись восвояси, Валерик Астапович надменно процедил в ответ:

— Заткни фонтан!

Разумеется, Валерик был убежден, что его слова потонут в общем шуме. Однако как раз в этот самый момент шум затих — и непочтительное словосочетание прозвучало громко, отчетливо и ясно.

Возникла, мягко говоря, неловкая пауза. На побледневшем лице Астаповича было написано отчаяние, словесным эквивалентом которого могла бы стать фраза «О Боже, что я натворил?» Одноклассники Валерика начали потихоньку расходиться, с трудом сдерживая восторженный смех. Что же до Нинель Павловны, то она поступила разумно — сделала вид, что ничего не услышала. После чего Астапович стал героем дня, а учителя окончательно перестали сгонять десятиклассников с законных сидячих мест.

Вот и сейчас два ученика 10-го «А», Петя Грибусевич и Ринат Фахрутдинов, сидели на одном из подоконников с тем же достоинством, с каким обычно восседает на троне законный монарх. Место рядом с Петей было предназначено для Мишки Гольденберга, но в данный момент местонахождение лучшего друга Пети и Рината было неизвестно — Мишка учился не в 10-м «А», а в 10-м «Б». Поэтому место Мишки занимал увесистый магнитофон «Грюндиг», из динамиков которого раздавался известный шлягер ансамбля «Модерне Унтерхалтунг». Музыка песни уже в который раз услаждала слух двух друзей, а что касается слов… увы, скромных познаний Пети в немецком языке хватало лишь на то, чтобы разобрать нечто вроде «ты мое сердце, ты моя душа». Впрочем, «волнисты» так или иначе слушают любимые песни не для того, чтобы задумываться над их глубоким смыслом.

— Ты чего такой грустный, Петруха? — спросил Ринат, заметив подавленное состояние друга.

— Да отец, блин… — нехотя ответил Петя. — Опять все утро пилил.

— Ну-у, нашел из-за чего переживать… — как-то даже разочарованно протянул Ринат. — Родители на то и родители, чтобы пилить нас время от времени. Работа у них такая. Плюнь. Подумай лучше о чем-нибудь приятном. Вечером футбол, приходи смотреть.

— А-а, что толку? — махнул рукой Петя. — Чего там смотреть, когда команду все равно по частям разбирают? Гуринович уже в «Баварии», Кондратьев — в «Гамбурге», Алейников — в «Кёльне». Скоро всех растащат.

Продолжить монолог Пете не удалось — помешал протяжный свист. Это свистел показавшийся из-за угла Мишка.

— Салям алейкум! — поприветствовал Мишку Ринат.

— Алейхем шолом, — в тон ему ответил Мишка, несколько сместив акценты.

— А этот пацак говорит на языках, продолжения которых не знает, — процитировал Ринат фильм «Кин-дза-дза!», умело подражая Леонову.

— Это как раз к тебе относится, — фыркнул Мишка, усаживаясь рядом с Петей и водружая магнитофон к себе на колени. — Ты по-арабски, кроме «салям алейкум», знаешь разве что «сезам, откройся». А я ивритских слов уже сотни две выучил, не меньше.

— Значит, точно уедешь? — спросил Петя скорее для проформы, ибо этот больной вопрос трое друзей обсуждали уже сотни раз.

— Конечно, уеду, — уверенно ответил Мишка. — Вот поступлю в универ, закончу — и сразу в Израиль.

— А если не поступишь? — поинтересовался Ринат.

— Если срежут на вступительных, тогда тем более уеду, — пожал плечами Мишка. — Стану я терпеть такой антисемитизм.

— На историческую родину, значит? — хмыкнул Ринат.

— Ничего смешного, — обиженно ответил Мишка. — Если подумать, то историческая родина есть у каждого человека.

«Моя — в Приамурье,» — подумал Петя, но вслух сказал совсем другое:

— Ринат, а где у тебя историческая родина? В Крыму или Казани?

— Вот-вот, а еще говорят, что евреи жадные, — ехидно произнес Мишка. — У нас на весь Союз была одна автономная область, да и та давным-давно тю-тю, а у татар аж две АССР.

— Вообще-то, — задумчиво сказал Ринат, — мои предки попали сюда не из Крыма и не из Казани. Как гласит семейное предание, они пришли на Русь еще с Чингисханом.

— Чингисхан на Русь не ходил, — возразил Петя.

— Ну, тогда с этим, как его… Сабантуем… Обалдуем… Удэгеем?

— Субудаем, — подсказал Петя.

— Вот-вот, именно с ним. Зацените прикол: едет мой предок на коне, машет шашкой, вроде как буденовец…

Дорисовать эту замечательную картину Ринату не удалось — прозвенел звонок, оповещая школу о начале второго урока.

* * *

9:00

Минск

Белорусское республиканское управление КГБ

— Разрешите войти, товарищ полковник? — послышался голос из-за двери.

— Входите, майор, входите, — со вздохом ответил Николай Васильевич.

Хотя майор Борисов не приходился полковнику Грибусевичу ни другом, ни приятелем, ни даже сослуживцем (он работал не в восьмом отделе, а в пятом), Николай Васильевич всегда испытывал к нему приязнь и уважение. Собственно говоря, Борисова уважали все. Своим характером, манерами и даже внешностью он невольно напоминал полковника Стирлинга из фильма про семнадцать мгновений. Конечно же, Борисов, в отличие от Стирлинга-Исаева, не внедрялся в ФБР, не выкрадывал секреты из Белого Дома и не посылал шифровки Мюллеру. И все же интеллект, трудолюбие и аналитические способности майора не оставляли сомнений в том, что и он при случае мог бы совершить немало славных деяний во благо Отечества.

И все же на этот раз Николай Васильевич был приходу Борисова совсем не рад. Он знал, что разговор будет серьезным. То есть наверняка неприятным.

— Садитесь, — снова вздохнул Николай Васильевич. — Вы сказали по телефону, что у вас ко мне дело чрезвычайной важности?

— Да, товарищ полковник, — кивнул Борисов. — Дело у меня чрезвычайно важное. И, к сожалению, чрезвычайно неприятное.

У Николая Васильевича засосало под ложечкой.

— И… в чем же оно состоит?

— Это дело, — сказал Борисов, — касается одного из ваших подчиненных.

— Кого же именно? — поинтересовался Николай Васильевич, даже не пытаясь угадать.

— Дело касается Лукашевича.

— Простите, кого? — удивился Николай Васильевич.

— Лейтенанта Лукашевича. Из второго сектора.

— Ах, да!

Действительно, Николай Васильевич даже забыл о том, что у него есть такой подчиненный. Пожалуй, лейтенант Лукашевич был самым незаметным офицером не только в восьмом отделе, но и во всем управлении. Тише воды, ниже травы, особых примет нет… неудивительно, что эта фамилия могла запросто вылететь из головы.

— И в чем же… провинился лейтенант Лукашевич? — спросил Николай Васильевич.

— В том самом, — многозначительно ответил Борисов.

— В чем самом? — не понял Николай Васильевич.

— В шпионаже, — пояснил Борисов. — В шпионаже в пользу иностранной державы.

Николаю Васильевичу показалось, что кто-то огрел его обухом по голове. Действительно, такая новость могла огорошить кого угодно. Особенно если учесть, что в шпионаже обвинялся невзрачный и незаметный Лукашевич.

— А… это точно установлено? — с надеждой в голосе спросил Николай Васильевич. — Или только подозрения?

— Совершенно точно, — не оставил от надежды камня на камне Борисов. — Все данные тщательно проанализированы, и ошибки быть не может.

Николай Васильевич был просто потрясен. Лукашевич — шпион? Как же такое возможно? Уж на кого-кого, а на Лукашевича он бы не подумал никогда… Как не подумал бы, скажем, на Борисова.

— Здесь все детали, — сказал Борисов, доставая из портфеля-«дипломата» увесистую папку. — Отчеты о наблюдениях за обьектом, аналитические выводы, прочие доказательства…

Николай Васильевич даже не пошевельнулся. Что там читать — и так ясно, что Борисов все сделал как надо. На то он и Борисов.

— Я попросил бы вас, товарищ полковник, — добавил Борисов, — ознакомиться с материалами дела и… принять надлежащие меры.

Какие именно меры, майор не уточнил — но Николай Васильевич прекрасно знал это и сам. Арест, суд, приговор — а потом… Перестройка перестройкой, демократизация демократизацией, а статью об измене Родине еще никто не отменял.

— Разрешите идти, товарищ полковник? — встал из-за стола Борисов.

— Да-да, майор, идите, — отрешенно кивнул Николай Васильевич. — Впрочем, нет, постойте. Чисто любопытства ради… а на кого он работает? На какую страну-то?

— На Германию, — бесстрастно ответил Борисов.

— Твою мать… — выдохнул Николай Васильевич.

Борисов лишь кивнул головой, явно соглашаясь с подобной оценкой создавшегося положения.

Действительно, в такой нестандартной ситуации Николай Васильевич не находился еще ни разу.

* * *

11:30

Минск

Средняя школа номер 23

До конца урока литературы оставалось пятнадцать минут.

— Хотя «Разгром», — продолжила обьяснение нового материала Анна Станиславовна, — и является единственным значительным произведением Александра Фадеева, но тем не менее этого романа хватило писателю для того, чтобы войти в когорту советских классиков. После того, как «Разгром» получил очень высокую оценку со стороны не только советских, но и зарубежных критиков…

Увы, не все ученики 10-го «А» слушали рассказ о жизни и творческой деятельности классика советской литературы с должным вниманием. В частности, сидящие на последней парте Ринат и Петя предпочитали тонкостям русской литературы самостоятельные занятия русским языком. Они увлеченно играли в «виселицу».

Но и от этого интеллектуального занятия Рината отвлекли какие-то звуки, внезапно послышавшиеся из-за стенки.

— Что это там за базар в коридоре? — тихо спросил он.

— А, знаю, — кивнул головой Петя, явно что-то вспомнив. — Это делегация. Иностранцы.

— Ух ты! — Глаза Рината загорелись. — А откуда?

— Из Кишинэу, — ответил Петя.

— А это где?

— В Румынии.

— Тьфу! — разочарованно плюнул Ринат, угодив прямо в кружочек, изображающий голову нарисованного «висельника». К счастью, Анна Станиславовна этого не заметила.

— Чего плюешься-то? — поинтересовался Петя не столько укоризненным, сколько удивленным тоном.

— Да ну… — махнул рукой Ринат. — Тоже мне иностранцы. Добро бы американцы или, там, англичане.

— Размечтался, — хмыкнул Петя.

— Ну или, на худой конец, шведы или японцы. А то румыны.

— Ну так ведь заграница.

— Тоже мне заграница. Нет, Петруха, это неинтересно. Все эти румыны, поляки, юги, французы… Такие же соцстраны. Никакой разницы.

— То есть как это никакой разницы? — не согласился с Ринатом Петя. — У нас — генсек, в Румынии — король. У нас — одна партия, у них — несколько. У нас — один социализм, у них…

— Да ладно тебе, Петруха, — покачал головой Ринат. — В главном-то я прав, и ты это прекрасно знаешь.

На это Пете ответить было нечего.

* * *

14:00

Ленинград

Германское консульство

Антон знал, что ждать ему оставалось совсем недолго. Еще четверть часа назад он был в очереди третьим. Однако вот уже вызвали и молодого экономиста, собравшегося в Мемель на международную конференцию, и пожилого киевлянина, желающего поехать в гости в родственникам в Лемберг. Следующим будет он, Антон Грибусевич.

— Антон Грибусевич! — и впрямь послышался голос появившейся секретарши.

Вскочив с места, Антон зашагал за секретаршей по коридору. Впрочем, до нужного кабинета ему пришлось пройти не более пяти метров.

— Здрафстфуйте, — с заметным акцентом поприветствовал нового посетителя поднявшийся из-за стола пожилой чиновник. — Меня зофут Рудольф Гербер. Сатитесь, пошалуйста.

— Большое спасибо, — на чистом немецком языке ответил Антон, пожимая протянутую руку. — Очень рад с вами познакомиться.

— О, вы говорите по-немецки! — обрадовался Гербер. — У вас был очень хороший учитель.

— Дело в том, — пояснил Антон, усаживаясь на стул, — что я уже два года работаю в минском филиале компании «Агфа-Вольфен».

— Вот как! — понимающе кивнул головой чиновник, разглядывая принесенные Антоном бумаги. — И теперь, как я вижу, компания желает перевести вас в Берлин, где расположена ее штаб-квартира.

— Именно так, — ответил Антон. — Но для этого мне нужна рабочая виза…

— Понятно, — снова кивнул головой Гербер. — Что ж, Антон, начнем собеседование. Ваши фамилия, имя и… отшестфо?

— Грибусевич, Антон Николаевич, — произнес Антон так отчетливо, как если бы немец и без того не мог увидеть эти данные в лежащей перед ним анкете.

За первым привычно-анкетным вопросом последовали еще несколько ему подобных.

— На следующий вопрос, — сказал чиновник, на сей раз глядя Антону прямо в глаза, — я рекомендую вам отвечать честно и без утайки. Есть ли у вас родственники, находящиеся на оккупированной территории?

«Только не думать про бабушку Зину, только не думать про бабушку Зину…»

— Нет, таких родственников у меня нет.

— Считаю своим долгом довести до вашего сведения, — заметил немец ледяным тоном, — что ложный ответ на этот вопрос может повлечь за собой большие неприятности. Въезд лиц, находящихся в родственной связи с жителями оккупированных территорий, в пределы Германского Рейха по подложным документам является антигерманской деятельностью и наказывается заключением в концентрационный лагерь на срок от пяти до десяти лет. Причем после отбытия наказания преступник депортируется обратно на родину.

«Да, тут уж никакой советский консул не поможет…»

— Я говорю чистую правду.

«Никакой Зинаиды Мироновны Захарченко на этом свете не существует. Она погибла под бомбежкой в 1941 году. Так и в свидетельстве о смерти написано.»

— Очень хорошо, — кивнул чиновник, и голос его немного оттаял. — Следующий вопрос. Есть ли у вас родственники среди германских граждан?

— Нет, — ответил Антон чистую правду.

— В таком случае, — несколько сожалеющим тоном сказал Гербер, — я должен вас предупредить, что максимум, на что вы сможете рассчитывать в будущем — это статус постоянного жителя.

Строго говоря, это было не совсем так — в свое время гражданство Рейха было предоставлено Королеву и Сахарову. Однако Антон прекрасно понимал, что ему до великих академиков далеко.

— Спасибо, я буду это иметь в виду.

— Очень хорошо, — кивнул немец, явно довольный тем, что с самой важной частью собеседования наконец-то покончено. — А теперь давайте-ка обсудим вашу квалификацию. Вы, стало быть, программист?

— Да, программист. Владею «Паскалем», «Коболом» и «Грундлегендом»…

Беседа перешла в чисто профессиональное русло.

* * *

14:30

Минск

Улица Аэродромная

Дойдя до автобусной остановки, трое друзей уселись на скамейку.

— Так как вы с этими румынами разговаривали? — поинтересовался Мишка. — На каком языке?

Самому Мишке пообщаться с делегацией не удалось — на четвертом и пятом уроках 10-й «Б» был занят контрольной по геометрии.

— На румынском, естественно, а ты как думал? — с серьезным видом ответил Ринат. — Пришлось, правда, с утра его выучить гипнопедическим методом, как булычевская Алиса…

— Не смешно, — поморщился Мишка. — По-немецки говорили, да?

Собственно, это был не столько вопрос, сколько утверждение. Однако Ринат ответил отрицательно.

— Нет, по-русски. Один из них знал русский. Хрен его знает откуда…

— Вообще-то ясно откуда… — задумчиво ответил Петя, но тут Мишка его перебил:

— А о чем говорили-то?

— Да о разной ерунде, — махнул рукой Ринат. — Про Горбачева спрашивали, про перестройку…

— А у них там перестройка не намечается? — спросил Мишка.

— А им-то зачем? — пожал плечами Ринат. — У них Сталина не было…

— При чем тут Сталин? — удивился Петя.

— Очень даже при чем, — ответил Ринат. — Если подумать, то вся наша перестройка заключается в том, что на Сталина льют все больше и больше грязи.

— Ну и правильно льют! — запальчиво сказал Мишка. — Заслужил.

— Так уж и заслужил? — не согласился с Мишкой Ринат.

— А разве нет? Ну возьмем хотя бы лето 41-го, начало войны, катастрофу 22 июня…

— Э, нет! — покачал головой Ринат. — Если уж говорить о войне, то давай обсудим не только ее начало, но и конец. Если б не Сталин, так сейчас… так сейчас, наверно, никакого Советского Союза и на свете бы не было.

— Ну, положим, — заметил Петя, — это заслуга не только Сталина. Вернее, не столько Сталина…

Уж что-что, а историю Петя знал.

* * *

16:00

Москва

Редакция журнала «Огонек»

Вот уже два часа Тарас Захарченко занимался любимым делом — писал очередную статью. Как обычно, в процессе творчества он забывал обо всем — как о времени, так и о пространстве. И уж, конечно, Тарас не обращал ни малейшего внимания на то, что происходило в непосредственной от него близости.

И все же на этот раз Тараса вернул к действительности легкий подзатыльник.

Недовольно обернувшись, Захарченко увидел веселое лицо Сереги Петрова из спортивного отдела.

— Ну, что такое? — все еще недовольно проворчал Тарас.

— А что мне было делать? — искренне удивился Серега. — Прихожу в гости к другу, а он какой-то дурью мается.

— Между прочим, эта «дурь», — обиженно ответил Тарас, — пойдет в следующий номер. И если я ее не закончу к завтрашнему вечеру…

— Да закончишь ты ее, закончишь, — махнул рукой Серега. — Дай-ка посмотреть. Ух ты, какой заголовок интересный — «Синдром Неуловимого Джо». Это про Сталина, да?

— Почему про Сталина? — не понял Тарас. — Где Сталин? Тут нет Сталина.

— Ну, помнишь, его Рузвельт и Черчилль обозвали «Дядюшкой Джо»?

— А-а, ясно, — кивнул Тарас. — Ведь «Джозеф» — это «Иосиф»…

В следующую секунду Тараса перебил ворвавшийся через открытое окно скрежет шин — очевидно, к зданию редакции подьехал какой-то автомобиль.

— Это еще что такое? — поморщился Серега.

Вслед за скрежетом шин раздался звук открываемой двери. Из автомобиля кто-то вышел. Вернее, вышли.

— А это нас арестовывать идут, — в шутку процитировал Булгакова Тарас. — Нет, Серега, статья эта вовсе не о Сталине. Она о нас всех. О нашей стране.

— А при чем тут Неуловимый Джо? — не понял Серега.

— Вот уже много лет, — сказал Тарас, — даже десятилетий, наша страна только и делает, что борется за мир во всем мире. О борьбе за мир каждый день твердит наше руководство. Борьбе за мир посвящено огромное количество романов, стихов и песен. Без регулярных митингов в защиту мира не обходится ни один завод, ни один вуз, ни одна школа. Борьба за мир стала нашей национальной идеей-фикс.

— Ну и что? — пожал плечами Серега. — И при чем же тут Неуловимый Джо?

— Так ведь подобно Неуловимому Джо из анекдота, — с торжествующим видом поднял палец Тарас, — который неуловим по той причине, что никому до него нет дела, Советский Союз на самом деле не может ни предотвратить войну, ни даже ее начать. Я понимаю, если бы за мир во всем мире боролась Германия или Америка. Или хотя бы Япония или Англия. А мы? Никакой реальной возможности на что-то повлиять — и тем не менее непомерные амбиции.

— Так-то оно так, конечно… — вздохнул Серега.

— И тем не менее, — снова поднял палец Тарас, но уже на другой руке, — мы без этого просто не можем. Мы не можем не делать вид, что и в самом деле представляем из себя величину мирового масштаба. Причем под словом «мы» можно понимать как давно почившую в бозе Российскую Империю, так и нынешний Союз одиннадцати советских республик. Во все времена, при всех царях или генсеках, в славные и смутные годы — мы всегда вели себя именно так. А почему? Почему мы не можем просто жить — и не напоминать каждый день окружающим о своем существовании? Почему мы не можем уподобиться какой-нибудь Швейцарии или Дании?

— Э-э… — замялся Серега, одновременно к чему-то прислушиваясь.

— Потому ли, что размерами мы больше всех на свете? Потому ли, что унаследовали от павшей Византии звание главной православной державы? Потому ли, наконец, что мы всегда были страной многонациональной, и все эти нации и народности худо-бедно научились уживаться вместе? Или просто потому, что мы так привыкли — и иначе уже не можем? А если не можем, так стоит ли отвыкать? Стоит ли себя ломать? Может быть, нам нравится быть Неуловимым Джо — так зачем же лишать себя этого удовольствия?

— Да ты меня совсем запутал, — почесал в затылке Серега. — Так ты за что агитируешь? Твоя статья — она за или против?

— Эх, Серега, Серега, — усмехнулся Тарас. — Ну какой же ты журналист? Разве статья предназначена для того, чтобы вдолбить в читателя правильный ответ? Нет уж, увольте. Мое дело — написать, а читателя — подумать и сделать выводы. Собственные выводы, Серега.

— Что там за шум? — снова к чему-то прислушался Серега. — Словно кто-то в сапогах топает. Схожу посмотрю.

Серега вышел в коридор, а Тарас вернулся к статье, снова погрузившись в объятия журналистской Музы. Однако из этого состояния его тут же вывел грохот открываемой двери. Тарас недовольно повернулся, ожидая снова увидеть Серегу.

Но вместо Сереги на него уставились дула двух автоматов, направленных на Тараса людьми в черной форме.

— Хенде хох!

* * *

16:30

Ленинград

Невский проспект

Антону хотелось петь. Он одновременно испытывал радость, наслаждение, удовольствие и чувство глубокого удовлетворения. В его паспорте красовалась столь желанная рабочая виза. Наконец-то дело было сделано.

Впрочем, нет — пока только полдела.

Никакого германского гражданства Антону было не нужно, как не нужна была и «блаукарта». Менять Союз на Рейх он совершенно не собирался. Его настоящая цель находилась совсем в другой части света.

Вот почему Антон знал, что в первый же день пребывания в Берлине он пойдет в американское посольство. И попросит политического убежища, подробно рассказав как о неоправданно жестоких законах Германского Рейха, так и о бабушке Зине.

Разумеется, американцы возмутятся и дадут Антону убежище без дальнейших вопросов. И даже оплатят билет до Нью-Йорка. Ну, а немецкие пограничники в аэропорту — не проблема. Зачем им задерживать иностранца, желающего покинуть Германию?

Конечно же, это означает, что Антону нужно будет показать в посольстве бабушкино письмо, тайно доставленное дяде Тарасу его японским коллегой. Которое нужно будет провезти в Рейх в тщательно запрятанном виде. Ибо если оно кому-нибудь попадется на глаза, то вместо желаемого пункта назначения можно действительно угодить в концлагерь.

Так что второй этап антоновской одиссеи обещал быть гораздо опаснее первого. Не говоря уже о третьем.

Что ж, кто не рискует, тот не пьет баварского.

* * *

18:00

Москва

Городское управление РСХА

Следователь, в кабинет к которому привели Тараса, сидел за столом и что-то писал. Впрочем, когда дверь за последственным захлопнулась, он поднял взгляд и указал Тарасу на стул напротив себя.

— Садитесь, товарищ Захарченко, — произнес он с издевкой в голосе. — Устраивайтесь поудобнее, чувствуйте себя как дома.

Следователь говорил по-русски совершенно без всякого акцента, так что Тарасу на мгновение показалось, что он находится не в РСХА, а на Лубянке.

— Я — гауптштурмфюрер СС Гельмут Фогель, — развеял возникшую иллюзию следователь. — Мне поручили вести ваше дело.

— Прежде всего, — гневным тоном ответил Тарас, — я хотел бы заявить, что вы, гражданин Фогель, не имеете никакого права держать меня под стражей и тем самым незаконно ущемлять мою свободу.

— Вот как? — искренне удивился Фогель. — Вы действительно так считаете?

— Я достаточно хорошо знаю законы, — высокомерно сказал Тарас, — чтобы уличить тех, кто их нарушает.

— Да вы, я вижу, — поморщился следователь, — уподобляетесь всяким там правозащитникам семидесятых годов, которые требовали от советской власти «уважать собственную Конституцию». И чего они этим добились?

— Это верно, — печально усмехнулся журналист, — у нас на Руси так уж повелось: закон — что дышло. Но вы-то, немцы, всегда гордились своей законопослушностью.

— Допустим, — медленно протянул Фогель. — Но почему же, товарищ журналист, вы находите мои действия незаконными?

— Уже хотя бы потому, гражданин следователь, что в данный момент я нахожусь не на территории Германского Рейха, а на территории Союза Советских Социалистических Республик.

— И что же? — спросил следователь.

— А то, что СССР не является частью Рейха. В отличие от какой-нибудь Баварии или Австрии, Советский Союз представляет собой независимое государство.

— Так уж и совсем независимое? — хитро прищурился Фогель.

— Разумеется, — нехотя признал Тарас, — СССР, как и некоторые другие страны, состоит с Германией в союзных отношениях. Но это не значит…

— Вы прекрасно понимаете, — перебил его следователь, — что отношения Рейха с разными союзниками регулируются по-разному. Союзники вроде Италии или Испании — это одно, Румынии или Латвии — совсем другое, а СССР или Польши — третье. В каждом случае действует отдельный союзный договор между Рейхом и конкретной страной.

— Да, это так, — кивнул журналист, ибо не мог отрицать очевидного.

— А посему, товарищ Захарченко, — нехорошо улыбнулся Фогель, — не будете ли вы так любезны перечислить статьи союзного договора между Рейхом и СССР? С вашими познаниями в истории это будет сделать совсем не трудно.

— Первый пункт договора, заключенного в Москве 25 сентября 1941 года, — монотонно произнес Тарас, — предусматривает возвращение западных границ СССР к тому состоянию, в котором они находились в августе 1939 года.

— Правильно, — кивнул следователь. — Дальше.

— Согласно второму пункту, — продолжил журналист, — численность Красной Армии не может превышать пятидесяти тысяч человек. Кроме того, в Советском Союзе отменяется всеобщая воинская обязанность.

Фогель лишь кивнул головой, предлагая Тарасу перейти к следующему пункту.

— Третий пункт, — сказал Тарас, потупив глаза. — На территории СССР размещается ограниченный контингент германских войск.

— Вернее, неограниченный, — усмехнулся следователь. — Поскольку его размер германская сторона устанавливает в одностороннем порядке.

— В четвертом пункте, — продолжил журналист, — предусматривается ежегодная выплата Советским Союзом определенной денежной суммы в золоте и твердой валюте. В виде компенсации расходов на оборону СССР германскими войсками от внешних врагов.

— Контрибуция, — кивнул головой Фогель.

— Я вижу, вы хорошо знаете русский язык, — посмотрел на следователя Тарас. — Так вот, по-русски подобные регулярные выплаты издавна называются «данью».

— Называйте как хотите, — пожал плечами Фогель. — Будь у вас современная миллионная армия, вы тратили бы на нее каждый год примерно такую же сумму.

— Кто не хочет кормить свою армию, — грустно усмехнулся журналист, — будет кормить чужую. Но мы отвлеклись от темы разговора. Могу я быть свободен или нет?

— То есть как свободен? — не понял следователь.

— А так. Да, у наших стран есть союзный договор. И какой же его пункт я нарушил? Насколько мне известно, я не передвигал пограничные столбы на запад, не восстанавливал всеобщую воинскую обязанность, не нападал на германский неограниченный контингент и не отказывался платить Германии дань. Так на каком же основании вы меня здесь держите?

— А вы хитрец, товарищ журналист, — медленно произнес Фогель. — Вы ведь перечислили далеко не все пункты.

— Ах да, — кивнул головой Тарас, — я забыл статью о репатриации советских немцев.

— Я не об этом, — покачал головой следователь. — Хотя эта статья и помогла моим родителям, которых в августе сорок первого чуть было не выслали из Поволжья в Казахстан. Нет, я имел в виду совсем другое. А именно — дополнительный параграф номер два.

— Параграф номер два? — переспросил журналист, немного побледнев.

— Да, товарищ Захарченко, параграф номер два. Согласно которому РСХА имеет право арестовывать на территории СССР лиц, обвиняемых в антигерманской деятельности. Равно как и право судить их и наказывать.

— Допустим, — нехотя ответил Тарас. — Но я никогда в жизни не занимался какой бы то ни было антигерманской деятельностью.

— Так-таки и не занимались? — с некоторой иронией сказал следователь. — А если хорошо вспомнить?

И чтобы освежить память подследственного, гауптштурмфюрер Фогель достал из ящика стола старый номер «Огонька», вышедший в свет еще в марте.

— Это что? — с недоуменным видом уставился на журнал Тарас.

— Это ваша статья, товарищ журналист, — почти ласковым тоном ответил немец, раскрывая «Огонек» на нужной странице. — Статья под названием «Ошибка Сталина».

— Ну, знаете ли, гражданин следователь… — негодующим тоном сказал Тарас. — Сейчас критика Сталина не считается даже антисоветской деятельностью. А уж как она может считаться антигерманской, я и вовсе не понимаю.

— А почему бы вам, товарищ Захарченко, — будто промурлыкал следователь, — не вспомнить, за что именно вы критикуете Сталина в этой замечательной статье?

— В этой статье я всего лишь рассуждаю, — пожал плечами Тарас, — на тему «если бы, да кабы…» Мне кажется, что если бы Сталин не вступил в сентябре с Германией в переговоры, а вместо этого продолжил бы борьбу, то у Советского Союза был бы шанс на победу. У Красной Армии было достаточно резервов, чтобы отогнать немцев от Москвы.

— Какая чушь, — поморщился Фогель. — Вы наслушались Виктора Суворова по Би-Би-Си, не иначе.

— Дело не в Суворове, — покачал головой журналист. — Достаточно как следует проанализировать имеющиеся данные, чтобы понять, что победа под Москвой была вполне реальна. После чего Сталину и Черчиллю следовало бы привлечь наконец Америку на свою сторону. И тогда бы уже время работало не на Германию, а на ее противников. Особенно если учесть, что именно американцы первыми сделали атомную бомбу. Так что Сталин, возможно, совершил большую ошибку.

— А вот я считаю, — неожиданно злым голосом ответил следователь, — что ошибся не Сталин, а фюрер.

Лицо Фогеля изменилось не меньше, чем его голос. На смену ласковой иронии пришла неприкрытая ненависть.

— Если бы только германским фюрером в тот исторический момент был Гитлер! Уж он-то не стал бы заключать с Россией мир, а стер бы ее с лица земли! Он не стал бы осторожничать, а напал бы вместе с этими желтомазыми япошками на Америку с двух сторон, с запада и востока! Он не мирился бы с Англией, а высадился бы наконец на этот проклятый остров и повесил Черчилля на осине! Он не стал бы ломать комедию с превращением покоренных стран в союзников!

Взгляд гауптштурмфюрера СС устремился куда-то в неведомую даль. Теперь этот взгляд был полон не только ненависти, но и любви — любви к безвременно ушедшему в мир иной первому вождю НСДАП.

— И сейчас все было бы по-другому! — мечтательно и вместе с тем зловеще возгласил Фогель. — Никакой холодной войны, никакого противостояния с НАТО, никакого ядерного паритета, никаких дурацких церемоний вроде этого допроса. Германия правила бы миром, немецкий народ наслаждался бы мирным трудом и счастливой жизнью, а ты, славянский унтерменш Тарас Захарченко, лежал бы расстрелянный в канаве. Это в лучшем случае.

— Ну, вот видите, — спокойно ответил Тарас. — Вот мы с вами побеседовали об альтернативной истории. Я выдвинул свою версию, вы, гражданин Фогель — свою. Не сошлись во мнениях — бывает. Где же тут антигерманская деятельность?

— Перестаньте валять дурака, — сказал следователь уже более спокойным тоном. — Вы прекрасно понимаете, что подобная статья в журнале, который читает вся страна, не может не призвать миллионы советских граждан к сопротивлению существующему… порядку вещей. Пусть даже к сопротивлению мысленному.

— Я никогда и никого ни к чему не призываю, — покачал головой Тарас. — Я работаю в «Огоньке», а не в «Правде». Мои статьи — это не партийные директивы, а всего-навсего пища для ума. Информация к размышлению.

— Хватит! — ударил кулаком по столу Фогель. — Я вам сейчас тоже дам немного информации к размышлению, прежде чем отправлю в камеру. Ваш единственный шанс, Захарченко — это чистосердечное признание и раскаяние в вашем преступлении. Так или иначе, суд признает вас виновным непременно — но в случае раскаяния вы сможете рассчитывать на снисхождение. А если будете по-прежнему упираться — пеняйте на себя.

— Я не намерен признаваться в том, чего не совершал, — спокойно ответил Тарас. — А уж каяться и подавно. Мне никогда еще не было стыдно за содержание моих статей.

Не удостоив подследственного ответом, немец нажал кнопку переговорного устройства, чтобы вызвать конвоиров.

Тарас понял, что разговор окончен.

* * *

21:00

Минск

Улица Маяковского

Петя Грибусевич полулежал на диване, ел пирожки с повидлом, пил квас и слушал новый альбом группы «Шлехте Юнген Блау».

В эти минуты его отец, Николай Васильевич Грибусевич, всё ещё ломал себе голову, не зная, как поступить с разоблаченным шпионом. Которого следовало расстрелять за измену Родине — то есть при этом совершить акт антигерманской деятельности.

В эти минуты брат Пети, Антон Грибусевич, снова и снова мучительно прикидывал, как именно провезти в Германию документ, удостоверяющий наличие у него «неправильной» бабушки. Документ крайне нужный — и в то же время несказанно опасный.

В эти же минуты дядя Пети, Тарас Захарченко, находился в гестаповских застенках, и никакого шанса выйти оттуда на свободу у него не было.

А сам Петя полулежал на диване, ел пирожки с повидлом, пил квас и слушал новый альбом группы «Шлехте Юнген Блау».

Его отец, брат и дядя нашли в жизни свою дорогу — и добились немалых успехов. А Петя пока что плыл по течению.

И тем не менее им всем сейчас было плохо, а Пете хорошо.

Даже очень хорошо.

Рассказ второй

Страдания молодого Вальтера

9 мая 1988 года

21:00

Москва

Кооперативное кафе «Улыбка»

— Ну и как это называется? — поморщился майор вермахта Вальтер Шольц, сделав первый глоток.

— Это, мой забывчивый друг, называется «кофе», — саркастическим тоном ответил капитан гестапо Гельмут Фогель. — Я, конечно, понимаю, что с возрастом у каждого человека развивается склероз — но ведь тебе, Вальтер, нет еще и сорока пяти…

Хотя Шольц был старше своего приятеля лет на десять (не говоря уже о более высоком звании), но тем не менее первую скрипку в их дуэте играл именно Гельмут. Таков уж, наверное, закон природы — нагловатые и остроумные циники с привлекательной внешностью уверенно руководят, а скромные и тихие добряки с полнеющим животиком, лысеющей головой и очками на носу безропотно им подчиняются.

— Нет, Гельмут, это отнюдь не кофе, — покачал головой Вальтер. — И ты сам в этом непременно убедишься, как только осмелишься это… пойло попробовать.

— Гестаповца не устрашит ничто! — торжественным тоном произнес Фогель, улыбаясь лишь уголками губ. — А уж тем более чашка какого-то кофе, не угодившего некоему майору интендантской службы…

И Гельмут величавым движением поднес принесенную официантом чашку ко рту, а затем столь же величаво из этой чашки отпил… после чего выражение его лица несколько изменилось. Ему явно хотелось выплюнуть выпитое обратно — но Фогель все же пересилил себя и довел глоток до конца.

— Ну и гадость! — скривился Гельмут, вновь обретя способность говорить. — Да, Вальтер, на этот раз ты оказался прав. Действительно, это не кофе. Это какая-то бурда, которая годится разве что для свиней. И зачем мы только сюда пришли?

— А ведь я предлагал пойти в офицерскую забегаловку, — заметил Вальтер.

— Я наивно полагал, — пожал плечами Фогель, — что в кафе мы хотя бы посидим с комфортом. Тем более что в кооперативном кафе ассортимент по идее должен быть лучше, чем в государственном.

— Дороже — да, — согласился Шольц. — Лучше — нет. Во всяком случае, на этот раз.

— А-а, да что тут поделаешь? — махнул рукой Фогель. — Что возьмешь с этих русских? Угораздило же меня сюда попасть…

— Я сюда попал уже давно, — заметил Вальтер. — Сразу после училища…

— Гитлера на них нет, — в сердцах сказал Гельмут, чуть понизив голос.

Впрочем, зал в кафе «Улыбка» был практически пуст, а до стойки, за которой стоял директор заведения, было достаточно далеко. Кроме того, из динамиков раздавалась популярная музыка.

Внезапно Вальтер захохотал.

— Смех без причины… — произнес по-русски Гельмут, с интересом глядя на поведение старого приятеля.

— Да нет, причина-то у меня есть, — ответил Шольц, немного успокоившись. — Я просто кое-что вспомнил. Гуляю неделю назад по Арбату, вижу каких-то «неформалов», как их тут называют. То ли металлистов, то ли люберов, то ли просто хулиганов — идут, короче, смеются, поют что-то, на окружающих — ноль внимания. А на скамейке сидят двое старичков. И один другому говорит: «Сталина на них нет». Совсем как ты сейчас…

— Тоже мне сравнение! — фыркнул Фогель. — Тем более что Сталин-то уже успел русскими… поруководить — да так, что они до сих пор помнят. А вот Гитлер так и не показал им, как выглядит загадочная мать некоего Кузьмы.

— Гитлер много чего не смог сделать, — меланхолическим тоном сказал Вальтер.

— Эх, если бы Гитлер сейчас был фюрером! — воскликнул Гельмут, после чего покосился в сторону стойки.

Впрочем, никто, кроме Шольца, его не услышал. Тем более, что в динамиках как раз начался припев известной песни из очень популярного фильма:

— Айне, айне, айне, айн моменто,

Айне, айне, айне сантименто…

Разумеется, в итальянской песне — и даже в псевдоитальянской — следует употреблять артикль «уно», а никак не «айне». Однако режиссер намеренно использовал именно немецкое слово, дабы таким образом тонко намекнуть на несколько противоестественную дружбу Германского Рейха с фашистской Италией. Официального же объяснения от создателей картины никто даже не потребовал — в конце концов, текст песни так или иначе был совершенно бессмысленным.

— Подумай только, Вальтер, — продолжил Фогель, — как это было бы великолепно! Ну разве при Гитлере посмел бы какой-нибудь славянский ублюдок принести нам такую гадость вместо кофе? Да его бы за такое немедленно выпороли до полусмерти, после чего отправили бы спать не в теплый сарай, как обычно, а в холодный карцер — и притом без ужина! А этот мерзкий еврей, — Вальтер едва заметно кивнул головой в сторону директора кафе, — и вовсе не оскорблял бы наших арийских взоров своим жалким существованием…

— Думаешь, их бы всех отправили в Израиль? — понимающе кивнул Шольц.

— Или в Израиль, или куда-нибудь еще… — немного загадочным тоном ответил гестаповец.

— Ох, Гельмут, Гельмут, — покачал головой Вальтер. — И как ты можешь с такими убеждениями жить? Просыпаться по утрам, ходить на работу, смотреть в глаза людям, наконец?

— А ты? — лукаво прищурился Фогель.

Ответил Шольц не сразу. В конце концов, он тоже был убежденным национал-социалистом, и тоже относился к Адольфу Гитлеру с благоговением. И все же взгляды Гельмута казались Вальтеру слишком уж… радикальными.

— Настоящий национал-социалист, — заговорил наконец Шольц, — это прежде всего патриот Германии. Долг верного члена национал-социалистической партии состоит в том, чтобы всемерно бороться за величие Рейха и поддерживать гегемонию своего отечества в Европе и Азиатской России…

— Ну что у тебя за привычка? — скривился Фогель. — Почему ты всегда повторяешь чужие слова? Неужели у тебя совсем нет собственных мыслей?

— Понимаешь, Гельмут, — задумчиво сказал Вальтер, — иногда чужие слова настолько хороши, что я с ними полностью соглашаюсь. После чего они-то и становятся моими собственными мыслями.

— Ну, как знаешь, — не стал спорить Гельмут. — Что же касается меня, то я всегда поступаю так, как мне позволяют обстоятельства. Взять хотя бы Захарченко — этого упрямого журналиста, про которого я тебе сегодня рассказывал. Да, я не могу обращаться с ним, как с говорящей скотиной, чего этот славянский недочеловек безусловно заслуживает — но зато могу как следует поиздеваться над ним на допросе — а если он и дальше будет запираться, то и применить физические меры воздействия. Или возьмем вон того еврея за стойкой. Да, я не могу стереть его с лица земли — но зато могу… ну, скажем, уйти и не заплатить.

И Фогель действительно встал из-за стола, явно намереваясь удалиться восвояси.

— Подожди, подожди, — недоуменно забормотал Шольц. — Ты что же, действительно уходишь?

— Действительно ухожу, — подтвердил Гельмут. — Пусть только попробует меня остановить. Небось побоится связываться с гестапо.

— А я как же? — спросил Вальтер. Конечно же, невкусный кофе допивать он не собирался, но оставлять недоеденными два пирожных не собирался тем более.

— А ты оставайся, — ответил Фогель. — Мне все равно пора бежать. Через полчаса у меня свидание с Радой.

— С кем? — не понял Шольц.

— Ну, с актрисой. Из театра… как он там называется… «Ромэн», да. Красавица — с ума сойти. Личико и фигурка такие, что пальчики оближешь. Ладно, потом расскажу поподробней. А сейчас некогда. Пока!

Проводив приятеля взглядом, Вальтер тяжело вздохнул. Нет, не потому, что Гельмут Фогель явно собирался поступиться своими нацистскими принципами.

А потому, что теперь Шольцу предстояло расплачиваться за двоих.

* * *

22:30

Москва

Красная площадь

Будучи истинным немцем, Вальтер Шольц почти всегда планировал свои действия заранее, не оставляя в непредусмотренном виде ни одной детали. Но только почти.

Его вечерние прогулки по центру советской столицы, где он провел на службе Германскому Рейху и лично фюреру уже немало лет, были тем самым пресловутым исключением, подтверждающим правило. Во время этого ежедневного моциона маршрут Вальтера был случайно-хаотическим — гулял Шольц согласно принципу, описанному в русской поговорке «куда глаза глядят».

В этот день глаза… вернее, ноги Вальтера привели его в святую святых Государства Российского (как бы оно в данную историческую эпоху ни называлось) — на Красную площадь, где майор интендантской службы не бывал уже давно — месяца полтора, а то и два.

Несмотря на позднее время, площадь, как и всегда, была отлично освещена. Народу, впрочем, было не так уж много — ведь завтра, как и сегодня, советским гражданам предстояло идти на работу. Так что большинство окружавших Шольца людей были, как и он сам, иностранцами — но, конечно же, не офицерами вермахта, а просто туристами.

Внимание Вальтера привлекла группа японцев, как по команде направивших свои извечные фотоаппараты на Мавзолей. Хотя усыпальница двух великих вождей закрылась для посетителей уже несколько часов назад, специально подсвеченные надписи «ЛЕНИН» и «СТАЛИН» четко выделялись на темном фоне. Также без труда можно было разглядеть (и запечатлеть на фотопленку) двух часовых, безмолвно стоящих на Посту Номер Один — советского курсанта Высшей школы КГБ и немецкого капрала «Ваффен-СС».

По правде говоря, Шольцу всегда больше нравилось другое произведение монументального искусства, также расположенное на Красной площади, но на некотором от Мавзолея отдалении. Майора всегда восхищал Памятник Германскому Воину-Освободителю, сооруженному целой бригадой берлинских скульпторов вскоре после войны. Этот мраморный богатырь (если уж употреблять русский термин) гигантских размеров был чем-то похож на легендарного Отто Скорцени в исполнении Арнольда Шварценеггера. В руке своей, однако, чудо-богатырь держал не пистолет и даже не автомат, как капрал у Мавзолея — нет, его оружием был меч, как бы символизирующий все то оружие, с которым вермахт некогда пришел на эту землю, дабы освободить советский народ от жестокой тирании и подарить ему возможность наслаждаться мирным трудом. Так, во всяком случае, гласила надпись, красиво исполненная на двух языках — готическим шрифтом по-немецки и славянской вязью по-русски.

У подножия памятника лежали цветы. По рассказам старших товарищей Шольц знал, что когда-то их здесь было очень много — при Сталине традиция подобных благодарственных подношений со стороны москвичей и гостей столицы неукоснительно соблюдалась и поощрялась. При Берии она понемногу сошла на нет, а при Хрущеве и вовсе игнорировалась почти демонстративно — и даже Брежнев восстанавливать ее не стал. Так что цветы к памятнику давно уже подносили только сами же немцы, служившие в освобожденном их отцами и дедами стольном граде. Впрочем, многие офицеры, включая также и Вальтера с Гельмутом, подобными вещами предпочитали не заниматься, справедливо полагая, что подобная «благодарность» будет выглядеть в их исполнении скорее как издевательство.

Полюбовавшись мраморным освободителем еще секунд пятнадцать, Шольц повернулся и пошел домой — в конце концов, завтра ему тоже предстояло идти на службу, пусть и не такую увлекательную, как у его приятеля Фогеля.

Дойдя почти до самого края площади, Вальтер вдруг услышал оживленный разговор на неизвестном ему языке. Сначала ему показалось, что отчаянно размахивающие руками друг у друга перед носом молодые туристы говорят по-арабски, тем более что внешность у них была самая что ни на есть ближневосточная. Однако после того, как один предполагаемый араб назвал другого «Эйтан», а тот его — «Гиора», Шольц сообразил, что неизвестным ему языком является иврит.

Что ж, подумал Вальтер, бывает. Ну да, в свое время Советский Союз не последовал примеру Германии и не разорвал с Израилем дипломатические отношения после Шестидневной войны, как это сделали большинство европейских стран. Но ведь и Хрущева понять можно. Когда руководишь страной, не признаваемой США и другими странами НАТО, ценность любого иностранного посольства в Москве несколько возрастает. Особенно, если речь идет о прозападной капиталистической стране. В конце концов, сохранение отношений с еврейским государством само по себе антигерманской деятельностью не является, верно?

Поэтому Шольц лишь пожал плечами и перевел взгляд туда, куда указывал палец одного из израильтян — нет, не на здание ГУМа, а на висевшие как раз напротив Мавзолея огромные портреты трех известных государственных деятелей. Разумеется, самым большим по размеру был портрет Фюрера-Освободителя — однако Вальтер, не питавший к основателю Третьего Рейха теплых чувств, устремил свой взор несколько левее. Там, естественно, были изображены все те же Ленин и Сталин, как бы с некоторым изумлением любующиеся собственным пантеоном. Вальтер пристально посмотрел им в лицо — сначала студенту-недоучке из Симбирска, потом недоучившемуся семинаристу из Гори. А ведь это по-своему иронично, подумал Шольц — когда-то они недоучились, а вот теперь их недопохоронили.

Усмехнувшись своим не вполне политически выдержанным мыслям, Вальтер покинул наконец Красную площадь и свернул в хорошо знакомый переулок. Однако ход его рассуждений на этом не прекратился.

Что ни говори, а для одного из двух вечно живых советских вождей подобное состояние могло и прерваться. И Берия после XX съезда, и Хрущев через десять с небольшим лет уже собирались предать тело Сталина земле, освободив Красную площадь как от его портрета, так и от останков. И если бы не вмешательство немцев — как в 56-м, так и в 68-м…

А ведь в 68-м было куда сложнее, подумал Шольц — доходило аж до уличных боев с баррикадами, да и сам Вальтер был тяжело ранен, после чего при первой же возможности перевелся из танкистов в интенданты. Что же до 56-го, то тогда хватило подкрепления в виде одной дивизии вермахта, спешно переброшенной в Москву из Псковской области. Впрочем, Вальтер всего этого толком не помнил — ему про «московскую прогулку» рассказал старший брат Дитер, как раз служивший срочную в этой дивизии.

Тяжело вздохнув, Шольц ускорил шаг, но тут же снова его замедлил и прислушался — где-то в одном из подьездов забренчала гитара, и какой-то явно молодой парень весело затянул хрипловатым голосом на мотив известной песни про чемоданчик:

— Кто прошлого не помнит и не знает,

От этого нисколько не страдает.

На прошлое плевать,

Мозги не забивать —

Нам в жизни настоящего хватает.

Что было, то прошло — и не вернется,

Уйдет в небытие и рассосется.

Зачем копаться в том,

Что поросло быльем

И в будущем навряд ли отзовется?..

Дальнейшего повернувший за угол Вальтер уже не услышал. Впрочем, Шольцу хватило и первых двух куплетов, которые его просто поразили.

Черт возьми, а ведь так оно и есть! Не расскажи ему Дитер про 56-й, так он бы, наверное, и не задумывался о событиях, произошедших давным-давно и не оказавших тогда на его детство абсолютно никакого влияния. Но ведь и нынешняя молодежь, которая в 68-м в лучшем случае едва появилась на свет, наверняка не желает забивать себе голову делами давно минувших дней. А это значит, что когда пройдет достаточно времени…

Но тут что-то привлекло внимание Шольца, и он остановился.

На свежепокрашенной стене дома ярко выделялся рисунок, сделанный черным углем. Цифра «20» в черной рамке. И чуть пониже надпись, печатными буквами: «Россия помнит».

— Да, — прошептал Вальтер, — они помнят…

* * *

20 января 1969 года

16:00

Ванзее, Германия

Вилла семейства Райнеке

Не успел Вальтер нажать на кнопку звонка, как входная дверь открылась, и Шольц увидел добродушного толстяка с хлебными крошками в бороде.

— Вальтер! Приехал! Наконец-то! — накинулся толстяк на Шольца и заключил его в свои мощные обьятия.

— Мартин, да ладно тебе… — попытался вырваться Вальтер. — Я ж до сих пор…

— Да, Мартин, ты уж давай поосторожнее.

Это вышел в коридор Эрих — высокий элегантный блондин с несколько ироничным выражением лица.

— Вальтер ведь у нас ранен, — наставительным тоном сказал Эрих. — Пострадал за фюрера, партию и фатерланд.

Тем не менее он тоже подошел к Шольцу и обнял старого друга — правда, сделал это более мягко и деликатно.

Лет десять назад, когда отец Вальтера, доцент Дюссельдорфского Политехнического Института, получил наконец долгожданную должность профессора в Берлинском Университете Гумбольдта, Шольцу-младшему пришлось перейти в новую школу. Двое других ребят в его классе также оказались новичками — Мартин Ламсдорф, переехавший в столицу из Дрездена, и Эрих Райнеке, чья семья вернулась на родину из долгосрочной командировки. Естественно, Вальтер, Мартин и Эрих немедленно сдружились. Вместе ходили в кино и на футбол, вместе заготавливали шпаргалки и прогуливали уроки, вместе ездили в походы и на рыбалку. Конечно, после выпускного вечера судьбы трех друзей разошлись. Вальтер, начитавшись мемуаров Гудериана и прочих книжек о войне, подался в защитники Рейха, став доблестным офицером танковых войск. Эрих пошел по стопам отца, избрав дипломатическую карьеру — и уже успел дважды съездить за рубеж, да не куда-нибудь во Францию или даже в Испанию — нет, ему пришлось послужить фатерланду в Канаде, на вражеском Западе. Что же до Мартина, то он давно уже был механиком на крупнейшем берлинском автозаводе — впрочем, эта работа его вполне устраивала.

Однако друзья по-прежнему продолжали встречаться при каждом удобном случае. А поскольку Вальтер приезжал в отпуск не так уж часто — раза два-три в год — каждый визит Шольца превращался в небольшой праздник, для которого Эрих любезно предоставлял загородную виллу своего отца.

— Ну, проходи, проходи, — поманил Вальтера за собой Мартин, направляясь в ту сторону, откуда очень вкусно пахло.

Войдя вслед за друзьями в столовую, Шольц увидел за обеденным столом человека лет тридцати со шпионским лицом. Нет, на незнакомце не было темных очков, и выглядел он отнюдь не загадочно — напротив, лицо его было самым что ни на есть обычным и неприметным. С таким лицом легко затеряться в толпе, не оставив у окружающих о себе никаких воспоминаний.

— А это Хорст Шефер, — представил его Вальтеру Мартин. — Хороший парень. Мы с ним в шахматном клубе познакомились. Гроссмейстер Штейн сеанс давал. Я-то продул, а вот он вничью сыграл.

Пожав руку новому знакомому, Шольц уселся за стол и присоединился к роскошной трапезе. Однако Мартин с Эрихом тут же попытались ему помешать, набросившись на Вальтера с глупыми, по его мнению, вопросами.

— Да отстаньте вы, — попытался отмахнуться от друзей Шольц, откусив очередной кусок колбасы. — Ну их к чертовой матери, этих русских. Я до сих пор не понимаю — ну что им не нравится? Разве мы с ними плохо обращаемся? На войну их не гоним, жить не мешаем, в лагерь не отправляем — если не бунтуют, конечно. Да и уровень жизни у них практически не хуже нашего. Так нет же… Вот ведь неблагодарные свиньи!

— А чему ты, собственно, удивляешься? — усмехнулся Эрих. — После того, как мы их в сорок первом захватили…

— Освободили, — уточнил Вальтер, с важным видом подняв вместо указательного пальца вилку.

— Ладно, не будем спорить, — пожал плечами Эрих. — Мы их покорили. А какому народу такое понравится?

— Тоже мне проблема, — фыркнул Мартин, осушив новый стакан пива. — У моей сестры муж из Зальцбурга, так говорит, что австрийцы от такой ерунды нисколько не комплексуют.

— Это совсем не то же самое, — покачал головой Эрих. — Австрию мы не оккупировали, а аннексировали, как японцы Корею или американцы в прошлом веке Калифорнию с Техасом. Мы сделали Австрию частью Рейха. Австрийцы — такие же немцы, как и мы. А русские, поляки, французы — это другое дело. Мы ими, по сути, управляем, но и гражданства Рейха не даем. Вот они и чувствуют себя эдакой низшей расой. Вторым сортом. Проигравшими. Нам-то этого как следует и не понять.

— Ну, Германия тоже испытала горечь поражения, — вступил в разговор молчавший до сих пор Хорст.

— Когда? — удивился Мартин, но тут же вспомнил. — Ах да, в первой мировой.

— Тем не менее даже тогда, в восемнадцатом, нас никто не захватывал и не оккупировал, — возразил Эрих.

— Однако до революции-то они нас довели, — хмыкнул Мартин, наливая себе новый стакан. — Раз-два — и нету кайзера. Буржуазная демократия.

— Хорошее было время, — мечтательно вздохнул Эрих с таким видом, как будто лично помнил эпоху Веймарской республики.

— Ох, не верю, — покачал головой Вальтер. — Я никогда не жаловал историю, но все-таки помню из учебника, что время тогда было довольно мерзопакостное.

— Вот именно, — кивнул Мартин. — Голод, безработица, инфляция…

— Национальное унижение, — добавил Хорст. — Версальский мир. Отторгнутые территории. Запреты на вооружение. Армия игрушечных размеров.

— Ничего вы не понимаете, — махнул рукой Эрих. — Тогда Германия была свободной. Тогда правительство действительно выбиралось народом, а не как сейчас. Тогда можно было ездить за границу, заниматься крупным бизнесом, да и вообще делать, что хочешь, не испрашивая особого разрешения.

— Ну вот, поехали, — протянул Мартин. — Опять за свое. Эх, Вальтер, дружище, знал бы ты, сколько раз я уже с этим вольнодумцем хреновым спорил на эту тему. И ведь не боится же, что настучу в гестапо. Знает ведь, что друзья друзей не выдают. А если б и выдали — так что с того? У него ж папаша — начальник отдела в МИДе, без труда сыночка отмажет. Да и что ему будет за эти застольные разговоры? Сейчас же не тридцатые годы, и даже не сороковые.

— И не двадцатые, к моему великому сожалению, — не унимался Эрих. — А ведь были мы, немцы, свободным народом, были…

— Ну и что? — пожал плечами Мартин. — Толку-то от этой свободы с демократией. Может, каким другим народам все это и нужно — американцам там всяким или англичанам. А мы, немцы, устроены по-другому. Нам нужны порядок и дисциплина. И вождь — или кайзер, или еще лучше фюрер.

— Так оно и есть, — поддержал Мартина Вальтер, запивая капусту пивом. — В конце концов, наш народ сам сделал свой исторический выбор.

— Вальтер, а ты не мог бы поменьше цитировать школьный учебник? — язвительно сказал Эрих, отодвигая от себя тарелку с остатками пирожного. — Ты хоть вообще знаешь, как все это происходило?

— Ну, в общих чертах знаю, — неуверенно ответил Шольц. — В начале тридцатых были выборы. И партия победила.

— Какая партия? — резко спросил Эрих.

— Будто их у нас не одна, а несколько, — пожал плечами Вальтер.

— А известно ли тебе, Вальтер, — ироническим тоном осведомился Эрих, — что слово «партия» происходит от английского «part», то есть «часть»? Партия — это часть общества, а частей всегда больше, чем одна. Иными словами, партий в стране по определению должно быть несколько.

— Тогда и было несколько, — не стал отрицать очевидного Шольц. — Но потом наша партия победила, а остальные… как это говорил учитель… ага, помню… а остальные сошли с исторической сцены.

— Можно сказать и так, — кивнул Мартин.

— Ух, как все запущено… — покачал головой Эрих. — Ладно, Вальтер, слушай меня внимательно. Как известно — пусть известно и не всем — в 1932 году состоялись очередные выборы в Рейхстаг, за победу на которых боролись три партии — национал-социалисты, социал-демократы и коммунисты. И вот перед самыми выборами две из этих партий обьединились в так называемый Народный Блок.

— По указанию русского фюрера, — уточнил Мартин, отрезая себе большой кусок торта.

— Подожди, подожди, — покачал головой Вальтер. — Русский главный руководитель так не называется.

— Да какая разница! — махнул рукой Мартин. — Раз он самый главный — значит, начальник, то есть фюрер.

— Это как раз не важно, — сказал Эрих. — Получив указание от русского… главного руководителя, Эрнст Тельман обьединился с социал-демократами в Народный Блок. Который и выиграл те выборы.

— Ну да, я ведь так и сказал, — кивнул головой Вальтер. — Партия победила.

— И все же победили коммунисты не сами по себе, а вместе с социал-демократами, верно? — возразил Эрих. — Причем большинство портфелей в новом правительстве досталось именно социал-демократам. Хотя канцлером все же стал Тельман — другой такой харизматической личности в Народном Блоке не было. И с чего же началось правление новой власти? Что произошло весной 33-го года?

— Нацисты подожгли Рейхстаг, — с готовностью ответил Мартин.

— Это ложь! — неожиданно резко сказал Хорст.

— Почему же ложь? — удивился Шольц. — В учебнике было сказано, что правда.

— Нашел что читать! — презрительно фыркнул Эрих.

— Да ведь над нацистами был суд! — убедительным тоном сказал Вальтер, потянувшись за новой бутылкой. — Разве нет?

— Эх, Вальтер, Вальтер, — вздохнул Эрих, — ну какой же ты наивный! Ну да, нацистов обвинили в этом поджоге. Ну да, над Адольфом Гитлером и другими руководителями НСДАП был суд. Но по требованию Тельмана суд был закрытым, и его материалы так и не были преданы гласности до сих пор. Ту знаменитую речь Гитлера в свою защиту не опубликовала ни одна газета.

— А ведь это была великолепная речь, — заметил Хорст.

— А ты сам-то откуда все это знаешь? — несколько растерянным тоном спросил Шольц то ли Эриха, то ли Хорста.

— Родительские связи иногда бывают полезны, — уклончиво ответил Эрих. — Мне удалось в свое время побывать в спецхранах и полюбоваться материалами этого дела. Подлог на подлоге, фальсификация на фальсификации. Вроде сталинских процессов в России — правда, те были позже.

Вальтер опустил голову, почувствовав какую-то странную тошноту. Шольц твердо знал, что его друг Эрих Райнеке — насмешник, демагог и нигилист. Но не лжец. А это значило, что врал не Эрих, а учебник истории. И его составители.

— Разумеется, — продолжил Эрих, — Гитлер и его соратники были признаны виновными, после чего их приговорили к долгим срокам заключения, а нацистская партия была запрещена.

— Ну и правильно! — сказал Мартин, заедая торт эклером.

— Как же правильно, — удивился Вальтер, — если они ни в чем не были виноваты?

— Да какая разница? — пожал плечами Мартин. — Все равно они были порядочными мерзавцами. Не останови их тогда, так мало ли каких дел эти ублюдки бы натворили.

— Типичная коммунистическая логика, — укоризненно покачал головой Эрих.

— Подожди, подожди, — вдруг встрепенулся Вальтер. — А что же социал-демократы? Почему они не воспрепятствовали этому… произволу?

— Социал-демократы, — вздохнул Эрих, — совершили тактическую ошибку. Они также не любили нацистов, и сочли запрет НСДАП благом — как для Германии, так и для себя лично.

— Просчитались, голубчики! — злобно хихикнул Хорст.

— Таким образом, — продолжил свое повествование Эрих, — Тельман обьявил о проведении новых выборов. Уже без нацистов.

— А что же стало с нацистами? — поинтересовался Вальтер, поднося к губам новый стакан.

— Часть руководителей НСДАП, — ответил Эрих, — попала в тюрьму, как я уже говорил. Остальные разбежались. Что же до рядовых членов запрещенной партии, то коммунисты изьявили желание взять их к себе. Многие это предложение приняли.

— Предатели, — покачал головой Хорст.

— Да ну, — махнул рукой Мартин, — почему же предатели? Ну, заблуждались ребята, да, было. А наши приняли их в партию, вот они и перевоспитались. Да и то, зачем нормальному человеку ставить на дохлую лошадь?

— Естественно, — сказал Эрих, — новые выборы принесли победу коммунистам. Теперь им уже не нужно было блокироваться с социал-демократами, и правительство стало полностью коммунистическим. А что было дальше…

— А дальше вроде был какой-то путч в 34-м, — наморщил лоб Шольц, припоминая полузабытые страницы.

— «Ночь длинных ножей,» — кивнул головой Эрих. — Сперва социал-демократы устроили демонстрацию. А в неё внедрились провокаторы. Начали бросать камни в полицейских. Последовали кровавые столкновения, перешедшие в настоящее побоище. Лидеры социал-демократов были убиты в ту же ночь, остальных же обвинили в попытке переворота. А дальше с социал-демократами случилось то же, что и с нацистами — запрет партии, арест и разгон руководства, массовый переход рядовых членов к коммунистам…

— А ведь ловко, да? — подмигнул Вальтеру Мартин, явно не испытывающий и тени возмущения.

— Я этого не знал, — опустил голову Шольц. Его тошнило все больше.

— Я вижу, ты много чего не знал, — сказал Эрих, не столько насмехаясь над Вальтером, сколько сочувствуя. — Ну, а потом были новые выборы, и теперь уже коммунисты получили столько голосов, что смогли вносить изменения в конституцию. А уж там-то пошло-поехало. Закон о национализации крупных предприятий. Закон о запрете буржуазных партий. Закон о борьбе с врагами общества. Создание государственной тайной полиции — сокращенно «гестапо». Концлагеря для недовольных…

— Если враг не сдается, его уничтожают, — довольно хмыкнул Мартин.

— Нашел кого цитировать, — фыркнул Хорст. — Какого-то русского.

— А хоть бы и русского, — пожал плечами Мартин. — Хороший был писатель. Наш, пролетарский.

— Одним словом, — продолжил Эрих, — к началу берлинской Олимпиады 1936 года от былой свободы и демократии не осталось и следа. Теперь уже Тельман был полновластным хозяином Германии — и официально именовался не канцлером, а фюрером. А страна наша стала именоваться Германским Демократическим Рейхом. Неофициально — Третьим Рейхом.

— А вот армию он так и не тронул, — заметил Хорст.

— Разумеется, — кивнул головой Эрих. — Прусский офицер — это не какой-нибудь политик-оппозиционер, ему даже нравится беспрекословно подчиняться. Кроме того, Тельман в своих речах говорил отнюдь не только о строительстве социализма. Он также умело призывал к национальному возрождению, к смыванию версальского позора, к борьбе с западным империализмом. То есть, по сути дела, к новым войнам. А что еще офицерам нужно? Да и военные заводы он пока оставил прежним хозяевам, временно освободив их от национализации. Даже придумал для Круппа и других военных магнатов специальное звание…

— «Полезный капиталист,» — хихикнул Мартин. — Такая вот диалектика.

— А что было дальше, — сказал Эрих, — известно и так, тут уж официальная пропаганда почти не наврала. Сперва Тельман ввел войска в Рейнскую зону, потом вместе с Россией послал добровольцев в Испанию, которые помогли подавить мятеж франкистов. Потом заключил союз с Муссолини — как-никак, тот ведь тоже когда-то был социалистом. Потом спровоцировал коммунистический мятеж в Австрии и ввел туда войска. Потом присоединил вслед за Австрией еще и Судеты. Потом оккупировал и расчленил Чехословакию. Англия и Франция, конечно, протестовали, но вмешиваться боялись. Тем более что Тельман все больше дружил с русскими. А в августе 39-го заключил наконец с Москвой формальный союз двух социалистических стран.

— Нашел кому верить — русским, — покачал головой Хорст.

— Да, союз оказался не очень-то прочным, — кивнул головой Эрих. — Предполагалось, что Германия с Россией нападут на Польшу совместно. Однако русские отнекивались две недели, пока наши не разбили поляков на западе — и только после этого Красная Армия вошла в Польшу с востока. Зато потом, уже зимой, когда русские напали на Финляндию, Тельман никакой поддержки им не оказал.

— И нечего, — махнул рукой Мартин. — У нас своих дел хватало.

— Тоже верно, — согласился Эрих. — В 40-м захватили — простите, освободили — Норвегию, Данию, Францию, Голландию, Бельгию. Весной 41-го — Югославию и Грецию. Заключили союз с Венгрией, Румынией и Болгарией. Русские тем временем аннексировали Прибалтику и Бессарабию. Ну, а в июне 41-го случилось то, что должно было случиться — война двух окончательно рассорившихся социалистических колоссов. Один из которых оказался на глиняных ногах.

— К счастью, это были не мы, — довольным тоном произнес Мартин.

— Ну, а через пару лет наступил мир, — сказал Эрих.

— А в 44-м расстреляли Гитлера, — как-то не совсем кстати заметил Хорст.

— Да что ты приуныл, Вальтер? — обратился Мартин к Шольцу, который давно уже молчал с печальным видом. — Ну да, грязноватая история. И кровавая, верно. Но зато с хорошим концом. Все же сколько добра коммунисты сделали! Ликвидировали безработицу…

—…конфисковав деньги и имущество арестованных, а потом пустив эти средства на всевозможные общественные проекты, — уточнил Эрих.

— Ну и правильно! — пожал плечами Мартин. — А сколько автобанов построили…

—…используя каторжный труд политических заключенных, — заметил Эрих.

— Да какая разница? — поморщился Мартин. — Так им и надо, недобиткам. И экономика у нас будь здоров, а не как при твоей любимой демократии было. Хотя могло бы быть и лучше. Вот если бы все предприятия национализировали, а не только крупные…

— Ты что же — хочешь, чтоб социализм у нас был как в России или Греции? — возмущенно спросил Эрих. — Неужели ты не понимаешь, что частный владелец всегда управляет эффективнее, чем государственный чиновник?

— Брехня! — фыркнул Мартин. — Я вот работаю на государственном заводе. А мой приятель, Петер, такой же автомеханик, ишачит в частной мастерской. И что же? Зарабатываю я столько же, но у меня — семичасовой рабочий день, а он по девять-десять часов в день трудится. А хозяин у него большие деньги зашибает, чужим трудом живет. Разве это правильно?

— В России так тоже когда-то было, — равнодушным тоном сказал Вальтер, думая о чем-то другом. — «Нэп» называлось.

— Мартин, ну как же ты не понимаешь, — сказал Эрих, — что твой автозавод просто-напросто щедро дотируется государством?

— А мне-то что за беда? — усмехнулся Мартин.

— И откуда же, по-твоему, государство берет такие деньги? Одних налогов на это не хватит…

— Ну и откуда? — спросил Мартин без особого интереса.

— А ты поинтересуйся, какие деньги нам ежегодно платят французы, чехи, югославы, русские…

— Так мы же их освободили! — возмущенно ответил Мартин.

— Спроси вон у Вальтера, — ответил Эрих, — как нас любят освобожденные нами народы.

— Но ведь это действительно так, — немного пьяным голосом сказал Шольц. — Ведь они тоже, как и мы, до освобождения жили не ахти как. Разве им стало хуже?

— Да ведь не в этом дело, Вальтер, — покачал головой Эрих. — Как ты уже сегодня имел счастье убедиться, я совершенно не в восторге от нашего коммунистического режима. Однако я бы совсем не хотел, чтобы сюда, в Берлин, пришли какие-нибудь американцы с англичанами — или те же русские. Пусть бы они нас и освободили. Пусть бы и одарили нас демократией. Нет уж, спасибо.

— Ладно, мне пора, — вдруг спохватился Мартин, посмотрев на часы. — Завтра рано вставать, а пока придет автобус…

— Я подвезу тебя на «опеле», — предложил Эрих. — А вы, ребята? Поехали?

— Не надо, — покачал головой Вальтер, по-прежнему находившийса в некотором трансе. — Я как-нибудь и сам… Подожду автобуса…

— А я провожу Вальтера, — сказал Хорст.

Хотя Шольц отказался от предложения Эриха главным образом для того, чтобы побыть одному, общество Хорста его нисколько не тяготило. Тем более что выговориться все же хотелось.

— Ты пойми, Хорст, — сказал Вальтер, когда они подошли к безлюдной автобусной остановке, — я ведь идеалист. Я не такой, как Мартин, которому лишь бы брюхо набить и в шахматишки перекинуться. И не такой, как Эрих, которому лишь бы поумничать и показать, какой он знаток истории и прочих наук. Мне, Хорст, надо во что-то верить. И до сих пор я искренне верил в коммунизм. А что же получается? Наша партия говорит о всенародном единстве — а сама, выходит, добилась этого единства самыми подлыми методами. Твердит о социализме — а сама допускает частную собственность. Воспевает международную солидарность трудящихся — а тем временем мы, по сути, угнетаем другие страны. Называем эти страны союзниками — а относимся, как к колониям. Так нельзя, Хорст.

Справедливости ради следует отметить, что Вальтер Шольц и раньше смутно подозревал, что его любимые коммунистические идеалы далеко не всегда совпадают с реальностью. Но только сегодня, после разговора по душам с закадычными друзьями, он окончательно понял всю глубину своих заблуждений.

— Иными словами, Вальтер, — негромко произнес Хорст, — ты хотел бы верить во что-нибудь другое? Ты хотел бы, чтобы твои идеалы были чисты и логически непротиворечивы? Чтобы у твоих кумиров слова не расходились с делами? Чтобы твои убеждения не были тебе в тягость?

— Да, — столь же негромко ответил Шольц, немного подумав. — Ты прав. Но где найти такую веру, такие идеалы, такие убеждения?

— Я дам почитать тебе одну книгу, — сказал Хорст. — Разумеется, под строгим секретом.

— Спасибо, — поблагодарил Вальтер, после чего полюбопытствовал: — А как она называется?

В ответ Хорст сначала воровато оглянулся по сторонам, и только потом произнес два слова:

— «Моя борьба»…

Рассказ третий

За рубежом

10 июня 1941 года

9:00

Тихий океан

— Раскинулось море широко,

И волны бушуют вдали.

Товарищ, мы едем далеко,

Подальше от нашей земли…

Главнокомандующий Краснознаменным Тихоокеанским Флотом адмирал Власов стоял на мостике своего флагмана, линкора «Советский Сахалин». Напевая себе под нос подходящую к случаю незамысловатую народную песенку, Андрей Андреевич изучал в бинокль окрестности. За последние десять минут ему не удалось обнаружить ничего интересного, кроме кораблей сопровождения, окружавших флагман со всех сторон. В море вышел весь флот. Линкоры, крейсера, авианосцы, эсминцы и даже транспортные корабли, под завязку набитые морскими пехотинцами. Всему личному составу было объявлено, что предстоят большие маневры, но эта маленькая военная хитрость не обманула даже корабельных котов. Маневры… Как бы не так!

Полученная из Москвы радиограмма немало удивила товарища адмирала… да и огорчила тоже. Ох, как не хотелось ему воевать… Особенно сейчас. Особенно с японцами.

Никто не сомневался, что флот, сутки назад покинувший базу на Камчатке, идет на юг, дабы наказать проклятых самураев. Вне всякого сомнения, одновременно с ударом по японским портам сухопутную дальневосточную гораницу пересекут сотни танков и сотни тысяч солдат Дальневосточного Военного Округа — и понесут свободу многострадальному китайскому народу, стонущему под игом японских милитаристов…

Никто не сомневался. Но проблема была в том, что никто, включая самого адмирала Власова, не знал этого наверняка. Андрей Андреевич осторожно дотронулся до висевшей под адмиральским плащом обычной офицерской полевой сумки. С этой сумкой он не расставался круглые сутки. Первая радиограмма из Москвы предписывала выйти в море. Теперь нужно дождаться второго сигнала… И тогда он вскроет один из лежавших в сумке четырех пакетов и будет действовать в соответствии с заложенными в нем инструкциями.

Адмирал Власов опустил бинокль, вернул на место очки и вздохнул. Не хотелось ему воевать… Конечно, теперь поздно жалеть. Он сам сделал этот выбор двадцать лет назад. Тогда Владимир Ильич объявил о строительстве нового Флота Советской Республики, и молодой курсант Андрей Власов вместе с тысячами других комсомольцев, по зову сердца и по приказу партии, принялся этот флот возрождать. Теперь, спустя двадцать лет, было чем гордиться! Один «Советский Сахалин» чего стоит, а ведь это только один линкор из шести! А новые авианосцы класса «Петроград»? Каждый из них нес на своем борту полсотни боевых самолетов.

Сухопутные крысы были недовольны таким разбазариванием народных средств, но ничего поделать не могли. Флот — Оружие Мировой Революции! На суше у нас серьезных противников не осталось. Главные враги — на море. Япония, Англия…

— Товарищ адмирал! — прервал размышления Власова подошедший офицер связи. — Мы получили радиограмму.

— Я вас слушаю, товарищ капитан-лейтенант, — повернулся к нему Власов. — Что в ней говорится?

— «Западный ветер — ясная погода», — ответил связист. — И подпись. Та же самая.

— «Западный ветер…» — задумчиво повторил адмирал и полез в свою сумку. Так, содержащийся в полученной телеграмме код соответствует пакету под номером три… хрустнули сургучные печати… «По прочтению сего вам предписывается немедленно….» Что?! — Власов машинально поправил очки. — Это какая-то ошибка…

Но никакой ошибки не было, и адмирал Власов прекрасно это знал. Он сам принимал участие в составлении этого плана несколько лет назад. «На всякий случай в сейфе каждого приличного Генштаба должны лежать планы на случай войны с марсианами» (знаменитые романы Алексея Толстого и Герберта Уэллса были очень популярны в Советской России. Особенно роман Уэллса, который считался прогрессивным западным деятелем и чуть ли не личным другом самого Владимира Ильича…).

— Вот тебе и марсиане… — пробормотал Власов. Но делать нечего, приказ есть приказ. — Штурман! Приготовьтесь к вычислению нового курса. Наша цель расположена на юго-востоке…

* * *

9 мая 1988 года

16:00

Биробиджан, Еврейская Автономная Область

Шоссе Ш-15

Впереди показался железнодорожный переезд. Не сразу заметив опускающийся шлагбаум, Зинаида Мироновна Барсина резко нажала на тормоза, которые сработали четко, но все же возмущенно заскрипели, да еще и со свистом.

Ничего не поделаешь — «Хюндай» не «Хонда», Корея не Хонсю, курица не птица. С другой стороны, пять тысяч — тоже не десять. А в два раза дешевле.

В любом случае ехать из Хабаровска на машине куда удобней, чем на поезде вроде того, который как раз сейчас проносился перед ее, Зинаиды Мироновны, глазами. Он чем-то напомнил ей тот, другой поезд, на котором она, юная хабаровская выпускница-отличница, поехала полвека назад в Москву — поступать в университет на химфак.

Увы, конкурс в МГУ оказался сумасшедшим — даже для отличников. Поступить Зине не удалось. Зато удалось другое — на вечеринке в общежитии она познакомилась с гарным черниговским хлопцем по имени Остап Захарченко. Этот украинский красавец тоже приехал поступать — правда, на исторический. И тоже неудачно.

Впрочем, к концу экзаменов Остапу и Зине было уже не до конкурса и не до химии с историей. Их чувства друг к другу оказались настолько сильными, что на предложение Остапа уехать с ним в Чернигов она согласилась не задумываясь. Тем более, что возвращаться в Хабаровск на щите ей совершенно не хотелось.

В Чернигове Остап и Зина поступили в местный педагогический и поженились. Через год родился Тарас, еще через год — Клава. Жизнь била ключом, будущее казалось ясным и безоблачным.

Когда супруги Захарченко закончили третий курс, Остапа призвали на военные сборы. А Зинаида решила навестить наконец родителей. Брать с собой малышей ей отсоветовала свекровь — все же дорога дальняя, мало ли… Так она поехала в Хабаровск одна, поручив Тараса и Клаву родителям мужа.

Приехав воскресным вечером в родной город, Зинаида увидела в глазах родителей не радость, а боль и слезы. Началась война с Германией.

Первым побуждением было вернуться назад к детям, но через несколько дней возвращаться было уже некуда — в Чернигов вошли немецкие коммунистические «братья». Теперь оставалось только ждать, когда же закончится весь этот кошмар…

…Проехав наконец через переезд, Зинаида Мироновна свернула с шоссе налево — и теперь уже повела машину по знакомым биробиджанским улицам. Слева промелькнуло здание синагоги «Бет Исраэль», справа показалась военная база с гордо реющим на крыше флагом. Разумеется, этот флаг резко отличался от того, который развевался над зданием городской думы. Скорее уж он был похож на советский. Тоже звезда — правда, не одна. Тоже красный цвет — но не только…

…Нельзя сказать, чтобы высадка американцев в Приморье была таким уж сюрпризом. В конце концов, о неожиданно разгоревшемся конфликте с США граждане СССР осведомлены были. Другое дело, что на фоне катастрофических новостей с германского фронта советским людям было не до таких второстепенных мелочей, как редкие воздушные налеты «звездно-полосатых» на Чукотку и Камчатку.

А в начале сентября немцы и вовсе подошли к Москве и Питеру, после чего в советской столице началась неразбериха, а страну и народ окончательно охватили паника и уныние. Потому-то две американские дивизии, высадившиеся 7 сентября во Владивостоке, практически не встретили никакого серьезного сопротивления. А тут еще и мнительный маршал Блюхер, явно ничего хорошего от Сталина не ожидавший, приказал войскам Дальневосточного Военного Округа сложить оружие и не препятствовать вооруженным силам США продвигаться дальше. Они и продвигались.

22 сентября американцы добрались до Хабаровска — Зинаиде посчастливилось лицезреть историческое рукопожатие Макартура с Блюхером, формально закрепившее капитуляцию окружного командования и ознаменовавшее окончание дальневосточной кампании. А 25 сентября было обьявлено о германо-советском мире, превзошедшем по позорности даже Брестский. Хотя потом говорили, что могло быть и хуже — Сталин еле убедил Тельмана не упразднять Союз и не делать советские республики независимыми.

Поскольку в германо-советском союзном договоре об американцах не было сказано ни слова, Тельман поблагодарил Рузвельта за помощь и предложил очистить Дальний Восток. Однако американский президент ответил на это предложение отказом — в конце концов, какие же приличные гости уходят через пять минут после прихода в дом?

Прикинув ту недюжинную работу, которую германским войскам еще предстояло совершить, дабы как следует оккупировать новоявленного советского союзника, Тельман пожал плечами и согласился на временное существование американской оккупационной зоны. Не возражало против такого варианта и руководство уже разоружившегося ДальВО во главе с маршалом Блюхером, явно предпочитавшее американскую оккупацию германской. Недоволен был разве что товарищ Сталин — но его мнения пока что никто и не спрашивал.

Равно как и мнения Зинаиды, оказавшейся не только за десять тысяч километров от мужа и детей, но и за демаркационной линией.

Дальше — больше. Летом сорок второго Тельман указал заокеанскому правительству на тот факт, что оккупация Дальнего Востока, что ни говори, нарушает все международные нормы, ибо Дальний Восток, как ни крути, является частью СССР.

Выход нашел все тот же маршал Блюхер. Размышляя как-то на досуге, Василий Константинович вспомнил о том, как двадцать лет назад служил министром обороны ДВР — Дальневосточной Республики. Это буферное государство, в конце 1922 года прекратившее свое существование, как раз располагалось примерно в границах нынешней американской зоны. Причем это государство было формально демократическим и многопартийным, хоть и тесно связанным с Советской Россией.

Так почему бы не восстановить ДВР — тоже демократическую и многопартийную, пусть и тесно связанную на этот раз с другим государством?

Другому государству эта идея очень понравилось. Как и самим дальневосточникам — ведь единственной альтернативой была жизнь в сталинском Советском Союзе, да еще и оккупированном немцами.

Созвать Учредительное Собрание, написать конституцию и выбрать Блюхера первым президентом удалось за три месяца. Тельман выразил свое неудовольствие, Сталин и вовсе пришел в бешенство (согласно популярным в ДВР анекдотам, это бешенство обычно сопровождалось разгрызанием ковров). Американо-германские отношения начали понемногу ухудшаться. Правда, Тельману хватало забот и в Европе. Война с Англией тянулась до сорок третьего, пока Черчилль наконец не подписал мир, согласившись уйти из Египта и некоторых колоний — в том числе тех, которые были в свое время отобраны у Германии согласно Версальскому миру. А в сорок четвертом вермахту пришлось прогуляться в Венгрию, Румынию и Болгарию, дабы помочь народным революциям, превратившим эти страны из добровольных союзников коммунистической Германии в принудительные. А когда в середине сороковых Берлин и Вашингтон окончательно стали врагами, воевать было уже поздно — у обеих сторон к тому времени появилось атомное оружие…

Так демаркационная линия, отделяющая ДВР от СССР, а Зинаиду — от оставленной на Украине семьи, превратилась не просто в границу, а в самый укрепленный, милитаризованный и тщательно охраняемый рубеж в мире…

…Подьехав наконец к квартирному комплексу на улице Семенова, Зинаида Мироновна увидела в одном из своих окон свет.

«Барсик мой, телевизор небось смотрит,» — подумала она ласково…

…Леонид Сергеевич Барсин был человеком с богатой биографией. В 1918 году, будучи еще совсем мальчишкой, юнкер Барсин участвовал в Ледяном Походе генерала Корнилова. Там же, в Добровольческой Армии, он провоевал до самой эвакуации из Крыма, оказавшись в итоге со своими товарищами в Турции. Оттуда Леонид, находясь уже в чине поручика, сумел, сменив несколько пароходов, добраться за полгода до Владивостока, где в 21-м возникло последнее белое правительство на территории России. Год спустя Владивосток пал, и капитан Барсин оказался в Шанхае. В этом китайском городе Шанхайский Барс провел двадцать лет, работая то таксистом, то швейцаром, то буфетчиком — и ни на один день не переставая мечтать о возвращении на Родину.

И вот эта мечта осуществилась — обретя независимость, Дальневосточная Республика тут же пригласила к себе белоэмигрантов со всего света. Естественно, Барс вернулся одним из первых — и снова стал офицером русской армии. Потом, в 47-м, он познакомился с Зинаидой, которая к тому времени уже закончила хабаровский пединститут и не первый год работала в школе. Они поженились, а через год переехали в Биробиджан, куда майора Барсина перевели по службе. Там у них родилась дочь Оля, впоследствии вышедшая замуж за американского лейтенанта Томпкинса и уехавшая с ним за океан. И снова жизнь Зинаиды Мироновны била ключом… если не вспоминать о той жизни, навсегда ушедшей в прошлое…

…Действительно, Барсик смотрел телевизор — по «НТВ-Спорт» передавали матч Кубка ДВХЛ между хабаровским «Амуром» и магаданской «Колымой».

— Ну что, Зинушка? — сказал он входящей в квартиру жене, не отрываясь от экрана. — Что там сказал твой кореец?

…С японским журналистом Кимомото, о котором говорил муж Зинаиды Мироновны, она познакомилась четыре месяца назад. Газета, в которой он работал, задумала большое аналитическое исследование по вопросу школьного образования в различных тихоокеанских странах. Поскольку Кимомото хорошо знал русский язык, в ДВР послали именно его. Будучи истинным профессионалом своего дела, японец побывал не только в Чите, Хабаровске и Владивостоке, но также и в менее значимых городах, в том числе и в Биробиджане. А тут как раз питомцы Зинаиды Мироновны отличились на международной химической олимпиаде…

И вот в процессе интервью Кимомото упомянул своего московского знакомого и коллегу — журналиста по имени Тарас Захарченко.

— Тарас Захарченко? — Зинаида Мироновна чуть было не лишилась чувств. — Вы уверены?

Оказалось, что оный Тарас к тому же родом из Чернигова. И выглядит на пятьдесят. И замялся, когда Кимомото спросил его о родителях — после чего вежливый японец перевел разговор на другое.

Такого шанса упускать было нельзя. Узнав, что через два месяца Кимомото летит в Москву, Зинаида Мироновна попросила его о небольшой, но жизненно важной услуге. Разумеется, японец согласился — и назавтра увез с собой длинное письмо, адресованное не только Тарасу, но и всем его советским родственникам.

И вот позавчера Кимомото вернулся — правда, не в Биробиджан, а в Хабаровск, куда прилетел из Москвы через Японию. Поскольку разговор предстоял не телефонный, Зинаида Мироновна поехала на встречу с японцем лично. И вот сейчас вернулась…

— Говорит, что все хорошо, — ответила она на вопрос Барсика. — Все живы-здоровы: и Тарас, и Клава, и… Остап.

Произнести в данной ситуации слово «муж», обращаясь к мужу, Зинаида Мироновна не могла. Хотя если подходить к делу формально, то мужем ее был именно Остап, а Барсик скорее любовником.

— Значит, письмо он передал? — кивнул головой Барсик, пристально следя за полетом шайбы в зону «Амура».

— Передал, передал. Они долго с Тарасом беседовали, часов пять-шесть. Все живы-здоровы, Остап давно снова женился…

— Это он молодец, — заметил Барсик, пытаясь скрыть вздох облегчения.

— А у Тараса своя семья в Москве, и у Клавы тоже, но в Минске. Внуков у меня, выходит, четверо… то есть пятеро, если считать олечкиного Яшу. Тарас сказал, что всем даст письмо почитать.

— Поосторожнее надо бы, — сказал Барсик, обращаясь то ли к жене, то ли к защитникам «Амура».

— Да это уж конечно, он ведь небось у меня не дурак, — усмехнулась Зинаида Мироновна. — Одно плохо, Барсик. Ну, есть у меня там дети-внуки. А увидеться?

— М-да, — задумчиво протянул ее муж. — Это сложнее. Сюда их Советы не выпустят…

— Советы никуда людей просто так не выпустят, — вздохнула Зинаида Мироновна.

— Вот если б они были евреями… — по-прежнему не отрываясь от хоккея, сделал Барсик гипотетическое замечание.

…Да, это бы помогло. Когда в 70-х годах Советский Союз начал понемногу отпускать своих евреев на историческую родину, многие из них, оказавшись в Израиле, поняли, что попали не туда. Свобода, демократия, капитализм — это все хорошо, но учить древний и ни на что не похожий язык с варварскими буквами? испытывать вечную неприязнь со стороны сабр и марокканцев? служить в армии и периодически перестреливаться с арабами? Поневоле воскликнешь: «Да нас надули!»

Так многие новые израильтяне стали искать другие варианты. Разумеется, возвращаться в СССР никто не собирался — да и не пускала назад родная партия. В Америку хотелось многим — но прорваться туда получалось только у самых удачливых. И тут израильтяне советского происхождения вспомнили о ДВР. Где те же свобода и демократия с капитализмом, но все вокруг говорят по-русски. И где дают гражданство всем выходцам из Российской Империи и Советского Союза.

Тем более, что в ДВР до сих пор каким-то чудом сохранилась Еврейская Автономная Область, основанная там в 30-х годах еще при Советской власти. Хотя вся эти годы она была еврейской только по названию, но именно туда стали понемногу сьезжаться «узники Сиона», сделав в конце концов данное название не просто географическим курьезом.

Однако в данном случае все это не имело никакого значения.

— Да ведь не евреи они, Барсик, — печально сказала Зинаида Мироновна. — И как же теперь быть?

— Может, подождать? — вслух подумал ее муж. — Я в свое время в Шанхае…

— Ты был молод и полон сил, — покачала она головой. — А мы столько ждать не можем…

— Так, может, столько ждать и не придется? — пожал плечами Барсик. — Перестройка ведь у них там. Глядишь, Горбачев и разрешит свободный выезд. Хотя бы в ту же Японию. А уж оттуда…

— Ой, Барсик, а что, если они не будут ждать? — неожиданно испугалась Зинаида Мироновна. — Помнишь ту семью музыкантов, которые самолет угнать хотели, а их всех постреляли? А вдруг и у моих такие же головы горячие? А вдруг и они пойдут на все, лишь бы оттуда ко мне выбраться? Самолет, может, и не угонят, а вот в отказники с плакатами, вроде тех же евреев, вполне податься могут…

— Ну ты же сказала, что Тарас у тебя не дурак, — попытался пошутить ее муж, после чего тут же завопил: — Го-о-о-ол!

— Ладно, — махнула рукой Зинаида Мироновна. — Смотри свой хоккей, потом договорим.

И ушла на кухню, чтобы чего-нибудь перекусить.

Но справиться с голодом оказалось легче, чем с тревогой.

* * *

16:30

Над Японским морем

Самолет «Хабаровск — Хиросима»

Юкио Кимомото чувствовал себя виноватым, поскольку летел бесплатно — билет в оба конца ему оплатила госпожа Барсина. Конечно, ей этот полет был куда нужнее, чем ему. Вот и пришлось госпоже Барсиной раскошелиться.

С другой стороны, а что ей оставалось делать? Разве вести о детях и внуках не стоят каких угодно денег? Особенно если этих детей и внуков нельзя приласкать, обнять, даже просто увидеть…

Несчастная Россия, подумал японец. Разделенные семьи, разделенные судьбы, разделенная страна… Советский Союз есть Советский Союз, Дальний Восток есть Дальний Восток, и вместе им не сойтись.

А ведь СССР и ДВР не только различны, не только враги — они к тому же и не признают друг друга. На всех советских картах, во всех советских учебниках Дальневосточная Республика именуется «территорией, временно оккупированной США». Так же относятся к ДВР и все другие соцстраны Европы во главе с Германией. Естественно, дальневосточное правительство в долгу не остается, называя СССР «германским протекторатом». Также не признают Советский Союз страны Запада — Америка, Британия, Португалия и другие члены НАТО.

Более того, те советские граждане, которым «посчастливилось» иметь в ДВР родственников, преследовались в страшные сталинские сороковые наравне с «членами семей врагов народа». Конечно, потом эти преследования ослабли, но и по сей день никто подобное родство не афиширует, несмотря ни на какую перестройку. Лишь взяв с Кимомото честное слово, Тарас рассказал ему по секрету, понизив голос, о подделанном еще в 42-м году свидетельстве о смерти, в котором сообщалось, что Зинаида Мироновна Захарченко уехала летом сорок первого не в Хабаровск, а в Свердловск. И не до начала войны, а после. И не в гости к родителям, а в эвакуацию. И не доехала, а погибла под немецкими бомбами.

Ну, а в Германию, где перестройкой никогда и не пахло, людей с таким политически неблагонадежным родством не пускают и вовсе. Ни в гости, ни на работу, ни даже транзитом.

И всему этому безумию конца-краю не видно, как не видно конца-краю и холодной войне. Которая началась из-за раздела России, и в которой Россия же является главной жертвой.

А вот Япония в холодной войне не участвует, довольно и в то же время как бы виновато подумал Кимомото. Японии в свое время повезло. А могло и не повезти. Ведь в 41-м все шло к войне с США. Задыхаясь из-за американского эмбарго, Япония всерьез готовила нападение, которое для нее наверняка стало бы самоубийственным. Но и Рузвельт отступать не желал.

И тут произошло совершенно непостижимое событие. Утром 21 июня советский Тихоокеанский флот совершил неожиданное, бессмысленное и самоубийственное нападение на американские корабли в гавайском Перл-Харборе.

Разумеется, нежданная атака была отбита, а остатки советской эскадры — захвачены в плен. После чего Власов, отвечая на вопросы изумленных американских следователей, гордо продемонстрировал шифрованную радиограмму с секретным приказом, полученную командованием флота из Москвы. И подписанную, как это ни странно, самим товарищем… Да-да, подумал Кимомото, одним из нынешних обитателей Мавзолея.

Американский Конгресс отреагировал достаточно быстро — просьба Рузвельта об объявлении войны была удовлетворена уже через три дня. А что было дальше, известно всем — высадка Макартура в Приморье, капитуляция Блюхера (практически одновременно со Сталиным), раздел СССР на оккупационные зоны…

Узрев уже тогда в происшедшем возможность германо-американской конфронтации, Тодзио обратился к Тельману с призывом напасть на Америку совместно. Однако немецкому коммунистическому фюреру совсем не хотелось начинать новую войну, да к тому же где-то на другом конце света. Так что Тельман ответил на японское предложение отказом, попросив сначала очистить французский Индокитай, захваченный Японией еще в 40-м — сразу после падения Третьей Республики. Разумеется, в Токио эту просьбу проигнорировали.

Тем временем и Рузвельт наконец пошел на попятный. Ничего не зная о ходе германо-японских переговоров, возможного союза «Берлин — Токио» он все же опасался. Уж лучше остановиться на достигнутом, пожиная плоды легкой дальневосточной победы.

Так, наконец, по обе стороны Тихого океана восторжествовал здравый смысл, и всё закончилось ко всеобщему удовольствию — 7 декабря Япония и США подписали мирный договор, согласно которому Япония получала свободу действий в Китае, а взамен обязалась не покушаться на американские интересы — в том числе и на советском Дальнем Востоке. Естественно, также прекращалось действие американского эмбарго.

После этого японцам оставалось воевать уже недолго — года через два окончательно был захвачен Китай, наполовину присоединенный к Империи, наполовину превращенный в протекторат с послушным марионеточным правительством. Чуть больше повезло Индокитаю — Вьетнам, Лаос и Камбоджа получили формальную независимость и были включены в Сферу Сопроцветания.

Потом к Сфере Сопроцветания присоединились новые страны — на сей раз более добровольно. И филиппинцы, и бирманцы, и малайцы, не успев сбросить колониальное ярмо и получить независимость, тут же получали от Японии такие предложения о дружбе и сотрудничестве, от которых отказаться было просто невозможно. Вошли в Сферу и индонезийцы, свергнувшие в 60-х годах (не без японской поддержки) марионеточный коммунистический режим Сукарно и победившие (опять-таки не без помощи Токио) германских оккупантов в долгой кровопролитной войне. После чего японцы помогли новому президенту Сухарто подавить сепаратистские мятежи в Восточном Тиморе и провинции Ачех — и Индонезия осталась единой.

И это правильно, подумал Кимомото. Нельзя делить страну, народ, нацию. Ну разве можно представить себе разделенную Японию? Или, скажем, Германию, куда он поедет летом в отпуск? Или ту же Америку, которая пережила столь страшную войну в прошлом веке из-за сепаратизма конфедератов? Или его родную провинцию Корея, которая вот уже восьмой десяток лет процветает под мудрым управлением Императора?

А вот Россия — разделена надвое, разрезана на части, разрублена на куски. После разговоров с Тарасом и госпожой Барсиной журналист словно бы чувствовал эту страшную, мучительную, непрекращающуюся русскую боль, пусть сам он и был не русским, а японцем…

Неожиданно Кимомото вспомнил русскую же шутливую поговорку — «лучше быть богатым, но здоровым».

Да, подумал он, по-японски это будет по-другому — «лучше быть мирным, но процветающим». Лучше не замахиваться на мировое господство. Лучше не пытаться насадить всюду свою идеологию, будь то коммунизм или западная демократия. Лучше спокойно доминировать в Восточной Азии и мирно трудиться.

А война, пусть и холодная — не японское это дело.

* * *

15:30

Сент-Луис, Миссури, США

Улица Фернвью

В этом семестре рабочая неделя преподавательницы русского языка Ольги Томпкинс исчислялась всего четырьмя днями. Так уж удачно сложилось расписание курсов Вашингтонского Университета, что по понедельникам у Ольги не было ни одной лекции.

Впрочем, первый день недели (или же последний день трехдневного уикэнда) по-настоящему выходным назвать было трудно. Обычно по понедельникам Ольга проверяла домашние задания своих студентов. Тот факт, что она занималась этой малоприятной работой в приятной домашней обстановке, утешал Ольгу мало — ведь дома постоянно отвлекаешься на другие дела, в результате чего весь процесс непомерно растягивается. Хорошо еще, ей обычно никто не мешал — муж Майк дежурил на загородной военной базе, как и подобает уважающему себя армейскому майору, а сын Джейк (он же Яша) учился в университете, как и подобает студенту-первокурснику. Правда, университет этот был не престижный Вашингтонский и не католический Сент-Луисский, а задрипанный Миссурийский — увы, после прошлогодней покупки дома лишних денег у Томпкинсов не водилось, и частное учебное заведение оказалось Яше не по карману.

В этот день работа у Ольги ладилась на славу, и вот она наконец поставила последнюю точку — вернее, последнюю на сегодня оценку. Блаженно потянувшись, она уже потянулась к пульту управления телевизором, дабы насладиться честно заслуженной мыльной оперой. Но тут с улицы послушался шум подъезжающей машины. Даже на слух Ольга безошибочно определила тот самый жалобный скрип и легкое постанывание, которые были присущи принадлежавшей ее сыну старенькой «Шеви Сайтейшн».

Глядя в окно на подъезжающий к дому автомобиль, Ольга пыталась угадать, почему Яша пришел домой так рано. Нет, лекции-то у него уже должны были закончиться — но ведь обычно после лекций Яша направлялся в пиццерию, где подрабатывал на полставки. Или же шел развлекаться с друзьями. Домой он приходил (если приходил) только вечером.

Тем временем «Шеви» наконец остановилась, и Яша открыл водительскую дверцу. Впрочем, в машине Яша был не один. Вместе с ним из автомобиля вышли еще двое ребят его возраста — рыжий толстячок в очках и миловидная брюнетка с курчавыми волосами.

Вздохнув и вместе с тем обрадовавшись, Ольга пошла встречать нежданных гостей.

— Привет, мама! — громко сказал по-английски Яша, открывая своим ключом входную дверь.

Обычно они говорили дома по-русски — Майк не возражал, ибо за годы службы на Дальнем Востоке также научился понимать великий и могучий. Но только не в присутствии гостей, не понимающих по-русски — ведь это было бы просто невежливо.

— Привет, Джейк! — улыбнулась Ольга. — Здравствуйте, — немного более формально обратилась она к следующим за Яшей гостям.

— Мама, это мои новые товарищи, — сказал Яша. — Ребята, это моя мама.

— Ольга Томпкинс, — представилась Ольга, протягивая руку товарищам сына.

— Брайан Финнерти, — вежливо кивнул рыжий толстячок, пожимая протянутую руку.

— Сара Перлмуттер, — сделала то же миловидная брюнетка. — Рада с вами познакомиться.

— Взаимно. Не хотите ли перекусить?

На предложение перекусить гости ответили утвердительно, хотя и пожелали ограничиться десертом. К счастью, у Ольги в холодильнике как раз лежал почти нетронутый пирог с яблочным повидлом. Также гостям был предложен чай, но Брайан и Сара, будучи истинными американцами, предпочли кока-колу.

— Так вы, ребята, вместе с Джейком учитесь? — спросила Ольга, отрезая от пирога небольшой кусочек.

— Не только, миссис Томпкинс, — ответила Сара. — Мы товарищи Джейка по партии.

— По какой еще партии? — удивилась Ольга.

— Да я тут… — несколько смутился Яша, слизывая повидло с корочки пирога, — в общем… вступил в партию.

«Вечно он куда-нибудь вступит!» — подумала Ольга, сама не подозревая, что цитирует известный советский анекдот.

— Надеюсь, не в Демократическую? — сказала она вслух. Сама-то Ольга была центристкой — успела в свое время проголосовать и за Картера, и за Рейгана. Но вот Майку, республиканцу в нескольких поколениях, такой выбор сына пришелся бы совсем не по душе.

— Нет, не в Демократическую, — покачал головой Яша, обкусывая корочку.

— Ну, слава Богу, — облегченно вздохнула Ольга.

— Но и не в Республиканскую, — уточнил Брайан, выпив одним махом полстакана колы.

— А… в какую же? — удивленно спросила Ольга, мысленно перебирая все известные ей микроскопические «третьи партии». «В Конституционную? Зеленую? Ну не в Нацистскую же!» — впрочем, одного взгляда на Сару Перлмуттер хватило для того, чтобы эта версия отпала. — «Неужели в Либертарианскую?»

Вместо ответа Яша порылся в кармане, достал какую-то карточку и протянул ее Ольге. Смущение Яши куда-то пропало — более того, в его взгляде появилось нечто вроде гордости.

— «Международная Рабочая Партия»… — вслух прочитала Ольга. — Не слышала о такой партии ни разу, но судя по названию… Да уж не социалисты ли вы, ребята?

— Конечно, социалисты, — важно кивнул головой Брайан, стряхивая с подбородка налипшие крошки. — Самые настоящие социалисты.

Мозг Ольги пронзила ужасная догадка.

— Может быть, вы к тому же и коммунисты?

— Да, миссис Томпкинс, мы коммунисты, — ответила Сара, устремив на Ольгу пронзительный взгляд своих черных глаз. — Мы продолжатели дела Маркса и Ленина.

Ольга мысленно застонала, одновременно пытаясь подобрать слова так, чтобы ответить подипломатичней.

— Ребята, — наконец сказала она, — я понимаю, что вы еще очень молоды, и что вам пока что недостает жизненного опыта. Возможно, вы не очень хорошо знаете историю и разбираетесь в политике…

— Мы хорошо знаем историю, — перебил ее Брайан с самодовольным видом. — И прекрасно разбираемся в политике.

— В таком случае, — укоризненным тоном произнесла Ольга, — как же вы можете, живя в свободном мире, поддерживать Империю Зла? Как вы можете сочувствовать тоталитарному режиму, который давит любую оппозицию, который понастроил в Германии концлагерей, который оккупировал всю Европу?

«И разлучил мою маму с ее первым мужем,» — добавила она мысленно. Но не вслух, поскольку тогда Ольге пришлось бы признать, что без этой разлуки она не появилась бы на свет.

— Нет, нет, нет! — замотала головой Сара. — Мы совершенно не сочувствуем берлинским ревизионистам! Конечно, Хонеккер и его банда называют себя коммунистами, но к настоящему коммунизму они имеют не большее отношение, чем, скажем, правящие Италией фашисты во главе с Берлускони. Настоящие коммунисты не допускают у себя в стране эксплуатации человека человеком. Настоящие коммунисты не душат внутрипартийную оппозицию. Настоящие коммунисты не нападают на другие страны, тем более на братский Советский Союз!

— Вот как? — усмехнулась Ольга, зачерпывая ложечкой немного повидла. — Стало быть, немецкие коммунисты — не настоящие?

— Конечно же, не настоящие! — с жаром в голосе кивнула Сара.

— А какие тогда настоящие? Ведь все остальные коммунистические страны также контролируются Германией.

— Истинными коммунистами, — важно поднял запачканный повидлом указательный палец Брайан, — являются товарищи Ленин и Троцкий, создавшие в 1917 году первое в мире государство рабочих и крестьян.

— Ребята, — снова усмехнулась Ольга, на этот раз грустно, — а вы знаете, что я русская?

— Знаем, — ответила Сара. — Джейк нам сказал.

— Так вот, дети, — сказала Ольга, — я вынуждена вас огорчить. Я никогда в жизни не была в Советском Союзе, но я достаточно хорошо знаю советскую историю. Мне очень неприятно вам об этом говорить, но советские коммунисты ничуть не лучше своих германских собратьев. И в СССР были концлагеря и репрессии еще пострашней германских. И в СССР задушена оппозиция — еще в 40-х годах Сталин уничтожил всех конкурентов, даже потенциальных. Я уж не говорю о том, что СССР является таким же германским сателлитом, как и большинство других стран Европы.

— Мы прекрасно понимаем и даже разделяем вашу ненависть к сталинизму, — кивнул головой Брайан. — Но ведь товарищи Ленин и Троцкий не виноваты, что Сталин извратил их учение и уничтожил в 47-м году ленинскую гвардию, использовав как повод убийство товарища Кирова в 44-м, которое сам же Сталин и организовал.

— Не следует сваливать все прегрешения советских коммунистов на Сталина, — возразила Ольга. — В конце концов, Сталин пришел к власти только после смерти Ленина. А Ленин, как известно, умер только в 41-м.

— Однако не забывайте, миссис Томпкинс, — горячо возразила Сара, — что в 39-м году товарищ Ленин тяжело заболел, после чего Сталин упрятал его в Горки, и товарищ Ленин руководил партией и страной только номинально. У него даже не было доступа к информации. Он ничего не знал ни о войне с Финляндией, ни о захвате Прибалтики, ни о разделе Польши, ни о Перл-Харборе — все эти неправомерные действия совершались за его спиной.

— Что и дало возможность Тельману, — неожиданно вмешался в разговор Яша, — заявить в июне 41-го об «освободительном походе», который Германия якобы устроила для спасения Ленина от его тюремщиков.

Ольга удивленно посмотрела на сына — до сих пор, насколько ей было известно, Яша историей вроде не увлекался. Посмотрела на Яшу и Сара, после чего он покраснел.

— Пока товарищ Ленин был болен, — сказал Брайан, — Сталин за его спиной занимался всевозможными закулисными интригами, совершенно забросив свои прямые обязанности народного комиссара обороны. В результате этой халатности, если не вредительства, Красная Армия оказалась совершенно не готовой к грядущей войне, что и привело к катастрофическим неудачам.

Вообще-то свою роль сыграло и массовое дезертирство. Равно как и тот факт, что оккупанты вели себя с населением по-немецки корректно. Плюс надежды крестьян на то, что «освободители» распустят колхозы. Кто же знал, что Тельман ограничится после победы союзным договором, и вмешиваться во внутренние дела СССР не станет?

— И что же сделал Сталин? — гневным тоном подхватила Сара. — Он убил товарища Ленина, подмешав в лекарство яд!

— Это вообще-то не доказано, — покачала головой Ольга. — Официальная версия о том, что Ленин умер своей смертью, не опровергнута до сих пор.

— Обычно в таких случаях, — сказал Брайан, вытирая салфеткой с очков повидло, — римляне спрашивали, кому это выгодно. После смерти товарища Ленина Москву охватила паника, а Сталин ей коварно воспользовался и перестрелял половину Политбюро, включая самого товарища Троцкого.

Собственно, Троцкого Сталин убил ударом ледоруба — так, во всяком случае, гласила легенда.

— После чего, — возмущенным тоном добавила Сара, — Сталин захватил власть и заключил позорный для СССР союз с Тельманом!

— Два сапога — пара, — заметил по-русски Яша, но тут же перешел на английский, найдя похожую идиому: — Две горошины в стручке.

И снова Сара посмотрела на Яшу, и снова Яша покраснел — после чего у Ольги словно отлегло от сердца. Сын не рассказывал ей о своих сердечных делах так давно, что Ольга уже начала… сомневаться. Что ни говори, а на дворе 80-е годы — и то, что некогда считалось извращением, на которое способны лишь самые отъявленные отщепенцы, теперь зовется альтернативной ориентацией, в которой, оказывается, нет ничего постыдного или аморального. А посему лучше знать наверняка, что ориентация у сына правильн… то есть старомодная. Традиционная.

— Таким образом, — вернула Ольгу к действительности Сара, — нет никакого сомнения, что Сталин — это не более чем тельмановская марионетка, не имеющая ничего общего с ленинско-троцкистскими идеалами.

— А как же коллективизация? — нанесла контрудар Ольга. — А вызванный ей голод? А кулаки… а зажиточные крестьяне, депортированные из родных мест? Ведь все это произошло еще при Ленине.

— Коллективизация сама по себе, — ответил Брайан, проглотив еще один кусок пирога, — была жизненно необходима. А в ошибках и перегибах, которые были допущены в ее ходе, виноват как раз Сталин. Ведь именно он в то время заведовал сельским хозяйством.

— А нападение на Перл-Харбор? — Ольга решила сыграть на патриотических чувствах своих оппонентов. — Чья подпись стояла на той радиограмме, которой размахивал адмирал Власов на допросе? Кто приказал Тихоокеанскому флоту нанести этот бессмысленный удар?

— К тому времени, — замотала головой Сара, — товарищ Ленин уже давно был фактически отстранен от руководства. Вне всякого сомнения, его подпись была злодейски подделана Сталиным.

По правде говоря, имя истинного автора безумного приказа не было известно и поныне. Историки так и не пришли к единому мнению по поводу того, кто же именно — Троцкий? Сталин? Бухарин? или же все-таки сам Ленин? — решился на такую странную авантюру.

— Ну, допустим, — вздохнула Ольга. — Но ведь Ленин в любом случае был не вечен. Ну, сменил бы его не Сталин, а ваш любимый Троцкий…

— Товарищ Троцкий, — благоговейно произнесла это имя Сара, — поднял бы в 41-м народ на борьбу и повел Красную Армию к победе! Ведь Красная Армия победила в гражданской войне именно под его руководством!

Ольга вспомнила статью в одном из советских журналов, которую она прочитала месяц назад в университетской библиотеке. Автор статьи — фамилию Ольга не помнила, что-то длинное и украинское — тоже утверждал, что сдаваться Советскому Союзу не следовало. Что Красной Армии было вполне по силам и отбросить немцев от Москвы, и даже победить.

— Сомневаюсь, чтобы он в этом преуспел, — ни благоговейный тон Сары, ни статья неизвестного украинца Ольгу не убедили, — но даже и в таком случае он бы сделал то же самое, что и Тельман, то есть поработил бы всю Европу.

— Не могу с вами согласиться, — покачал головой Брайан. — Товарищ Троцкий никогда не предлагал захват других стран. Да, он призывал к мировой революции, но каждая страна должна была прийти к революции самостоятельно, а не в результате вооруженной интервенции. Даже в 30-х годах он настоял на том, чтобы послать в Испанию не регулярные войска, а исключительно добровольцев. Причем эти добровольцы не свергали законное испанское правительство — напротив, они помогли ему подавить реакционный мятеж.

— А как же Финляндия? — возразила Ольга. — Прибалтика? Раздел Польши?

— Все эти события, — ответил Брайан, — были инспирированы Сталиным. С чего началась в 39-м году советско-финская война? С провокации на границе, организованной советскими войсками. А кто руководил советскими войсками, если не народный комиссар обороны?

— А Троцкий, по-вашему, был совсем ни при чем? — не сдавалась Ольга. — А кто же подписывал в августе 39-го пакт Троцкого — Риббентропа?

— Но, миссис Томпкинс, — сказала Сара, — ведь этот пакт был всего лишь договором о дружбе между двумя социалистическими государствами. Который товарищ Троцкий, будучи народным комиссаром иностранных дел, подписал с чистой совестью. А вот секретный протокол, на который вы намекаете, был безусловно делом рук Сталина.

Ольга поняла, что спор перешел из области фактов в область веры. А такой спор выиграть невозможно, как невозможно доказать атеисту, что на небе есть Бог. Или доказать болельщику «Сент-Луис Кардиналс», что не все бейсболисты «Чикаго Кабс» — полные отстои.

— Хорошо, — вздохнула Ольга. — Допустим, Сталин — исчадие ада, а Ленин и Троцкий — невинные ангелочки. Но неужели вы, ребята, не понимаете, что в таком случае порочна сама коммунистическая система, которая позволяет мерзавцам типа Сталина захватывать власть и удерживать ее бесконечно?

— Не позволяет! — пылко воскликнула Сара. — Сталинизм не может быть вечен! Его отвергает сама природа советского общества. Уже не раз советские коммунистические лидеры собирались восстановить ленинско-троцкистские идеалы и сбросить тельмановское иго. Сперва в 56-м, когда товарищ Берия произнес ту знаменитую речь на ХХ съезде. Потом в 60-х, когда товарищ Хрущев…

— Ну и что? — пожала плечами Ольга. — Оба раза немцы положили этому конец.

— Тем не менее следует отметить, — сказал Брайан, — что в 56-м немцы сбросили товарища Берию без всякого труда. В 68-м, чтобы заменить товарища Хрущева Брежневым, им уже пришлось немного потрудиться. А когда перестройка, начатая три года назад товарищем Горбачевым, дойдет до своего логического завершения, то на этот раз немцы могут с ней и не справиться…

— Бог троицу любит, — снова употребил русскую поговорку Яша, и снова тут же нашел английский эквивалент: — Третий раз — очарование.

И снова Сара посмотрела на Яшу, Яша покраснел, а Ольга мысленно возблагодарила Господа.

Между тем пирог подошел к концу, а вместе с ним и разговор. Поблагодарив хозяйку за угощение, гости удалились вместе с Яшей в его комнату — то ли готовиться к финальным экзаменам, то ли изучать труды основоположников.

А Ольге оставалось лишь убирать со стола и сокрушенно качать головой. Мало того, что новое увлечение Яши ей было совсем не по вкусу (разумеется, речь шла не о Саре, а о Международной Рабочей Партии), так ведь еще вечером придет домой Майк. Узнает — скандал обеспечен. И как же этого избежать?

Дать, что ли, Яше почитать «Воркутинские рассказы» Шаламова?

* * *

18:30

Сент-Луис, Миссури, США

Улица Фернвью

Джейк Томпкинс сидел за столом у себя в комнате и старался не смотреть на телефон. Вновь и вновь в его голове «прокручивались» события последних часов.

Не прошло и часа после политического чаепития (вернее, колопития), как Брайан заявил, что ему надо домой. Пришлось ехать обратно в университет, где еще с утра были запаркованы машины Брайана и Сары.

После того, как Брайан попрощался с товарищами и уехал в свой Догтаун, Джейк и Сара разговорились, облокотившись на принадлежащий Саре симпатичный «фордик». Это блаженство продолжалось целых двадцать минут. Как Джейк и надеялся, Сара похвалила его за умело поданные за колопитием реплики.

Впрочем, говорили они не только о политике. Собственно, о чем именно они говорили, Джейк уже и не помнил. Да и какая разница?

Но все хорошее когда-нибудь кончается. Дала о себе знать выпитая Джейком кола.

Произнести слова «подожди, я сбегаю в туалет» Джейк просто не мог. Вместо этого он был вынужден произнести более нейтральную фразу:

— Ну, я пойду.

— Подожди, — ответила Сара, зачем-то открывая свою сумочку.

Ждать пришлось недолго — Сара достала из сумочки блокнот и ручку, оторвала от блокнота листок, что-то на нем написала — и протянула листок ему, Джейку.

На листке было написано семь цифр.

— Позвони мне, — сказала Сара.

После чего еще раз улыбнулась, села в машину и уехала. Наверное, домой в Ю-Сити.

И вот теперь Джейк испытывал как блаженство, так и смертельный страх.

Не звонить было нельзя. А звонить — боязно.

Джейк пытался отвлечься, но не помогало ничего. Ни видеоигры на «Атари», ни Майкл Джексон, ни даже биография товарища Ленина, взятая позавчера в университетской библиотеке. Конечно, рассказ о том, как летом 18-го террористка Каплан стреляла в вождя мирового пролетариата был сам по себе интересен… хорошо еще, что она промахнулась!… но как можно думать о Фанни Каплан, когда тебе дала свой номер телефона Сара Перлмуттер?

Нет, надо было преодолевать страх и ковать железо, пока горячо.

Но это было легче сказать, чем сделать.

И легче подумать, чем сказать.

* * *

10 мая

14:00

Иркутск

Демилитаризованная Зона

— Добро пожаловать, товарищи!

Внезапно гид понял, что сморозил глупость — место, где они находились, к добрым пожеланиям располагало не очень. Однако он тут же поспешил сделать вид, что ничего не произошло:

— Это и есть печально знаменитый 105-й меридиан — или же Иркутская Стена.

Европейские гости с изумлением рассматривали сооружение, разделившее город и всю страну на две неравные части.

— Строительство началось в 1950 году, — продолжал гид. — Сразу после Байкальского конфликта. Американские империалисты и их компрадорские приспешники поняли, что до Москвы им все равно не дойти. Волнения среди дальневосточного рабочего класса достигли критической отметки. Ежедневно сотни людей пересекали демаркационную линию и устремлялись на Запад. В бессильном гневе кровавый диктатор Блюхер отдал приказ стрелять по безоружным людям!!! Но долго так продолжаться не могло. Поэтому владивостокские узурпаторы приняли решение построить эту жалкую и одновременно кровавую пародию на Великую Китайскую стену. Разумеется, решение принимали их заокеанские хозяева. Строительство продолжалось почти два года. Компрадоры торопились, строительство велось в большой спешке, поэтому не соблюдались даже элементарные правила техники безопасности. Эта стена в самом буквальном смысле построена на костях дальневосточных рабочих. Днем и ночью, в жару и холод, без еды, без воды, без элементарных человеческих условий строили они этот символ тирании и угнетения свободных народов. Место работ охраняли американские солдаты с овчарками. При малейшей попытке неповиновения они открывали огонь на поражение. Строительство было завершено в начале 1953 года. В своей наглости заокеанские агрессоры зашли так далеко, что даже собирались провести торжественную церемонию в честь окончания строительства! Лишь всеобщая забастовка рабочих Восточного Иркутска сорвала этот безумный план.

Туристы слушали гида, раскрыв рты от изумления.

— Интересно, почему они не устроили забастовку во время строительства стены? — задумчиво пробормотал Мишель Карбонно, но Иржи Елинек ткнул его локтем в бок — помалкивай.

— Здесь нельзя фотографировать, — поспешил сообщить гид, когда один из европейцев потянулся за фотоаппаратом. — Не положено. Военная зона.

И как бы в подтверждение своих слов посмотрел на восток.

Вообще-то все выглядело достаточно благопристойно и цивилизованно. Направо и налево за обе линии горизонта убегал бетонный забор высотой метров в десять, увенчанный несколькими рядами живописно закрученной колючей проволоки. Но иностранным гостям удалось увидеть место, где Иркутская Стена была разорвана пополам. Двойной шлагбаум. Две бетонные будки. С этой стороны на флагштоках повисли красный флаг СССР и полосатое знамя Германского Демократического Рейха, немного напоминающее собой рабочий стол чертежника, а с той — штандарты непризнанной Дальневосточной Республики и США. Стороны выставили всего по одному часовому — дабы показать свои добрые намерения. Хотя любому разумному человеку было ясно, что где-то неподалеку (например, вон в том бункере на вершине холма) скрывается подкрепление на случай очередного конфликта.

На советской стороне неподвижно замер пограничник в парадном зеленом мундире пограничных войск КГБ, крепко сжимающий новенький «Штурмгевер-47». Дальневосточный часовой не был настолько стеснен в своих действиях — он прогуливался вдоль шлагбаума взад-вперед. Одет он был скромнее, в темно-синюю парадную форму ДВА; на ремне покачивался видавший виды АК-16.

Строго говоря, часовых было по двое с каждой стороны. На советской стороне маячил немецкий обер-лейтенант в форме крипо. В настоящее время он делал вид, что рассматривает девушек из числа туристов. На дальневосточной время от времени появлялся и снова исчезал в бетонной будке капитан американской морской пехоты. Нетрудно было понять, что эта граница (она же «временная демаркационная линия») разделяет не только русский народ, но и два мира, столь друг на друга не похожих. Здесь, на этой стороне неприступного рубежа, был мир социализма и народной демократии — а там, за Железным Занавесом, находился мир чистогана и наживы.

Мир, обычно именуемый «Западом».

Пусть и расположенный отсюда к востоку.

Рассказ четвертый

Три недели

Бывает все на свете хорошо. В чем дело, сразу не поймешь.

Нет, это не плагиат. Это цитата. Тем более, что в тот июньский день, когда началась вся эта история, мое настроение и впрямь было по меньшей мере великолепным.

Конечно, определенную роль в этом играла отличная погода. Небо над Владивостоком было на редкость голубым и совершенно безоблачным. Солнце не только светило, но и грело — однако не перегревало. А доносящийся со стороны океана легкий бриз лишь приятно щекотал кожу, не вызывая желания спрятаться от назойливого ветерка подальше.

И все же у моего настроения были и другие причины. Утром я сдал в «двушке» последний экзамен — матанализ — причем на «пятерку». А летняя практика в компьютерном центре завода «Руссо-Тих» начиналась лишь в июле. Так что впереди у меня намечались добрые три недели долгожданного отдыха, в течение которых мне предстояло балдеть, читать книги, валять дурака, смотреть телевизор и видак, бить баклуши и играть в футбол с приятелями. И, конечно же, проводить время с Катей Ягужинской.

Собственно говоря, именно этим я в тот день и занимался, тем более что мы отмечали знаменательную дату. Ведь с момента нашего с Катей знакомства прошло ровно три месяца — мы впервые узнали о существовании друг друга на студенческой вечеринке, затеянной по случаю 8 Марта (к счастью, Международный Женский День отмечают и здесь тоже).

Впрочем, никаких особых торжеств по поводу скромного юбилея нашего романа предусмотрено не было. Просто мы неплохо прокатились на старом пароходике, после чего отправились к Кате домой. Средством передвижения нам служила новенькая Катина «Тойота» — своей машиной я пока что так и не обзавелся, а позаимствовать родительскую не вышло (мама с папой как раз собрались пойти в кино). Хотя вообще-то такая ситуация меня вполне устраивала — признаться, я не очень-то люблю водить машину, и всегда предпочту водительскому месту пассажирское сиденье.

Следует, пожалуй, заметить, что у Кати в гостях я пока не был ни разу — как-то уж так получилось. Так что мне предстояло впервые увидеть ее дом, а заодно и познакомиться с Катиным дедом.

Считается, что перед знакомством с родителями (хотя в данном случае речь шла скорее о прародителе) любимой девушки любой мужчина волнуется, трясется и нервничает. Однако лично я был совершенно спокоен. Мысленный вопрос «а что, если я ему не понравлюсь?» меня нисколько не заботил — уже хотя бы потому, что на него было легко и просто ответить, причем возможных ответов было сразу два. Во-первых, «а почему это я должен ему не понравиться?» Во-вторых, «ну и что?» В конце концов, за кем я ухаживаю — за Катей или за ее дедом?

Кто волновался — так это Катя.

— Слушай, Саша, — вдруг спросила она меня, остановив машину на очередном перекрестке, — а ты не мог бы выполнить одну мою просьбу?

— Мог бы, — пожал я плечами, хотя внутренне немного насторожился.

— Не говори дедушке, откуда ты приехал.

— А что такое? — удивился я. — Твой дед что-то имеет против Гомеля? Или Белоруссии?

— Нет-нет, дело не в Гомеле и не в Белоруссии, — покачала головой Катя, поворачивая налево с улицы Блюхера на Приморский проспект. — Просто мой дедушка очень не любит большевиков.

— Ну, их мало кто любит, — пожал я плечами, — но при чем же здесь я?

— Но ведь ты оттуда… — сказала Катя таким тоном, словно я прилетел на Землю с Марса или Юпитера.

— Да, я приехал из СССР, — кивнул я головой, — но разве это означает, что я большевик? По-моему, тот факт, что наша семья решилась оставить родные пенаты и отправиться сюда за тридевять земель, как раз означает, что мы не сторонники большевизма, а совсем наоборот.

— Но ведь ты был комсомольцем, — возразила Катя. — А до этого пионером. Пионером-ленинцем.

— Ну да, — хмыкнул я, — а до этого октябренком. И что же? Я ведь тебе не раз объяснял, что в Союзе практически любой школьник был октябренком, потом пионером, потом комсомольцем — и это абсолютно ничего не значило. Не веришь мне — спроси у местных старожилов, здесь до войны так же было.

— Саша, милый, я понимаю, что у вас в Совдепии было именно так. Но дедушка все равно так непримиримо настроен, ему уже ничего не объяснишь. Ну неужели тебе жалко сказать, что ты жил в ДВР не с 85-го года, а всю жизнь?

— Не то чтобы жалко, — ответил я, — но как-то нехорошо отрекаться от страны, где ты родился. Какая ни есть, а Родина.

— Ну Сашенька, ну пожалуйста, — в голосе Кати послышались как жалобные, так и ласковые нотки. — Ну ради меня…

— Ну если ради тебя, — улыбнулся я, — то отказать не получится. Хотя все равно неприятно. Ну что за шайзе, в самом деле…

— Во-первых, Саша, — притворно строгим тоном сказала Катя, — не надо ругаться. Дедушка этого не любит. А во-вторых, если уж ругаешься, то изволь говорить не «шайзе», а «шит». Немецкие слова, даже неприличные, могут тебя выдать.

Катя была права. Это в Союзе иностранный язык номер один — немецкий (по понятным причинам), а потому в речи советского человека то и дело попадаются германизмы. Здесь же «понятные причины» другие, а потому во всех школах изучают английский, и роль засорителей языка играют именно англицизмы.

— Меня может выдать и другое, — заметил я. — Я здесь живу только три года. Если я притворюсь уроженцем Владика, то наверняка погорю на какой-нибудь детали.

— А ты не говори, что местный уроженец. Скажи, что ты приехал три года назад… ну, скажем, из Хабаровска. Там дедушка давно уже не был, так что на лжи тебя не поймает. А будет расспрашивать подробно — тогда что-нибудь придумай.

— Хорошо, любимая, пусть будет по-твоему, — улыбнулся я Кате. — Раз уж приходится врать, буду врать творчески.

* * *

Я, конечно, знал, что дед Кати — человек отнюдь не бедный. Но дом его меня просто ошеломил. Это был не дом, а какой-то домище, особняк, дворец. Наверное, в таких домах жили самые богатые плантаторы американского Юга и помещики царской России. Недоставало только барской усадьбы, необъятных полей и услужливых крепостных.

Впрочем, слуги — пусть и не крепостные — в доме были. Дверь нам открыл дюжий бородатый швейцар, в комнатах убирала миловидная горничная, на кухне вовсю старался повар (насколько я могу судить, ему помогали поварята), а за столом прислуживал самый настоящий официант. У меня невольно промелькнула мысль: «откуда ж у него такие деньги?» Ну да, Катя говорила, что ее дед — владелец небольшой сети рыбных магазинов… но разве этого достаточно для подобной роскоши? Тем более, что в последнее время работники то и дело грозят забастовкой…

С другой стороны, меня все же интересовал не дом и не слуги — в конце концов, знакомиться я пришел не со швейцаром и не с поварятами, а с Катиным дедом. Который оказался пожилым человеком (назвать «стариком» его было невозможно) весьма элегантного и благородного вида, выглядящим куда моложе своих восьмидесяти пяти лет. Представьте себе… ну, хотя бы Шона Коннери, но немного постарше.

— Очень рад, — встал он со стула и протянул мне руку. — Граф Ягужинский, Борис Глебович.

— Александр, — скромно ответил я, пожимая руку Бориса Глебовича.

— Александр, — повторил он за мной, снова усаживаясь за обеденный стол. — Очень хорошее греческое имя.

— Означает «защитник людей», — продемонстрировал я свою небогатую эрудицию, на всякий случай оставаясь в стоячем положении.

— Верно, — приветливо усмехнулся граф Ягужинский. — Да вы садитесь, Александр. В ногах, как говорится, правды нет. А как, позвольте полюбопытствовать, ваша фамилия?

— Морозов, — ответил я, усаживаясь на очень удобный стул старинной работы прямо напротив Бориса Глебовича. Чуть левее графа села Катя. Больше никого за столом не было.

— Хорошая фамилия, — улыбнулся Катин дед. — Морозов. Добротная русская фамилия.

Я мысленно усмехнулся. Ну да, эта фамилия — как, впрочем, и славянская внешность — досталась мне от русского деда. Что же касается другого деда, а также обеих бабушек… их фамилии, равно как и лица, на русские не тянули никак. Впрочем, какая разница?

— А чем вы изволите заниматься, Александр? — с интересом спросил Борис Глебович.

— Учусь в «двуш»… в ДВУ, — ответил я.

— Там же, где и Екатерина? — кивнул граф.

— Да, только я закончил не первый курс, а третий. И учусь не на филологическом факультете, а на компьютерном.

— Так вы, стало быть, будущий программист?

Оказалось, что Борис Глебович в программировании кое-что понимает — два года назад все делопроизводство в его рыботорговом хозяйстве было компьютеризовано, и сам он принял в этом процессе непосредственное участие. Правда, система у них оказалась на базе «Юникса», который я терпеть не могу, да и софт был написан в основном на «Си», который я знаю куда хуже, чем «Кобол» с «Паскалем». И все же тема для первого разговора получилась весьма интересной для обоих его участников — то есть как нельзя лучшей. Жаль только, немного скучала Катя — но зато ей наверняка был приятен тот факт, что знакомство бойфренда с дедом так хорошо начиналось.

А время шло, и разговор на компьютерную тему продолжался, и официант приносил все новые блюда (кстати, приготовленные отменно — спасибо поварятам), и все складывалось как нельзя лучше…

И тут пришел швейцар Пахом.

— Ваше сиятельство, — пробурчал он, — там адвокат Бронштейн принять просят.

— А что ему надо? — недовольно спросил Борис Глебович.

— Да говорят, у них проект нового договора с профсоюзом…

— Черт знает что! — раздраженно произнес граф. — Гони его прочь, Пахом. Скажи, у меня гость. Пусть явится завтра с утра.

В ответ Пахом кивнул и молча ушел, а Борис Глебович вздохнул и развел руками:

— Ну что за нахальство, в самом деле? Вечер уже на дворе, ужинают люди, а тут, извольте видеть, приходят в неурочный час и беспокоят… Какая наглость… Терпеть не могу эту публику.

— Кого, Борис Глебович? — спросил я. — Адвокатов?

По правде говоря, я адвокатов тоже недолюбливаю.

— Да нет, не адвокатов, — отрицательно покачал головой граф. — Жидов.

* * *

Я просто оцепенел. Обомлел. Офигел.

Нет, я не какой-нибудь национально озабоченный сионист. Я самый обыкновенный интернационалист советского разлива. Как и мои родители. Потому-то мы и не остались тогда в Израиле, а сразу же поехали оттуда в ДВР. И поселились не в Еврейской АО, а в дальневосточной русской столице.

И все же антисемитизма я не терплю. Я предпочту услышать слово «дурак», «козел», «негодяй», «мерзавец», «швайнхунд» или «шитхед», нежели слово «жид», пусть даже сказанное и не в мой лично адрес.

Вот почему в тот момент, последовавший за словами Бориса Глебовича, мне ужасно хотелось взять бокал с вином и выплеснуть ему в лицо. Или дать ему пощечину. Или послать его на три известные буквы. Или по крайней мере встать и молча уйти.

Но тут я увидел взгляд Кати. В этом взгляде были ужас и… мольба. Одновременно Катя едва заметно качала головой, явно умоляя меня не реагировать на услышанное. Не хвататься за бокал, не бить графа по щеке, не посылать его по неприличному адресу, не вставать из-за стола.

Что мне оставалось делать? Пришлось взять себя в руки и стиснуть зубы.

— Ну да Бог с ним, с пархатым, — махнул рукой Катин дед, так ничего и не заметив. — О чем это мы бишь с вами говорили? Об особенностях оператора «IF» в разных версиях Кобола, не так ли?

Дальнейшие пять минут были для меня неизъяснимо тягостны. Я по-прежнему поддерживал разговор о любимом деле, но уже без прежнего энтузиазма. К счастью, Катя очень быстро это уловила.

— Дедушка, — сказала она немного обеспокоенным голосом, — а ведь уже поздний час. А мне еще нужно отвезти Сашу домой.

— Да, верно, — вздохнул Борис Глебович, бросив взгляд на настенные часы. — Ну что ж, Александр… Я был очень рад с вами познакомиться, равно как и побеседовать.

— Взаимно, Борис Глебович, — выдавил я из себя, пожимая протянутую руку. — До свидания.

Признаться, я бы сказал «прощайте» с гораздо большим удовольствием.

* * *

— Так вот в чем дело! — хмыкнул я, хотя мне было совсем не до веселья.

Как и несколько часов назад, мы с Катей находились в ее новенькой «Тойоте», однако на сей раз машина никуда не ехала. Поскольку разговор предстоял серьезный, мы запарковались на пустынной стоянке напротив драмтеатра имени братьев Меркуловых.

— Так вот в чем дело! — повторил я. — Вот почему ты выдумала всю это нелюбовь своего деда к большевикам — чтобы я не сболтнул о том, что приехал сюда из Союза не как-нибудь, а через Израиль!

— Ну да, — грустно ответила Катя, потупив глаза. — Прости меня, Сашенька.

— А зачем? Почему нельзя было сказать правду? Зачем понадобилось скрывать?

— Я побоялась, — тихо сказала Катя.

— Побоялась чего?

— Что ты больше не захочешь со мной встречаться.

— Это еще почему? — удивился я. — Еще товарищ Сталин в сороковые годы сказал, что сын за отца не отвечает. А уж внучка за деда — и подавно. Если ты, конечно, не разделяешь его… взглядов.

— Нет, нет, что ты! — испуганно ответила Катя. — Я совсем не такая! Мне совершенно все равно, еврей ты, русский или японец!

— Тогда еще ладно, — махнул я рукой. — И все же я не могу понять… Ну чем твоему деду так евреи не угодили?

— Саша, ну я не знаю, — умоляющим тоном сказала Катя. — Он мне никогда причин своего антисемитизма не объяснял. Наверное, некоторые фобии объяснить просто невозможно. Вот как ты, например, не любишь изюм. А я не люблю чернослив.

— Разница в том, — вздохнул я, — что изюму и черносливу от наших фобий ни жарко ни холодно, а вот еврею антисемитизм весьма неприятен. А уж как неприятно будет твоему деду узнать, что бойфренд ее внучки — еврей…

— А зачем? — быстро спросила Катя.

— Что — зачем?

— Зачем ему об этом узнавать?

— Затем, что так оно и есть. Затем, что это правда. Или ты предлагаешь мне и дальше делать вид, что все зер гут?

— Саша, прошу тебя, — покачала головой Катя, — не надо ничего ему говорить. Если он узнает, то страшно разозлится.

— Ну, разозлится, — пожал я плечами. — Ничего не поделаешь, се ля ви.

— Но ведь он тогда запретит мне с тобой видеться! — с ужасом сказала Катя.

— И ты его послушаешься? — возмущенно ответил я.

— Саша, милый, любимый, — быстро заговорила Катя, — ну пойми же меня. Ведь я тебе рассказывала, что мои родители погибли в автокатастрофе, когда мне еще и года не было. Мой дедушка был для меня всем — и мамой, и папой, и дедушкой, и бабушкой. Он души во мне не чаял, он дал мне прекрасное воспитание, он нанимал для меня лучших гувернанток, и при этом всегда был моим добрым другом, с которым я обо всем могла посоветоваться. Он сделал меня такой, какая я есть, он сформировал мою личность — а ведь ты, Сашенька, всегда говорил, что любишь меня именно за ум и личные качества, а не только за красоту. Я очень люблю дедушку, очень!

— Да уж, конечно, — не удержался я от сарказма, — куда мне тягаться с таким соперником…

— Саша, — сказала Катя умоляющим тоном, — ну зачем же ты говоришь глупости? Я люблю дедушку, но я и тебя люблю, и какое же тут соперничество? Это же совсем разные вещи. Саша! Не заставляй меня выбирать между вами! Прошу, умоляю, заклинаю тебя — не заставляй меня выбирать!

Последние слова она произнесла уже сквозь слезы, после чего заревела во весь голос и судорожно затряслась.

Разумеется, я поступил как настоящий мужчина при виде слез любимой женщины. Я обнял Катю, покрыл ее лицо поцелуями, вытер ей слезы и постепенно успокоил.

Больше в этот вечер об антисемитизме Бориса Глебовича не было сказано ни слова. В таких случаях у нас в Союзе обычно говорят «замнем для ясности».

* * *

— Ну что, старик? — спросил меня на следующее утро папа. — Познакомился ты вчера с ее дедом?

— Познакомился, — ответил я односложно, не желая вдаваться в подробности.

— Что за тип? Действительно граф?

— Граф, граф, — кивнул я. — И вид у него действительно такой… графский.

— Может, пригласим его к нам? Или побрезгует?

Конечно же, папа шутил — но мне было совсем не до смеха.

— Подумаю, — придал я своему голосу беспечный тон, с некоторым ужасом представляя себе реакцию Бориса Глебовича на семитскую внешность моих родителей.

— Ну вот подумай-подумай, — ответил папа, открывая входную дверь. — Ладно, я пошел на работу. Пока!

— Пока, — сказал и я, после чего нацепил на вилку новый кусок трески.

Но донести до рта мне его не удалось, ибо зазвонил телефон.

— Саша, привет! — раздался в трубке голос Кати. — Что ты делаешь в субботу вечером?

— Послезавтра? Да вроде ничего… Собственно, я думал тебя куда-нибудь пригласить.

— А я сама тебя хочу пригласить. Вернее, даже не я сама, а дедушка. Он снова хочет с тобой отужинать. В субботу вечером.

— Ага… — протянул я без малейшего энтузиазма. Возникло напряженное молчание.

— Саша, ну я прошу тебя, — нарушила молчание Катя. — Ради меня…

Опять!

— Ну ладно, так и быть, — вздохнул я. — Только давай тогда сегодня пойдем в кино.

— Лучше в театр, — предложила Катя. — В шесть в Экспериментальном будет оперетта по «Москве — Петушкам».

На это предложение я согласился немедленно.

* * *

Если в первый раз граф Ягужинский расспрашивал меня об учебе и будущей работе, то в субботу вечером разговор зашел совсем о другом. На сей раз Катин дед пожелал узнать о моих увлечениях — хобби, как говорят на Дальнем Востоке.

Поначалу я отвечал односложно, но потом постепенно увлекся. Все же говорить о любимых книгах, фильмах и телесериалах — занятие интересное. Так что беседа мне даже начала нравиться — если не считать необходимости соблюдать конспирацию и одновременно подавлять в себе ненависть.

Зашел разговор и о спорте.

— Я очень люблю футбол, — сказал я.

— И я тоже! — воскликнул Борис Глебович. — Вот настоящий вид спорта, не то что какие-нибудь жидовские шахматы.

На этот раз оцепенение было незначительным — в конце концов, я уже знал, чего можно ожидать от Катиного деда.

— Я очень люблю смотреть рейхслигу по спутниковому телевидению, — продолжал граф. — Да и местному чемпионату иногда внимание уделяю. А вы сами, молодой человек, в футбол не играете?

— Играю, — кивнул я.

— Саша играет в сборной университета, — гордо уточнила Катя. — Нападающим.

— Вот как? — поднял седые брови Борис Глебович. — И каковы же ваши успехи на этом славном поприще?

— Некоторые успехи есть, — скромно ответил я. — В прошедшем сезоне наша команда заняла третье место в студенческом чемпионате страны.

— И Саша стал лучшим бомбардиром! — добавила Катя.

— C’est bien! — воскликнул граф по-французски. — А почему бы вам, Александр, не попробовать свои силы на более серьезном уровне? Ведь при многих профессиональных клубах есть молодежные команды…

— Да я пробовал, — ответил я. — Год назад пришел в «Луч». Взяли на просмотр, тренер вроде был доволен, обещал взять…

— И что же? — осведомился Борис Глебович.

— К сожалению, изменились обстоятельства, — вздохнул я. — У меня была очень напряженная сессия, а потому пришлось с футболом временно подождать. А после сессии команда уехала на сборы — ну, а потом уже как-то неудобно было являться, пропустив столько времени.

Разумеется, я не стал объяснять, почему же та сессия получилась такой напряженной. Все дело было в том, что в весеннем семестре 1987 года я решил выбрать курс истории СССР. Какую-то историю выбрать все равно было нужно — вот я и сделал именно такой выбор, справедливо рассудив, что уж уроженцу-то СССР получить «5» по истории СССР будет раз плюнуть. Руководствуясь все той же логикой, на лекции я не ходил… пока не обнаружил в самом конце семестра, что материал курса включает в себя целую кучу антисоветской литературы — как научной, так и художественной — которую прочесть в свое время в СССР я не мог никак. Пришлось срочно забыть о футболе и засесть за книги (а ведь другие экзамены тоже никто не отменял!) — так что «пятерку»-то я в итоге получил, но с огромным трудом. Однако рассказать Борису Глебовичу эту увлекательную и вместе с тем поучительную историю я, конечно же, не мог.

Впрочем, о подробностях он и не расспрашивал.

— Жаль, жаль, — покачал Борис Глебович головой. — Будет весьма печально, если ваш спортивный талант так и останется зарытым в землю. Впрочем… — тут он немного задумался, — дело это поправимое.

— Что вы имеете в виду, Борис Глебович?

— Слыхали ли вы, Александр, о футбольном клубе «Гладиаторы»?

— Конечно, — кивнул я. — У них молодежная команда лучшая в ДВР.

— А не хотите ли вы играть в этой команде?

— То есть? — удивленно уставился я на графа. — Конечно, хочу… но кто же меня туда возьмет?

— Их молодежный тренер, — ответил Борис Глебович, — мой хороший знакомый. Вернее, сын моего хорошего знакомого. Мы с его отцом еще по эмиграции знакомы. Оба до войны во Франции жили.

— И только поэтому меня туда возьмут? — я по-прежнему не очень-то верил в подобную возможность.

— Завтра я ему позвоню, — сказал граф, доставая из кармана блокнотик и делая в нем какую-то пометку карандашом. — После чего он позвонит вам. А уж на следующей неделе придете туда на просмотр. Будем надеяться, что вы им подойдете.

— Спасибо, Борис Глебович! — сказал я, совершенно не кривя душой. — Огромное вам спасибо!

И в эту минуту дед моей девушки уже не казался мне чудовищем-погромщиком, достойным лишь отвращения и презрения. Я действительно испытывал к графу Ягужинскому симпатию. Нет, не только из-за предоставляемого мне шанса отличиться на футбольном поприще. Просто Борис Глебович действительно казался мне хорошим, отзывчивым, интересным и интеллигентным человеком.

А рядом с дедом, как и три дня назад, сидела Катя. И я видел, что она буквально сияет, заметив на моем лице искреннюю благодарность и прочие добрые чувства.

* * *

Действительно, в воскресенье вечером мне позвонили. А в понедельник я уже сидел в автобусе и ехал на загородную базу «Гладиаторов».

На базе, кроме тренера, не было никого.

— Ну, здорово! — сказал он мне с таким видом, как будто всю жизнь мечтал со мной познакомиться. — Рад тебя видеть! Тебя Сашкой зовут, да? А меня Леонид Иванычем. Ты как, Бориса Глебыча давно знаешь? Недавно? Но крутишь любовь с его внучкой, верно?

Задав этот вопрос, он хитро подмигнул, а я лишь промычал в ответ что-то нечленораздельное. Впрочем, Леониду Ивановичу мой ответ был и не нужен — он явно умел поддерживать разговор и без реплик собеседника. Слова сыпались из него, как картошка из мешка с большой дыркой.

— А я Борис Глебыча давно знаю, еще с пеленок. Моих, конечно, пеленок, не его. Он человек хороший, так?

— Так, — не стал я возражать тренеру.

— Он к нам часто заходил, когда еще батя мой был жив, царствие ему небесное. Бывало, сядет дядя Боря в кресло — и меня трехлетнего на коленке качает, как сейчас помню. А так мы с ним давно не виделись, но вчера-то уж по телефону наговорились сполна. А все благодаря тебе, Сашка. Так что спасибо тебе большое. Ну да ладно, до тренировки еще час остался, я ж тебя специально заранее позвал, чтобы поглядеть, какой из тебя футболист. Иди вон переоденься — а потом вот туда. Там и посмотрим.

Оставшийся до тренировки час я занимался под присмотром Леонида Ивановича бегом, ударами по мячу и прочими упражнениями. Судя по всему, моя скорость и прочие футбольные параметры пришлись ему по душе.

А там уж приехали и остальные «Гладиаторы» — десятка два с половиной человек, с которыми я тут же перезнакомился. Конечно, добрую половину имен я немедленно позабыл — но так ведь бывает всегда, когда вливаешься в новый коллектив.

Сама же тренировка началась с двусторонней игры, которая длилась около часа. Играл и я — причем забил три гола, чем сразу заслужил уважение товарищей (по крайней мере тех, кто играл со мной в одной «команде»).

— Ну что ж, not bad, — сказал мне на прощание Леонид Иванович. — Следующая тренировка послезавтра в то же время. Приходи. Придешь?

Я понял, что просмотр получился удачным.

* * *

Мы с Катей вышли из кино. Очередной Джеймс Бонд — два с лишним часа месиловки и шпионских трюков. Удовольствие одноразовое — один раз посмотреть и тут же забыть. Увы, Тимоти Дальтон — Бонд еще тот. Что же до противостоящих ему злобных гестаповцев во главе с генералом Гёте, то они, как всегда, были ужасно карикатурны и совершенно не похожи на тех немцев, которых я хорошо помнил по СССР. Чуть лучше выглядели два узника гамбургской тюрьмы, которых Бонд в конце фильма спас и увез с собой. Один из них был парижанином, другой — москвичом. Поскольку играли их квебекуанец и дальневосточник, получились эти герои куда правдоподобней своих немецких мучителей.

— А ты ему понравился, — сказала Катя.

— Кому? — не понял я. — Бонду?

— Да нет, дедушке. Он о тебе уже несколько раз хорошо отозвался.

— Представляю, — хмыкнул я, — как он обо мне отзовется, когда узнает…

— Значит, нужно, чтобы он ничего не узнал, — сделала логический вывод Катя.

— А тебе не кажется, — вздохнул я, — что мы ведем себя по отношению к Борису Глебовичу не очень-то порядочно? Он помог мне попасть в «Гладиаторы», а я его обманываю самым бессовестным образом.

— Саша! — повысила голос Катя. — Ты же прекрасно понимаешь, почему мы вынуждены скрывать…

— Послушай, Катя, — твердо сказал я. — Я прекрасно понимаю твои чувства, но давай рассуждать логически. Твой дед хорошо ко мне относится, но в то же время терпеть не может евреев. Так?

— Так, — кивнула Катя, не понимая, к чему я клоню.

— В то же время ты боишься, что если он узнает правду о моей национальности, то разозлится и запретит тебе со мной встречаться. Верно?

— Верно.

— Но ведь если лично ко мне он испытывает симпатию, то почему же он должен меня возненавидеть из-за моей «пятой графы»?

— Из-за чего? — не поняла Катя.

— Так у нас в Союзе называли национальность. Ведь даже будучи евреем, я останусь тем же человеком, которого он уже знает с хорошей стороны. Тем же Александром Морозовым. Ну, пусть себе ненавидит абстрактных «жидов» — это, конечно, прискорбно, но тут уж ничего не поделаешь. Но я-то ему уже понравился, как ты сама уже изволила сегодня заметить.

— Нет, Саша, нет, — покачала головой Катя, — это слишком большой риск. Не надо. Прошу тебя.

— Гут, Катя, — вздохнул я, — допустим, Борис Глебович все же осерчает и потребует, чтобы ты со мной больше не виделась. И я прекрасно понимаю, что ты его очень любишь, и что тебе хотелось бы получить его, так сказать, прародительское благословение. Но ведь даже если ты Бориса Глебовича ослушаешься, то все равно останешься его любимой и единственной внучкой, и вы по-прежнему будете нежно любить друг друга. А запретить тебе быть моей девушкой он не может — тебе уже восемнадцать, ты уже совершеннолетняя.

Закончив приводить эти неотразимые аргументы, я замолчал, ожидая Катиного ответа. Однако Катя с ответом не спешила — она явно что-то обдумывала. Так что я был не настолько наивен, чтобы принять ее молчание за согласие.

— Мне кажется, нам бояться нечего, — сказал я. — Или я чего-то нихт ферштейн? Может быть, есть еще какая-то причина? Тогда вас ист дас?

— Хорошо, Саша, — ответила Катя со вздохом, — так и быть, я расскажу тебе, в чем тут дело. Когда моя бабушка умерла, дедушка женился вторично…

И Катя рассказала мне о некоей госпоже Шереметевой, которая уехала из Петрограда в Америку совсем молодой девушкой — причем сделала это еще летом 17-го года, за несколько месяцев до Октября. Поэтому ей удалось без труда взять с собой фамильные драгоценности, которые на другом берегу океана она немедленно продала и пустила в оборот. Ей очень повезло с капиталовложениями, и к 40-м годам ее состояние уже насчитывало несколько миллионов долларов. А в 1951 году госпожа Шереметева решила наконец побывать в России. Конечно же, не в СССР — у Союза с Америкой тогда уже не было дипломатических отношений — а в сравнительно новом дальневосточном русском государстве. Там-то (вернее, тут-то) она и познакомилась с Борисом Глебовичем, который как раз скоропостижно овдовел. Они поженились — и прожили в любви и согласии тридцать лет, до самой смерти госпожи Шереметевой. Что же до ее огромного американского состояния, то оно за это время выросло миллионов так до сорока. Поскольку потомства госпожа Шереметева-Ягужинская не оставила, все эти миллионы унаследовал Борис Глебович. Теперь я наконец понял, откуда у него такой дворец с мраморными колоннами и почтительными слугами.

—…и вот теперь у дедушки в банке целых сорок пять миллионов, — закончила свой рассказ Катя. — И я — его единственная наследница. Но если я пойду против его воли…

— И ты хочешь променять меня на эти миллионы? — гневным тоном сказал я.

Сказал — и тут же об этом пожалел. К счастью, Катя даже не рассердилась.

— Ох, Сашенька, ну какой же ты подчас глупый, — печально усмехнулась она. — Вроде умный-умный, а иногда такую ерунду скажешь, что уши вянут. Ну почему же «променять»? Для кого, по-твоему, предназначаются эти деньги? Для нас с тобой! Разве ты не хочешь быть обеспечен до конца дней своих? Или ты собрался всю жизнь работать программистом?

— А что тут плохого? — удивился я. — Я действительно люблю программирование.

— Но ведь если у нас будут такие деньги, то ты сможешь открыть собственную компьютерную фирму! А еще ты любишь играть в футбол — так на эти деньги ты сможешь купить любую футбольную команду! Ну разве зазорно быть богатым, Саша?

— Разумеется, ничего зазорного тут нет, — признал я, — но очень уж велика плата за это богатство…

— Да почему же велика? Ведь тебе даже делать ничего не надо, только молчать.

— Ладно, — вздохнул я, — будем молчать. И все же я бы с удовольствием записал эту нашу беседу на магнитофон и дал ее послушать миллионам антисемитов.

— Зачем? — не поняла Катя.

— А чтобы нанести удар по их стереотипам. Посуди сама, ну где это видано? Еврею деньги не нужны, а русская дворянка жить без них не может.

* * *

И снова пришла суббота. И снова меня пригласил Борис Глебович. Причем на этот раз не на ужин, а на обед.

А за обедом вдруг выяснилось, что Кате нужно срочно бежать на репетицию церковного хора. Конечно, она пригласила меня с собой, но я отказался — что поделать, не очень-то я люблю церковные песнопения. Один раз уже пробовал посмотреть Катину репетицию — не понравилось нисколько.

— Ладно, Катенька, — улыбнулся граф, — мы с Александром тебя здесь подождем. А там, глядишь, и отужинаем все вместе.

Катя ушла, а Борис Глебович пригласил меня пройти с ним в его мастерскую. Я несколько удивился — трудно было представить такого благородного графа за столярным или слесарным станком — но все же последовал за гостеприимным хозяином.

Войдя в любезно открытую графом передо мной дверь, я замер, ибо увидел швейцара Пахома. Нет, не его самого, а только портрет — но как хорошо нарисованный! Мастерская оказалась художественной.

Потом Борис Глебович показал мне и другие картины, в основом портреты. Я понимал, что мне следует все эти произведения искусства как-то… прокомментировать, но мои познания в живописи были близки к нулю. Хотя манера, в которой картины графа были нарисованы, что-то (или кого-то) мне напоминала…

— Рембрандт! — вдруг вырвалось у меня. Действительно, я вспомнил советскую серию почтовых марок (которые собирал в детстве), на которой были изображены произведения великого голландца. Они действительно были похожи на те картины, которые я сейчас видел перед собой.

Борис Глебович расцвел буквально на глазах.

— Так вы, молодой человек, действительно полагаете, что мое, так сказать, творчество чем-то напоминает шедевры Рембрандта? А ведь это, Александр, мой любимый художник! Как сейчас помню, увидел я все это великолепие в Лувре…

И граф стал рассказывать о своей жизни во Франции, в которой оказался в 21-м году, через год после бегства врангелевских войск из Крыма. В Париже Борису Глебовичу пришлось нелегко — приходилось работать и таксистом, и официантом, и швейцаром — но он всегда успевал выкроить время для того, чтобы послушать лекцию-другую в Сорбонне, сходить в Лувр, прочесть тот или иной роман. Однако в 40-м всему этому пришел конец — во Францию вторглись тельмановцы. Записавшись добровольцем во французскую армию, граф Ягужинский после нескольких боев эвакуировался со своей частью в Англию, где и провел три года, оставшиеся до конца войны. Однако в Англии ему не понравилось, так что после подписания мира он немедленно переехал в ДВР — но Францию до сих пор вспоминал с ностальгией и любовью.

— Ах, Александр, — вздохнул Борис Глебович, — знали бы вы, какая это замечательная страна! Какой прекрасный народ! Какой темперамент, какая изысканность, какая история! Какая живопись, музыка, литература!

— А я очень люблю французскую литературу, — обрадовался я возможности вставить слово. — И Дюма с Дрюоном, и Золя с Мопассаном.

— Вот как? — обрадовался граф. — И я их обожаю, особенно «Мушкетеров» и «Милого друга». А вы их как читали — в оригинале или в переводе?

— Я их читал по-русски, — признался я. — Французским, увы, не владею.

— Ах, как жаль, — покачал головой Борис Глебович. — Ведь перевод — это уже не то. Нельзя адекватно перевести на русский язык Дюма или Мопассана, так же как невозможно как следует перевести на иной язык Достоевского или Толстого. Учите языки, юноша! Я постоянно об этом говорю нынешней молодежи. В мое-то время в гимназии изучали сразу несколько языков, а сейчас обленились. Английский — и все. Этого недостаточно, господа, о нет!

— Я еще немецкий знаю, — сказал я, полагая, что сам этот факт еще не свидетельствует о моем советском прошлом.

— Das ist sehr gut, mein junge Freund! — с еще большим уважением посмотрел на меня Борис Глебович.

Собственно, я знаю еще и белорусский, но уж об этом-то говорить графу было опасно.

— А немцев я тоже люблю, — сказал Борис Глебович. — Тоже очень хороший народ, хоть и немного другой — собранный, подтянутый, исполнительный, пунктуальный. Также замечательные история и культура. Жаль только, и им тоже этот жидовский коммунизм на шею повесили…

И тут я решился.

— Борис Глебович, — спросил я, — за что вы их так не любите?

— Кого, немцев? — удивился граф. — Да нет же, вы меня не поняли — к немцам я отношусь очень хорошо…

— Нет, Борис Глебович, я имею в виду не немцев. Я имею в виду евреев.

— Ах, евре-е-ев? — протянул граф. — Вот что вас интересует, молодой человек…

Я не ответил. Я ждал, что Борис Глебович скажет дальше.

— Я так понимаю, — хитро прищурился граф, — вам недостаточно того факта, что жиды распяли Христа и осквернили Святую Русь?

Я по-прежнему хранил молчание.

— Хорошо, Александр, — кивнул Борис Глебович. — Я расскажу вам историю, которую в подробностях не рассказывал уже очень давно. Которую не рассказывал даже Кате. Поскольку вы мне нравитесь, и я вам доверяю.

Я немного покраснел, но граф, похоже, этого не заметил.

— Было это давно, еще до всего этого красного кошмара, — начал Борис Глебович. — Я был мальчиком из дворянской семьи, жил в Петербурге и учился в кадетском корпусе. А на лето приезжал в усадьбу на правом берегу Волги, чуть к северу от Царицына. И жила в той усадьбе девушка по имени Вера. Мы были совсем молоды, в 17-м году нам было всего по четырнадцать. Но мы очень любили друг друга — и собирались по достижении совершеннолетия обвенчаться. Конечно, в Российской империи существовали сословные предрассудки — я граф, она крестьянка — так что наверняка нашлись бы глупые и недалекие люди, которые на наш роман посмотрели бы косо…

Я еле удержался от гомерического смеха. Ирония судьбы была видна невооруженным глазом. Но граф, естественно, увидеть ее не мог.

— Но весной 17-го пришел Февраль, — продолжил Борис Глебович, — и нам казалось, что уж теперь-то настанет полное равенство, и нашему счастью ничего не помешает. Но вместо этого настал Октябрь. Я убежал из дому и добрался до Дона. А в феврале 18-го уже вступил в Добровольческую армию. Мне было всего пятнадцать, но Корнилов брал всех, кто мог носить оружие, включая мальчишек-кадетов. Что было дальше, известно из учебников истории. Но продолжение моей истории последовало лишь через год с небольшим, летом 19-го. Мы взяли наконец Царицын, и я — тогда уже подпоручик — отпросился на день, дабы съездить в родную усадьбу и увидеть наконец Веру…

Граф замолчал и сделал несколько шагов взад-вперед. Видно было, что продолжать рассказ ему не хочется — но и остановиться он уже не может.

— И вот я приехал в усадьбу, — немного дрожащим голосом продолжил граф, — полон радужных надежд. И даже увидев разрушенный особняк, не очень-то и огорчился — ведь Вера жила не там, а в простой крестьянской избе. И вот я сразу туда поехал, словно рыцарь на белом коне, возвращающийся из дальних странствий к своей возлюбленной. И что же я там увидел?

Разумеется, ответить на этот риторический вопрос я не мог, а потому промолчал.

— Я увидел пепелище. Избы не было, как и былых ее обитателей. Я обратился с расспросами к соседям. Оказалось, что всего неделю назад приезжал продотряд. Матросы, рабочие, прочая революционная рвань. Потребовали излишки хлеба. Излишков не было. Тогда они рассвирепели и в пьяном угаре убили всю семью. А перед этим еще и… надругались над Верой и ее сестрами.

Я содрогнулся от ужаса. И все же задал вопрос, который должен был задать:

— Борис Глебович! Эти… подонки… они были евреями?

— Да нет, — махнул рукой граф. — Обыкновенная шантрапа. Но руководил ими комиссар Шварцман. Судя по описанию — типичный… ну, скажем, Швондер из «Собачьего сердца», читали небось?

— Да, читал, — ответил я.

— И дело даже не в самом этом Шварцмане, — сказал Борис Глебович. Дело во всех этих шварцманах и швондерах, которые отняли у меня все — Родину, дом, титул, наконец. А самое главное — первую любовь. Не приди эти пархатые большевики к власти, разве могло бы творится на Святой Руси такое чудовищное беззаконие?

В ответ я снова промолчал — уже в который раз. Я не видел смысла в том, чтобы заводить долгий спор о многовековых русско-еврейских отношениях. Спор, в котором у каждой стороны накопилось немало обидных аргументов.

— Вот такая история, Александр, — вздохнул граф. — Теперь вы понимаете?

Нет, я не понимал. Я не понимал, почему я должен отвечать за страшные преступления каких-то пьяных солдат и матросов — пусть ими и руководил некий комиссар Шварцман. Я не понимал, почему я должен быть в ответе за деяния всевозможных шварцманов и швондеров. Или Троцкого с Зиновьевым и Каменевым. И уж тем более Иуды с первосвященником Каифой. Я не понимал, какое отношение злодеяния всех этих мерзавцев и негодяев могут иметь к моему роману с Катей Ягужинской.

Но в то же время я не мог не понять чувств Бориса Глебовича. Пусть и не был с ним согласен.

— Понимаю, — ответил я.

* * *

Прошло еще несколько дней. И еще две тренировки.

В среду после занятий Леонид Иванович позвал меня в свой кабинет. Мне не хотелось опаздывать на автобус, но ослушаться тренера хотелось еще меньше.

— Садись, Сашка, садись, — указал он мне рукой на несколько ободранный стул. — Ты в курсе, надеюсь, что мы завтра вечером уезжаем в Сеул?

Конечно же, о том, что «Гладиаторы» едут на первый матч полуфинала молодежного Кубка азиатских чемпионов, я был осведомлен в полной мере.

— В курсе, — кивнул я головой. — Но ведь поедут лишь те, кто внесен в заявку на матч.

Разумеется, я понимал, что меня, зеленого новичка, ни на какой матч — тем более такой важный — покамест не заявят.

— Это верно, — ответил тренер. — Но тут получилась такая закавыка… Знаешь ведь, что Серега Савченко позавчера травму получил?

— Да, знаю. Но ведь это вроде обычный вывих…

— Вот и я думал, что вывих, — сказал Леонид Иванович. — А сегодня звонят и говорят, что перелом. Так что в Японию Серега не поедет. А ведь он наш джокер.

— Джокер? — переспросил я.

— Ну да, джокер. Или trump card — козырная карта, значит. Сленг у нас такой в команде. Короче, джокер — это такой забивной форвард, которого обычно держат в запасе, а выпускают где-то уже во втором тайме, если гол позарез нужен. А теперь мы, выходит, остались без джокера. И кто его заменит?

Ответ на этот вопрос был мне неизвестен. То есть где-то в глубине души зажегся робкий огонек надежды, но я его немедленно загасил, будучи реалистом до мозга костей.

— Подумал я тут, Сашка, покумекал, — продолжил тренер, — и пришел вот к какому решению. А не взять ли на игру вместо Савченко тебя?

Мне показалось, что я ослышался. Это уже было, как говорят американцы, too good to be true. Слишком хорошо для того, чтобы быть правдой.

— Меня? Да ведь я же в команде без году неделя.

— Так-то оно так, — согласился Леонид Иванович, — а все же форвард ты что надо, хоть я обычно и не люблю ребят перехваливать. Пенальти бить умеешь, штрафные тоже, да и с игры забить можешь при случае. Так что вот тебе, Сашка, возможность отличиться. Opportunity, как говорят наши заокеанские друзья. А что ты пришел к нам совсем недавно — ну так лучше поздно, чем никогда, верно?

— С-спасибо за доверие, Леонид Иванович, — неуверенно ответил я, как бы боясь расплескать выпавшее мне нежданно счастье.

— Чего тут «спасибо», — усмехнулся тренер, — доверие оправдывать надо. Так что завтра с утра дуй в консульство за визой, я тебе бумагу от клуба составлю…

— А у меня виза есть.

Действительно, японская виза у меня была. В прошлом году во время осенних каникул я ездил на сахалинскую студенческую тусовку — совместную дальневосточно-японскую, которую давно уже ежегодно устраивают на этом разделенном пополам острове. Причем по очереди — то на нашей стороне, то на их. Поскольку в прошлом году тусовка проходила именно на Юге, мне пришлось просить визу. А она оказалась многоразовой — и до сих пор еще не истекла.

— Ну так тем лучше, — сказал Леонид Иванович. — Тогда завтра в 16:00 приходи на вокзал. Встречаемся под большими часами.

* * *

Хотя дорога мне предстояла совсем не дальняя, а разлука с любимой — отнюдь не долгая, Катя все же вызвалась подвезти меня до вокзала, дабы как следует проводить милого бойфренда перед поездкой на чужбину. Разумеется, возражений с моей стороны не последовало.

— А у меня интересная новость, — сказала Катя, поворачивая направо с Постышева на Дитерихса. — Сегодня утром дедушка сказал, что хочет со мной серьезно поговорить.

— О чем же? — осведомился я.

— Вот и я ему задала тот же вопрос. А он по своему обыковению лукаво улыбнулся и сказал: «Всему свое время». И потом еще добавил поговорку про любопытную Варвару. Я, конечно, от него сразу не отстала — задала пару наводящих вопросов. Но он лишь снова улыбнулся и ушел в другую комнату. No comment, мол. Но я думаю, Саша, что разговор будет о тебе.

— Обо мне? — немного встревожился я. — А что я сделал не так?

— Да ты не бойся, Сашенька, не бойся, — ласково засмеялась Катя. — Я же тебе говорила, что ты дедушке нравишься. Просто до сих пор мы с ним серьезно о тебе не говорили. А вот теперь наконец-то настал час…

— Так, может быть… — робко заикнулся я.

— Нет, не может быть, — все так же ласково, но твердо перебила меня Катя. — Мы же договорились, что дедушка не должен знать того, чего знать ему не следует.

Я лишь пожал плечами и перевел разговор на другую тему. Не ссориться же на прощанье.

* * *

До начала игры с ИКС (Императорским Клубом Сеула) оставалось пять минут.

— Ну что, братцы-кролики, — обратился к нам Леонид Иванович. — Врать не буду, игра предстоит нелегкая, это уж как пить дать, no doubt. ИКС этот — команда мощная, одна из лучших молодежек в Азии. Фавориты, да, это безусловно. И хозяева поля к тому же. И уверены в победе. И в том же уверены зрители. Так? Так. Но вместе с тем они такие же люди, как и мы. У нас тоже по одной голове, по две руки и по две ноги. И у нас на поле тоже будет одиннадцать ребят, как и у них. Как говорится, мяч круглый, а поле ровное — так что счет может получиться какой угодно. А какой счет нам нужен?

— 5:0! — подал реплику Петя Миронов, левый полузащитник.

— Неверно, — покачал головой тренер. — 5:0 — это из области sci-fi, а задачи надо ставить реальные. Где мы играем? В гостях. Вторая игра — дома, там-то будет легче. Вот дома о победе и подумаем. А здесь для нас хорошим резалтом будет ничья. Хотя бы и 0:0. А теперь взгляните-ка на табло.

Конечно, из раздевалки табло видно не было, но все и так знали, какие в начале матча на табло должны быть цифры.

— 0:0 на табло, хлопцы, — наставительно поднял указательный палец Леонид Иванович. — Такое вот статус-кво. И все, что нам надо сделать — это сберечь сие статус-кво до конца матча. А иксовцам-то надо забивать, надо выигрывать, надо не опозориться перед своей строгой публикой. То есть им нужно волноваться, у них должны дрожать коленки, они должны от страха ошибаться. А мы? А мы должны спокойно, уверенно, дисциплинированно обороняться. Оборона, оборона и еще раз оборона! Удержим статус-кво!

И тут наконец зазвучала бравурная музыка, после чего ворота раздевалки наконец открылись — и «Гладиаторы», как и их соперники, помчались на поле брани.

Игра проходила не где-нибудь, а на Олимпийском стадионе, который уже был полностью готов к наступающим Играм. Впрочем, лично мне пока что пришлось довольствоваться олимпийской скамейкой запасных — таков уж удел форварда-джокера.

Как и можно было предполагать, хозяева принялись давить наших с первых же секунд, бросаясь в одну атаку за другой. Однако «Гладиаторы», памятуя о напутствии тренера, нисколько не стушевались, а принялись грамотно обороняться. Защитники играли великолепно, полузащитники и оба нападающих в меру сил им помогали, а вратарь Митя Рощин то и дело парировал один опасный удар за другим.

Так продолжалось довольно долго — десять минут, двадцать, тридцать… Обычно в таких ситуациях кажется, что время ползет страшно медленно, но на этот раз я даже и не заметил, как закончился первый тайм. Вернее, заметил — но лишь после того, как прозвучала судейская трель.

— Хорошо, хорошо, — довольно кивнул Леонид Иванович, снова собрав всех в раздевалке. — Именно так и продолжаем. Статус-кво, 0:0, оборона. Никаких ненужных контратак. Держимся и дальше.

Потом перерыв закончился, и я снова зашагал к скамейке запасных. Конечно же, я радовался за своих товарищей — и все же не мог при этом не отметить тот печальный факт, что при счете 0:0 никакой джокер во втором тайме «Гладиаторам» не понадобится. А это значило, что моя возможность-opportunity превращалась в дырку от бублика…

И тут все изменилось — не знаю, были ли тому виной мои эгоистические мысли. Как только начался второй тайм и футболисты ИКС снова бросились в атаку, один из японцев нанес дальний удар. Удар оказался слабым, и Митя уже готовился поймать мяч, как вдруг умудрился… поскользнуться на ровном месте и шлепнуться на траву. Конечно же, мяч не стал ждать, пока Митя поднимется, а преспокойно вкатился в наши ворота. 0:1.

Леонид Иванович схватился за голову. Такое статус-кво его уже не устраивало. Теперь надо было менять всю тактику.

— Вперед! В атаку! Сравнять! — стал орать тренер во все горло, одновременно еще и махая руками, чтобы лучше довести до игроков на поле свою нехитрую мысль.

И «Гладиаторы» стали атаковать. Японцы же, забив наконец желанный первый гол, ушли в оборону, лишь иногда огрызаясь контратаками — конечно, им хотелось забить еще, но удержать победу хотелось больше. Наши же атаки сначала были совершенно беззубыми, но постепенно становились все более и более уверенными и опасными. Но не настолько опасными, чтобы японская оборона не могла с ними справиться.

А время шло, и я все ждал, когда же Леонид Иванович вспомнит о своем новом джокере. Однако с подобной заменой тренер явно медлил — и я даже понимал, почему. В конце концов, счет 0:1 в гостях не так уж и смертелен — ведь можно выиграть 2:0 дома и одержать таким образом общую победу.

Где-то на семидесятой минуте тренер наконец замену сделал — вместо защитника Ромы Левченко на поле вышел… нет, не я, а полузащитник Федя Бронский. Атаки «Гладиаторов» все продолжались, напряжение все нарастало… но и времени оставалось все меньше и меньше.

И вот минут за десять до конца произошло грубое нарушение правил — один из японских защитников врезал со всего размаха по левой ноге Лехи Кузнецова, нашего правого нападающего.

— Фа-а-ак!!! — застонал на весь стадион Леха, падая на спину и хватаясь за поврежденную ногу.

Следует заметить, что использование иностранного языка Лехе не помогло — судья-индус его отлично понял и сделал Кузнецову замечание. Но он был справедливым человеком, а потому показал японцу желтую карточку и назначил штрафной удар.

На помощь Лехе кинулись врачи — но смогли лишь помочь ему доковылять до кромки поля. Кузнецов даже ступить не мог на левую ногу, не то что играть.

— Сашка! — вдруг повернулся ко мне тренер. — Давай-ка вместо Лехи!

— Спасибо, Леонид Иванович! — вскочил я со скамейки.

— Нужно мне твое спасибо… — махнул рукой тренер. — Ты вон давай гол забей, джокер…

Я бросился на поле. Штрафной удар все еще не был пробит. Японцы аккуратно выстраивались в стенку, а судья вежливо, но непреклонно отпихивал ее на положенное расстояние.

— Кто будет бить? — крикнул я левому нападающему Васе Трифонову, своему импровизированному партнеру.

— Давай ты, Сашка… — махнул Вася рукой. — Я уже раз пять сегодня бил, все без толку. Авось тебе больше повезет…

Я подошел к мячу. До угла штрафной площадки было метров десять, до ворот — где-то двадцать пять. Как следует оценив расположение игроков противника в стенке и у самых ворот, я решил попробовать тот коварный удар, которому меня научил — еще там, в Гомеле — Опанас Мефодьевич, лучший в городе детский тренер.

Засвистел свисток. Можно было бить. Я нанес удар.

Описав сложную траекторию, мяч перелетел над стенкой, обогнул двух японских защитников и влетел в нижний правый угол ворот мимо не успевшего среагировать вратаря.

Через пять секунд я был погребен под кучей-малой, состоящей из моих товарищей по команде.

До конца матча счет 1:1 так и не изменился.

* * *

Зайдя в вагон-ресторан скорого поезда «Пусан — Хабаровск», я заказал большую тарелку суши и огромный стакан «Пепси», после чего уселся за свободный столик и принялся завтракать, одновременно любуясь из окна красотами японской провинции Корея. Немного болела голова — вчера по случаю нежданного успеха пришлось выпить двести грамм. Другие «Гладиаторы», впрочем, отпраздновали нашу удачу еще более бурно. Двое ребят даже отправились в «веселый квартал» — то ли к гейшам, то ли к путанам попроще. Звали с собой, но я поступил, как подобает порядочному бойфренду — и сохранил свое облико морале.

— Прошу прощения, — раздался незнакомый голос, отрывая меня от трапезы, — вы случаем не Александр Морозов?

Голос принадлежал незнакомому мне господину лет тридцати пяти, элегантно одетому и обладающему пышной курчавой шевелюрой.

— Он самый, — кивнул я головой.

— А меня зовут Лев Каминский, — протянул он мне руку. — Я работаю в еженедельнике «Спорт-Курьер».

— Как же, знаю вашу газету! — воскликнул я. — Каждый понедельник читаю ее от корки до корки.

— Отлично! — обрадовался Каминский, усаживаясь за мой столик без приглашения. — В таком случае не соблаговолите ли вы, Александр, ответить на несколько вопросов?

— Соблаговолю, — кивнул я, не желая отказывать представителю любимого печатного издания.

— Скажите, Александр, — спросил Каминский, достав из кармана небольшой диктофон и нажав на кнопку «REC», — довольны ли вы итогом вчерашнего матча?

— Конечно, доволен, — ответил я. — Ведь 1:1 в гостях — это отличный результат, куда лучше, чем 0:0.

Это действительно было так. Как известно, в случае равенства мячей по итогам двух матчей предпочтение отдается той команде, которая забила больше голов на чужом поле. И теперь для общей победы после 1:1 в Сеуле нам хватило бы и 0:0 во Владивостоке.

— А как насчет вашей игры, Александр? — задал журналист новый вопрос. — Довольны ли вы собственным выступлением?

— Вообще-то я почти и не играл, — скромно потупился я. — Так, за десять минут до конца на замену вышел…

— Но ведь именно вы забили такой важный гол! — воскликнул Каминский. — И как забили! Я занимаюсь спортивной журналистикой уже лет пять, но такого удара не видел еще никогда. Где вы так научились, Александр?

— В детско-юношеской спортивной школе «Гомсельмаш», — усмехнулся я.

— Простите, где? — не понял журналист.

— В городе Гомеле, господин Каминский. В Белорусской ССР.

— Ах, вот как… — протянул Каминский. — Так вы, стало быть, эмигрант из Советского Союза?

— Именно так, — кивнул я.

— А какими же, простите, судьбами? Каким, так сказать, ветром вас занесло в нашу дремучую провинцию?

— Таким же, как и всех, — пожал я плечами. — Израильская виза, аэропорт «Лод», посольство ДВР, аэропорт «Семенов».

— Смотри ты… — присвистнул журналист. — А я бы ни за что не догадался.

— Ну, не все евреи обладают типичной внешностью, — усмехнулся я. Сам-то Каминский обладал еврейской внешностью в полной мере.

— Стало быть, Александр, — задумчиво сказал Каминский, — вы у нас как Колобок. От СССР ушли, от Израиля ушли, к нам в ДВР пришли.

— Можно сказать и так, — согласился я.

— Значит, повезло и вам, и нам, — заметил журналист. — Понимаете, Александр, футбол-то у нас в ДВР очень любят, но на международной арене дальневосточная сборная пока ничего серьезного собой не представляет. Равно как и клубы. И потому любой успех, даже на молодежном уровне — это бальзам на раны наших болельщиков. Так что, господин Морозов, извольте-ка привыкать к сладкому бремени славы.

Бремя славы так бремя славы. Возражать я не собирался.

* * *

Слава славой, а на вокзале меня встречала только Катя. Впрочем, жаловаться мне было не на что — она крепко меня обняла и одарила доброй дюжиной жарких и страстных поцелуев.

— Хорошо быть футболистом, — перефразировал я цитату из «Всемирной истории» Мела Брукса, когда получил наконец возможность говорить.

— Саша, ты же знаешь, что я люблю тебя не только за это, — улыбнулась Катя, перефразировав известный анекдот про Чайковского.

Обняв друг друга за плечи, мы двинулись к стоянке, где была запаркована Катина «Тойота».

— А у меня тоже есть чем похвастаться, — загадочным тоном сказала Катя.

— Ты тоже вчера забила гол? — пошутил я.

— Лучше! — торжествующе воскликнула Катя. — Мой серьезный разговор с дедушкой наконец-то состоялся!

— И о чем же вы говорили? — спросил я, уже подозревая, какой будет ответ.

— О тебе, Сашенька, как я и думала! И знаешь что? Дедушка сказал, что всецело одобряет мой выбор. Он очень доволен, что у меня появился такой достойный кавалер.

— «Кавалер»? — переспросил я, не будучи вполне уверен в значении этого слова.

— Ну, бойфренд. Дедушка-то англицизмов не любит, как и англичан. Предпочитает русские архаизмы.

— Что ж, я очень рад, — искренне ответил я.

— А уж как я рада, — воскликнула Катя, — ох, Сашенька, ты бы только знал! Конечно, я и так знала, что ты ему нравишься, но услышать от него эти слова, да еще и во время серьезного разговора…

— То есть моя кандидатура одобрена как бы официально, — хмыкнул я. — И все потому, что я вчера забил гол?

— Да нет, Саша, мы ведь говорили вчера утром, еще до матча. После того разговора уже было совершенно не важно, забьешь ты гол или нет. Ох, Саша, милый, любимый мой, ты бы только знал, какая у меня гора с плеч свалилась! Так хорошо теперь на душе, прямо благодать…

— Мне тоже хорошо, — сказал я, после чего остановился, обнял Катю и нежно поцеловал ее прямо в губы. — А теперь еще лучше.

— Слушай! — вдруг сказала Катя. — Саша! Ты позавчера говорил, что твои родители едут в этот уикэнд на дачу, да?

— Ну да, — кивнул я. — Сегодня суббота, нихт вар? Значит, вчера вечером уехали, а вернутся завтра.

— Тогда едем сейчас к тебе!

— Зачем?

Такой уж я человек — то и дело задаю глупые вопросы.

* * *

Я повернулся на правый бок.

— Тебе… было хорошо? — спросил я несколько усталым голосом.

— Да. Очень. Очень-очень, — изможденно улыбнулась мне Катя.

— Даже несмотря на?..

— Даже несмотря на боль. Я все равно счастлива, Саша. Потому что ты — мой первый мужчина. Первый, последний и единственный.

Я чуть не задохнулся от нежности. Ради таких моментов действительно стоит жить.

— А я? — спросила Катя.

— Что «ты»?

— А я у тебя какая? Пятая, шестая, десятая?

— Зачем же десятая? Первая, — слегка несмело сказал я чистую правду.

— Да ну? — улыбнулась Катя. — А ведь ты… все делал, как будто уже опыт есть, и немалый.

— Просто я… читал соответствующую литературу, — уклончиво ответил я.

Естественно, я не стал объяснять, что немалую роль в моей теоретической подготовке играла порнуха, которую я не столько читал, сколько… впрочем, это не существенно.

— Правда? Значит, я действительно у тебя первая? Так ведь это очень здорово! Ну подумай сам, Саша — любить одну-единственную женщину всю жизнь!

Большинство моих приятелей от подобной перспективы пришли бы в ужас, а то и застрелились. Меня же такой расклад вполне устраивал, тем более что речь шла о Кате.

— Конечно, здорово! — согласился я.

— Я так счастлива, любимый мой, — нежно посмотрела на меня Катя. — Сегодня лучший день в моей жизни. Хочется рассказать всему миру. Но нельзя. Даже подружкам. Даже по секрету. Ведь разболтают.

— Да, — вздохнул я, — теперь у нас от твоего дедушки есть сразу два секрета.

— С другой стороны, — улыбнулась Катя, — с секретами даже интереснее.

Я снова вздохнул и сел на кровати, поджав под себя ноги.

— Катя, ну сколько же можно? Ну сколько это будет продолжаться? Я ничего не имею против твоего деда, если не считать его антисемитизма, да и он вроде как во мне души не чает — но ведь я не могу с ним нормально общаться! Мне постоянно нужно помнить о том, что я не могу сказать ни слова о своей национальности. Не могу даже упомянуть о своем советском прошлом. Не могу рассказать как следует о своей семье, не наврав при этом с три новых короба. Не могу познакомить Бориса Глебовича со своими родителями, не могу пригласить его сюда. И сколько же времени это будет продолжаться? Пока, не дай Бог, с ним чего-нибудь не случится?

Говоря «не дай Бог», я нисколько не кривил душой. Мне действительно хотелось, чтобы Борис Глебович жил хоть сто лет, а то и двести.

— Ну зачем же так долго? — задумчиво ответила Катя. — Можно решить проблему куда быстрее. Ведь дедушка не верит в развод.

— То есть? — не понял я, сразу же вспомнив ильфо-петровскую ничью бабушку из «Вороньей слободки», которая не верила в страховку, так же как не верила в электричество.

— То есть он искренне верит в то, что написано в Евангелии: «что Бог сочетал, того человек да не разлучает». Он ведь очень набожен, а Христос разводы осуждал. Так что когда мы поженимся, дедушка никак не сможет потребовать, чтобы мы разошлись. Будь ты хоть трижды еврей. Он будет просто вынужден одобрить наш союз. И не лишит нас наследства.

— А ты действительно хочешь выйти за меня замуж? — тихо спросил я. До сих пор мы ничего подобного как-то не обсуждали.

— Саша, — возмущенно сказала Катя, — да за кого же ты меня принимаешь? Ты что же, думаешь, что я сплю с кем попало? Разумеется, я хочу выйти за тебя замуж. Если, конечно… — тут в ее голосе появились тревожные нотки, — ты сам хочешь на мне жениться.

— Да-да, конечно, хочу! — закивал я головой. — Просто я думал, что нам не к спеху. Я полагал, нам сначала следует закончить универ, а уж потом…

— А я тебя и не тороплю, — ответила Катя. — Мы действительно еще очень молоды, так что можем и подождать. Но ты ведь сам видишь, что чем раньше мы пойдем под венец, тем раньше сможем прекратить эту надоевшую тебе конспирацию.

— Под венец? — переспросил я. — Подожди-ка… Ты хочешь сказать, что нам нужно будет венчаться в церкви?

— Ну конечно же, в церкви, — кивнула Катя. — А где же еще?

— Нет, подожди, подожди… В христианской церкви?

— Ну да. В православной церкви.

— Нет, так не пойдет, — покачал я головой. — Я ведь, как ты прекрасно знаешь, отнюдь не православный. И даже не христианин…

— Саша! — вдруг подскочила Катя и переместилась из лежачего состояния в сидячее, благодаря чему одеяло сползло вниз, обнажив небольшую, но очень красивую и соблазнительную грудь. — Саша! А ведь это отличный выход!

— Что ты имеешь в виду? — спросил я Катю, невольно устремив свой взор не на ее лицо, а немного ниже.

— А то, что если ты перейдешь в православие, то в глазах дедушки ты перестанешь быть евреем! Ведь во Христе нет ни эллина, ни иудея, верно? Вот ты и будешь не евреем, а таким же православным, как дедушка и я.

— Нет, — покачал я головой. — Ты же прекрасно сама знаешь, что переход в христианство для еврея неприемлем.

— Ну почему же неприемлем, Сашенька? Я еще понимаю, если б ты был верующим иудеем — но ведь тогда ты бы со мной и знакомиться не стал. Зачем правоверному иудею какая-то русская шикса? Но ведь я прекрасно знаю, что твоя религиозность равна нулю. Когда ты в последний раз был в синагоге?

— Ну… — замялся я, — прошлым летом… или чуть позже, на Рош-Хашана…

— Ну вот видишь? — рассмеялась Катя. — На Новый Год! Раз в году! Да ты же сам говорил, что у вас в Совдепии все поголовно атеисты. Какой же ты иудей, если ты даже не обрезан?

И Катя сделала невольное движение подбородком в сторону моего… паха, как бы указывая на свидетельство своей правоты.

— Я не отрицаю того факта, — сказал я, на этот раз глядя Кате прямо в глаза, — что я абсолютно не религиозен. Но все равно для еврея переход в христианство — это позор. Ну вот подумай сама — уже сколько лет… да что там лет — веков, тысячелетий — нас, евреев, пытаются поголовно окрестить! Кто только ни пытался завлечь нас в лоно Церкви — от палачей Инквизиции до современных американских миссионеров! Donnerwetter! Чего только они ни делали — жгли нас на кострах, поражали в правах, загоняли в средневековые гетто и за черту оседлости, давили процентными нормами, а теперь еще и надоедают бесконечными уговорами! А мы тем не менее в христиан не превратились. Несмотря ни на что. И после всего этого я вот так возьму и сам пойду креститься?

— Саша, я тебя прекрасно понимаю, — спокойно ответила Катя. — Но ведь немало евреев приняло христианство совершенно добровольно. И это были далеко не худшие представители еврейского народа — Гейне, Пастернак, и еще этот диссидент, про которого ты рассказывал — Галич…

— Это верно, — согласился я. — Но ведь все они стали христианами именно потому, что искренне уверовали в Иисуса Христа и признали Его своим Господом и Спасителем. Я же, в отличие от Гейне и Галича, такой веры в себе не чувствую. Как ни крути, а я не признаю Иисуса Мессией. А потому принятие христианства было бы с моей стороны ложью и лицемерием.

— А тебе не кажется, Сашенька, — грустно сказала Катя, — что ты ведешь себя по отношению ко мне несправедливо? Ты хочешь, чтобы я ради тебя разругалась с любимым дедушкой. В то же время я-то отнюдь не требую, чтобы ради меня ты поссорился со своей семьей. Ведь твои родители наверняка не поступят так, как поступил молочник Тевье.

— Ты читала Шолом-Алейхема? — удивился я.

— Нет, я смотрела фильм «Скрипач на крыше». Помнишь, одна из дочерей Тевье, Хава, вышла замуж за русского парня Федьку и приняла православие? А отец тогда от нее отказался — и только в конце фильма с ней помирился.

— Помню, — кивнул я.

— Вот видишь? Вот это действительно была трагедия, я даже тогда долго плакала! Но ведь твои родители ничего подобного не сделают — в конце концов, они тоже совершенно не религиозны. Вот я и спрашиваю тебя, Саша — что будет хуже? Если я пойду на конфликт с любимым дедушкой, кроме которого у меня никого не осталось? Или если ты придешь в церковь и обратишься к священнику с небольшой просьбой? После исполнения которой нам с тобой будет нечего бояться и скрывать.

— Но ведь тогда мне многое придется в своей жизни менять, — возразил я. — Ведь для того, чтобы быть добрым христианином, наверняка нужно исполнять всевозможные обряды…

— Не нужно, — махнула рукой Катя. — Я ведь сама практически не религиозна. Если и хожу в церковь, то только для того, чтобы петь в хоре. Не бойся, Саша, ничего тебе делать не придется. Раньше ты раз в год ходил в синагогу — а теперь будешь раз в год ходить в церковь. А то и реже.

— Хорошо, я подумаю, — ответил я уклончиво.

— Подумай, Саша. Ведь это превосходный выход из положения.

— Подумаю, — повторил я снова. — А теперь давай-ка уберем… следы преступления. А то родители приедут уже завтра.

Уборка следов преступления заняла немало времени — ведь нам пришлось отстирать эти самые следы с простыни. И вынести мусор, чтобы поскорее избавиться от некоего резинового изделия, похищенного из родительской тумбочки и использованного по назначению.

* * *

— А вот и наш герой! — воскликнул, увидев меня, Борис Глебович. — Вот он, наш русский Геракл, совершивший три дня назад футбольный подвиг во славу Отечества!

— Ну что вы, Борис Глебович, — усмехнулся я, пожимая протянутую руку, — до Геракла мне пока далеко.

— Не скромничайте, Александр, не скромничайте, — усмехнулся и граф. — Все же победу во славу русского спорта вы одержали.

— Не я одержал, а команда, — продолжал скромничать я. — И не победу, а всего лишь ничью.

— Ничья 1:1 в гостях, — возразил Борис Глебович, — это та же победа. Я достаточно разбираюсь в футболе, чтобы это понимать. Но хватит славословий! Соблаговолите-ка, молодой человек, рассказать все с начала до конца. А то я, конечно, слыхал, как все это было, да только из третьих уст — а это все не то. Испорченный телефон. Рассказывайте, не стесняйтесь.

И я начал рассказ о сеульском матче — уже где-то в двадцатый раз за последние дни. Граф слушал с немалым интересом, Катя — с чуть меньшим (в конце концов, ей-то я все рассказал еще позавчера). Однако минут через десять меня перебил официант Тихон.

— Ваше сиятельство, — обратился он к Борису Глебовичу, — я принес газетку-с.

— Ах, да, да, — закивал головой граф, — конечно, давай-ка ее сюда, голубчик. Это, Александр, я попросил Тихона принести сегодняшний номер «Спорт-Курьера». Обычно с меня хватает спортивного отдела в «Русском слове», но сегодня…

— Но сегодня, — подхватила Катя, — мне утром позвонила Люся Березкина и сказала, что в новом «Спорт-Курьере» про тебя статья. Вот я и сказала дедушке…

Борис Глебович взял газету, отослал Тихона прочь мановением руки и зашуршал страницами.

И тут я внезапно понял, что сейчас будет.

— На пятой странице, — подсказала деду Катя.

Я отчетливо вспомнил интервью, которое взял у меня Лев Каминский. А также некоторые детали моей биографии, поведанные мною журналисту в вагон-ресторане. Я знал, что сейчас произойдет — но сделать ничего не мог.

От страха я просто оцепенел. Прошла, казалось, целая вечность (на самом деле — полторы минуты). Я видел, что по мере прочтения статьи выражение лица графа постепенно меняется.

Наконец тишина прекратилась.

— Это правда? — спросил Борис Глебович, устремив на меня взгляд, полный ненависти, ужаса и, похоже, разочарования.

Ответить ему я не мог — мое оцепенение продолжалось.

— Что правда, дедушка? — вместо меня ответила Катя.

— Я спрашиваю… господина Морозова, — спокойным и вместе с тем зловещим тоном спросил граф, — правда ли то, что он, как утверждает эта статья, принадлежит к иудейскому… племени?

— Дедушка! — воскликнула Катя. — Дедушка, милый, послушай… мы с Сашей не хотели тебе говорить, потому что мы боялись…

— Что-о-о?!! — повернулся к любимой внучке Борис Глебович. — Ты знала?!!

— Ну конечно же, знала, но…

— Да как ты посмела?!! — заорал граф.

От этого крика Катя невольно вскочила со стула, испуганно дернувшись. Однако Борис Глебович не унимался:

— Мерзавка! Завести себе жидовского кавалера?! Скрыть от деда?! Немедленно марш наверх! В свою комнату! Под домашний арест!

Каждый новый вопль как бы физически отбрасывал Катю немного назад. В конце концов она оказалась у ведущей наверх лестницы, после чего медленно пошла по ней наверх. Однако прежде чем скрыться из виду, она успела крикнуть:

— Саша! Я тебе позвоню!

— Я тебе позвоню! — еще больше рассвирепел граф. — Немедленно убирайся к себе! Под замок посажу! К тетке в деревню отправлю! Пахом! — это уже предназначалось швейцару. — Иди-ка сюда, да гони этого негодяя в шею!

Я понял, что слово «негодяй» относится ко мне — и что если я буду молчать и дальше, то меня непременно отсюда выставят. Как только я это понял, мое оцепенение как рукой сняло.

— Борис Глебович! — быстро заговорил я, пытаясь поправить непоправимое. — Ваше сиятельство! Я понимаю причины ваших чувств по отношению к моим… соплеменникам, но тем не менее мы с Катей любим друг друга. А потому я хотел бы просить у вас руки Екатерины Петровны.

— Руки?!! — посмотрел на меня граф так, как если бы я действительно попросил его отдать мне Катину руку. — Да вы сошли с ума, милостивый государь! Вы действительно полагаете, что я отдам за жида свою внучку? русскую девушку? столбовую дворянку?

— Я здесь, ваше сиятельство, — раздался голос швейцара Пахома.

— Очень хорошо, что здесь, — сказал Борис Глебович. — Немедленно выставь вон этого… субъекта.

— Подождите! — попросил я то ли Пахома, то ли графа. — Ваше сиятельство! Если это так уж важно, то я готов… я согласен перейти в православную веру.

Это был мой последний козырь. Как сказал бы Леонид Иванович, мой джокер.

— Я вижу, ваша изворотливость не знает границ, — презрительно покачал головой Борис Глебович. — Все это время вы бессовестно лгали о вашем происхождении, а теперь хотите заодно обмануть самого Сына Божиего, лишь бы добиться своей низменной цели. Нет уж, милостивый государь, такой коварный лжец, как вы, нисколько не нужен Екатерине в качестве жениха, а Святой Церкви — в качестве прихожанина.

— Жид крещеный — что вор прощеный, — тихо пробормотал старинную поговорку Пахом, хватая меня за локоть. — Пойдемте, сударь. Вам здесь быть его сиятельство не велят.

Я попытался вырваться, но тут же понял, что сопротивление бесполезно. В конце концов, в такой богатый дом кого попало швейцаром не наймут.

Да и не хотелось мне оставаться в одной комнате с разгневанным графом.

* * *

Придя домой (пришлось ловить такси), я тут же спросил родителей, не звонила ли Катя. Услышав отрицательный ответ, я выпил снотворного и завалился спать, надеясь, что буду разбужен телефонным звонком.

Однако проснулся я сам. На часах уже было полпервого дня.

Разумеется, в этот день я был не в силах делать что бы то ни было. Я ждал звонка. Я думал о Кате. Я вспоминал ее лицо, ее улыбку, ее поцелуи. Я лежал на диване, тупо уставившись в серое пятно на белом потолке.

Когда пробило пять, я понял, что ждать у моря погоды мне больше невмоготу. Нужно звонить самому. В конце концов, попытка — не пытка, как говорил товарищ Сталин товарищу Берии. Интересно, припомнил ли товарищ Берия эти слова, смешивая своего бывшего хозяина с дерьмом на Двадцатом съезде…

Я снял трубку и набрал дрожащими руками телефон Кати. Вернее, телефон особняка Ягужинских — отдельного телефонного номера у Кати не было.

— Алло! — раздался в трубке голос горничной Лизы.

— Позовите, пожалуйста, Катю… Екатерину, — произнес я, стараясь придать своему голосу уверенный и официальный тон.

— Не велено, — равнодушно ответила Лиза.

— Что не велено?

— Не велено звать Екатерину Петровну к аппарату.

— Кем не велено? — попытался уточнить я. — Самой Екатериной Петровной или Борисом Глебовичем?

— Не велено звать Екатерину Петровну к аппарату, — повторила горничная и повесила трубку.

Естественно, я тут же сделал вторую попытку, снова набрав все тот же номер.

— Алло, — опять раздался голос Лизы.

— Прошу прощения, но мне все-таки необходимо поговорить с Екатериной Петровной.

— Я же вам сказала, сударь — не велено, — равнодушно произнесла горничная.

— Но вы не имеете права, — повысил я голос, — запретить нам общаться! Если Екатерина Петровна не желает со мной разговаривать, то пусть сама и скажет мне об этом!

— Подождите минуточку, сударь, — сказала Лиза.

После этого она явно закрыла трубку ладонью, ибо дальнейшие звуки до меня доносились весьма смутно. Похоже, горничная кого-то о чем-то спрашивала, а в ответ… в ответ вроде бы доносился голос Бориса Глебовича, но я не мог разобрать ни единого слова.

— Сударь, — наконец обратилась ко мне снова Лиза, — их сиятельство велят вам передать, что если вы не изволите перестать сюда звонить, то они обратятся в милицию с жалобой на ваше хулиганство.

— Это не хулиганство! — вот и все, что я успел сказать, прежде чем снова услышал в трубке длинные гудки.

Я снова рухнул на кровать. Что же это такое? Неужели мне так никогда и не удастся услышать Катин голос, увидеть Катины глаза, замереть в Катиных объятиях? А что, если ее действительно отправят до конца лета куда-то в глухую приамурскую деревушку, названия которой я даже не знаю? А если у нее не хватит душевных сил сопротивляться?

Я чувствовал, что мне становится очень плохо. Все хуже и хуже. Я не мог точно определить, что именно у меня болит, но в самом факте невыносимой боли сомневаться не приходилось. Я никогда раньше не задумывался серьезно о смысле жизни, но сейчас отчетливо сознавал его отсутствие.

И вдруг раздался телефонный звонок. Не прошло и секунды, как я прижал трубку к левому уху.

— Алло! — закричал я голосом, полным надежды.

— Сашка, привет! — развеял мою надежду тренер «Гладиаторов».

— Здравствуйте, Леонид Иванович, — сказал я упавшим голосом.

— Чего так невесел? Или забыл, что завтра уже 29-е — стало быть, ответная игра?

— Да нет, помню, — равнодушно ответил я, хотя на самом деле и впрямь успел позабыть как о футболе, так и о календарной дате.

— Тут вот какое дело, Сашка. У Лехи-то Кузнецова нога до сих пор болит, так что играть он завтра не сможет. А посему, Сашка, придется тебе его заменить в стартовом составе. Больше некому, да и заслужил ты эту честь, чего уж скрывать. Так что вот теперь морально готовься. А завтра в полтретьего чтоб был на стадионе! Не опоздаешь?

— Не опоздаю, — ответил я все тем же бесстрастным тоном, даже не поблагодарив тренера за оказанное высокое доверие.

— Ну вот и хорошо. И помни — я на тебя надеюсь. До завтра, Сашка.

Повесив трубку, я немного подумал — и снова потянулся за снотворным. В сознательном состоянии мне находиться не хотелось.

* * *

На следующее утро я рассказал обо всем маме. А что мне оставалось делать? Еще можно было рассказать папе, но он уже ушел на работу.

— Ну, что ж, Сашенька, — грустно усмехнулась мама, — по крайней мере ты не перешел в христианство.

— Мама, мне не до шуток, — ответил я укоризненным тоном.

— Я понимаю, Сашенька, — вздохнула мама, — но других способов тебя утешить у меня нет. Конечно, мне бы очень хотелось сказать, что все образуется, и что Катя не сегодня-завтра бросится тебе на шею. Но я не хочу тебя обманывать, Саша. Этого может и не произойти.

— Значит, все кончено? — сказал я, опустив голову.

— Пока еще ничего не кончено, — ответила мама. — Твоей Кате нужно сделать выбор. Возможно, пока она его еще не сделала. И я ее прекрасно понимаю — ведь этот выбор весьма непрост. Ей нужно как следует подумать.

— Да что ж тут думать? — возмущенно фыркнул я. — Ведь она говорила, что любит. Ведь она…

— Я понимаю, что она тебя любит, — сказала мама. — Но ведь она с детских лет жила в роскоши. Ей ни в чем не отказывал ее любимый дедушка. Она привыкла к такому образу жизни. Если она выберет тебя, то все это наверняка потеряет, не говоря уже о многомиллионном наследстве. А ты хочешь, чтобы она об этом даже не задумывалась.

— Но ведь я прав, — привел я новый аргумент. — А Борис Глебович неправ. Неужели Катя этого не понимает?

— Понимаешь, сынок, — вздохнула мама, — у каждого человека есть своя правда. Ты любишь Катю — и с твоей точки зрения в вашем романе нет ничего плохого. А Борис Глебович не любит евреев — и с его точки зрения любовь еврейского юноши и его внучки совершенно недопустима. Поэтому каждый из вас считает, что неправ именно другой.

— Но неужели Катя разделяет антисемитские предрассудки своего деда? Ведь это не так!

— Да ведь и у Кати, сынок, есть своя правда, — заметила мама. — Ей хочется привычного домашнего уюта, ей хочется и дальше быть любимой внучкой, ей хочется и дальше жить в роскоши. А еще ей хочется быть с тобой. До сих пор ей все это удавалось… совмещать. А сейчас придется делать выбор. Но основан этот выбор будет не на том, кто из вас с ее дедом прав, а на том, чего ей больше хочется.

— Так что же мне делать? — жалобно спросил я маму.

— Ждать, Сашенька, ждать. Насколько я могу судить, твоя Катя — девушка хорошая, так что держать в неведении она тебя не будет. Как только она примет то или иное решение, так непременно тебе о нем сообщит.

— А какое, по-твоему, решение она примет? — задал я новый вопрос.

— Саша, я не знаю, — покачала головой мама. — Чужая душа — потемки, да и знакома я с Катей не так уж давно. Будем надеяться на лучшее.

* * *

Разумеется, ответный матч «Гладиаторов» с ИКС проходил не на Олимпийском стадионе (такого у нас во Владивостоке пока нет), а всего лишь на двадцатитысячнике «Золотой Рог», расположенном рядом с одноименной бухтой.

Подъезжая к стадиону на трамвае, я, как обычно, залюбовался стоящими в бухте военными кораблями. Да, над большинством этих кораблей развевались американские флаги, что не могло не задевать национальной гордости местных жителей — но при всем при том владивостокцы не могли не понимать, что единственной альтернативой этим звездно-полосатым флагам были немецкие знамена с циркулем и рейсшиной. Иными словами, неожиданное появление в этой самой бухте кораблей под такими же знаменами почти сорок семь лет назад все же обернулось для российского Дальнего Востока если не благом, то хотя бы меньшим злом.

Впрочем, в преддверии такой важной игры как Леониду Ивановичу, так и нам — его подопечным — было совсем не до истории с политикой.

— Ну что, хлопцы? — обратился к «Гладиаторам» тренер. — Сегодня играем дома. На трибунах — тысяч пятнадцать зрителей, а то и все шестнадцать. И все они ждут от нас победы… Ничего, подождут.

— То есть как? — не выдержал капитан команды Гоша Федорчук.

— А вот так, — нисколько не смутился Леонид Иванович. — Чтобы попасть в Бангкок на финал Кубка, нам нужна победа по сумме двух матчей. И раз в гостях мы вырвали 1:1, то дома и 0:0 сгодится, верно? Стало быть, задача ясна — удерживать статус-кво всеми силами.

— А если опять не удержим, как в прошлый раз? — спросил Вася Трофимов.

— Тогда опять сменим тактику, — махнул рукой тренер. — В прошлый-то раз сменили, так? И добились успеха, right? Но об этом подумаем, если обстановка изменится. А пока что — оборона, защита, траншеи с колючей проволокой. Чтоб как на Западном фронте, то есть без перемен. Ясно?

И снова, как и пять дней назад, зазвучала музыка — и мы побежали на новое рандеву с нашими сеульскими соперниками. На сей раз, впрочем, лично я побежал не на скамейку запасных, а на футбольное поле.

Зрителей действительно было довольно много, но мое внимание сразу же привлекла группа людей с явно азиатской внешностью, расположившихся на одной из трибун слева от наших ворот. Впрочем, привлекла меня отнюдь не их внешность — в конце концов, в Азии мы живем или нет? — а те четыре плаката, которыми они размахивали. На одном из них было написано «FREE KOREA!», на другом — «СВОБОДУ КОРЕЕ!», на третьем что-то по-японски (возможно, то же самое), а вот на четвертом… на четвертом я увидел лишь какие-то совершенно незнакомые мне закорючки.

Впрочем, удивление мое длилось недолго. Хотя историю я знаю и не ахти как, но все же помню, что Корея, откуда приехали наши соперники, далеко не всегда была провинцией Японской империи. Когда-то она была независимой страной, в которой жил отличающийся от японцев корейский народ, говорящий на своем корейском языке. Разумеется, за три четверти века корейцы подверглись тотальной японизации… но ведь в других странах — в частности, у нас в ДВР — тоже есть корейцы, которые до сих пор сохранили национальное самосознание — а кое-кто из них даже помнит корейский язык. Судя по всему, именно на этом забытом в самой Корее языке и был написан лозунг на четвертом плакате. А сами корейцы на трибунах пришли на матч с сеульской командой специально — дабы в очередной раз публично попротестовать против давно свершившегося факта.

Уж не знаю, как на весь этот протест отреагировали сами корейцы… то есть японцы… короче, футболисты команды ИКС. Вполне возможно, что они даже не обратили на плакаты внимания, ибо с первых же минут принялись яростно атаковать. Ведь счет 0:0 их ни в коей мере не устраивал.

Мы же, выполняя тренерскую установку, ушли в глухую оборону. Даже полузащитники и нападающие. Лично мне уже в первые пять минут пришлось трижды отбить мяч после дальних японских ударов.

И все же продержались мы недолго — уже на пятнадцатой минуте японцы разыграли отличную комбинацию, после которой удар, нанесенный одним из сеульских нападающих в «девятку», не смог бы отразить даже советский голкипер Ринат Дасаев. А уж тем более наш Митя Рощин.

Счет стал 0:1, и ситуация изменилась. Теперь уже нам необходимо было забивать во что бы то ни стало.

Подгоняемые криками и жестами Леонида Ивановича, мы начали понемногу атаковать. Однако японцы, хоть и перешли к обороне, на удержание счета играть не собирались — они слишком хорошо помнили, чем обернулась для них такая тактика в прошлом матче. То и дело, перехватив мяч на своей половине поля, они бросались в контратаку.

И счет 0:1 действительно долго не продержался. На тридцать первой минуте Вася Трофимов потерял во время атаки мяч, и подхвативший его японец сумел добежать до нашей штрафной, после чего отдал отличный пас одному из своих партнеров, который немедленно нанес очень сильный удар под перекладину. И Митя вновь оказался бессилен — мяч затрепыхался в сетке. 0:2.

Тут уж мы совершенно опустили руки — теперь нам нужно было забивать не раз, и даже не два. Остаток тайма прошел словно во сне — «Гладиаторы» двигались по полю как пришибленные, а японцы никаких активных действий не предпринимали, ибо счет 2:0 их вполне устраивал. Что же касается зрителей на трибунах, то они уныло молчали, а несколько сотен человек просто ушли восвояси. Лишь корейские «протестанты» энергично размахивали своими плакатами.

В конце концов первый тайм закончился, и мы собрались в раздевалке, понуро глядя себе под ноги. Невесел был и тренер.

— Что и говорить, ситуация хреновая, я бы даже сказал, shitty, — покачал Леонид Иванович головой. — Нам нужно забить три гола. Это кажется невозможным, это давит на психику, это совершенно расхолаживает. Но давайте попробуем решить проблему по-другому. Не думайте о том, что забивать надо трижды. Думайте об одном голе. О первом голе, который нам нужно забить. Это нам вполне по плечу. А вот когда мы его забьем — тогда уж подумаем и о втором. И так далее. Думайте только о самой ближайшей задаче. Тогда у нас еще будет какой-то шанс.

И я понял, что тренер прав. Нет смысла думать обо всех проблемах сразу. А потому лично мне нужно временно забыть не только о счете 0:2, но и обо всех нефутбольных заботах. В частности, о Кате, невеселые мысли о которой мешали мне сконцентрироваться на игре весь первый тайм.

Таким образом, подойдя перед началом второго тайма к центральному кругу, я думал только об одном. Я видел партнеров и соперников, я видел мяч, я видел ворота, в которые этот мяч должен был попасть. Больше ничего для меня не существовало.

И вот, когда где-то на пятой минуте тайма мяч наконец попал ко мне, я смело ринулся вперед, обводя одного японца за другим. Так я добежал до штрафной площади соперников, обвел еще двух японцев, вышел один на один с вратарем… и вдруг почему-то упал лицом в траву.

Оказалось, что меня толкнул в спину один из японских защитников. К счастью, судья-оманец не сплоховал — сразу же засвистел и указал на 11-метровую отметку.

— Сашка, ты окей? — подбежал ко мне Вася.

— Да вроде как окей, — ответил я, поднимаясь на ноги.

— Тогда давай бей. На тренировках у тебя всегда отлично получается.

Я не возражал. Подойдя к мячу, я как следует прицелился, сделал обманное движение — и послал мяч совсем не в тот угол, в который кинулся вратарь. Мяч влетел в ворота рядом со штангой.

Хотя счет 1:2 был также совершенно неприемлем, зрители наконец-то пробудились от летаргического сна. Некоторые из них даже принялись скандировать:

— Мо-ро-зов! Мо-ро-зов!

Но мне было не купания в лучах славы. Нужно было думать о новом голе.

Мы снова принялись атаковать, причем теперь уже более настойчиво и уверенно. Японцы же не менее уверенно оборонялись, иногда переходя в контратаки. Впрочем, эти контратаки становились все более и более редкими, и в середине тайма мы уже полностью владели инициативой. Мы наносили удар за ударом, били штрафной за штрафным, подавали угловой за угловым — но счет все не менялся и не менялся.

И вот минут за пятнадцать до конца нам предстояло пробить штрафной удар примерно с того же места, с которого я в конце первой игры забил гол. Естественно, штрафной доверили бить именно мне. Однако я прекрасно понимал, что на этот раз японцы отлично знают, чего от меня ожидать. Поэтому я подозвал к себе Васю, шепнул ему несколько слов — и только после этого подошел к мячу.

Раздался свисток судьи, и я нанес удар — так, во всяком случае, показалось японцам. Мяч пролетел над стенкой, после чего полетел куда-то вбок, а совсем не в ворота. Он так бы и вылетел за пределы поля в метрах десяти от штанги… если бы к нему не подскочил не замеченный никем Вася и не перенаправил его прямо в сетку. 2:2!

Этот счет обрадовал зрителей еще больше. Хотя гол забил Вася, но болельщики по-прежнему скандировали именно мою фамилию:

— Мо-ро-зов! Мо-ро-зов!

А некоторые — и мое имя:

— Са-ша! Са-ша!

Теперь общий счет как бы сравнялся, но два гола, забитые японцами во Владивостоке, все же «стоили» больше, нежели наш гол в Сеуле. А посему нам следовало забить еще один раз.

Теперь уж о контратаках сеульцы даже не думали. Мы же бросились в наступление с еще большим рвением, чем раньше. Как говорят в таких случаях, гол назревал. Однако времени оставалось все меньше и меньше, а в ворота мяч никак не попадал.

Десять минут до конца… пять… три… Теперь уже о том, чтобы покинуть японскую половину поля, мяч даже и не помышлял. На нашей половине поля остался только вратарь Митя Рощин — все остальные «Гладиаторы» принимали участие в атаке.

Разумеется, нас шумно подбадривали зрители. Некоторые из них пытались скандировать название нашей команды, что было сделать не так-то легко, ибо это название состояло из пяти слогов. Поэтому многие болельщики по-прежнему выкрикивали все те же фамилию и имя, что и раньше:

— Мо-ро-зов, Мо-ро-зов! Са-ша, Са-ша!

— Саша!

Нет, это не было моральной поддержкой со стороны неизвестного мне болельщика. Это был до боли знакомый голос.

— Саша!

Я повернул голову направо. На одной из трибун — совсем рядом с корейцами и их плакатами — я увидел Катю.

* * *

В первый момент я обрадовался так, как не радовался уже давно.

Но во второй момент я вспомнил слова своей мамы.

«Как только она примет то или иное решение, так непременно тебе о нем сообщит.»

То есть решение Кати могло быть как тем, которого я ждал и жаждал — так и иным…

А еще я вспомнил английское слово «closure». Буквально его можно перевести как «закрытие», но в романтическом контексте оно скорее означает «подведение итогов». Чуть ли не в каждой американской мыльной опере один из героев пытается незаметно улизнуть от надоевшей любимой девушки, а она тем не менее требует — нет, мол, ты мне в глаза посмотри и скажи, что не любишь. Чтоб хоть какое-то closure было. Будет closure — и я подведу себе итоги и начну жизнь сызнова.

А что, подумал я, если Катя пришла на стадион лишь для того, чтобы дать мне это ужасное closure?

И моя радость сразу же испарилась.

— Сашка, ты что, заснул? — вернул меня к футбольной реальности крик Гоши Федорчука.

Надо сказать, вернулся к реальности я вовремя, ибо ко мне как раз подкатился мяч. До ворот еще было далековато, и я дал пас Васе. Понадеявшись на силу ног, Вася нанес дальний удар — но вратарь был начеку, и мяч ушел на угловой.

Воспользовавшись этой небольшой паузой, я снова посмотрел на трибуну — и увидел несколько странную сцену: Катя спорила о чем-то с «протестантами», зачем-то пытаясь вырвать у одного из корейцев плакат.

Но тут Петя Миронов подал угловой, и мяч попал к Васе, который отдал его мне. Я подбежал поближе к штрафной и попытался направить мяч в «девятку» — но один из японских защитников вовремя подставил голову. Снова угловой.

И снова я посмотрел на трибуну. Теперь Катя предлагала одному из корейцев деньги, а он махал в ее сторону руками — причем эти жесты явно означали не «пошла вон отсюда», а «ладно, ладно, будь по-твоему».

На этот раз угловой подал Гоша Федорчук — и мяч оказался у меня. Быстро оценив ситуацию, я ринулся в штрафную, обыграв по пути одного из японцев. Войдя же в штрафную и сумев тем самым привлечь к себе внимание вратаря и трех защитников, я отпасовал Васе, который также находился в штрафной — и притом был полностью открыт.

Но до Васи мяч не долетел. На пути мяча встала… рука.

Нет, это не была рука вратаря. Это была рука японского защитника, который совершил тем самым страшное футбольное преступление — игру рукой в своей штрафной площадке. Преступление, которое карается высшей мерой наказания — 11-метровым штрафным ударом. Пенальти.

Конечно же, японцы наперебой принялись доказывать судье, что никакого нарушения правил не произошло, и что рука японца коснулась мяча совершенно случайно — да и вообще никакой руки не было. Но судья был непреклонен — отмахнувшись от сеульцев, он указал на 11-метровую отметку. При этом он выразительно показал на секундомер и заявил, что время матча как раз истекло, и что после пенальти игра немедленно закончится.

Естественно, сомнений в том, что и это пенальти должен бить я, ни у кого из «Гладиаторов» не было.

— Ну, Сашка, давай, — хлопнул меня по плечу Вася Трифонов. — Сам понимаешь, какое дело. Забьешь — едем в Бангкок, а не забьешь — туши свет, game over…

— Да забьет он, — сказал Гоша Федорчук. — Чтоб Сашка да не забил…

— Конечно, забьет, — согласился Вася.

Я подошел к 11-метровой отметке и положил на нее мяч, после чего отошел на несколько шагов и задумался над тем, как именно следует ударить.

— Саша!

Это был голос Кати. И никакая сила на свете не помешала бы мне в очередной раз повернуть голову направо.

И я увидел в руках у Кати большой лист бумаги. Это был один из четырех корейских плакатов, повернутый другой стороной. А на этой другой стороне я прочел следуюшие слова, торопливо написанные черным фломастером:

«САША! Я УШЛА ИЗ ДОМА!

Я БУДУ ТВОЕЙ ЖЕНОЙ!»

И тут засвистел судья, призывая меня наконец пробить назначенный пенальти.

Я подошел к мячу и нанес удар.

* * *

Пролетев на десять метров выше перекладины, мяч улетел куда-то вдаль.

Но мне было уже не до него. Я бежал к трибуне. А навстречу мне вниз по ступенькам бежала Катя, отбросив в сторону уже не нужный плакат.

Вокруг раздавались всевозможные звуки. Радостные крики японцев, попавших в финал Кубка. Разочарованные вздохи и грязные проклятия зрителей. Похабная ругань в мой адрес со стороны товарищей по команде. Крик Леонида Ивановича: «…и чтоб больше я тебя, козла, никогда не видел!»

Но я ничего этого не слышал. Я бежал к Кате, чтобы обнять ее, поцеловать и нежно прижать к себе — с тем, чтобы уже никогда с ней не расставаться.

Я был счастлив.

Рассказ пятый

Былое и думы Фиделя Кастро

1 января 1959 года

Над побережьем Атлантического океана взошло утреннее солнце. Его первые лучи осветили по-своему великолепное зрелище — большой отряд вооруженных людей. Это шла на запад Повстанческая армия. До Гаваны оставалось километров двадцать.

— К полудню дойдем, — уверенным тоном сказал Фидель Кастро.

— И уж в этот-то раз революция победит непременно! — воскликнул Че Гевара.

— Давно пора, — заметил Рауль Кастро, младший брат Фиделя. — Сколько раз уже пытались, и все без толку. Когда-то нам должно было повезти.

— Да, сейчас ситуация наиболее благоприятна, — кивнул Фидель. — У Батисты почти не осталось солдат.

— Более того, не осталось и Батисты! — радостно закричал Камило Сьенфуэгос, прижимающий к уху плохо работающий радиоприемник. — Только что передали, что он покинул Кубу!

— Отлично! — потер руки Фидель. — Теперь в Гаване полное безвластие. И нам никто не помешает.

— Даже как-то обидно… — разочарованно протянул Гевара. — Столько готовились к этому походу, а в итоге войдем в столицу без единого выстрела.

Но тут раздался звук, после которого всю обиду Че Гевары как рукой сняло. Звук выстрела.

Потом еще один. И еще.

Поскольку выстрелы раздавались с запада, разглядеть неведомых стрелков во тьме революционерам пока не удавалось.

* * *

15 февраля 1979 года

Фидель Кастро отвлекся от героических воспоминаний и открыл коробку с сигарами. Гаванские, подумал он с некоторой гордостью. Лучшие в мире. Это признают даже ненавистные янки.

— Товарищ президент! — раздался знакомый голос.

— Да, товарищ Эрнандес? — повернулся Фидель к незаметно вошедшему в кабинет секретарю. Конечно, можно было бы назвать этото молодого парня и просто «Мигелем» — он бы не обиделся — но Кастро всегда старался бороться с чинопочитанием, и поэтому обращался к любому собеседнику как равный к равному.

— К вам посетитель, товарищ президент, — произнес Мигель тоном, в котором сквозила явная неприязнь. Нет, неприязнь не к Фиделю. К посетителю.

— Ну так зовите его сюда, — пожал плечами Кастро.

— Но ведь это… — несколько замялся секретарь, — профессор Хосе Родригес.

— Опять? — увидился Фидель. — Как же он мне надоел! Каждую неделю приходит, если не чаще.

— Вот я и подумал, товарищ президент… может быть, сослаться на вашу занятость и отказать? В конце концов, завтра же юбилей…

— Нет, товарищ Эрнандес, так не пойдет, — покачал головой Кастро. — Раз уж он пришел — придется принять. А юбилей… да что юбилей? В конце концов, это ведь даже не государственный праздник.

— Но ведь это годовщина вашего первого избрания на высший государственный пост! — благоговейным тоном воскликнул Мигель.

— И что же? — скромно улыбнулся Фидель. — Конечно, я несказанно горд оказанным мне доверием — но почему эту дату должна праздновать вся страна?

— Потому что народ вас искренне любит, товарищ президент, — ответил секретарь.

Кастро хотел возразить, но тут же передумал. Что ни говори, а народ его действительно любил. Иначе не переизбирал бы снова и снова.

— И все же, товарищ Эрнандес, — строго сказал Фидель, — нехорошо заставлять посетителя ждать. Он такой же гражданин, как и мы с вами. Зовите.

Профессор Хосе Родригес ждать себя не заставил, буквально ворвавшись в кабинет через пять секунд после ухода Мигеля. Несмотря на внешнее спокойствие, его явно сотрясала клокочущая ярость.

— Здравствуйте, господин президент, — сухо поздоровался Родригес с Фиделем.

— Я вам не «господин», — покачал головой Кастро. — «Господин» — это обращение слуги к хозяину. А я вам не хозяин.

— «Господин» — это уважительное обращение равного к равному, — возразил профессор, по-прежнему с трудом подавляя свои бурлящие чувства.

— Для уважительного обращения равного к равному, — не согласился Фидель, — существует слово «товарищ». Называйте меня «товарищ президент». Или «товарищ Кастро».

— Вы мне не товарищ, — презрительно фыркнул Родригес. — Называйте так своих лакеев.

— Хорошо, — примирительным тоном произнес президент, — давайте использовать слово «гражданин». Итак, гражданин Родригес, в чем состоит цель вашего сегодняшнего визита?

— Я полагаю, гражданин Кастро, вы и сами это прекрасно знаете, — с ненавистью в голосе сказал профессор. — Речь идет о вчерашней демонстрации Народного Союза на восточной окраине столицы, разогнанной силами полиции. И не вздумайте утверждать, что вам об этом ничего не известно!

— Отчего же, известно, — усмехнулся Фидель. — Собственно говоря, именно я и приказал ее разогнать.

— А на каком основании?! — завопил Родригес.

— На очень простом, — спокойно ответил президент. — Демонстрация не была санкционирована, демонстранты мешали дорожному движению, общественный порядок был нарушен. Вот и пришлось задействовать полицию.

— А почему демонстрация не была санкционирована? — с некоторым ехидством спросил профессор. — Ведь Народный Союз обратился в органы внутренних дел за разрешением еще две недели назад.

— Потому что Народный Союз, — по-прежнему спокойно ответил Фидель, — не является легитимной политической организацией. Вам же известно, гражданин Родригес, что правые партии у нас в стране запрещены.

— Но ведь это совершенно недемократично! — воздел руки к небу Родригес. — Это возмутительно! Это несовместимо со свободой и правами человека!

— Запрет правых партий, — пожал плечами Кастро, — возник не на пустом месте. Вспомните хотя бы фалангистов…

* * *

— Да, это точно фалангисты, — сказал Рауль Кастро, опустив бинокль.

Действительно, неведомым врагом, вставшим на пути триумфального шествия Повстанческой армии, были именно ветераны испанской Гражданской войны.

— Черт побери, — вздохнул Фидель. — Я-то думал, они все давно умерли от старости…

Конечно же, командующий повстанцев несколько преувеличивал — в конце концов, отряды испанских фалангистов под командованием генерала Франсиско Франко появились на Кубе только двадцать лет назад, когда их окончательно разбили республиканцы. Не в силах смириться с поражением, франкисты пересекли океан и приехали сюда по приглашению диктатора Батисты, который оказался весьма гостеприимным хозяином.

— Я знал, что они и до сих пор продолжают регулярно встречаться в своих клубах ветеранов, — задумчиво сказал Че Гевара. — Но я и подумать не мог, что они сохранили некое подобие воинской организации с достаточно жесткой дисциплиной.

— Как видишь, сохранили, — снова вздохнул Фидель.

Бой только начался, но уже было ясно, что легкой победы революционерам не видать.

* * *

— Фалангисты, гражданин Кастро, — гневно отмахнулся от президента Родригес, — давно уже отправились на свалку истории! Почему нынешние партии правого толка должны расплачиваться за грехи политических деятелей прошлого?

— Вас не волнует прошлое? — нисколько не смутился Фидель. — Хорошо же, гражданин Родригес, ограничимся настоящим. Посмотрите-ка на Аргентину, на Сальвадор, на Гаити! Или на Заир с Угандой! Кто находится у власти во всех этих странах? Правые диктаторы! И как обстоят дела в Буэнос-Айресе или Киншасе с вашей любимой демократией? со свободой? с правами человека? Вот то-то же! Нет уж, гражданин Родригес, не нужны нам правые партии! Обойдется и без них наше общество!

— Я все равно с вами не категорически согласен! — затряс головой профессор. — Я утверждаю это не как частное лицо, а как лидер оппозиции! И я немедленно подниму этот вопрос на ближайшем же заседании парламента!

— Поднимайте, — спокойно кивнул Кастро. — Сколько там депутатов насчитывает ваша оппозиция? Если считать не только вашу Христианско-Демократическую Партию, но и ее союзников?

— В центристкую парламентскую оппозицию, — с гордым видом произнес Родригес, — входит шесть с половиной депутатов… то есть шесть с половиной процентов депутатов.

— А сколько депутатов входит в правящую коалицию, гражданин Родригес?

— Восемьдесят два процента, — упавшим голосом сказал профессор.

В ответ Фидель лишь улыбнулся. Что и говорить, такой коалицией действительно можно было гордиться. Дабы ее создать, пришлось в свое время примирить коммунистов с троцкистами, а социал-демократов — с левыми социалистами. А об анархистах и говорить нечего — эти ребята и вовсе считали всех остальных предателями и буржуями. Однако авторитет Кастро все же оказался достаточно высок — и все левые партии в конце концов нашли общий язык.

— Это просто какая-то тирания… — пробормотал Родригес, тяжело опускаясь в кресло.

— Какая же это тирания? — удивился президент. — Это самая настоящая демократия. Кто же виноват в том, что народ предпочитает голосовать за социалистические партии, а не за ваших центристов?

— Народ испорчен вашей пропагандой, — махнул рукой профессор. — Он развращен социализмом.

— Называйте это как хотите, — пожал плечами Фидель. — Да, нашему народу по нраву социализм. Да, рабочему нравится, что его завод принадлежит не капиталисту, как на Западе — но и не государству, как в Германии или, скажем, России — а именно ему и его товарищам по работе. Да, крестьянин доволен, что работает на своей земле — или же на кооперативной — а не на помещичьей. Да, трудящийся рад бесплатной медицине и бесплатному же образованию. Все это так. Но что же здесь плохого, гражданин Родригес?

— Но ведь такая экономика страшно неэффективна! — убежденно заявил Родригес.

— Неэффективна для кого? — хитро прищурился президент, невольно подражая Владимиру Ленину. — Для эксплуататора, который не может больше наживаться на чужом труде? Или для трудящегося, который твердо знает, что не будет выброшен на улицу?

— Так долго продолжаться не может, — не сдавался Родригес. — Такая экономика долго не протянет. Пока что она держится на плаву лишь благодаря туризму и германской помощи.

— Иными словами, — лукаво усмехнулся Кастро, — вы признаете, что правительство ведет разумную внешнюю политику?

— Мне надоела ваша демагогия, — тихо сказал профессор, после чего поднялся с кресла. — И мне надоела такая «демократия», при которой одни партии запрещены, а другие — маргинализированы.

— Я вполне допускаю, — кивнул Фидель, — что есть люди, недовольные нашим образом жизни. Что ж, гражданин Родригес, мы здесь никого насильно не держим. Вы прекрасно знаете, где находится аэропорт. А если вы не любите летать, можете воспользоваться кораблем. Или даже поездом, — усмехнулся Кастро. — Свободу эмиграции еще никто не отменял.

— Я никуда отсюда не уеду, — покачал головой Родригес. — Я здесь родился, здесь и умру. Я и не подумаю покидать родину. А вот ваш кабинет покину с радостью.

По правде говоря, окончание затянувшегося визита доставило радость и Фиделю тоже.

* * *

— Надо было сразу отступать… — пробормотал Рауль Кастро, зажимая рукой раненое плечо.

— Отступление — удел трусов! — возрасил Че Гевара. — Победа или смерть!

Фидель даже не удостоил друзей ответом. Положение выглядело настолько безвыходным, что комментарии были попросту излишни.

Чем дольше продолжалось сражение, тем яснее становилось, что фалангисты превосходят революционеров как умением, так и числом. На второй день боев Повстанческая армия отступила наконец на восток, а на третий — к городку под названием Санта Круз дель Норте. Но тут Фидель и его товарищи обнаружили, что окружены — Франко успел послать часть фалангистов в обход. И теперь враги теснили повстанцев не только с запада, но также с юга и востока.

Однако на этом злоключения революционеров отнюдь не кончились. На следующий день фалангисты начали штурм. Отстоять Санта Круз дель Норте революционерам не удалось. Понеся тяжелые потери (одним из первых погиб Камило Сьенфуэгос), повстанцы отступили снова — на этот раз на пустынные пляжи к северу от города. Больше им идти было некуда.

— Как думаешь, сколько времени осталось до новой атаки? — спокойно осведомился Рауль Кастро у старшего брата.

— Боюсь, немного, — покачал головой Фидель. — И уж теперь-то отступать будет некуда.

— Разве что вплавь, — вздохнул Рауль. — А на чем? Разве что найдем здесь пару лодок… Но ведь всю армию на них не вывезешь.

— Да и куда мы поплывем? — пожал плечами Фидель, задумчиво поглаживая бороду. — Во Флориду? Сомневаюсь, чтобы нас там очень ждали…

— Да я бы поплыл хоть к черту на рога, — сказал Рауль, — лишь бы подальше от этих испанцев, которые скоро всех нас перебьют…

— Проклятые испанцы! — злобно плюнул на песок Хорхе Вальдес, полунегр-полуиндеец из санитарного взвода. — Сперва они приплыли на наш остров и отобрали землю у предков моего отца. Потом обратили в рабство предков моей матери. А теперь еще и душат нашу свободу! Терпеть не могу этих негодяев!

— Не говори так, Хорхе, — мягко возразил Фидель. — Разве не по-испански мы с тобой говорим и думаем? Разве не испанские у нас с тобой имена и фамилии? Разве не испанский народ победил в Гражданской войне, изгнав из Испании Франко и его фалангистов?

— Лучше бы их не изгнали, а ликвидировали, — заметил Гевара. — А то теперь они, похоже, отыграются на нас…

— Корабли!

Это закричал кто-то из пулеметчиков.

Повернувшись в сторону моря, Фидель и его друзья действительно увидели несколько кораблей, медленно приближающихся к берегу.

— Чьи? — задал Фидель краткий, но весьма важный вопрос своему брату.

Посмотрев в бинокль, Рауль вместо ответа лишь присвистнул.

Над каждым из кораблей развевался флаг Германского Демократического Рейха.

* * *

— Товарищ президент! — снова оторвал Фиделя от воспоминаний секретарь.

— Что такое, товарищ Эрнандес? — осведомился Кастро. — Новый посетитель?

— Да, товарищ президент, — кивнул Мигель.

Впрочем, на этот раз лицо секретаря выражало скорее радость — так что президент вполне мог надеяться на то, что новый посетитель придется по вкусу и ему тоже.

— И кто же именно? — поинтересовался Фидель.

— А он просил его имени не называть. Чтобы получился сюрприз.

— Сюрприз так сюрприз, — не стал возражать Кастро. — Зовите его сюда, товарищ Эрнандес.

Сюрприз оказался приятным — в кабинет вошел Пауль Зонненберг, высокопоставленный чиновник из германского министерства иностранных дел.

— Пауль! — радостно вскочил с места Фидель, после чего заключил старого друга в мощные объятия. — Сколько ж мы с тобой не виделись?

— Да уж года два, — ответил Пауль, высвобождаясь из объятий и усаживаясь на диван. — Все никак не получалось снова сюда выбраться, но уж на этот раз не приехать я не мог. Все же у тебя юбилей завтра, да еще какой!

— Надеюсь, у тебя есть для меня хороший подарок? — подмигнул Кастро, садясь рядом с Зонненбергом. — Скажем, три-четыре новые дивизии?

— Как будто здесь мало дивизий вермахта, — усмехнулся Пауль. — Зачем тебе еще больше?

— Ну, а как же? — более серьезным тоном сказал Фидель. — Сам понимаешь, угроза вторжения всегда налицо. Или с моря, или с воздуха, или…

— Да не будет никакого вторжения, — махнул рукой Зонненберг. — Не нужны тебе новые дивизии. Сейчас международная обстановка достаточно спокойна.

— Ничего себе спокойна! — ответил Кастро. — Олимпиаду-то, которая в будущем году намечается, янки с англичанами бойкотировать собрались!

— А как же иначе? — развел руками Пауль. — Ведь она будет в Москве, а Советский Союз натовцы не признают. Будь она во Владивостоке, мы бы тоже туда не поехали. Да и вы.

— Ну уж в Москву-то поедем непременно! — хмыкнул Фидель. — А что англосаксов там не будет, так это и к лучшему. Выиграем кучу медалей, футбольный турнир выиграем, баскетбольный тоже… Может, и в боксе чего перепадет.

— Ты всегда был неисправимым оптимистом, — усмехнулся Зонненберг. — И два года назад, и пять лет назад, и семь… Ты совсем не изменился, Фидель.

— И ты совсем не изменился, Пауль, — сказал Кастро. — С нашей самой первой встречи. Помнишь, как мы в первый раз познакомились?

— О да! Такое не забывается…

* * *

— Значит, никакой помощи не будет? — разочарованно протянул Фидель.

В ответ Пауль — так звали немца, только что высадившегося на берег — немного задумался, после чего медленно заговорил, тщательно подбирая слова:

— Это зависит от того, какой помощи вы от нас ждете. Мы приехали сюда не на военных кораблях, а на транспортных судах. У нас на борту нет ни одного солдата. Я сам представляю не вермахт, не абвер и не гестапо — моя миссия скорее дипломатическая, пусть и не вполне официальная. Иными словами, товарищ Кастро, мы не можем помочь вам победить врага. Но мы можем ваших людей… эвакуировать.

— Нет! — гордо воскликнул Че Гевара. — Лучше мы погибнем на этом пляже с оружием в руках!

— Заткнись! — не выдержал Фидель. — Какую, по-твоему, пользу наша напрасная гибель принесет делу революции? А если мы спасем армию сейчас, то это даст нам шанс одержать победу потом!

— Опять потом… — скривился Гевара, но все же заткнулся.

— А хватит ли у нас времени? — с тревогой в голосе сказал Рауль Кастро. — Сколько часов займет эвакуация?

— Я думаю, — медленно протянул Пауль, глядя по сторонам и оценивая численность остатков Повстанческой армии, — на организованную погрузку уйдет часов шесть-семь.

— А фалангисты могут начать наступление с минуты на минуту! — грустно покачал головой Рауль. — Что же делать?

— Спокойно! — твердым голосом произнес Фидель. — Я знаю, что делать. Нам нужен белый флаг!

— Как, ты собираешься сдаваться? Предатель! — выхватил револьвер Гевара.

— Че, да успокойся ты, — махнул рукой Рауль. — Фидель собирается послать к испанцам парламентера.

— Нет, — покачал головой Фидель. — Я пойду к Франко сам.

* * *

— Вот что меня сразу в тебе поразило, — сказал Пауль. — Ну какой бы еще командир сам вызвался быть парламентером?

— Янки называют это «микроменеджмент», — усмехнулся Кастро. — Я просто не мог доверить такое важное дело кому-нибудь другому. А знаешь, что меня в тебе особенно поразило? Твой безупречный испанский! Я все эти годы старательно учу немецкий, но ты уже тогда владел испанским лучше, чем я владею немецким сейчас.

— Понимаешь, Фидель, — ответил Зонненберг, — я ведь начал учить его еще в детстве. Меня, можно сказать, заразил этим языком мой отец, который ездил добровольцем в Испанию еще в тридцатых. Он и до сих пор вспоминает то время с ностальгией, когда защищать Республику от франкистов приехал народ со всего света. Тогда-то мы действительно дружили с русскими, а не то что как сейчас… Да что русские! Там ведь и американцы с англичанами были. Отец хвастается, что был знаком с самим Хемингуэем. И даже… — тут Пауль немного понизил голос, — с Оруэллом.

— Ты голос не понижай, не надо, — засмеялся Фидель. — У нас тут цензуры нет, свобода печати полная. Бояться нечего.

— Хорошо тут у вас, — вздохнул Пауль. — Недаром в Германии и прочих соцстранах вас называют Островком Свободы.

— А что, хорошее название, — хмыкнул Кастро. — Пусть и не совсем правильное…

* * *

— Он здесь, каудильо, — доложил Хуан.

Хуаном звали одного из испанцев, которые привели Фиделя в городскую управу, временно используемую фалангистами в качестве штаба. Здесь, в кабинете мэра Санта Круз дель Норте, расположился сам генерал Франко.

— Оставьте его наедине со мной, — распорядился предводитель Фаланги.

— Стало быть, вас следует называть «каудильо»? — хмыкнул Фидель, когда конвоиры вышли.

— Да, господин Кастро, — ответил Франко, — я предпочитаю, чтобы меня называли именно так. Ведь называют же «фюрером» Вальтера Ульбрихта, чьим ставленником вы безусловно являетесь.

— Я не являюсь чьим бы то ни было ставленником! — запальчиво возразил Кастро. — Я борюсь за свободу моей родины. А вот что здесь делаете вы? Вашим фалангистам давно пора на покой — они свое уже отвоевали.

— Тем не менее, — спокойно ответил генерал, — вы не можете отрицать тот факт, что в военном искусстве мои ветераны вашему… воинству нисколько не уступают. Скорее наоборот. Мы находимся на грани победы, а вы — в шаге от разгрома.

— Но зачем вам эта победа? — задал Фидель вопрос, который вовсе не был риторическим. — Ведь это не ваша война.

— Ошибаетесь, господин Кастро, — покачал головой Франко. — В свое время я пытался уничтожить безбожную красную нечисть в своей родной Испании. Увы, моя миссия успехом не увенчалась. Но сейчас я могу раздавить красную гадину здесь, на этом благословенном острове, где некогда нашли приют я и мои боевые товарищи. Приехав на Кубу, я тоже стал в какой-то мере кубинцем. И я не желаю, чтобы с моей новой родиной случилось то же, что и с прежней.

— Хорошо, каудильо, — вздохнул Кастро. — Я понимаю, что вы намерены добиться победы во что бы то ни стало. И я не буду вам в этом мешать. Я прошу у вас лишь одного — дайте нам несколько часов.

— Для чего? — с подозрением в голосе спросил генерал.

— Для того, чтобы мы успели погрузиться на пришедшие час назад германские корабли. И отплыть.

— Ага! — торжествующим тоном воскликнул Франко. — Значит, вы все-таки агент Берлина!

— Я не агент Берлина. Появление этих кораблей было для меня таким же сюрпризом, как и для вас.

— Впрочем, это не имеет значения, — махнул рукой генерал. — Меня интересует совсем другое. Почему, собственно, я должен отпустить вас с миром?

— Скажите мне, каудильо, — ответил вопросом на вопрос Фидель, — сколько у вас осталось бойцов?

— Меньше, чем хотелось бы, — уклончиво ответил Франко.

— А ведь если вы сейчас пойдете в атаку, их останется еще меньше, верно? Зато если вы подождете несколько часов, все ваши боевые товарищи останутся в живых. И вы одержите столь желанную вам победу. А мы уплывем восвояси. Так зачем же нам друг другу мешать?

— Возможно, вы и правы, — медленно произнес генерал, явно над чем-то задумавшись, — В конце концов, двадцать лет назад мы тоже проиграли. И покинули родину, оставив ее победителям. Так почему бы вам сейчас не сделать то же самое? Пожалуй, это будет по-своему справедливо…

— Я тоже так полагаю, каудильо, — не стал возражать Кастро.

— Хорошо, — сказал Франко. — Хорошо, мы дадим вам… ну, скажем, десять часов. Этого времени вам хватит?

— Да, каудильо.

— Хорошо, — снова сказал генерал. — Вы очень интересный собеседник, господин Кастро, и я бы с удовольствием продолжил наш разговор… когда-нибудь потом. А сейчас, увы, нам следует распрощаться.

И Франко протянул Фиделю руку.

* * *

— Я до сих пор помню то рукопожатие, — сказал Фидель. — Что ни говори, а не уважать такого человека невозможно.

— Это верно, — кивнул Пауль, снова невольно понизив голос.

— А больше мы с ним, конечно, так и не увиделись, — задумчиво произнес Кастро. — И теперь уже не увидимся. А жаль.

— Ну, я думаю, — усмехнулся Зонненберг, — вы часто видели друг друга по телевизору.

— Да, конечно, — пожал плечами Фидель, — но это ведь не то же самое…

— А помнишь наш разговор на корабле? — попытался Пауль отвлечь друга от грустных мыслей, переведя разговор на другую тему. — Через два дня после отплытия?

— А как же! — ответил Кастро. — В тот день я многое понял…

* * *

— Я не буду тебе врать, Пауль, — сказал Фидель Зонненбергу, с которым уже успел перейти на «ты». — Да, мы хотели совершить революцию без всякой иностранной поддержки. И все же я не понимаю, почему вы так и не пришли нам на подмогу.

Больше в кают-компании теплохода «Август Бебель» не было никого.

— А почему ты, Фидель, думаешь, — не сразу ответил Пауль, — что мы были в силах оказать вам весомую поддержку?

— То есть как?! — возмутился Кастро. — Да ведь мир социализма простирается от Атлантики до Сибири! Да ведь у вас громадная территория с населением! Да ведь вермахт — самая большая в мире армия! И после этого ты еще будешь утверждать, что у вас не хватает сил?!

— Да, Фидель, я утверждаю именно это, — грустно сказал Зонненберг. — Ты совершенно прав — мы занимаем громадную территорию. Взять хотя бы Европу — а ведь есть еще огромная Россия! Однако все эти миллионы квадратных километров вермахту приходится контролировать, охранять, защищать — как от внешних врагов, так и от внутренних. Ты можешь себе представить, сколько для всего этого нужно солдат? а техники? а миллионов рейхсмарок, идущих на военные нужды? Уже после войны Тельман понял, что Германия, образно говоря, откусила больше, чем может прожевать.

— Но ведь у вас есть союзники! — возразил Фидель. — Почти вся Европа! Десятка два стран, не меньше!

— Какие же это союзники? — печально усмехнулся Пауль. — На кого из них мы можем рассчитывать? Ну, на итальянцев, на испанцев. Еще на финнов. А остальные наши «друзья», Фидель, союзниками только называются. Мы ведь их к «дружбе» принудили силой. Потому-то и армии у них крошечные — да и ненадежные к тому же. Возьми хотя бы Россию. Помнишь, как пару лет назад Берия хотел Сталина из Мавзолея выбросить? А ведь потом бы и нас послал подальше, это уж точно. Хорошо еще, мы приняли меры и поставили этого предателя к стенке. Авось Хрущев поумнее окажется.

— Да, помню, — кивнул Кастро. — Но ведь Хрущев осудил Берию…

— Пока что осудил, да, — пожал плечами Зонненберг. — Все они до поры до времени ведут себя тихо и клянутся в вечной дружбе. Но верить им нельзя ни на грош. Все эти русские, французы, норвежцы, греки — союзники со знаком «минус», если можно так выразиться. За ними глаз да глаз нужен, так что вреда от таких союзников куда больше, чем пользы. А ведь есть еще Индонезия, доставшаяся нам в 40-м году в наследство от «освобожденных» голландцев. Пришлось и там основать Народную Республику. А ведь обстановка в Индонезии сейчас неспокойна — они того и гляди взбунтуются, тем более что их япошки с американцами подстрекают. Вот и держим там большой гарнизон. Как будто нам мало Европы и России! Так что лишних корпусов, Фидель, у нас нет. И даже дивизий.

— Вот как оно, значит… — протянул Фидель.

Предводитель кубинских революционеров был похож на маленького ребенка, который только что случайно узнал, что Санта-Клауса не существует.

— Подожди! — вдруг встрепенулся Кастро. — Так что же это получается? Выходит, в холодной войне вот-вот победит Запад?

— Да не победит Запад, не бойся, — усмехнулся Пауль. — Во-первых, военный конфликт между Западом и нами практически исключен, ибо и у нас, и у них есть атомное оружие. Во-вторых, силы Запада тоже отнюдь не велики. Как известно, в НАТО входят только шесть стран. Конечно, к этому можно добавить Дальний Восток и Австралию с Новой Зеландией, но все равно пушечного мяса у Запада не так уж много. Не забывай, что армия в Америке добровольная. И в Канаде с Англией тоже, равно как и в ДВР. Поэтому и у них сил едва хватает на то, чтобы защищаться от нас. Надо ведь держать войска на всех «прифронтовых» границах — и на португальско-испанской, и на турецко-болгарской, и на турецко-советской. И, конечно, на дальневосточно-советской. Так что победа в холодной войне не светит никому. Можно сказать, в мире существует паритет — наша планета, по сути, поделена на сферы влияния.

— И как же именно она поделена? — спросил Фидель.

— Европа с Россией наши, — ответил Зонненберг. — Восточная Азия — ну, это япошки. С ними никто ссориться не хочет — ни мы, ни Запад. Ведь у Японии тоже есть атомная бомба. Да и какой смысл иметь двух врагов вместо одного? Так что Сфера однозначно японская, тут спору нет. Ну, а Западу принадлежат Северная Америка, европейские члены НАТО, Австралия с Новой Зеландией, ДВР — и, конечно, Западное полушарие. Доктрина Монро и теперь живее всех живых.

— Значит, вся Латинская Америка… — побледнел Кастро.

— Да, Фидель, вся Латинская Америка является зоной американских интересов. Уверяю тебя, ЦРУ пристально следит за всеми южноамериканскими и центральноамериканскими странами. И как только в одной из них придет к власти левое правительство, которое потом пожелает дружить с Германией — все, через неделю-другую этому правительству конец. Тут же найдется мощная оппозиция, которую Штаты всемерно поддержат. В конце концов, Германия далеко, а Америка под боком.

— Но ведь нам янки не мешали… — недоуменно сказал Фидель.

— Это потому, что до сих пор им было все равно, кто у вас там на Кубе победит — Батиста или Кастро. Американцам давно уже надоели авторитарность и коррумпированность батистовского режима. Они вполне могли ожидать, что из тебя получится более приличный президент. Но как только бы ты после победы заговорил о социализме и о союзе с Рейхом… Нет, этого Америка бы не допустила.

— Ясно… — грустно кивнул головой Кастро. — Получается, что вся холодная война состоит в том, что и вы, и Запад охраняете свои сферы влияния? А о наступлении обе стороны уже давно позабыли?

— Ну почему же? — усмехнулся Пауль. — Есть ведь еще Африка, Ближний Восток, Индостан, наконец. Вот там действительно можно повоевать — чужими руками, конечно. Скажем, мы можем поддержать Египет и Сирию против Израиля, а Запад — Пакистан против Индии. Естественно, поддержать не войсками, а оружием — в крайнем случае, еще и военными советниками. Ну, а в Африке и вовсе раздолье — как только новая страна получает независимость, так сразу находятся местные претенденты на власть — один прогерманский, другой прозападный. Вот тут баланс сил может иногда меняться. Но на общий паритет это практически не влияет.

— Стало быть, — вздохнул Фидель, — у африканских стран еще есть какой-то шанс хоть что-нибудь изменить. А моя Куба всегда будет стонать под гнетом американских империалистов. Так?

— Я не очень люблю слово «всегда», — задумчиво ответил Зонненберг. — Однако в ближайшее время, боюсь, изменений к лучшему ждать не приходится…

* * *

— А ведь я был прав, — заметил Пауль. — Ты же знаешь, что произошло в Чили, в Венесуэле, в Панаме. В каждой из этих стран правые мятежники быстро добились успеха. А вот левые восстания — как в Никарагуа, так и в Сальвадоре — были, напротив, подавлены в считанные дни. В своем полушарии Вашингтон не дремлет.

— Да, баланс сил остался практически тем же, — признал Кастро. — Если не считать…

— Ну да, если не считать Индонезии, где мы долго воевали, а в итоге все равно оттуда ушли, — сказал Зонненберг без особого сожаления в голосе. — Хорошо еще, она переметнулась к япошкам, а не к Западу.

— Товарищ президент! — в кабинет снова вошел секретарь. — Извините, что перебиваю, но там на площади собрался народ.

— Демонстрация протеста? — удивленно спросил Фидель.

— Нет-нет, товарищ президент, что вы! — усмехнулся Мигель. — Протесты обычно на окраинах бывают. А ко дворцу люди приходят, чтобы на вас посмотреть. И послушать. Тем более что завтра юбилей.

— Ладно, ладно, товарищ Эрнандес, — скромно потупился Кастро, немного покраснев. — Через пару минут буду. Скажу народу небольшую речь.

— Через пару минут?! — изумился вслух Пауль, когда секретарь вышел. — А когда же ты будешь свою речь готовить?

— А зачем ее готовить? — пожал плечами Фидель. — Придумаю что-нибудь на ходу.

— И ты, что… всегда так делаешь? Всегда произносишь речи без подготовки?

— Конечно, — немного недоуменно сказал Кастро. — А ваш Хонеккер разве делает по-другому? Или он вроде этого русского с бровями… как его там… ну, который без бумажки слова сказать не в силах?

— Ну, фюрер, конечно, не чета Брежневу, — ответил Зонненберг, — но все же речи следует писать заранее, чтобы не нарушать торжественности момента.

— Ладно, пошли на балкон, — поднялся с места Фидель.

— Вместе? — удивился Пауль. — Лучше я тебя здесь подожду.

— Нет, ты мне понадобишься, — сказал Кастро. — Спрячешься за занавеской — я тебе покажу, где именно — а потом, когда я скажу «вот этот человек!» — выйдешь на балкон и станешь рядом со мной. Понял?

— Нет, не понял, — честно ответил Зонненберг, но за Фиделем все же последовал.

* * *

— Значит, ты уверен? — спросил Пауль.

— Да, — коротко ответил Фидель.

Опираясь на перила палубы, Кастро задумчиво смотрел за борт теплохода.

— И твои товарищи тоже? — задал новый вопрос Зонненберг.

— И они тоже. Мы еще утром все окончательно решили.

— Хорошо, — кивнул головой Пауль. — Тогда я сейчас пойду и передам приказ о смене курса.

— Передавай, — ответил Фидель, по-прежнему любуясь морскими волнами.

Пожав плечами, Зонненберг зашагал прочь — но тут же остановился и вернулся обратно.

— Послушай, Фидель… — спросил Пауль нового друга. — А что вы там собираетесь делать?

— Там видно будет, — флегматичным тоном сказал Кастро. — Может быть, залижем раны, наберем новых ребят, снарядим корабли — и через пару лет вернемся домой. Высадимся где-нибудь… ну, хотя бы в Плайя-Хирон. И на этот раз все же победим.

— Ты сказал «может быть», — заметил Зонненберг. — То есть возможно и другое развитие событий?

— Посмотрим… — уклончиво ответил Фидель.

* * *

Как и всегда, народ на площади перед дворцом приветствовал своего президента рукоплесканиями и радостными криками, местами переходящими в восторженные вопли.

— Товарищи! — обратился к собравшимся Фидель Кастро. — Друзья! Сограждане!

Народ зааплодировал еще сильнее, но крики понемногу прекратились — в конце концов, невежливо перебивать человека, произносящего речь. А уж тем более любимого президента.

— Я очень рад вас всех здесь приветствовать! — продолжил Фидель. — Я несказанно счастлив видеть людей, пришедших поздравить меня с завтрашним юбилеем. Не буду скрывать, юбилей выдался приятный — пятнадцать лет назад вы избрали меня главой нашего государства. Однако сегодня я хотел бы упомянуть о других событиях, которые произошли не пятнадцать, а двадцать лет назад.

Собравшиеся снова зааплодировали — хотя и не все из них поняли, что именно президент имеет в виду.

— Двадцать лет назад, — сказал Кастро, — в 1959 году, я и мои товарищи были близки к тому, чтобы освободить Кубу от гнета помещиков, капиталистов и американцев. Увы, мы потерпели поражение — нам помешали победить вооруженные до зубов фалангисты во главе с Франко!

Народ снова зашумел, но теперь уже недовольно.

Что и говорить, подумал Фидель, Франко здесь не любят. Очень не любят.

А вот на Кубе ему повезло больше, мелькнула у Кастро новая мысль. Победив нас, он с триумфом вернулся в Гавану и занял опустевшее президентское кресло. Так и управлял потом Кубой до самой смерти.

— И вот в ту суровую минуту, — продолжил Фидель, дождавшись, когда шум утихнет, — к нам, кубинским повстанцам, пришел на помощь вот этот человек!

И Кастро театральным жестом указал на балконную дверь. Откуда тут же вышел Пауль, до сих пор прятавшийся за занавеской.

— Позвольте мне, товарищи, — сказал Фидель, стараясь перекричать новые аплодисменты, — представить вам моего лучшего друга Пауля Зонненберга. Это он приехал тогда за нами, погрузил нас на транспортные суда и привез сюда, в эту замечательную страну!

Народ зааплодировал еще громче. Каждому человеку приятно, когда его страну называют замечательной.

— И потому, друзья мои, — торжественным тоном произнес Кастро, — я хочу сегодня поблагодарить всех. И моего друга Пауля, который не оставил нас тогда в беде. И эту прекрасную страну, в которой нас встретили как героев. И этот славный народ, который через пять лет оказал мне величайшую честь, избрав меня своим президентом. Да здравствует испанский народ! Да здравствует Испанская Федеративная Республика!! Да здравствует социалистическая демократия!!!

На этом речь Фиделя была окончена. Можно было помахать народу рукой — и уйти восвояси. Но уходить Кастро не хотелось.

Он по-прежнему стоял и смотрел на площадь. Он видел людей, которые совершенно искренне рукоплескали, кричали и размахивали плакатами. Причем надписи на плакатах были не только испанскими — похоже было, что некоторые из гостей столицы приехали из Каталонии с Басконией. А уж в этих полунезависимых автономиях президента Кастро любили не меньше, чем в самом Мадриде.

И чем дольше Фидель стоял и смотрел на все это великолепие, тем больше он понимал, как же ему все-таки несказанно повезло. Подобно европейскому еврею, отправляющемуся в Израиль, он приехал двадцать лет назад на историческую родину, откуда некогда отправились на каравеллах в Новый Свет его далекие предки. И вот он, Фидель Кастро Рус, потомок конкистадоров, вернулся домой, в Испанию. Которая теперь лежит у его ног.

А все потому, что на пути кубинской революции встал Франко. Тоже, кстати, испанец.

Что ж, подумал Фидель, что ни делается, все к лучшему.

Октябрь 2004 — март 2005 года, Сент-Луис — Альтерштадт

Content

Шварц Миротвор и др Всё не так

Миротвор Шварц, Август Мак Брелан ВСЁ НЕ ТАК

Рассказ первый Вниз по течению

Рассказ второй Страдания молодого Вальтера

Рассказ третий За рубежом

Рассказ четвертый Три недели

Рассказ пятый Былое и думы Фиделя Кастро