Сборник рассказов

МЕДУЗОН

Ересь хоруса № 37

Дэн Абнетт

МЕДУЗОН

Хирургических лазеров там не было.

Массированный ракетный удар над Исстваном V поразил «Ионобокого» в левый борт, вскрыв корабль вдоль от боковых теплообменников на корме, что привело к разгерметизации восьми десантных отсеков, а также помещений апотекариона. Маленькая вспомогательная станция медикае, расположенная по правому борту, не справлялась с потоком пациентов в критическом состоянии. Умирающих легионеров на жестких носилках рядами складывали в вестибюле.

Шадрак всего лишь потерял кисть, поэтому отправился в пункт сортировки раненых, организованный в носовом трюме. Большую часть персонала там составляли перепуганные сервы, привлеченные из экипажа корабля. Единственным апотекарием был Горгонсон из клана Локопт, остальные его коллеги трудились в полном хаосе вспомогательной станции.

— Иссечь, — приказал он ждущему рядом человеку, посмотрев на руку Шадрака. — Очистить до костей предплечья. Оставь немного мышечной ткани для подсоединения и приживления. Когда вернусь, поставлю аугметику.

Шадраку Горгонсон ничего не сказал. Не о чем было говорить.

Хотя нет, говорить было очень даже о чем — только подходящих слов не находилось.

Он обращался с Шадраком, как со сломанным механизмом, который нужно починить, а не как с братом, старым другом или таким же сыном Терры. Даже не посмотрев ему в глаза, апотекарий перешел к следующему пациенту: легионеру со шлемом, прикипевшим к скуле после попадания из мелты.

Санитар оказался молодым мичманом, с веснушчатым лицом и рыжими волосами. Словно съежившийся от волнения, он выглядел маленьким мальчиком рядом с громадным Шадраком.

— Присаживайтесь, господин, — пробормотал парень, указывая на позаимствованное из каюты для гостей мягкое кресло, рядом с которым стояла металлическая тележка.

Шадраку не очень нравилось обращение «господин». Он был капитаном, и звания ему было более чем достаточно. Впрочем, легионер чувствовал себя слишком усталым и опустошенным, чтобы поправлять серва. Воину казалось, что он превратился в одну из гробниц Альбии, которые посещал ребенком: огромную и несокрушимую, но давно лишенную драгоценных вещей, когда-то хранившихся там.

Здоровой рукой Шадрак снял шлем и поставил его на палубу. Затем расстегнул перевязь, чтобы висевшие на ней болт-пистолет и гладий не мешали сидеть. На поясе также имелись петли под запасные магазины — но самих магазинов не было.

Кресло затрещало под весом облаченного в доспех легионера. Водрузив сабатоны на полочку для ног, Шадрак откинулся на спинку и положил изуродованную левую руку на тележку. Можно было бы сказать «ладонью вверх», если бы у него ещё оставалась ладонь.

Санитар уставился на рану. Шадрак лишился почти всех пальцев, кисть походила на окровавленную митенку из обугленного мяса, а сломанные костяшки торчали из неё, будто веточки. Композитный керамитовый наруч брони, выкрашенной в цвет черного железа, смялся у обшлага, впившись рваными краями в вывихнутое запястье.

— Вам больно?

Вообще говоря, Шадрак не чувствовал боли, по крайней мере, физической. Другая боль была слишком необъятной, слишком беспримесной.

— Нет, — ответил удивленный легионер.

— У меня нет общих обезболивающих, — неохотно признался парень. — Есть немного местных анальгетиков, но запасы настолько…

— Просто делай, что нужно, — перебил Шадрак. В момент ранения его тело самостоятельно отключило множество нервных рецепторов, и левая рука теперь почти ничего не чувствовала. Кисть висела мертвым грузом, словно часть снаряжения, которую легионер не мог отстегнуть и убрать.

— И хирургических лазеров тут тоже нет, — извинился серв, начиная протирать ручную пилу для костей стерильным тампоном. Шадрак видел, что у парня трясутся руки.

В других обстоятельствах, на другой войне, легионера могла бы рассмешить абсолютная убогость ситуации. Но сейчас и его запасы веселья опустели, будто гробницы Альбии.

Шадрак вздохнул.

— Ты не сможешь распилить наруч этой штукой, — сообщил он, и показалось, что санитар вот-вот запаникует. — У тебя вообще есть медицинская подготовка?

— Я — младший артиллерийский офицер, господин, — ответил парень. — Но у меня имеется сертификат санитара.

Опять этот «господин»…

Потянувшись правой рукой, Шадрак отстегнул налокотник, который свалился на пол. Затем он раскрыл зажимы на сгибе локтя и посередине предплечья, после чего стянул композитный керамитово-пластальной наруч. На нем ещё болтались остатки латной перчатки, а смявшиеся крепления на запястье впились в плоть, и их пришлось выдирать с некоторым усилием. На палубу полетели кусочки мяса и брызги крови.

Следом легионер содрал рукав поддоспешника, просто разорвав ткань. Обнажившаяся кожа, бледная, словно кость, ярко контрастировала с темным месивом искалеченной кисти.

— Что с вами случилось? — спросил мичман, вытаращив глаза при виде полностью открывшейся раны.

— Гор случился, — ответил Шадрак.

Он снова опустил руку на тележку. Осторожно подойдя к пациенту, санитар обрызгал рану контрсептиком* из склянки, причем руки у него продолжали трястись. Взявшись за костную пилу, парень сверился с анатомической диаграммой, которую вывел на экран своего инфопланшета. Шадрак чувствовал, что мичман просто умирает от желания переспросить насчет Гора, но не решается.

Санитар установил зазубренное лезвие пилы чуть выше изодранного запястья. Кожу покрывали пятна быстро свернувшейся крови, и парень вытер их тампоном, прежде чем сделать первый разрез.

Конечно, легионер ощутил боль, но она показалась слабой и далекой. Откинувшись в кресле, Шадрак постарался не обращать на неё внимания. Он смотрел на скрытый в тенях потолок трюма, во тьму за подвесными люменами. Разум воина наполнялся воспоминаниями, теми, что были раньше боли, и он пытался забраться как можно дальше в прошлое. До этого небольшого неудобства, до намного более страшной раны Зоны Высадки, до Медузы, до Горгона, до Великого Крестового похода…

Шадрак подумал о Терре, о последних годах Объединительных войн. О своих первых днях среди Буреносцев и службе под началом лорда-командующего Амадея ДюКаина на африкейском и пантихоокеанском театрах военных действий. Тогда никто из воинов, справедливо гордившихся вновь обретенной, генетически унаследованной мощью, не знал, кем станут Буреносцы, через какие перемены в структуре им придется пройти, и кому на самом деле принадлежит их верность. Узнав это впоследствии, воины всем сердцем приняли изменения. Речь ведь шла не о преобразовании или восстановлении легиона, хотя, судьбы свидетели, космодесантники Десятого всегда славились способностью к быстрому восстановлению.

Речь шла о вознесении.

О благословении. О том, чтобы оказаться рядом с твоим примархом, стать одним из его людей. Шадрак отказался от терранской фамилии, обрывка смертной жизни, которым всё равно уже не пользовался, и принял имя Медузон, чтобы показать и утвердить преданность отцу через название его родного мира.

Так он стал Шадраком Медузоном из клана Сорргол, капитаном десятой роты. Буреносцы времен Объединения стали Железными Руками. Они думали, что в будущем их ждет одна только слава.

Даже если, по стечению обстоятельств, Железную Десятку постигало тяжкое бедствие на поле боя, это было славное бедствие, обретенное на службе Императору.

Никто из них никогда не ожидал нынешней бесславной погибели. Никто из них даже представить себе не мог беспримесное предательство такого размаха.

Никто из них не знал, что бывает настолько сильное чувство потери и такая боль.

— Извините, — сказал санитар.

Шадрак открыл глаза.

Несмотря на быструю свертываемость крови легионера и зажимы для сосудов, верхний лоток тележки заливала алая жидкость. По капле стекая с краев, она образовывала на полу прямоугольный, начерченный брызгами ореол. На запястье Шадрака обнаружились несколько окровавленных пробных надрезов; там, где молодой серв всё-таки нашел податливый участок и обрел уверенность в себе, зияла рваная борозда, похожая на разинутый рот. Кость, впрочем, оказалась едва поцарапанной.

Руки парня тряслись сильнее прежнего.

— У вас очень… очень крепкие кости, господин.

Медузон заметил, что рыжий санитар вспотел.

— Так и задумано, — ответил легионер, садясь прямо. — Дай мне планшет.

Приняв у серва инфопланшет, Шадрак изучил анатомическую диаграмму с тем же бесстрастием, с каким мог бы рассматривать чертеж механизма. Обратив внимание на форму костей, он соотнес изображение с остатками запястья, затем отметил, где проходят кровеносные сосуды и сухожилия. Не забыл Медузон и про рекомендованные соединительные точки для структурного и неврального протезирования.

— Я сам все сделаю, — произнес Шадрак, возвращая планшет. — Так будет быстрее.

Парень медленно протянул ему окровавленную пилу, но легионер уже перегнулся через подлокотник и вытащил гладий из ножен. Расположив клинок вдоль неровного направляющего разреза, Медузон помедлил — и отсек изуродованную кисть одним быстрым ударом. Стукнувшись о край тележки, она свалилась в лужу крови на палубе. Серв поколебался, словно собираясь вежливо поднять отрубленную кисть и вернуть хозяину. Потом он пришел в себя, уронил пилу и поспешно принялся обрабатывать рану ватными тампонами и зажимами для сосудов.

— Если всё равно будет больно, — сказал Шадрак, пока санитар плотно перевязывал обрубок, — лучше не тянуть.

«Хороший совет, — подумал он. — Полезен в гребаной куче случаев».

Через час вернулся Горгонсон и осмотрел рану.

— Сам всё сделал?

— Показалось, что так будет лучше, — ответил Медузон.

— Ты не хирург, — указал апотекарий.

— А я и не претендую. Но твой парень явно собирался обстругивать меня до тех пор, пока не остался бы один позвоночник да челюсти.

Горгонсон нахмурился.

— Учитывая обстоятельства, мы делаем всё возможное.

— Знаешь, он за десять минут измордовал меня сильнее, чем гребаные Сыны Гора смогли бы за неделю.

— Даже не шути над этим, — прошипел Горгонсон, яростно уставившись на него. — Чтоб тебя, Шадрак, не смей так говорить об этом вслух.

— Тебе кажется, что я не разгневан? — спросил Медузон. — Я уже за пределами ярости. В совершенно другом месте, тут только раскаленный добела жар и кипящая кровь. Я собираюсь прикончить и сжечь каждого из проклятых ублюдков. Приделай мне новую руку, и я тут же этим займусь.

Апотекарий помедлил. Они знали друг друга двадцать четыре десятилетия, и Горан Горгонсон, как и Шадрак, был Буреносцем, сыном Терры. Они сражались бок о бок в Объединительных войнах, а после вознесения Горан решил присоединиться к клану Локопт, который крепче остальных помнил о терранском аспекте основания легиона и уважал его. Но при этом апотекарий сменил имя на Горгонсона, чтобы выказать почтение примарху.

— Гнев ничем не поможет нам, земной брат, — тихо произнес Медузон, — только похоронит ещё надежнее. Гнев слеп, им руководствуются одни лишь глупцы. Я приберегаю его для смертельных ударов. Нам нужны холодные головы и ясные мысли. Речь идет о выживании, восстановлении, перестроении. Терра свидетель, восстановление нам удается превосходно — мы мастера этого дела, так воспользуемся же своими преимуществами.

— Они созывают совет, — произнес Горгонсон.

— Кто «они»?

— Отцы кланов.

— Совет кланов? — переспросил Шадрак. — Во имя Терры, ради чего? Кровные узы и происхождение здесь ни при чем.

— Уверен?

— Отцы кланов собираются принять командование? Коллективное командование?

— Думаю, да. В отсутствие… — Горан помедлил. Некоторые слова было слишком сложно произнести, некоторые имена было слишком тяжело вымолвить. — Отцы кланов пока что возьмут всё под контроль. Разве это не успокаивает, не придает уверенности? Они — ветераны, знающие…

— Только Совета кланов нам не хватало, — перебил Медузон. — Руководящий комитет? Бессмысленно. Нам нужен один определенный лидер.

— Не знал, что ты стремишься в командиры, — заметил Горгонсон.

Удивленный идеей друга, Шадрак какое-то время обдумывал услышанное.

— Не стремлюсь, — ответил он. — Никогда об этом не думал. Просто знаю, что нам нужно что-то прямо сейчас. Кто-то нужен. Иначе мы погибнем, превратимся в расколотые черепки.

Горан вздохнул.

— Любой апотекарий, даже самый лучший, скажет тебе, что можно пересадить потерянную руку, но нельзя пересадить потерянную голову.

— Значит, нужно научиться, — ответил Медузон.

За Горгонсоном стоял сервитор, державший на подносе аугментический протез.

— Ничего навороченного, — произнес апотекарий, доставая скребок и нейропаяльник. — Прокладочного биоматериала тоже не осталось, так что придется ждать, пока само приживется. Не напрягай кисть, она будет слабой. Возможно, несколько месяцев. Дай ей приработаться, излечиться.

Шадрак кивнул.

— Просто залатай меня, — ответил он. — Уверен, впереди много недель спокойного отдыха, так что всё заживет.

— Он мертв? — тихо спросил Горан, приступая к работе.

— Да.

— Ты точно знаешь?

— Амадей сказал мне, — ответил Медузон. — У него было подтверждение с поверхности.

— И лорд-командующий Амадей тоже мертв, — пробормотал апотекарий.

— Да, я видел это. Но его слово живет. Горгон погиб, нашего приемного отца Амадея тоже больше нет. Теперь нам остается лечь и умереть вместе с ними — или научиться пересаживать головы.

Чтобы собрать Совет, потребовалось восемь недель. Ещё восемь недель бегства. В военных делах Горгон всегда придерживался тактики «нанеси удар и двигайся дальше», но сейчас, по мнению Шадрака, легион двигался не туда.

Встреча состоялась под грязно-розовым небом Этерии, одинокой, покрытой серными пустошами скалы на краю сектора Оквет.

На низкой орбите висели двадцать девять кораблей, два из которых принадлежали Саламандрам, и три — Гвардии Ворона. Все они казались призрачными, напоминали грозовые тучи, скрытые за легкими серными облаками. Все они пережили Исстван.

Совет вышел не особенно представительным. На нем присутствовали всего пятеро Отцов кланов, судьба остальных оставалась неизвестной. Впрочем, по данным разведки, силы Железной Десятки были рассеяны после резни, обращены в бегство. Также удалось скрыться многим Саламандрам и Гвардейцам Ворона; сообщалось, что флоты Сынов Гора и Детей Императора безжалостно зачищают системы одну за другой, пытаясь уничтожить выживших до того, как они перегруппируются. Точных чисел ни у кого не было, но представлялось возможным, что в каждом из трех легионов осталось всего несколько тысяч воинов.

— Нас… раскололи, — произнес, поднимаясь на ноги, Лех Виркул, Отец клана Атраксиев. Легионеры собрались во дворе разрушенного монастыря, который был построен в Эру Раздора, и, как и сама Этерия, заброшен поколения назад. Слова воина эхом разнеслись среди необитаемых стен.

— Но не сломили, — ответил Отец клана Фельг, Лорсон Отринувший Плоть. — Другие, подобные нам, будут точно так же тайно встречаться. Мы разобщены, но не потеряны.

Виркул пожал плечами.

— Мы не можем перегруппироваться или скоординироваться, — сказал он. — Коммуникации перерезаны или находятся под угрозой. Никто не рискует проявить себя или подать открытый сигнал. Повсюду рыщут значительные силы предателей. Только заметив любого из нас, они обрушатся на него всей своей мощью.

— Наша структура пригодна для новых условий, господин Отец, — произнес Аугос Лумак, капитан из клана Аверниев. Он был одним из немногих воинов избранного подразделения их генного повелителя, что сумели уцелеть в резне. — Клановая иерархия, установленная Горгоном, сослужит нам хорошую службу. У нас независимые, перекрывающиеся командные структуры. Каждая группа сможет выжить по отдельности, благодаря собственному руководству, а затем соединиться с другими.

Отец клана Атраксиев кивнул.

— Будем на это надеяться. Только объединившись, мы сможем развернуться и нанести ответный удар.

— Тогда ответного удара никогда не будет, — заявил Шадрак Медузон.

Наступило молчание, прерываемое только стонами ветра над серной лагуной.

— Ты что-то сказал, капитан? — произнес избавленный от плоти Лорсон.

— И довольно громко, господин Отец, — отозвался Шадрак. — Проклятый магистр войны, чтоб его судьба сокрушила, не смилуется над нами и не даст перегруппироваться.

— Нам не нужна его милость, — издал синтезированное рычание Отец клана. — Как и его разрешение.

— А он не нуждался в нашей милости или разрешении, чтобы вырезать нас и убить нашего генетического и приемного отцов, — заметил Медузон. — И мы не остались одни, Саламандры и Гвардия Ворона рядом с нами.

Он указал на присутствующих воинов других легионов.

— Наши братья из Восемнадцатого и Девятнадцатого исповедуют иные философии войны. Мы можем учиться у них, учить друг друга. Мы можем отыскать новые способы сражаться, объединить железную силу Десятого с незаметностью Девятнадцатого и…

— Мы приветствуем здесь наших братьев из Восемнадцатого и Девятнадцатого, — сказал Виркул, Отец Атраксиев.

— Наши потери столь же велики и горестны, как и ваши, — произнес капитан Гвардии Ворона по имени Далкот. — Мы должны объединить силы…

— Мы приветствуем вас, — повторил Виркул, оборвав его.

— Но не наши речи? — спросил Далкот с горькой улыбкой.

— Всему свое время, — ответил Карел Мах, Отец клана Раукаан. — Сейчас время речей и дел Совета кланов. Мы воюем не так, как вы, сэр. Мы не опустимся до коварной тактики ударов и отходов.

— Не опуститесь? — переспросил кто-то из офицеров Гвардии Ворона.

— Я не хотел вас оскорбить.

— Во время перехода мы какое-то время обсуждали оперативные потребности с вашими капитанами, — продолжил Далкот. — Медузон из Сорргола согласился с моим предположением о том, что слияние тактик может принести…

— Капитан Медузон должен знать свое место, — перебил Виркул.

— Он не единственный офицер Десятого, согласившийся с нами, — указал Гвардеец Ворона.

— Но я делал это громче всех, поэтому сейчас высказываю наше мнение, — добавил Шадрак. — Восемь недель на уцелевших кораблях, бок о бок с братьями из других легионов. Разумеется, мы общались. Очевидно, что…

— Знай свое место, Медузон, — более решительно произнес Отец клана Атраксиев. — Знай свое место, терранец.

— Я прекрасно знаю свое место, — возразил Шадрак. — Сейчас, например, я стою где-то посреди пустоши на краю Галактики, а кругом воняет серой. Итак, любая задержка только ослабит нас. Мы уже не те, кем были, и никогда такими не станем. Гвардия Ворона готова сражаться. Использовать партизанскую тактику, если понадобится.

Далкот кивнул.

— Саламандры тоже готовы, — добавил Медузон.

Нурос, старший по званию из присутствующих воинов XVIII легиона, кивнул следом.

— Здесь обсуждаются дела Совета кланов, — сказал Лорсон Отринувший Плоть.

— И кажется, что Совет не понимает, в чем дело, — ответил Шадрак. — Когда мы проигрывали в войне, нас возвращали в анклавы и переформировывали. Нас делали сильнее, чем прежде. Но теперь нам недоступна подобная роскошь. Напомните, что мы делаем, когда проигрываем на поле боя вдали от анклавов?

— Восстанавливаем всё, как можем, — произнес Карел Мах. — Делаем полевой ремонт. Максимально используем доступные ресурсы.

— Сейчас мы в такой же ситуации, — указал Шадрак. — И что нам доступно? Славное братство других легионов. Возможность научиться чему-то, изменить себя, перестроиться в нечто неожиданное для предателей.

— Довольно! — рявкнул Джебез Ауг, железный отец из клана Сорргол, рожденный на Медузе. Почетный статус давал ему огромное влияние. — Ты позоришь наш клан неуместными замечаниями, терранец.

— Я говорил только с уважением, — возразил Медузон.

— Ты выказал чрезвычайно мало уважения Совету, — произнес Аан Колвер, Отец клана Унгаварр.

— Именно так, потому что вы его и не заслуживаете, — заявил Шадрак. — Я говорил с уважением к нашему генетическому повелителю.

— Немедленно выведите капитана отсюда, — приказал Виркул, обращаясь к Аугу. — Ему нужно время, чтобы успокоиться и смирить непослушный язык.

— Что за игру ты ведешь? — спросил Ауг, окруженный аурой гнева, словно силовым щитом. Они с Шадраком стояли на едком берегу серного озера, и кислотная дымка клубилась вокруг, как дым над полем боя.

— А что? Надо было язык прикусить? Даже сейчас, в нынешнем положении?

— Отца клана Сорргол здесь нет, — напомнил Джебез. — Ты опозорил нас на глазах…

— Я тебя опозорил? — Медузон покачал головой. — Это действительно имеет значение сейчас? В чем постыдность открытого выступления? Судьбы на небесах, мы уже достаточно опозорились! Отцы кланов слепо шарят вокруг, пытаясь найти то, что мы утратили навсегда. Пока они примут решение, нас уже обнаружат и перережут. Или, если они всё-таки примут решение, оно окажется неверным, и нас всё равно перережут!

— Нам нужно объединиться, Шадрак, — ответил железный отец. — Хотя бы ради боевого духа.

— Согласен. Но под одним военачальником, с единой целью.

— Единый лидер? — горько усмехнулся Ауг. — И кто же?

— Может, ты?

Джебез сплюнул и отвернулся.

— Никто не хочет, — сказал Медузон. — Никто из нас. Ни один капитан, ни один железный отец. Вот почему Отцы кланов приняли командование — от них исходит ощущение безопасности, цельности, скрепленное нашим кровным родством. В нынешние времена потерь мы ищем уверенность в братских узах. Но Отцы принимают групповые решения, поэтому никто не взваливает груз ответственности на себя одного. Никто, чтоб их, не хочет! Потому-то никто и не выступает вперед, и не призывает собраться вокруг него.

Шадрак посмотрел на Ауга.

— Никто не хочет, чтобы в нем увидели человека, который пытается заменить Горгона. Никто не желает заменять Амадея ДюКаина. Никто не хочет показаться настолько дерзким и нахальным. И я это понимаю.

Медузон помолчал.

— Но нам нужно снова поднять бурю. Никто не желает командовать. Никто не хочет показаться высокомерным наглецом, вообразившим, что справится с ролью примарха. Но речь идет не о желаниях, или гордости, или тщеславных амбициях. Речь идет о необходимости.

— Такие разговоры погубят тебя, терранец, — заметил Джебез.

— Нет! — рявкнул Шадрак, указывая в сторону монастыря. — Такие разговоры погубят всех нас!

Он опустил руку. Плоть в месте сращения ещё не зажила окончательно и до сих пор ужасно болела, а Медузон растревожил её резким жестом.

— Согласно заявлению одного медицинского эксперта, голову пересадить невозможно, — сказал он.

Джебез Ауг, в котором осталось очень мало плоти, издал сухой смешок. Переступив с ноги на ногу, он вытер губы тыльной стороной ладони.

— Не нужно быть медицинским экспертом, чтобы знать это, — ответил железный отец.

— Я не имею в виду, что кто-то должен претендовать на место Горгона. Я не предполагаю, что кто-то должен счесть себя командиром, равным Феррусу Манусу, или попытаться стать таковым. Просто говорю о необходимости сосредоточения власти. Единый разум, единая воля, единый железный напор, достаточно сильный, чтобы направить нас…

— Куда?

— К тому, что необходимо сделать.

— А именно? Выжить?

— Нет, — Шадрак посмотрел вдаль, над затуманенным озером. — Нельзя пересадить голову, но можно отсечь ту, что сидит на плечах.

Он повернулся к железному отцу.

— Нам нужно продержаться вместе достаточно долго, чтобы прикончить Гора. Отсечь ему голову. Обезглавить изменников. Сделать с ними то же, что они сделали с нами. Мы расколем их, развеем по ветру. Мы покончим с этим предательством.

Помолчав немного, Медузон добавил:

— А потом можно и умереть, мне уже будет безразлично.

Прозвучал приказ о погрузке. «Грозовые птицы» и транспортники, поднявшись с поверхности Этерии, устремились к ждущим на орбите кораблям.

Шадрака перевели на ударный крейсер «Железное сердце», которому предстояло сопровождать флагмана флотилии, «Корону пламени». Перед отправлением офицеров Сорргола собрал железный отец Ауг, уважаемый ветеран, на которого Отцы кланов возложили командование сородичами.

— Есть новость, за которую надо сказать спасибо Медузону, — начал он.

— Что я опять натворил?

— Наш клан самый малочисленный после Аверниев, — ответил Джебез, — поэтому Совет приказал нам принять в свои ряды посторонних. Кроме того, позже на борт поднимутся Саламандры и Гвардейцы Ворона, с которыми тоже предстоит скоординироваться.

— Значит, нам испортили кровь, а остальные клановые роты остались более или менее прежними? — спросил капитан Ларс Мехоза.

— Никто не остался прежним, — прошептал Шадрак.

— Я бы попросил тебя следить за словами, брат, — сказал Мехозе капитан Лумак. — Вы приняли и моих Аверниев. Значит, мы тоже испортили вашу кровь?

— Нет, вы просто лишили нас отца, — зарычал Ларс. — Где были его любимые Авернии на Исстване? Спасали Горгона? Как же! Они подыхали у его ног!

— Лопни твои глаза! — заорал Аугос, поднимаясь со стула.

— Сядь, Лумак! — рявкнул Джебез. — Капитан Лумак из Аверниев, немедленно сядьте! В этом клановом подразделении командую я!

— Так приструни своих грязноротых псов, железный отец! — огрызнулся Аугос. — Если хочешь, чтобы я признавал твою власть, то, черт подери, покажи её и поставь Мехозу на место!

— Капитан Лумак…

— Или я сам это сделаю, — добавил аверний.

— Что, правда? — поинтересовался Ларс. — Хотел бы я посмотреть, как у тебя это получится, шавка беззубая.

Аугос схватился за меч, но чья-то рука сжала кисть капитана, не давая ему вытащить клинок.

— Не надо, Лумак, — произнес Медузон сквозь сжатые зубы. — Я серьезно, не надо.

— Отпусти меня, — ответил аверний, глядя Шадраку в глаза.

— Да-да, отпусти его! — насмешливо крикнул Мехоза. — Мне не терпится повеселиться!

— Не доставай меч из ножен, — прошептал Медузон в лицо Лумаку. — Только не здесь. Только не против брата. Как только ты вытащил клинок, обратно его уже не убрать.

— Вы, ублюдки сорргольские, — прорычал Аугос, — прикрываете друг друга, позорите…

— Моя верность клану Сорргол слабеет с каждым часом, — возразил Шадрак. — Возможно, я отрину её и откажусь от принятого имени Медузона. Вернусь к терранской фамилии, полученной при рождении. Я верен только Десятому и памяти Горгона.

— Тогда отпусти меня.

— Мы в самом центре гражданской войны с изменившими легионами, — медленно произнес Медузон. — Неужели сейчас самое время начинать новую, междоусобную?

Он посмотрел на Мехозу.

— Извинись, немедленно.

Ларс опустил глаза, ничего не говоря.

— Гражданская война — величайшее преступление, известное человечеству, — сказал ему Шадрак. — Брат, предающий брата? Меня тошнит от одной этой мысли. А что насчет тебя, Мехоза? Или ты того же нрава, что и они? Ты готов без раздумий поднять меч на сородича?

Соррголец поднял на него пламенный взгляд.

— Будь ты проклят, Шадрак.

— Спасибо, я уже, — ответил Медузон, который так и не ослабил хватку на деснице* Лумака.

— Я не предатель, — произнес Ларс.

— Тогда перестань вести себя так, будто собираешься стать им.

Мехоза откашлялся.

— Брат Лумак, я приношу извинения за свои слова. Мы перенесли столько всего, нервы у всех расшатаны… А, я не хочу оправдываться. У меня не было причин так поступать.

Аугос посмотрел на Шадрака.

— Отпусти меня, брат.

Медузон разжал хватку. Лумак убрал ладонь с рукояти меча, обошел стол кругом и протянул руку Мехозе.

— Я бы предпочел умереть вместе со всеми Аверниями, если бы это спасло нашего генетического отца, — сказал Аугос. — Тебя там не было. Ты ничего не видел. Мы не бежали. Мы сражались изо всех сил — но этого не хватило. Случившееся будет преследовать меня до того дня, когда я погибну, окруженный изрубленными трупами предателей.

Ларс принял его руку.

— Я не сомневаюсь в этом. С радостью присоединюсь к тебе в такой смерти.

Все офицеры снова заняли свои места, сел и Шадрак. Плоть у импланта пульсировала болью от усилия, с которым он сжимал руку Лумака.

Из-под обшлага брони сочилась тонкая струйка водянистой крови.

Кто-то постучал кулаком во входной люк каюты. Медузон встал, продолжая перематывать окровавленный бинт на запястье. Легионер был обнажен до пояса, на его туловище и плечах виднелась сотня старых шрамов, а в теле здесь и там выделялись аугментические вставки. Всю правую сторону сращенной грудной клетки занимала имплантированная пластина, приживленная к очищенным от плоти костям. Она была частью Шадрака со времен битвы за Ржавь.

— Войдите! — крикнул он.

Каюта у Медузона была маленькой и загроможденной вещами. Свободного пространства на «Железном сердце» имелось немного.

Люк открылся со скрежетом металла по металлу, и внутрь зашел Джебез Ауг.

— Хоромы у тебя не лучше моих, — заметил железный отец, осмотревшись.

— А что нам нужно, кроме палубы, на которую можно прилечь? — спросил Шадрак.

— Я сплю стоя, — улыбнулся Ауг.

— Мы уже в пути?

Медузон знал, что да: час назад он испытал ощущение соскальзывания при переходе. Задавая вопрос, терранец косвенно интересовался, куда они направляются.

Железный отец кивнул.

— Мне нужна Избранная Длань, — сказал он, сразу переходя к делу.

Чтобы подсластить Аугу и Соррголу превращение в нечистокровный клан, члены Совета объявили Джебеза исполняющим обязанности военачальника флота под их управлением. Фактически, это значило только то, что он отвечает за безопасность Отцов кланов. Но, насколько бы приниженной ни оказалась роль военачальника, Ауг всё равно нуждался в надежном заместителе.

— Хочешь, чтобы я кого-то посоветовал?

— Сначала, конечно, я вспомнил о Мехозе, учитывая его послужной список, но Ларс — невоздержанный хам, — Джебез помолчал и праздно почесал бритый затылок. — Потом подумал о Лумаке, в качестве жеста доброй воли в сторону Аверниев. Но после сегодняшей стычки я не могу выбрать одного из них, не оскорбив другого.

Он посмотрел на Шадрака.

— Кстати, спасибо тебе, — добавил Ауг. — Ты разрядил опасную ситуацию.

— Я говорил то, что думал, железный отец, вот и всё.

— Как и подобает тому, кто стал Избранной Дланью.

— Я?

— Да, сэр, вы, сэр.

— Меня никто не любит, — напомнил Медузон.

— И это одна из самых притягательных твоих черт. Кстати, ты же весьма прямо требовал, чтобы кто-то вышел вперед и принял бразды правления?

— Верно, но не я сам. Мои амбиции ограничиваются полевым командованием.

— Так ты ведь об этом и говорил? — спросил Ауг. — Что никто не хочет брать на себя ответственность? Что Горгона больше нет, и никто из нас не желает показаться наглецом, метящим на его место?

— Да.

Джебез сел на койку.

— Шадрак, ты родился на Терре. Это значит, что мы, дети Медузы, хоть и относимся к тебе по-братски, всё равно считаем тебя или выше нас, потому что ты раньше прошел генное вознесение, или ниже, потому что ты не настоящий, правильный медузиец. Тебя больше остальных заботит положение Саламандр и Гвардии Ворона. Ты как будто лучше всех понимаешь их и сходишься с ними. Ты, черт тебя дери, везде и всюду говоришь то, что думаешь. Отцы кланов не выносят тебя. И, наконец, ты единственный известный мне человек, обладающий ясным и четким видением того, что мы должны делать.

— А именно?

— Обрести единое командование и прикончить ублюдка Гора.

— Так ты меня всё-таки слушал.

— Шадрак… по всем сомнительным причинам, которые я только что перечислил, ты кажешься мне самым разумным выбором. Не могу представить себе лучшей Избранной Длани, особенно учитывая, что заместитель должен помогать мне с удержанием в узде остатков клана.

— Я так понимаю, Избранная Длань имеет особое право на ознакомление с текущими приказами?

Засунув руку в набедренную сумку, Ауг извлек инфопланшет и бросил его Медузону. Машинально поймав устройство левой рукой, капитан поморщился.

— В чем дело? — спросил Джебез.

— Соединение ещё не зажило. С аугметикой всё в порядке, а вот плоть слаба.

Пользуясь методикой скорочтения, Шадрак просмотрел сводку приказов.

— Кое-что здесь мне уже не нравится, — заявил он.

— Я и не сомневался, — ответил железный отец.

— Мне разрешено посоветоваться с воинами других легионов? Поделиться информацией, чтобы получить тактический отзыв?

— Ты моя чертова Избранная Длань и можешь идти, куда тебе угодно, — напомнил Ауг.

Далкот, Нурос и их старшие офицеры ударили кулаками по нагрудникам при виде входящего Медузона.

— Приветствия не нужны, — сказал он.

— Думаю, нужны, — тихо ответил Нурос. — Ты — Избранная Длань. Соблюдая дисциплину и уважение, мы вспоминаем, что ещё не погибли.

Легионеры сели вокруг овального стола, и Шадрак положил перед собой инфопланшет.

— Информацию вы получили, — произнес капитан Железных Рук.

— Тревожную, — подхватил Далкот.

— Просветите меня.

— Ты сам уже всё понял, — заметил Нурос.

— Не повредит, если на это укажет кто-то другой.

— Все ваши Отцы кланов находятся на одном корабле, «Короне пламени».

— Совет должен оставаться вместе, — указал Медузон.

— Что превращает его в большую, заманчивую цель, — ответил Далкот. — Идиотизм.

— Дела Совета кланов, речи Совета кланов… — произнес Шадрак. — Сейчас они — наше коллективное руководство. Никто не возвышен над остальными, все остаются вместе. Рассматривайте их, как одно существо — нашего лидера.

— И одну большую цель, — повторил Гвардеец Ворона.

— Как Десятый вообще завоевывал миры? — спросил Саламандр.

— Грубой силой, — ответил Медузон. — И жесткой дисциплиной. Это хорошо работало, просто превосходно. Но тогда у нас были Горгон и ДюКаин, напоминавшие, когда нужно нарушить правила. Теперь мы слишком малочисленны, чтобы полагаться только на силу, и крепко связаны традициями легиона. Совет кланов всегда собирался в тяжелые времена, чтобы поддерживать чувство единства и солидарности — особенно в отсутствие примарха или лорда-командующего. Мне кажется, это была хорошая, даже замечательная традиция, ведь раньше наши повелители отсутствовали только временно.

— Твой легион должен отучиться от старых обычаев, — сказал Нурос.

— Знаю.

— Или кто-то из вас должен выступить вперед, — добавил Далкот.

— Джебез Ауг избран военачальником на время этой миссии, — напомнил Шадрак.

— Просто почетный титул, — возразил Саламандр. — Если, конечно, я правильно понимаю смутную и переменчивую иерархию взаимоотношений в твоем легионе. Джебез Ауг подчиняется Совету кланов, он военачальник в пределах, установленных ими.

— И это я тоже знаю.

— Также тебе следует узнать, — произнес Гвардеец Ворона, — что, при всем нашем уважении, Восемнадцатый и Девятнадцатый рано или поздно покинут соединения Десятого легиона, если сохранится нынешняя ситуация. Единый взгляд на ведение войны жизненно важен, даже если в ней участвуют разделенные, небольшие и автономные флоты.

— Совет может только советовать, — указал Нурос. — Он не может командовать. Сколько времени у них уйдет на принятие любого тактического решения в пылу битвы?

— Больше обычного, — признал Медузон. — Никто не желает выступить вперед. Нам нужно учиться пересаживать головы.

— Что? — спросил Далкот.

— Ничего. Не важно.

— Давайте вернемся к обсуждению, — предложил Саламандр.

— Да, давайте, — согласился Шадрак.

Гвардеец Ворона постучал по экрану инфопланшета.

— Значит, сейчас мы заняты этим? Это наша текущая миссия?

Медузон кивнул.

— Были получены субвоксальные сообщения. Закодированные. Боевой жаргон Железной Десятки. Согласно им, флотилия Железных Рук скрывается в солнечной «тени» Малой Оквет. Там же находятся подразделения Гвардии Ворона. Лоялисты ждут подкреплений, и мы выдвигаемся на соединение с ними. Приказ Совета. Объединившись, мы превратимся в довольно серьезную боевую группу.

— Если бы я был Гором, — сказал Далкот, — и охотился за остатками своих врагов, то хотел бы выманить их из укрытий. Я изобразил бы друга, зовущего на помощь.

— Так действует Гвардия Ворона? — уточнил Шадрак.

— Иногда.

— Предатели знают боевой жаргон Железной Десятки? — спросил Нурос.

— С чего бы им его знать?

— С чего бы им его не знать? — возразил Далкот. — Мы изучали друг друга, все так делали. Исследовали сильные и слабые стороны остальных легионов. Чертовски уверен, что предатели занимались тем же самым. Как же ещё они добились такой ошеломительной победы на Исстване? Мы доверяли изменникам, а те прослушивали все наши переговоры.

— Фулгрим и твой генетический отец в прошлом были добрыми товарищами, — тихо добавил Саламандр, — близкими, как любые братья. Они доверяли один другому. Но Фулгрим без единого сомнения отсек голову Ферруса Мануса. Подумай, если предатели способны на столь мерзкое деяние, долго ли они колебались перед тем, как украсть ваши шифры?

— Значит, это ловушка?

— Нет, — ответил Гвардеец Ворона. — Мы имеем в виду, что это может оказаться ловушкой.

— Готов выслушать ваши предложения, — сказал Медузон.

— Если дойдет до абордажа или контрабордажа, действовать будем по старинке, — заявил Джебез Ауг. — Переходные трубы. Десантные торпеды. На межкорабельную телепортацию уходит слишком много энергии, к тому же она печально известна своей ненадежностью. Осуществив незащищенный перенос во время боя, мы, скорее всего, потеряем пятую часть легионеров.

— Не волнуйся, — пробормотал Шадрак, — это, в основном, будут Гвардейцы Ворона.

— Твой юмор стал ещё чернее, брат, — заметил Ауг.

— Так мы собираемся использовать их опыт или нет?

— Отцы кланов на это никогда не пойдут.

— А они тут ни при чем. Командование в твоих руках. Это твой корабль, ты — исполняющий обязанности военачальника.

— Это надежный совет моей Избранной Длани? — уточнил железный отец.

— Лучше бы так и оказалось, — ответил Медузон.

Джебез поджал губы, после чего кивнул.

— Хорошо, — произнес Медузон. — Далее, более четкая калибровка щитов в сражении.

— Бессмысленно при обстреле с дальней дистанции.

— Но идеально для ближнего боя, а именно так всё и будет, если опасения оправдаются. Далее, все боеприпасы установить на ударную детонацию, а не взрыв по таймеру или пройденному расстоянию. Далее…

Шадрак не ступал на поверхность Исствана V. Клановые роты Сорргола находились во втором эшелоне под командованием Амадея ДюКаина; это был орбитальный резерв основных наступающих сил Горгона.

Все они следили за разворачивающимся внизу кошмаром, не веря своим глазам. Затем началась лихорадочная деятельность: сначала Железные Руки пытались спасти кого-то из братьев живыми, потом просто дрались, чтобы вырваться из окружения. Тяжелые корабли-убийцы IV и XVI легионов приближались к ним, ведя артиллерийский огонь, терзая орбитальные построения.

Из-за ракетного удара в левый борт «Ионобокому» не удалось бежать сразу. Двигатели корабля остановились, и его взяли на абордаж. Сыны Гора врывались через брешь в корпусе, жаждая лично убивать врагов. Легионеры сражались в коридорах, где по палубам текли кровавые реки, и в разгерметизированных отсеках, где, рядом со всевозможными обломками, кружили дрожащие шарики крови и прочих жидкостей.

Медузон бился с болт-пистолетом в правой руке и гладием в левой. Он всегда лучше стрелял правой, а быстрее и увереннее фехтовал левой. В этом крылась сила и гибкость капитана.

Он как раз выпустил последние болт-заряды в лицевую пластину вражеского легионера, когда сгусток плазмы изуродовал и поджарил его левую кисть. Подобрав упавший гладий, Шадрак начал сражаться правой рукой.

Вскоре после этого лихорадочно работавшие инженерные команды перезапустили двигатели, и, совершив серию отчаянных, неуверенных рывков, «Ионобокий» освободился от вцепившегося в него абордажными переходами вражеского корабля.

Стоя на мостике, Шадрак, с которого капала чужая кровь, принял последнее сообщение от Амадея ДюКаина.

Его старого друга, его командира с самого начала.

— Горгон мертв! — прокричал ему ДюКаин по каналу связи. Изображение воина разрывалось помехами и пропадало.

— Что, мой господин?

— Он мертв! Его больше нет! Фулгрим прикончил его! Они все погибают там, Шадрак! Это гребаная резня! Полный…!

— Мой господин, отводите корабль с линии огня!

— Слишком поздно, парень! Двигателям крышка. Пластины корпуса раскалываются. Они уже здесь, внутри! Долбаные ублюдки…

Изображение моргнуло и исчезло на секунду, после чего вернулось.

— … мни Ржавь!

— Повторите, мой господин.

— Я говорю, помнишь ли ты Ржавь? Судьбы, ты же был там! Ты был одним из первых, Шадрак, одним из моих Буреносцев с самого начала! Чертовым воином самого Императора!

— Да, мой господин.

— Тогда не забывай Ржавь, парень! Не вздумай лечь и умереть! Никогда! Ты же помнишь, с какой кошмарной ордой мы сражались там! Миллионы зеленокожих ублюдков! Но мы подняли бурю. Мы подняли гребаную бурю! Мы превозмогли!

Голос лорда-командующего превратился в хриплый, пронзительный крик. Медузон не знал, что стало тому причиной — боль или помехи, забившие вокс-канал.

— Мой господин? Лорд-командующий ДюКаин?

Разбившееся на отдельные фрагменты изображение вспыхивало и угасало.

— Подними бурю, Шадрак! Подними чертову бурю, мой мальчик! Скажи Десятке, что нужно поднять бурю, которая зашвырнет всех этих ублюдков в ад!

Изображение пропало, экран заполнился белым шумом.

Потом оно на мгновение появилось в последний раз. Амадей ДюКаин кричал.

— Не вздумай забыть ме…

Связь оборвалась.

Корабль лорда-командующего, находившийся по направлению от носа поврежденного крейсера Медузона, моргнул, словно пропадающий сигнал связи. На его месте возник жаркий, сияющий шар новорожденного солнца.

Флот выживших совершил обратный переход из варпа, и, сбрасывая скорость, направился к Малой Оквет. Это была бледная, зловещая звезда.

— Контакты! — доложил офицер обнаружения. — Тридцать кораблей!

— Сверка кодов? — спросил Джебез Ауг.

— Коды подтверждены.

— Ясное дело, — пробормотал Шадрак.

— Параметры кораблей? — продолжил железный отец.

— Совпадают со стандартными. Различные классы. Все в числе используемых Легионес Астартес.

— Это вообще ничего не подтверждает, — прошептал Медузон командиру.

— Увеличить разрешение, визуальный осмотр, — приказал Ауг.

— Ожидайте, командующий… Корпуса выглядят почерневшими. Воздействие огня. Видимые обозначения либо регистрационные номера отсутствуют.

— Тебе это не нравится, верно? — произнес Джебез, обращаясь к Шадраку.

— Военачальник, мне с восьмого дня рождения мало что нравится, — ответил тот.

— Далкот готов?

— Готов.

— Я поведу отряд, если дойдет до дела.

— Нет, военачальник, это работа Избранной Длани. Ваше место здесь.

— Наш флагман вызывает их, — доложил вокс-офицер.

Наступила долгая пауза.

— Обмен кодами завершен. Шифры проверены. Передовой корабль идентифицирован как «Магистр железа» под командованием Отца клана Борргос. Совет приветствует его.

Ауг нетерпеливо забарабанил пальцами по приборной панели.

— Ну же, ну же…

— Просьба нашему флагману подойти к «Магистру железа» для воссоединения членов Совета, — сообщил вокс-офицер. — Запрос удовлетворен Отцами кланов.

— Энергию на орудийные батареи? — спросил артиллерийский офицер, из Железом Откованных легионеров.

— Это слишком провокационно, не будем рисковать, — ответил Джебез. — Но подготовьте механические автоподатчики. Все орудия должны быть готовы к стрельбе по моей команде в течение десяти секунд после начала боя, если он начнется. Вы меня поняли?

— Так точно, сэр.

— Флагман под нашей защитой, — напомнил всем Ауг.

Они смотрели в высоком разрешении, как «Корона пламени» по-черепашьи медленно подползает к «Магистру железа», перекидывает швартовы и встает на якорь.

— Члены Совета поднимаются на борт, — сообщил вокс-офицер.

Снова потянулось ожидание.

— Доложи обстановку, — скомандовал военачальник.

— Ничего не происходит, сэр.

— Прошло десять минут. Доложить обстановку!

— В воксе ничего, сэр.

— Должно быть, какие-то церемонии, — предположил Мехоза. — Сегодня великий день, как-никак.

Шадрак хотел предупредить Ларса, чтобы тот не дразнил судьбу, но осекся, услышав вокс-офицера, напрягавшего аугметические ушные разъемы.

— Акустическое эхо, — сообщил тот, приложив руку к виску.

— Источник? — рявкнул железный отец.

— Внутри «Короны пламени». Сглаживаю сигнал. Пытаюсь очистить от помех для четкого распознавания. Звуки напоминают… радостные крики.

— Говорил же тебе, — самодовольно ухмыльнулся Мехоза.

— Радостные крики, — повторил вокс-офицер, но вдруг запнулся. — И звуки стрельбы.

— Батареи к бою! — взревел Ауг. — Щиты! Средний вперед! По боевым постам!

— Контактная группа готовится открыть огонь! — закричал офицер обнаружения. — Открывают орудийные порты! Заряжают батареи!

Изнутри «Короны пламени» мелькнула вспышка света. Вздрогнув, он обрел яркий блеск и засиял из каждого пускового отсека и иллюминатора. Флагман начал сминаться, как будто его скручивали и выжимали огромные невидимые руки. Из трещин расколовшегося корпуса взмыли пылающие фонтаны, громадные струи горящего топлива и выходящей атмосферы.

— Захват целей и огонь! — орал Джебез. — Захват целей и огонь!

Палуба «Железного сердца» содрогнулась у них под ногами, знаменуя первый залп главных батарей. Зачерненные вражеские корабли уже двигались вперед, выпуская шквалы снарядов. Космос вспыхнул ослепительным мерцанием проблесков.

«Ближний бой», — подумал Медузон.

Остальная флотилия военачальника тоже открыла огонь. Строй против строя, выстрелы в упор по меркам боев звездных кораблей. Уже погибший флагман, превратившийся в пылающий остов, медленно отваливал от швартовочных сцепок врага, выбрасывая в пространство раскаленный добела сор, пепел и обломки. Крейсер, находившийся рядом с «Железным сердцем», содрогнулся от попаданий. Удары противника вскрыли его корпус.

— Подойти ближе! — скомандовал Ауг. — Выпотрошить их!

— Поднять бурю, — прошептал Шадрак.

Взглянув на экран главного окулюса, он вздрогнул. На носах приближающихся вражеских кораблей вспыхнули гололитические проекторы, над которыми развернулись яркие световые флаги.

Каждый из них, выполненный в золотом и красном цветах, нес пронзительное Око Гора. Экран моргнул.

— Перехвачен сигнал! — доложил вокс-офицер, пробиваясь через всеобъемлющий хаос голосов, выкрикивающих приказы.

— Продолжать огонь! — гаркнул железный отец.

— Сигнал, сэр! — повторил вокс-офицер.

Экран моргнул ещё раз. На нем появилось лицо, холодное и лишенное эмоций, окаймленное черной броней. В его чертах безошибочно угадывалось хтонийское происхождение; перед Железными Руками предстал истинный сын Гора.

Изображение заговорило, и затрещал вокс.

— Я Тибальт Марр, — произнес легионер. — Вы объявлены врагами без права на помилование. Ваше истребление поручено мне. Из обычного уважения к нашему прежнему братству, предлагаю вам незатейливый выбор. Сдавайтесь сейчас, и вам будет дарована быстрая, относительно безболезненная смерть. Сражайтесь, и обретете самую мучительную погибель из всех возможных. У вас тридцать секунд на размышление.

Джебез Ауг повернулся к Шадраку.

— Избранная Длань?

— Мой военачальник?

— Возьми ублюдка на абордаж. Принеси мне его голову.

— С радостью. А ты что будешь делать?

— Отвечу ему.

Медузон побежал к выходу с мостика, выкрикивая команды в вокс-канал.

Терранец слышал, как железный отец Ауг вышел на связь с Марром и разразился потоком самой непристойной ругани, когда-либо произносимой кем-то из Железной Десятки.

Она была такой же яростной и пылкой, как бушующая вокруг пустотная война.

Это корабельное сражение оказалось таким же напряженным, как и предыдущее, над проклятым Исстваном. Здесь было меньше участников, но располагались они очень плотно, словно сбитые в кучу артиллерийскими ударами батарей чудовищных орудий. Корабли пылали. Всё содрогалось. Немыслимо яркие вспышки света перегружали авточувства легионеров. Рельсовые пушки плевались огнем. Лазерные батареи и установленные на корпусах турели выпускали жгуты энергии и очереди импульсов. Пушки, стреляющие твердотельными снарядами, выпускали их в щиты и броню врагов, либо пытались поразить стремительные стаи ракет.

Ауг вел свой флот прямо в центр построения вражеских кораблей, увеличивая тем самым эффективность точно откалиброванных щитов и боеголовок, установленных на ударную детонацию.

Он был назначенным военачальником, сопровождающим и защитником флагмана, а значит, де-факто находился в иерархии командования сразу за Советом кланов.

А Совет погиб.

— Готовы? — спросил Шадрак, входя в телепортариум.

Далкот кивнул.

— Все четыре отсека полностью готовы к переносу, Избранная Длань, — ответил он.

Медузон осмотрел смешанный отряд изготовившихся к бою Гвардейцев Ворона и Железных Рук на платформе телепорта, после чего открыл вокс-канал.

— Военачальник?

— Говори, — отозвался Джебез.

— Запрашиваю разрешение перенаправить энергию к телепортационным системам. В течение последующих двух минут мощность главных батарей снизится в пределах сорока четырех процентов.

— Разрешение дано.

Заняв место на платформе рядом с Далкотом, который уже вытащил болт-пистолет, Шадрак посмотрел на офицера переносов.

— Давай! — скомандовал Медузон.

Во время телепортации они потеряли девятнадцать легионеров, пересылаемые атомы которых развеялись о вражеские щиты, словно пыль на ветру, или неудачно материализовались в толстом корпусе.

Внутри боевого корабля XVI легиона пахло дымом и кровью. Тускло сияло красное, резервное освещение: основные мощности были перенаправлены на оружие и щиты.

Оправляясь от головокружения после телепортации, Шадрак осмотрелся, чтобы сориентироваться на месте. Тут же он увидел двоих Гвардейцев Ворона, глубоко засевших в палубе из-за ошибки при материализации. Оба воина были мертвы, из-под сместившихся шейных уплотнителей струилась кровь.

— Пошли! — крикнул Далкот.

Медузон пробудил «охотничье зрение» визора, и коридор превратился в сверкающую зеленую пещеру. Тут же он заметил полосы и обрывочные вспышки света, знаменующие начало перестрелки.

Сыны Гора, полночно-черные в окружающей зелени.

Первая цель. Мерцающее перекрестье прицела метнулось по визору. Шадрак всадил масс-реактивный заряд в лицевую пластину с десяти метров. Голова предателя исчезла во вспышке, в которой авточувства Железной Руки выделили разлетевшиеся со свистом осколки керамита и горячие, опаленные обломки костей.

Вылетели несколько потолочных панелей. Из-за них выскользнули слабо шипящие силовые кабели, судорожно, по-змеиному дергаясь. Далкот атаковал двоих Сынов Гора, выпотрошил одного ударом цепного топора, четким движением отскочил от падающего врага и выпустил болт-заряд в грудь второго.

Легионер отлетел назад, с треском врезался в настенную панель и сполз по ней, оставляя смазанный, жидкий след из крови и раздавленных органов, после чего повалился на бок.

Ещё один предатель бросился на Далкота. Медузон шагнул наперерез и рассек голову врага поперечным ударом гладия. Вверх ударила струя крови, воин, оставшийся без половины черепа, сделал пару спотыкающихся шагов и рухнул на палубу.

Несмотря на перевязки и крепления, левое запястье Шадрака пронзила боль от сотрясшего руку удара.

— Вперед! — приказал он.

Наступление по центральному коридору корабля возглавляли терминаторы Железных Рук в доспехах модели «Тартар», шагавшие с выставленными вперед тяжелыми огнеметами. Легионеры отделений прорыва располагались по флангам отряда, сомкнув щиты, и от непробиваемой стены отскакивали болты и снаряды. Затем Медузон услышал визг мультимелт и ощутил отдающийся в груди гулкий рокот тяжелых болтеров.

Серьезное сопротивление. Серьезнейшее.

Шадрак прошел мимо лежащего на палубе трупа Саламандра, изодранного попаданием из волкитного аркебуза, и выпустил очередь масс-реактивных зарядов по оборонительному рубежу впереди. Что-то чувствительное и насыщенное энергией взорвалось, подбросив в воздух тела и куски палубного покрытия.

— У них преимущество в силе! — воксировал Нурос.

— Согласен, — вмешался Далкот. — Если твоей целью был захват корабля, то это уже невыполнимо.

— Мы только начали! — огрызнулся Медузон. — Ты что, предлагаешь отступать?

— Тактика ударов и отходов, — напомнил сын Коракса. — Ударили, потом отходим. Выживаем для новых боев.

— Со всем уважением, иногда ваша тактика кажется трусливой, — ответил Шадрак. — Как Гвардия Ворона вообще завоевывала миры?

— Мы знали, когда сражаться и когда отступать. Это называется «тактические ограничения».

— В отступлении отказано.

— Тогда выбери новую цель, Избранная Длань! — голос Далкота на мгновение заглушили звуки стрельбы.

— Можем завернуть обратно к двигательным отсекам и попытаться спровоцировать перегрузку, — предложил по воксу Нурос. — У моего ударного отряда достаточно зарядов.

— Отказано. Новая цель — голова Тибальта Марра, — скомандовал Медузон.

— И какая у нее стратегическая ценность?! — выкрикнул Гвардеец Ворона.

— Его смерть послужит символом. Это важно.

— Да как вообще Десятый завоевывал…

— Именно так, — ответил Шадрак Медузон.

Шадрак Медузон из клана Сорргол Железной Десятки, рожденный на Терре Буреносец, не добился своей цели.

По крайней мере, не в тот день.

На его пути встали обстоятельства, судьба, но прежде всего — терминатор Сынов Гора, имя которого отобразилось на дисплее визора Шадрака как Ксорн Сальбус.

При поддержке Гвардии Ворона и отделений прорыва Железных Рук, Шадрак добрался, ни много, ни мало, до внутреннего люка главного мостика. Там его встретили терминаторы-жизнехранители Марра, изумленные и смятенные тем, насколько глубоко и далеко зашел абордажный отряд лоялистов.

На атакующих легионеров обрушились болтерные и волкитные залпы. Тела и части тел начали громоздиться в узком проходе к вестибюлю внутреннего люка. Это был тупик, полный хаос безумного перекрестного огня.

Отстреливаясь из укрытия, Медузон услышал сигнал вызова по воксу.

— Шадрак! — раздался голос Ауга.

— Мой господин?!

— Удача сегодня отвернулась от нас, капитан. Прекращай наступление и выбирайся оттуда.

— Ответ отрицательный. Мы слишком близко. Я чую, как Марр потеет от страха!

Пригнувшись, Медузон вогнал в болт-пистолет новый магазин.

— Я повторяю, прекращай наступление, — воксировал Джебез. — Мы разбили семь их кораблей, потеряв девять своих. Но в систему только что вошло вражеское подкрепление под флагом Третьего легиона. Они в восемнадцати единицах от нас и быстро приближаются. Шадрак, нас теперь вчетверо меньше. Или мы выходим из боя и бежим, или мы умираем.

— Мой господин…

— Разве не эту тактику советовали твои друзья из Гвардии Ворона? Мы ранили врага, и ранили как следует. Остановимся на этом. Прекращай миссию и отступай немедленно, или мы уходим без тебя. Я разрываю абордажные сцепки.

— Прекратить миссию, вас понял, — передал в ответ Медузон.

Он знал, что это правильное решение. Разгоряченный лихорадкой ближнего боя, Шадрак не мог мыслить здраво. Невозможно полностью отомстить врагу за один-единственный день. Нужно выжить, чтобы снова принести возмездие.

Но всё же, соблазн продлить бой всего лишь на пару минут и взять голову Марра, как трофей, был настолько…

Снова раздался сигнал вызова, на этот раз от Мехозы.

— Медузон! Избранная Длань! Обещай мне, что прямо сейчас прекратишь рейд!

— Мехоза?

— «Железное сердце» получило попадание в мостик! Два залпа. Военачальник Ауг погиб. Я…

Ауг был мертв. Согласно предписанной структуре легиона, следующим в командной иерархии, после Совета и военачальника, по умолчанию шел Шадрак.

Теперь он стал военачальником, и должен был отправляться туда, где в нем нуждались, пока вся система не рухнет в полном беспорядке.

— Уходим! Уходим немедленно! — закричал Медузон. — Всем абордажным отделениям — сигнал к отходу!

— Подтверждаю отход! — отозвался Далкот.

— Подтверждаю! — воксировал Нурос.

Дальше им отозвались эхом офицеры абордажных групп самого Х легиона.

Пока бойцы Шадрака отступали, он вел прикрывающий огонь. Затем терранец отбежал от массивной железной переборки, чтобы телепорт как можно точнее навелся на него.

Из висящих в воздухе клубов дыма и кровавого тумана к Медузону шагнул терминатор в черных доспехах.

Ксорн Сальбус.

Мясник Сальбус, молва о жестокости которого распространилась далеко за пределы XVI легиона задолго до предательства.

Монстр взмахнул цепным клинком.

Более маленький и легкий Медузон уклонился, одновременно опустошив магазин в нагрудник великана. Ксорн отшатнулся, окутанный пламенным облаком взрывающихся масс-реактивных зарядов. Из-под пробитой, изрешеченной брони закапала кровь, но терминатор оставался на ногах.

Шадрак не стал ждать второго взмаха клинком. Сделав быстрый прямой выпад, он погрузил гладий в ослабленную бронепластину.

Нагрудник смялся, словно пчелиные соты. Меч пробил грудь Сальбуса, вышел с другой стороны и не останавливался, пока стремительная рука Медузона не оказалась по предплечье в дрожащих, сочащихся кровью внутренностях воина.

Содрогнувшись, Ксорн начал оседать на палубу. Шадрак попытался высвободить кулак с гладием, но оба плотно застряли в продавленной керамитовой пластине.

К нему со всех сторон приближались Сыны Гора, Медузон видел их, словно тени в дыму. Далкот и остальные отчаянно звали командира по воксу.

Он снова потянул, не имея возможности ослабить хватку на мече и вытащить руку.

Сальбус завалился на бок и утянул за собой пытавшегося освободиться Шадрака.

Первый Сын Гора появился из дыма, но тут же рухнул, убитый наповал. Рядом возник Нурос, который палил в удушливую дымку из трофейного волкитного аркебуза. Саламандра сопровождали двое легионеров прорыва Железной Десятки и Гвардеец Ворона.

— Давай, чтоб тебя! — рявкнул Нурос.

Медузон снова дернул руку.

— Начать эвакуацию! — скомандовал он. — Пошли!

Шадрак потянул изо всех сил. В руке вспыхнула боль, раскаленная добела.

Он почувствовал, как рвется плоть и подаются крепления импланта.

Выдернув руку из груди Сальбуса, Медузон оставил внутри аугметическую кисть.

Потеряв ещё один корабль, лоялисты вышли из пустотного боя и совершили прыжок на критических скоростях. За собой они оставили полуразбитый вражеский флот и ореол разрушенных, пылающих корпусов.

Джебез Ауг не погиб. В результате удара по мостику железный отец потерял правую руку и ногу, получил разрыв нескольких внутренних органов. Но он выжил.

— Со временем оправится, — сказали Шадраку апотекарии, — но на это уйдут месяцы, и к концу восстановления в нем останется ещё меньше плоти.

Медузон сидел у изголовья Ауга, глядя, как мерцают мониторы с жизненными показателями.

Джебез пошевелился.

— Шадрак… — слабо улыбнулся он. — Принес мне голову?

— Я потерпел неудачу, военачальник, — ответил Медузон. — В другой раз.

— Сегодня мы немного отомстили им, — пробормотал Ауг.

— Слишком слабо, и заплатили ужасную цену. Но мы только начали, и, по крайней мере, поняли, что делать дальше. Мы поняли, каково это — быть расколотыми, и по какому пути нужно идти, чтобы принести возмездие врагу.

— Единое, сосредоточенное командование, — произнес железный отец.

— Да, верно. Для нашего отряда, и для любого разбитого соединения, подобного нам. Но не только это. Мы должны научиться сдерживать себя. «Тактические ограничения». Бить и отходить, не забываться, не верить в несокрушимую силу легиона, как прежде. Нужно изучать тактики и методики тех, с кем нас свела судьба, и уважать их. Нужно взять нашу железную волю и сплавить её с характерами тех, кого раскололи так же, как и нас. Нужно смешать нашу сломленную силу с иными сломленными силами, чтобы выковать новый, цельный клинок.

— Слова истинного военачальника, — прошептал Джебез.

— Мой господин, я капитан десятой роты, и ты ещё жив.

— В некотором роде, — улыбнулся Ауг. — Шадрак, я ещё долго не смогу командовать, а ближайшие дни станут решающими. Иерархия должна быть постоянной и неизменной. Необходима преемственность власти.

— Да, но…

— Шадрак, ты знаешь, что это правда. Ты всегда был более способным тактиком, чем я. Признай мою правоту и не противоречь мне. Я слишком слаб, чтобы поколотить тебя и заставить подчиниться.

Медузон улыбнулся. Это была первая его искренняя улыбка за долгое время.

— Признаю, ты прав, — ответил терранец. — Но заявляю под запись, что никогда не просил о командовании.

Джебез кивнул.

— Это будет записано. Шадрак, те, кто стремится командовать, редко подходят для этого лучше других. После Исствана ты доказал, что являешься самым дальновидным из нас. У каждого времени свои герои. Каждый герой появляется в свое время. Сейчас настало твое время, Шадрак, и Десятый легион нуждается в тебе. Если хочешь, думай об этом, как о предназначении. Может, и не по собственному желанию, но ты — именно тот, кто должен принять командование. Ты не занимаешь место Горгона — сама пустота, оставленная его гибелью, зовет тебя исполнить долг. Никто не выступит против тебя, иначе они ответят передо мной. Помоги подняться.

Действуя здоровой рукой, Медузон подсадил Ауга немного повыше.

— Будьте свидетелями! — крикнул железный отец.

Из прихожей вошли Далкот, Нурос, Лумак и Мехоза.

— Своим последним приказом в качестве военачальника я назначаю Шадрака Медузона военачальником этой боевой группы. Засвидетельствуйте это и почтите его верной службой.

Легионеры поклонились и ударили кулаками по нагрудникам.

— Мне понадобится достойная Избранная Длань, — произнес Медузон, вставая. Он посмотрел на вошедших. — А также лучшие боевые капитаны. Мне нужны вы четверо, и любые бойцы, офицеры или рядовые, которых вы порекомендуете. Сейчас необходимо доверять опыту, а не цепляться за старшинство.

Терранец поднял кулак в старом приветствии Объединения.

— Своим первым приказом в качестве военачальника я назначаю железного отца Джебеза Ауга моей Избранной Дланью. Если ты готов служить, брат, и терпеть оскорбление, нанесенное этой сменой мест.

— Я не оскорблен, но не могу служить, — возразил Джебез.

— Потом сможешь. А пока ты не поднялся на ноги, эти четверо будут совместно исполнять обязанности Избранной Длани, словно… Как там оно называлось?

— Морниваль, — ответил Далкот.

— Ага, — произнес Шадрак. — Точно. Но мне не нравится название. Вы будете четырьмя долями единого, пока не закончится восстановление Джебеза Ауга.

Они вышли из палаты, чтобы железный отец мог отдохнуть.

— Отправляйся на мостик, — сказал Медузон Ларсу. — Открой широкополосные каналы передачи и направь прямой сигнал шифром Железной Десятки. Для сведения Тибальту Марру, Сыну Гора. Сообщение следующее: «Пройдут дни. Возможно, годы. Но знай вот что, предатель — я подниму бурю, и я найду тебя, и я заберу твою голову. В этом я клянусь кровью Железной Десятки и памятью моего генетического повелителя. Военачальник Шадрак Медузон». Всё понял?

— Ты подписываешься своим именем? — спросил Мехоза. — Почему?

— Потому что расколотый легион уцелевших не внушает страха, — ответил Шадрак. — А теперь мы называем имя, которого будут бояться. После каждого нанесенного удара, после каждой проведенной вылазки, мы станем писать кровью мое имя, пока оно не посеет ужас в самой глубине их душ. Сынам Гора не сравнится с оскорбленными сынами Медузы.

Горан Горгонсон очистил рваную рану на обрубке и приступил к восстановлению. Потолочные вентиляторы гнали холодный воздух в помещение апотекариона.

— Тебе больно? — поинтересовался Горан.

— Совсем нет, — сказал Медузон.

Апотекарий показал ему новый бионический протез, который собирался пересадить.

— Усовершенствованная модель. Сильнее, более функциональная. Надеюсь, на этот раз ты дашь ей прижиться.

— Ничего не обещаю, — ответил Шадрак.

Собираясь иссечь осколки костей, Горгонсон включил хирургический лазер. Он уже смешал состав, при помощи которого придаст обломанным краям необходимую форму и подготовит их для присоединения импланта.

— Как тебя звали? — спросил Горан во время работы.

— Что?

— Какая фамилия была у тебя при рождении, земной брат? Тогда, раньше. Прежде, чем ты стал Медузоном, прежде, чем из нас с тобой сделали Терранских Буреносцев.

— Смит, — произнес Шадрак.

— Смит?

— Если я правильно помню, Горан, ты из Солус Стеллакс. В Старой Альбии, где я вырос, Смит — более чем распространенная фамилия.

— Но ты понимаешь её смысл? «Тот, кто обрабатывает железо»? «Умелец в кузне»?

— Похоже, скоро я превращусь в один большой символ.

— Сегодня ты отковал нечто могучее, Шадрак.

— Завтра я выкую кое-что получше, брат-апотекарий, — ответил Медузон, — как и послезавтра, и что-то ещё лучшее — на следующий день. Дай мне новую руку, Горгонсон. Сделай меня целым, и дай мне такую руку, чтобы однажды я смог сдавить глотку Гору Луперкалю и не отпускать, пока не угаснет весь его поганый свет.

Закончив восстановление, Горан оставил Шадрака одного. Рука Медузона была притянута бинтами к груди.

Новый военачальник поднялся с хирургической каталки и подошел к одному из иллюминаторов с толстыми линзами.

Он посмотрел наружу и увидел только бесконечную черноту.

Шадрак знал, что где-то там, в её всеобъемлющих объятиях, потерянные и разбросанные во тьме, ждут живые души. Воины, с которыми он будет пытаться воссоединиться до тех пор, пока смерть не заберет его.

И там же, намного более черные, чем бездна, ждут предательские души тех, кого он постарается уничтожить.

Гай Хейли

БЕЗ ЕДИНСТВА

— Она точно там внизу? — спросил Джо’фор.

Ге’Фаст проверил ручной ауспик. Идущие плотно друг к другу линии образовали на экране рельеф территории. Там, где землю рассекало ущелье, линии собрались в одну толстую полосу. В центре её пульсировала красная точка, над которой крутился опознавательный маркер Легиона Саламандр.

— Показания не вызывают сомнений, Джо’фор. Это «Грозовая птица», обозначенная как «Боевой ястреб-VI». Одна из наших. Все коды совпадают.

— Как далеко внизу?

Ге’Фаст снял шлем и почесал лицо. Линии его угольно-чёрных черт отмечала бледная грязь, а борода протянулась от нижней губы до пластрона. Последние недели представляли собой размытое пятно из лихорадочных отступлений, обирания трупов и скрытных рассветных маршей. Системы костюмов продолжали отсчет времени, хотя оно потеряло свой смысл. Их броня была потрепана, цвета, облезшие до грязного металлического или выжженного чёрного, стали неузнаваемыми.

— Трудно сказать, — ответил он. — Может, там есть уступ, и она стоит на нем. А может и на самом дне — это в двух километрах.

— Предположим, что она невредима. Тогда возникает вопрос: как они спустили её туда?

Ге’Фаст хмыкнул:

— Оно не настолько узкое. Я знал пилота-ветерана, прикрепленного к Двенадцатому ордену. Он мог провести через игольное ушко «Громовой ястреб». И я не вижу других мест, которые бы лучше подходили для совершения посадки без привлечения внимания предателей.

Джо’фор посмотрел в ущелье. Полдень миновал три часа назад. Дно полностью исчезло в тени. Там скрывалась полночь, непокоренная солнцем.

— Подходящее место, чтобы спрятать «Грозовую птицу». — Он несколько раз моргнул, его глаза полнились усталостью. Они миновали тот рубеж, где дары Императора ещё могли помочь им. Он не испытывал такого тяжкого давления со времен своего преображения. И знал, что неофиту, Го’солу, приходилось ещё труднее.

— Не вижу в этом особого смысла, — сказал Джо’фор. — Это или спасательная команда, или ловушка. Мы можем пойти туда, а можем уйти. Незамысловатый выбор.

Ге’Фаст скользнул вперед на животе, чтобы занять более удобную позицию, но увидел не больше, чем Джо’фор.

— Мы можем умереть, если пойдем, или мы умрем, если не пойдем, — продолжил Джо’фор. — Таков наш выбор, между вероятной и верной смертью? Или же мы теряем цель, братьев. Мы что, сдаемся?

Лицо Ге’фаста застыло. Свет его глаз, в эти последние дни тусклый, словно тлеющие угли, гневно вспыхнул.

— Никогда, — сказал он.

С мрачного неба дули серные ветры. Во всех направлениях тянулись горы из чёрного гранита, землю между ними разрывали зияющие пропасти. Где-то на юге простиралась Ургалльская впадина, но Джо’фор уже был не уверен, где именно. Это хорошо. Хаотичная местность сбивала с толку их ауспики и системы брони. И раз для них горы оказались тяжелыми, такими же они будут и для предателей.

Вот уже несколько дней они не видели никого, кроме друг друга. Иногда Джо’фор тешил себя идеей, что они были единственными живыми существами на планете. В других случаях, когда его переполняла печаль и мир обретал холодное, хрупкое достоинство, он думал, что все они, возможно, уже мертвы.

Между Исстваном-V и его родным миром Ноктюрном существовало сходство. Оба являли собой пейзажи, сотворенные вулканическими поднятиями, однако Ноктюрн вздымался с бешеной живостью. Сердце же Исствана было холодно и спокойно, а его поверхность — почти безжизненной. Наверху, в горах, воздух был таким горьким, что там не будет расти даже скудно распространенная, низкоуровневая растительность этого мира.

Если Ноктюрну суждено умереть, он станет похож на Исстван-V. Джо’фор не мог представить более подходящего ада для своего Легиона.

Прямая линия далеко на юге выдала местоположение одной из древних ксеносских дорог. Кем они были, что с ними стряслось — ответы на эти вопросы затерялись в доисторические времена. Они тоже мертвы, а их творения стали памятниками тщетности бытия.

Джо’фор отвернулся от каньона к остальной части своего жалкого отделения.

— Я не могу принять это решение. Братья?

Все четверо переглянулись. Ге’Фаст скривил губы.

— Я считаю, что надо идти. Лучше слабый шанс, чем без шансов вообще.

— Го’сол?

Мгновение скаут раздумывал:

— Ге’Фаст прав, — сказал он. Несколько дней назад он отбросил должное по отношению к остальным почтительное обращение. Он неоднократно доказал им, чего стоит. И, по крайней мере, в их глазах более не был неофитом. — Разве у нас есть выбор?

— Донак? — спросил Джо’фор.

Последний из их числа молчал. Его черты были настолько напряжены, что походили на глиняную скульптуру, небрежно помятую перед обжигом. Он ничего не сказал. Поскольку, как остальные знали, был не способен на это. Только Донак мог бы рассказать им о причине, но он не произнес ни слова с тех пор, как присоединился к ним. Его глаза мерцали, перескакивая с одного лица на другое. Он кивнул, и вытащил нож.

— Значит, решено, — сказал Джо’фор, отползая от края. — Идем вниз.

Спуск был трудным. Склон ущелья представлял собой извитую громаду валунов и гротескных скальных образований. Горы были молоды: их порода быстро сформировалась, и потому была хрупкой, как стекло. На переход ушли часы. От веса их брони прочная на вид скала проламывалась под их ногами. Несколько раз они поворачивали обратно, чтобы найти более безопасный путь, пока не дошли до места, где альтернатив не было — огромной, высокой как сама гора каменистой осыпи в форме конуса, дальнюю сторону которой преграждал утес, мешавший им обогнуть вершину.

— Не нравиться мне все это, — сказал Джо’фор. — Порода выглядит неустойчивой.

— Она и в самом деле неустойчива, — ответил ему Ге’Фаст и бросил камень в центр осыпи. Тот застрял, но часть склона вокруг него опасно заскользила.

Везде, докуда могли дотянуться их глаза, склоны покрывали сыпучие камни и пески. Образовывавшие верхние склоны лавовые наросты были погребены под ними.

— Мы не повернем назад, — сказал Ге’Фаст. — Мы почти добрались.

Они стояли весьма рискованно, уперев ноги в ненадежный чёрный камень.

— Я легче всех, — произнес Го’сол. — На мне нет полной боевой брони, так что я проложу путь.

— Ты не должен этого делать, брат, — предостерег его Джо’фор.

— Да, я должен.

Порывшись в утилитарных подсумках, космодесантники вытащили страховочные раппели — высокопрочные, толщиной со струну тросы по пятьдесят метров каждый. Го’сол соединил их вместе, после чего обвязал один конец вокруг пояса. Ге’Фаст вонзил боевой нож в трещину в скале и привязал другой конец к его рукоятке.

Го’сол с опаской двинулся боком через осыпь. Расколотый камень отскочил от его ноги, как будто испугавшись. Скаут замер и растопырил пальцы, готовый схватиться за любую возможную точку опоры. Он выглядел так, словно пытался успокоить саму гору.

Но обломки породы не двинулись дальше, и Го’сол продолжил идти. Вскоре после этого он перебрался на другую сторону.

Ге’Фаст проверил веревку, после того как Го’сол туго натянул её:

— Лучше и быть не может.

— Я пойду следующим, — выразил готовность Джо’фор.

Предплечье воина схватила рука. Донак покачал головой и прошел мимо него.

Его большая, бронированная масса вызывала миниатюрные лавины, ползущие вниз по склону. Он скользил по породе через всю осыпь, в конце едва не потеряв опору. Только трос уберег его от падения.

Он объявил о своем прибытии единственным щелчком вокса.

— Теперь я, — сказал Джо’фор, и проверил нож.

— Он либо выдержит, либо нет, — угрюмо произнес Ге’Фаст. — Двигай, брат.

Джо’фор схватился за трос. Тот казался воздушно-тонким и практически не ощущался сквозь перчатки. Уходящая вниз бездна была ужасающей. Склон был настолько крутым, что его целостность должна была держаться на крайнем пределе физической устойчивости. Саламандр медленно пошел.

К тому времени, как он присоединился к Донаку и Го’солу у подножия скалы, уже успело стемнеть.

— Ге’Фаст, — сказал он, рискнув воспользоваться воксом.

— Иду.

Трос дергался с каждым шагом Ге’Фаста. Свет от его шлема стал устойчивым, когда он направил глаза на пункт назначения.

Он остановился.

— Братья. Тут…

Он так и не закончил.

Трос провис. Джо’фор переключился на усиление подсветки как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ге’Фаст упал, тщетно вращая руками. Он опрокинулся назад и кубарем полетел вниз, выбивая потоки бегущих камней, когда пытался зарыться в них руками. Но удержаться ему не удалось, и он укатился во тьму.

Грохот возвестил о начале лавины. Сотни тонн породы сдвинулись с места. Линзы шлема Ге’Фаста вспыхнули во мраке ещё раз, далеко внизу, а затем горный склон последовал за ним.

Как только гром обрушения стих, Джо’фор всмотрелся в ночь.

— Видишь его? Может, он выжил? — отчаянно прошептал Го’сол.

В окрашенной в зеленый и обремененной статикой картинке, которую давал шлем, Джо’фор не увидел ничего, кроме оседающей пыли. Жизненные показатели Ге’Фаста угасли.

— Нет, — сказал он. — Он покинул нас.

Начиная с этого момента, путь стал легче.

Джо’фор осторожно высунул голову из-за края скалы. В руках он сжимал болтган. Дно ущелья оказалось достаточно широким, чтобы вместить десантно-штурмовой корабль, вызвав коварный прилив надежды. Теперь они были достаточно близко, чтобы датчики ближнего действия их боевой брони засекли сигнал локатора. В правом верхнем углу его обзорной пластины располагалась миникарта, на которой красным цветом мигал маяк. Джо’фор видел излучину, засыпанную чёрным песком. С другой стороны располагались обломки породы. Он убрал голову обратно.

— Это там? — с надеждой спросил Го’сол.

— Там отрог горы. Сигнал идет из-за него, — ответил Джо’фор. — Даже если кто-то и наблюдает за нами, мы сумеем пройти так, чтобы по нам не открыли огонь.

— Мы должны попробовать подать им сигнал. Включить обратно наши опознавательные маркеры. Если здесь кто-то есть, и они дружес…

— Нескольких наших друзей мы оставили на той скале, — перебил его Джо’фор. — Скорее всего, это ловушка. Мы должны рискнуть.

— А если нет? — спросил Го’сол.

Донак, как и всегда, ничего не сказал.

Они побежали по песку, следя за скалами и окружающими их осыпями. Когда они обогнули край, сердца Джо’фора упали.

Там не было десантно-штурмового корабля.

Маяк-локатор оказался неподдельным, но не было никаких следов «Грозовой птицы», в которой он когда-то находился. Аппарат стоял, прислоненный к скале. На камне над ним были нацарапаны четыре слова, почти блестяще-белые в темноте:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЧИСТИЛИЩЕ.

В воздухе раздался тихий треск — характерный звук выстрела снайперской винтовки легионера. Джо’фор развернулся. Го’сол рухнул с простреленной головой.

Второй выстрел попал в руку Донаку. Тот повалился набок, уползая в укрытие.

Джо’фор бросился в сторону, и третий выстрел врезался в землю прямо там, где он до этого стоял. Дары Императора вернулись к жизни, усилив его метаболизм. Время замедлилось. Сознательное мышление отступило. То немногое, что осталось от его человечности, исчезло.

Перестройка его сознания обошла стороной лобные доли головного мозга, достигнув более первобытных, действенных систем, которые те перекрывали. Прежде, чем он успел осознать свои действия, он уже бежал, его тело и броня работали в тандеме, он действовал оптимально, несмотря на усталость. Он был оружием, выкованным по замыслу Императора. Авточувства его шлема переключились на тепловой режим и высветили в холодной ночи три тепловых контура, по-прежнему разборчивых, хотя и искаженных воздушными потоками.

Сверкнул разряд лазерного оружия.

Вспышка очередного выстрела отразилась в его линзах. Он прижал болтган к плечу, дав сдерживающую очередь по силуэту, вылезшему из-за другого валуна навстречу ему. Воину пришлось нырнуть обратно в укрытие.

Теперь он мог их видеть — пятерых предателей выдали струи горячего воздуха, испускаемые охлаждающими установками их брони. Для него они выглядели как извивающиеся колонны, которые выравнивались в шести целых четырех десятых метра выше у шапки холодного воздуха, их вершины под воздействием вялого ламинарного потока возле теплового барьера вытягивались, принимая форму перистых облаков. Его быстрый разум отследил их все. Он сразу же открыл автоматический огонь, стоило ему увидеть вентиляционное отверстие охлаждающей установки, выступавшее над камнем.

Его инфравидение вспыхнуло, когда установка получила попадание и взорвалась, вокруг неё расцвели взрывы остальных элементов. В результате попадания предателя отшвырнуло в сторону, и, когда тело остановилось, в псевдоцветной картинке шлема его рука оказалась блестящей. Джо’фор этого не заметил, так как к тому моменту уже бежал вверх по склону, используя укрывавшую предателей осыпь в качестве лестницы. Донак нашел себе укрытие и вел огонь позади Джо’фора, удерживая врагов прижатыми к земле.

Быть по сему. Если им суждено умереть, они заберут с собой ещё парочку своих вероломных родичей.

Вокруг него болтерный огонь разбивал хрупкий камень на свистящие осколки, остальные противники отбросили осторожность, когда он подошел ближе.

Он добрался до камня, за которым укрылся первый космодесантник, и перелез через вершину, убил его тремя быстрыми выстрелами и направил ствол вниз, перепрыгнув через зазор к следующему валуну.

Щелкнул вокс.

— Стой! Стой! — раздался отчаянный голос.

Джо’фор узрел в нем трусость. Ненависть к тем, кто убил его отца и предал великую мечту, взвыла в его сознании и смела все остальное. Пусть молят о пощаде. Её в нем не осталось.

Следующий предатель был готов к появлению Джо’фора. В его нагрудник полетели болты. Два отскочили, но два других прошли через кабели передней пластины. Зашипел газ. Питание в левой ноге резко исчезло. Он упал на землю, потеряв равновесие. Рот наполнился отвратительным вкусом неотфильтрованного воздуха Исствана. Пятый пробил плечевой сустав, проникнув глубоко внутрь грудной клетки. Болт взорвался, искромсав оба его сердца и легкие.

Броня удержала взрыв внутри. Каким-то чудом он был ещё жив, но время его подошло к концу. Он повалился ничком, кашляя кровью на визор.

В двенадцати метрах от него из-за скалы показался силуэт. Глаза Джо’фора расширились.

На его обзорном экране мигала опознавательная руна Легиона Саламандр.

Легионер отбросил снайперскую винтовку и сорвался на бег.

— Нет… Нет! — Он добежал до Джо’фора и схватил его за руку. — Брат! Что мы наделали? Прекратить огонь! Всем прекратить огонь — это наши!

Вспыхнули другие опознавательные руны, размытые из-за крови Джо’фора.

Железные Руки.

Саламандр сорвал шлем с Джо’фора — мир потускнел, когда тот со звоном ударился о камни. Саламандр взял безвольную голову Джо’фора в свои холодные, укрытые металлическими перчатками руки.

— Брат! Брат! — Голос воина был полон страдания. И такой боли.

Джо’фор понял — нет ничего ужасного в том, чтобы оставить все это позади.

— Нет, держись! Держись! Что мы наделали?

Видение Джо’фора потемнело. Ужасный рев наполнил его уши. Сквозь него Джо’фор услышал, как Донак бессловесно кричит в пустынную ночь.

Он ощутил смутную досаду, но его война закончилась.

Ник Кайм

БЕССМЕРТНЫЙ ДОЛГ

Я согрешил, и посему я должен искупить.

Я жив, когда я мёртвым должен быть, и посему я должен стать Бессмертным.

— Клятва Бессмертных.

Стоя на коленях, я смотрю на палубу корабля. В ответ мне глядят искаженные лица моих братьев, застывшие в своих последних, мучительных мгновениях.

Меня зовут Арем Галлик и я — Бессмертный, но в этот день я должен был умереть.

Это было мое право. Моя судьба, по которой я шел один задолго до полей нашего величайшего позора. Задолго до Исствана.

Холод колет кожу на загривке моей шеи, между чёрным адамантиевым горжетом и убористо стриженным скальпом угольно-чёрных волос. Поначалу я думал, что дело в атмосферной рециркуляции звездолёта, добавлявшей воздуху морозности, пока не понял, что это было лезвие топора, готовое к вынесению приговора. К счастью, кромка его осталась отключенной, иначе я, несомненно, был бы уже мёртв. Но зачем, в таком случае, наделять его актиничной остротой, когда простой замах и удар справятся с этой работой так же хорошо?

Логика. Эффективность. Сдержанность.

Скованные вместе, эти слова составляли наше кредо. Узы железа, в которые я всегда верил. Где был этот сплав в нашем отце, когда тот нуждался в нем больше всего? И опять, как это часто бывало в те дни траура и скорби, мои мысли обратились к меланхолии.

— Арем, — произнес из окружающих меня теней острый, как обнаженное лезвие у моей плоти, голос. — Расскажи нам.

Он использовал мое личное имя, данное мне вождем клана Гаарсак, и это раздражало мои уши. У него не было права использовать это имя.

— Я — легионер Галлик, из капитула прими, — ответил я с минимальным уважением. В то время всё это виделось мне бесполезной театральщиной.

— Что же, Галлик, — во второй раз произнес голос. В его тембре обнаружилось раздражение. — У нас есть вопросы. И ты на них ответишь.

Лезвие топора опустилось по нарастающей, разрезав мою кожу и выпустив каплю крови. Я видел туман от своего дыхания в холодном, стоячем воздухе; чувствовал гудение импульсных двигателей «Упрямого», резонирующих с нижних палуб; слышал ежеминутную регулировку позы своего дознавателя в низком, хищном рычании его брони.

Я был спокоен, готов к окончанию своего долга. Своего бессмертного долга. Я слегка склонил голову в вежливой просьбе.

Мой дознаватель счел это знаком продолжать, коим оно и было. В каком-то смысле.

— Расскажи нам о «Ретиарии».

Имя этого судна разожгло огонь в моих венах, изгнав холод ангарной палубы, когда моему разуму напомнили о жарких залах, багровых и чёрных. Пот, кровь, смерть… всё это сшиблось в миг обжигающего воспоминания. Оно нисколько не согрело замерзшую плоть глядящих на меня боевых братьев, чьи широко раскрытые, мёртвые глаза неподвижно застыли в их отрубленных головах.

На мгновение я задумался, был ли выбранный способ казни символическим, насмешливым или просто отвратительно небрежным.

— Расскажи нам, что ты помнишь.

Я вспомнил огонь в верхних слоях атмосферы Исствана, и царящий в небесах ад. Но всё это было аморфным, всего-навсего впечатлением. Эмоциональным откликом.

Я оценил вероятность кары в случае, если признаюсь в этом. Предполагалось, что эмоции являются анафемой для Железного Десятого. Иногда мне казалось, что это относится и к самой жизни. Вместо этого меня ударило первое воспоминание. Оно было похоже на бронированный кулак, но звенело громом вступительного бортового залпа боевой баржи…

— Кровь Медузы!

Мордан редко предавался столь явным проявлениям эмоций, но наш путь к «Ретиарию» оказался неожиданно опасным.

Мои братья, запряженные в двойные челны штурмового тарана, разделяли его чувства, хоть и негласно.

Катус обоими кулаками сжал свой прорывной щит и прижал его к груди, как тотем. Бионический глаз в его правой глазнице вспыхнул из-за вызванной нервозностью автокалибровки.

Сомбрак стиснул зубы. Он был моим братом по щиту и делал так перед каждой битвой. Звук получался громким и диссонирующим, потому что его челюсть была кибернетической. Большинство из нас были заделаны на скорую руку, наши разбитые тела перестроили так, чтобы мы смогли в последний раз отправиться на войну.

Это был мой восьмой «последний раз». Судьба может быть настолько жестокой.

Азот был последним братом, которого я хорошо знал, хотя всего в трюме находилось десять душ, закованных в медузийский чёрный. Скорость истощения наших рядов была прискорбной, и вскоре я уже не видел необходимости запоминать имена.

Из всех моих братьев, известных и неизвестных мне, Азот был наиболее склонен к риторике. Когда нас сделали Бессмертными, наш отец лишил нас званий и титулов. Наше новое, перекованное призвание было символом позора для всех в нашем Легионе, и мы потеряли свои старые личности.

Думаю, что Азот был «фратером феррум» — Железным Отцом — до того, как впал в немилость. Там, где ему сняли серворуку, в его броне по-прежнему находились отверстия. Кем бы он ни был прежде, теперь он стал нашим сержантом.

Он воззвал к нам, ревя вопреки суматохе внутри трюма:

— Смертники! Наши строй ни разу не был сломлен. Будьте стойки. — Я услышал сервоскрежет его перчатки, когда он сжал рукоять своего громового молота. — Будьте решительны. Наше бесчестье требует от нас этого. Смерть ждет. Мы не страшимся её! Ибо что такое смерть…?

— Для тех, кто уже мёртв! — проревел я в унисон со своими братьями.

Старый Азот умел обращаться со словами. Думаю, его мне будет не хватать больше всего.

Зазвучали предупреждающие клаксоны, совпав по времени с приливом багрового света, затопившего потолок над нами. Мы были близки, но не было никаких гарантий, что мы достигнем «Ретиария» невредимыми.

В пустоту выпустили более тридцати штурмовых таранов, все они управлялись медузийскими Бессмертными. Я сомневался, что даже половина из них сделает это беспрепятственно.

«Цест» — прочное судно, специально приспособленное для этой задачи. Он был очень быстрым, но суммарный орудийный огонь, извергавшийся между двумя большими судами сквозь бездну космоса, оказался слишком интенсивным.

Большие массивы пустоты разделяли «Горгонеску» и «Ретиария», окутанных беззвучными взрывами, похожими на иссеченные туманности, и огромными облаками быстро рассеивающейся шрапнели. Для нас, на борту нашего крошечного штурмового тарана, это было долгое и опасное путешествие. Но для этих двух великих гигантов такое расстояние считалось близким.

В то время как наш корпус содрогался от каждого столкновения, инерционные подавляющие зажимы удерживали нас в устойчивом положении. Я закрыл глаза и представил себе пункт нашего назначения.

Я видел «Ретиария» прежде, во время Великого Крестового Похода. В те времена это было уродливое и неповоротливое судно, вполне соответствующее своим свирепым обитателям. Его бока были окрашены лазурным и грязно-белым, в подражание боевой броне легионера. Тупоносый и покрытый мускулами из отсеков истребителей и аблятивных бронепластин, он напоминал борца, принявшего форму корабля.

Я почувствовал, как наш удар резонирует сквозь корпус «Цеста», стеклянный кулак бился о стальной зажим. Если бы не яростно палящие магна-мелты, размягчавшие грозную кожу «Ретиария», мы бы в мгновение ока разлетелись обломками.

Но поскольку они были, мы вонзились глубоко. У нашего стеклянного кулака имелись надкрылья, разрезавшие внешнюю плоть куда большего судна.

Мы прорвались, окруженные улетучивающимся облаком железистого дыма, наш маленький штурмовой таран пробурился через корпус звездолёта и надежно закрепился на месте. Высадившись в тёмном, наполовину освещенном ангаре, у нас было мало времени, чтобы сориентироваться, прежде чем прибыли противоабордажные команды, чтобы попытаться отразить нашу атаку.

— Сомкнуть щиты!

Азот проревел приказ, но мы уже и так начали строиться.

Это была архаичная тактика, напоминающая о романиях и греканцах Старой Земли, но она была эффективной. На войне многое остается неизменным, и, когда мы пробились на судно, которое, как мы когда-то считали, принадлежало нашим союзникам, из всего этого на первом месте в моём сознании встал братский конфликт.

Но на этой палубе мы столкнулись со смертными бойцами, а не с нашими бывшими братьями по оружию, Пожирателями Миров.

Энергичный, решительный обстрел ударил в нас первым, жаркий лазерный огонь изливался с ломанных огневых линий поспешно собранными орудийными командами. Мы держались, поглощая их огонь, принимая всё, что они обрушивали на нас, не дрогнув. А затем мы пошли вперед, двигаясь как один, эгида наших прорывных щитов была непроницаема для отважных мужчин и женщин, пришедших остановить нас.

Несмотря на очевидное отсутствие преимущества, смертные солдаты «Ретиария» пошли в рукопашную. Ещё три штурмовых тарана ударили в эту секцию корабля, и все четыре отделения объединились прежде, чем бойцы ударили по нам. Их пулевые оружия и тяжелые молоты оказались фатально неэффективными.

Слабый импульс их атаки был рассеян, когда они разбились о нашу стену щитов, и мы поглотили это воздействие, после чего вернули его в десятикратном объеме. Медузийские боевые клятвы резали воздух столь же чисто, как и любой клинок.

И почти столь же смертельно.

Смертные дрогнули пред нашей яростью и кажущейся нерушимостью.

Я смял своего первого противника, позволив крови из его разбитого черепа забрызгать мой щит, прежде чем прикончить его. Мне потребовалось сделать всего один шаг, и вот я уже несусь вперед вместе со своими бессмертными братьями. Второму я прострелил скулу, его лицо растворилось в дымке, когда взорвался масс-реактивный снаряд. Я врезался в третьего, разбив ему ребра. Четвертый от нашего наступления упал передо мной, и я рассек ему горло краем своего прорывного щита, едва заметив кровь, омывшую мой бронированный ботинок.

Наша цель сделала нас безжалостными. Блокада вокруг верхних слоев атмосферы Исствана не позволяла X Легиону добраться до своего отца, и «Ретиарий» был лишь одним из судов, стоящих на нашем пути. Наша миссия была проста. Приказы наших Железных Отцов — предельно ясны. Уничтожить корабль любыми доступными средствами. Если это означает, что нам придется умереть, то так тому и быть.

Неумолимо и неизбежно мы разгромили контратакующие силы «Ретиария». После чего вырезали оружейные команды, а затем — матросов, пока не убили всех членов экипажа в поле зрения. Это был бесславный, но необходимый поступок.

После этого мы нарушили строй, чтобы быстро нейтрализовать остальных. Палуба была скользкой от вражеской крови, но разглядеть её в тусклом свете было проблематично.

— Где мы? — спросил Мордан.

— Думаю, в кормовом инжинариуме, — ответил я. Я немного знал о планировке судна, поскольку оно придерживалось существующей схемы экспедиционного флота. — В одном из меньших ангарных отсеков, близ внешней обшивки судна.

Ангар, относительно небольшое помещение с низким потолком и простыми палубными плитами под ногами, использовался для размещения разносторонней, малой заградительной авиации «Ретиария». На данный момент он был свободен от звездных истребителей и штурмовиков, Пожиратели Миров бросили их все в схватку с судами Железных Рук, пытавшихся прорвать блокаду. Вместо них узкое пространство заполняли такелажники и загрузчики боеприпасов. Такелажные цепи свисали с верхних шкивов, слегка покачиваясь из-за битвы. Было душно, из отверстий в стенах струями вырывался пар. Всеобъемлющее, животное тепло покрыло все поверхности тонким слоем испарины. Стояла вонь.

В моем ухе затрещал вокс-передатчик. Общий канал. Как и ожидалось, через пустую статику донесся голос брата-капитана Удриса с «Горгонески».

Азот доложил ему, что мы успешно проникли на борт и двигаемся вглубь судна. Сопротивление было минимальным.

Мы все знали, что это скоро изменится.

— Блокада? — спросил Сомбрак, когда Азот закончил получать приказы с «Горгонески».

— Всё ещё цела, — ответил Азот. — Мы узнаем, если это изменится. Эти залы заполонит огонь, стены разрушатся, а нас выбросит в пустоту. Пока что они держатся. Поэтому мы должны разбить их. Внизу под нами умирают Авернии, братья.

— Хотелось бы мне стоять подле Горгона в последний раз, — склонив голову, произнес Катус.

Азот хлопнул его по плечу рукой в перчатке. В голосе бывшего фратера чувствовался скрытый гнев. Он мог быть направлен как на развернувшееся на Исстване предательство, так и на лишение его звания. Или же и на то, и на другое одновременно.

— Да, Катус, как и мне. Но у нас своя судьба, и свершится она здесь, на борту «Ретиария».

Мы двинулись дальше, оставив мёртвых гнить в тепле.

Как только экипаж мостика обнаружил наше вторжение, на «Ретиарии» заблокировали переборки и запечатали все взрывозащитные двери, стремясь запереть нас в не жизненно важной части корабля.

Пока два моих брата с лазрезаками занимались вскрытием взрывозащитной двери, ведущей к ангару, остальные заняли оборонительное положение. Азот отозвал меня в сторону. Настроение его было мрачным.

— Ни слова от других отделений, — сказал он мне. — Кунэда, Воррус, Хаккар… — Он покачал головой. — Вылетело тридцать три штурмовых тарана. На данный момент мне известно лишь о четырех, достигших «Ретиария», и все они находятся в этом ангаре. Как далеко инжинариум?

— Он относительно близко, — ответил я, эйдетически вспоминая схемы, — но прежде чем мы достигнем его, нам придется пройти через лабиринты тоннелей и комнат, лежащих за этими дверями.

Азот кивнул, глядя скорее в мою сторону, чем на меня, как будто я только что подтвердил что-то, что он уже и так знал своим нутром. Следующие слова он произнес со смирением:

— Эта миссия с самого начала была самоубийством…

Из всех Бессмертных, кого я знал и с кем сражался рядом, Азот, казалось, меньше всех жаждал смерти ради восстановления своей поставленной под сомнение чести. Или, возможно, смерти с ощущением того, что его честь по-прежнему под сомнением. Азот был таким же храбрым, как и любой легионер Железных Рук — в том числе благородные Авернии — но я подозревал, что его пылким желанием было вернуться в число Железных Отцов, прежде чем пасть в бою.

Но сейчас мы были призраками, все мы, наша честь для нас столь же бесплотна, как дым. Мы согрешили, и посему должны были искупить. По крайней мере, так гласила клятва.

Ведущая из ангара взрывозащитная дверь поддалась, с оглушительным лязгом рухнув на палубу по ту сторону прохода.

Ещё больше мрака и кровавой тьмы. Изнуряющая жара, ещё более ощутимая, чем прежде, ударила нас подобно кулаку. Пульсирующее гудение из соседнего инжинариума было оглушительным. Палуба под ногами дрожала от громоподобной канонады бортовых залпов, а стены сотрясались от вибрационной отдачи. Нефтехимическая вонь смешалась с резким послевкусием недавно разряженных лазерных батарей, поднимавшимся с нижних палуб.

На войне звездолёт был настолько же жестоким полем боя, как и любое другое, но «Ретиарий» снискал себе дурную славу за свою суровость.

Воины в силовой броне, атаковавшие нас из пропитанных испариной теней, были тому доказательством.

Первая кровь досталась Пожирателям Миров.

Облаченные в потрепанную боевую броню, украшенную шипами и заклепками, сыны Ангрона выглядели достойными своего имени. Кровь и грязь пятнали их, придав внешнему виду дополнительной свирепости, в которой тот не нуждался. В их дыхательных решетках пузырилась пена, в воздухе запахло лихорадочным потом. Свирепые, рычащие, безжалостные — я видел животных, напавших на нас из теней, но не людей. Их воинская удаль была устрашающей, даже для нас.

Незнакомый мне Бессмертный закричал, его рука со щитом безвольно повисла, когда ему разрезали уязвимый плечевой сустав, разорвав находящиеся под ним сухожилия. Второй удар прошел от левой ключицы до правого бедра. Преодолев инерционное сопротивление, обе половинки тела разъехались, и мой брат развалился на палубе.

Выстрел из плазменного пистолета в упор испарил голову ещё одного медузийца, отреагировавшего слишком медленно. Ещё троих в передних рядах жестоко выпотрошили. Цепные клинки — мечи и топоры — зверски рычали.

Словно животное, внезапно осознавшее, что его ранили, мы отпрянули. В первую очередь мы перекрыли брешь в двери, удерживая наших врагов на расстоянии, поэтому они не смогли проскользнуть и окружить нас. А затем мы дали отпор.

Решительный натиск, в равной мере опиравшийся на медузийские упорство и выдержку и прочность наших прорывных щитов, позволил нам занять плацдарм в первом участке коридора, находившегося за взрывозащитной дверью. Наш враг поддался нам, беспрепятственно уступив территорию, однако после пресекал любые попытки дальнейшего продвижения своими свирепостью и численным перевесом.

Сосчитать их всех было невозможно, но я насчитал врагов вдвое больше нашего числа, столпившихся в лежащем перед нами лабиринте коридоров. Мы прорвались, все легионеры нашей отринутой роты, а затем сыновья Ангрона набросились на нас ураганом мечей.

Горячие искры гневно разлетелись от края моего щита, когда тот повстречался с картаво рычащим цепным клинком Пожирателя Миров. Мой противник не носил шлема, являя миру сморщенное от рубцовой ткани и металлических украшений лицо. Цепь петлей соединяла его ухо и нос, а шипастый стержень пронзал обе щеки. Шея была отмечена татуировками, похожими на метки счета убийств, хотя сказать что-то наверняка в темноте было трудно.

Я впечатал щит в его тело, и он, закряхтев, пошатнулся. Просунув болт-пистолет в специально сделанный в пробивном щите паз, я почти в упор выстрелил ему в горло. Куски черепа и красной материи забарабанили по моей лицевой пластине, когда голова Пожирателя Миров взорвалась.

Я решительно сделал шаг вперед.

Мы все сделали.

Азот сплотил нас.

— Держаться! — проревел он. — Сомкнуть щиты!

Они снова набросились на нас, бесноватые, с пеной у рта, словно бешеные псы. Я чувствовал, как мое плечо резонирует от бешеных, частых ударов топора о щит. Оно запылало, и по моей руке распространилось онемение, порожденное чрезмерным мышечным напряжением.

Азот был неумолим.

— Держаться!

Прошло ещё несколько секунд побоев, прежде чем он произнес:

— Теперь… вперед!

Единые, упорядоченные, решительные, мы двинулись вперед и отбросили своих агрессоров. Их страсть к убийствам сделала их грозными, но расточительными в своих усилиях. Один человек, каким бы опытным и свирепым он ни был, не сможет удержать волну. Сотня человек, если они действуют поодиночке, также окажутся в невыгодном положении.

После своего начального, необузданного налета Пожиратели Миров изо всех сил старались сломить нас. Отогнав их от бреши во взрывозащитной двери, проделанной нашими лазрезаками, мы на несколько метров продвинулись в лабиринт коридоров. В сравнении с ангаром они были тесными, но достаточно широкими, чтобы поставить шесть щитов в ряд.

— Сомкнуть ряды!

Азот пытался сделать наши действия более упорядоченными. Не имея возможности противостоять безжалостной ярости Пожирателей Миров, это был единственный способ сломить их.

Напирая вперед, я шел плечом к плечу с Морданом и Катусом. Первый был заклятым фаталистом, удивившим всех нас тем, что прожил так долго. Второй был фанатиком, считавшим, что сила приходит от невзгод, и упивавшимся своим призванием Бессмертного. Хотя они могли быть разными, общая решимость, сочившаяся из моих братьев, была в равной степени заразительной и возбуждающей. Позади нас я чувствовал желание Азота стать частью боевой шеренги, доказать несправедливость своего порицания. Его здоровенный и недеформируемый щит находился возле моего левого плечевого щитка. Стойкий как железная опора Сомбрак стоял справа. Ни разу я ещё не видел, чтобы в бою он когда-либо делал шаг назад.

Как и в случае с бывшими званиями, наша принадлежность к кланам тоже была забыта. Быть Бессмертным значит быть одиноким, но, несмотря на эту крайнюю форму покаяния, я чувствовал, как тесно связан с этими воинами, как будто все они были из Гаарсака, а не со всей Медузы.

Пожиратели Миров безжалостно атаковали нас с новой силой, порожденной яростью. Они продолжали бой, побитые, но не сломленные, настолько же мощные и упорные, какими мы их считали.

Я видел, как они сражаются, ещё когда мы были союзниками, а не врагами.

В тот день я заслужил свой позор на Голтии, во время Великого Крестового Похода, вскоре после нашего воссоединения с отцом…

Внутри «Ретиария» мы достигли крестообразного перехода, после чего наше продвижение остановилось. Громадный дредноут почти полностью перекрыл своим корпусом лежащий впереди коридор. Неожиданная остановка также побудила Пожирателей Миров атаковать нас с обоих флангов. Наше неуклонное продвижение остановили на стыке переходов, вынуждая нас перестроиться в стреловидный клин.

Катус и ещё трое бросились на чудовищную машину войны.

У дредноута не хватало одной руки, и я предположил, что он находился в самом разгаре подготовки к наземному развертыванию, когда мы пробились на судно. Вместо этого его перенаправили сюда, чтобы пресечь наше дальнейшее продвижение. Сомбрак нес мелта-заряд. Как и ещё трое Бессмертных в абордажной команде. Если бы нам удалось взорвать эти зажигательные боеприпасы на инжинариумной палубе, они бы посеяли хаос на «Ретиарии».

Выставив вперед свой щит, Катус принял на него дробящий удар, который отшвырнул легионера к стене. Его силовой ранец разорвался, и небольшой взрыв отбросил воина прямиком на молниевую клешню «Контемптора».

Катус плюнул кровью. Она забрызгала внутреннюю поверхность его шлема и просочилась через трещины в лицевой пластине. Он умер ещё до того, как упал на пол. Болт-снаряды трех других Бессмертных, бросившихся в атаку вместе с Катусом, отскакивали от бронированной шкуры «Контемптора», но они были всего лишь мелкими раздражителями. Дредноут снес двоих своей клешней, пронзив одного через щит и раздавив другого ногой, когда Железнорукий потерял равновесие.

Четвертым Бессмертным был Мордан, единственный, кто остался из группы, вышедшей на бой с чудовищным «Контемптором».

Но он не долго был один. Возрожденная стена щитов бросилась к нему.

Я пытался подавить приступ зависти по отношению к славной смерти своего брата, пока продвигался к дредноуту. Тот снова качнулся, кровь на его энергетических когтях вскипела и наполнила коридор вонью жженой меди. Мордан и я сомкнули щиты, но я чувствовал каждый фунт усиленной поршнями мощи «Контемптора», проносившейся по моему телу. Она нас обоих поставила на колени.

— Твоя ошибка… — прорычал я, когда Азот пробрался через оставленный Морданом зазор и разбил голову дредноута своим громовым молотом. И одновременно с этим волкит Сомбрака пронзил его в грудь. «Контемптор» покачнулся, как будто не в состоянии осмыслить незамедлительность своей смерти, и рухнул неактивной кучей металла.

Остальные Пожиратели Миров едва заметили смерть дредноута. Их разум обуяла жажда убийства, и они не остановятся, пока не умрут, или не умрем мы. Впервые с тех пор, как мы высадились на «Ретиарий», мысли Железного Десятого и Пожирателей Миров совпали.

Мы преодолели бурю их ярости. Без «Контемптора», разбивающего наши ряды, узкие пространства коридоров стали для нас более подходящими.

— Отбейте! — выкрикнул со своего места Азот, ныне стоявший в передней боевой шеренге. — Отбейте всё, что они захватили!

Удары молота бились о нашу совместную оборону, но мы держались. Стена щитов держалась, и мы могли продвигаться дальше.

Основание моего щита скребло по полу с каждым тяжело добытым шагом. Мое плечо пылало от необходимости подпирать им щит, чтобы не дать противнику завладеть нашей позицией. Наша сила исходила из сплоченности. Если одно звено не выдержит, то вся наша цепь рассыплется.

Они ударялись о нас; мы отбрасывали их обратно. Каждый раз мы стояли твердо и поглощали воздействие, и с каждым разом Пожиратели Миров становились всё более взбешенными и безрассудными в своих попытках сломить нас.

Нам потребовалось более восемнадцати минут, чтобы убить всех воинов-берсеркеров в лабиринте. Когда всё закончилось, кровь блестела на стенах и заливала палубу у нас под ногами, мы вышли в следующее помещение, усталые, но победоносные.

Я ожидал увидеть инжинариум. То, что мы там обнаружили, представляло собой нечто совершенно иное.

Широкий откос вел от поднятой переборки секции коридора. Мы взобрались на него, сохраняя порядок и одновременно быстро выравнивая свои ряды. Он привел нас к яме, немногим больше, чем пустому резервуару из простого, окровавленного металла. Её недавно чистили, но некоторые пятна, несмываемое наследие кровопролития Легиона, остались.

В яме нас ожидали наши братья-Бессмертные, пронзенные от паха до темени уродливыми, железными шипами. Я насчитал тридцать, и замешкался от осознания того, сколь немногие из нас вообще смогли добраться до «Ретиария», не говоря уже о том, чтобы умереть на нем.

Я слышал, как сжимаются в бессильной ярости кулаки, слышал бормотание мстительных клятв в отношении Пожирателей Миров. Я держал свои собственные эмоции на замке, но чувствовал, как в глубине меня начинают разгораться угли ярости, подобно горячим, гневным рубцам на моей гордости.

Азот был прав в своем суждении — эта миссия была самоубийством.

Слава и честь не были привилегией проклятых, а мы были проклятыми людьми. Наш позор сделал нас такими.

Мой позор приговорил меня к такой судьбе. На Голтии.

Это был мрачный, уродливый мир. Мы выступили против кетидов — безволосого, искаженно-гуманоидного чужеродного вида, который, как и многие другие во время пришествия Древней Ночи, поработил местное человеческое население. Глубоко в зияющей пасти Долины Джирет мы применили облака фосфекса, чтобы убить серокожих чужаков, но кетиды посредством своей грубой науки сотворили восходящие ветра. Они обратили против нас же наше самое смертоносное и отвратительное оружие.

Как мы горели, зеленое пламя сдирало нашу плоть и превращало наше железо в обгорелое вещество…

Первым умер Кроэн, знаменосец нашей роты. Затем Лэок, Гаррик, Мэй'дег… пока не остались только я, Сомбрак и горстка других. Нашему флангу нанесли серьезный урон, и мы бы, вне всяких сомнений, тоже погибли, если бы не облаченные в синий и белый берсеркеры, нагрянувшие сверху.

Мы сражались вместе с ними, но только в роли поддержки. Подразумевалось, что это будет наша общая победа. Пожиратели Миров хвалили нас за мужество. Я стоял подле Варкена Рата, легионера исключительного мастерства, лично поблагодарившего меня за мои усилия. Сомбрак и остальные наши выжившие железородные также получили подобных братьев меча.

Увы, в глазах нашего отца это выглядело совсем по-другому. С тех пор я и ношу прорывной щит.

Я часто размышлял о жестокости этого, и о том, как битва за Голтию в своих безрассудстве и свирепости отражает таковую на борту «Ретиария».

На краю ямы нас поджидали Пожиратели Миров. В отличие от побежденных нами в лабиринте, броня этих воинов больше походила на облачение гладиаторов.

Я знал их. Я видел, как они выходят из обгоревших металлических слёз своих капсул глубинного десантирования, через рассеивающийся фосфексовый туман, забравший больше половины моей роты, прежде чем напали чужеродные кетиды.

Свирепые даже тогда, Неистовые теперь сильно изменились.

Они не носили шлемы, открыто демонстрируя свои лицевые татуировки. Цепи и толстые вуали из железных колечек подчеркивали их белую с синим силовую броню, шипы переплелись между звеньями, являясь предвестником будущей, более темной стороны. С головы до ног их покрывала кровь, запекшаяся и затвердевшая на боевой броне из-за невероятного жара инжинариума «Ретиария». Мне не нужны были доказательства, я знал это своим нутром — кровь была медузийской, выжатой из измученных тел наших братьев в яме.

Один Неистовый выделялся среди остальных. Вначале я подумал, что он кивнул в сторону всех нас. И лишь затем понял, что на самом деле воин указывал только на меня.

— Галлик… — В гулком помещении его голос гремел, отражаясь от ямы и устилавших её стены разбитых прорывных щитов. — Вот мы и встретились. — Он казался почти что радушным, приветственным.

В какой-то степени он и был таковым. Или же, скорее, вызывающим.

Это был Рат. Вне всяких сомнений. Мой бывший товарищ по оружию. Это было простым определением генетически улучшенного орудия войны, которым он вовсе не являлся. Рат был образцовым фехтовальщиком и сжимал в каждой руке по клинку, словно в доказательство этого. Мне оно было ни к чему. Этими клинками он потрошил кетидов как свиней. Они назывались фалаксами. По крайней мере, так сказал мне Рат.

— Если ты хочешь попасть в инжинариум, то тебе придется пройти через это поле битвы, — сказал он, хладнокровно указав на яму, где они закололи и убили наших братьев. После чего снова кивнул мне. — Я дарую тебе славную смерть. Ты заслужил это право.

Я хотел раздавить его. За его ненамеренную снисходительность и тот варварский способ, которым его род обошелся с моим. В его небрежном смехе я почти услышал, как рвутся наши узы меча.

— Некоторые ещё живы! — воскликнул Сомбрак, ткнув пальцем в Бесмертного, подергивающегося на своем металлическом вертеле.

— Кровь Медузы! — Перчатки Мордана затрещали, крепче сжав рукоятку щита.

Рат улыбался. Все Неистовые улыбались.

Азот увидел достаточно.

— Убить их! Отомстить за павших! — взревел он, и все Железнорукие нашей медленно сокращающейся роты выхватили мечи и тяжелые молоты.

В ближнем бою мы отомстим Неистовым за их деяния.

Наш отчаянный штурм подошел к концу. Всё, что у нас осталось — возмездие и, как верили некоторые, последний шанс на славу. Наш бессмертный долг.

К боевой чести Пожирателей Миров стоит отметить, что они дождались, пока мы прошли половину ямы, прежде чем броситься в бой.

И вот тогда мы схлестнулись. Не было ни порядка, ни единства. Только кровь.

По численности мы превосходили Неистовых в отношении два к одному, но этот перевес резко сократился в первые же восемь секунд боя.

Пока я приближался к Рату, ненадолго объединившись с Морданом для убийства одного из Неистовых и тут же увидев, как Пожиратель Миров в ответ выпотрошил одного из моих братьев, то счел весьма вероятным тот факт, что нам позволили зайти так далеко. Что нас вытянули сюда ради перспективы хорошего боя. Возможно, Ангрону требовалось пустить кровь своим психотикам, прежде чем спускать их с цепи?

Я рассудил, что эта заносчивость погубит их.

Я встретился с Ратом в центре арены. При мне по-прежнему был мой щит — он стал бы существенным препятствием для парных фалаксов моего противника — но вместо зачехленного пистолета я извлек гладий.

Клинок против клинка. Этого требовала честь.

По началу Рат, казалось, оценил этот жест, но затем его лицо застыло в выражении чистой, неистовой ярости. Его глаза расширились, а спонтанно лопнувшие вены окрасили склеру в насыщенный, кроваво-красный цвет. От человека не осталось и следа; теперь в нем был только зверь.

Почти три минуты он бил по моему щиту, пока я отчаянно защищался. Пожиратель Миров остановился только когда Сомбрак попытался напасть на него и выручить меня. Несмотря на свою ослепленность жаждой убийства Рат инстинктивно ответил на угрозу. Он наполовину отбил удар Сомбрака и позволил клинку вонзиться в бок. Другим фалаксом он отсек моему брату голову.

Я ссутулился, слишком уставший, чтобы воспользоваться отвлеченностью Рата. Мой прорывной щит раскололся пополам, державшая его рука онемела и стала свинцовой. Я видел, как тело Сомбрака упало на колени, а его голова откатилась в тень.

После чего ликующий от убийства Рат повернулся и снова напал на меня.

На этот раз не было никаких боевых приемов. Рат опьянел от жажды убийства.

Его фалакс взметнулся вверх, и я изогнулся, принимая удар на свой плечевой щиток. Клинок попал в уязвимое соединение между металлическими пластинами брони и на всю длину вонзился в переплетение идущих под ними кабелей, рассекая мою плоть. Мгновенно хлынула кровь. Я чувствовал, как она затекает мне в подмышку и липнет к груди.

Второй клинок я заблокировал и отбил в сторону, после чего нанес колющий удар, от которого мой гладий на две трети погрузился в диафрагму Рата.

Ослабляющая рана, призванная замедлить врага и, в конечном счете, вывести его из строя. Рат не выказывал признаков ни того, ни другого. Мы были совсем близко друг от друга. Я чувствовал его гробовое дыхание. Жестокий удар головой разбил мою лицевую пластину, расколов ретинальные линзы и засыпав лицо осколками стекла. Удар локтем поставил меня на колено, после чего Рат вонзил фалакс мне в бок, где тот застрял подобно гвоздю.

Я закричал. Он взревел.

Конец был близок, а мой бессмертный долг, наконец, уже почти отдан. Я увидел свой прорывной щит, разбитый на куски и брошенный на палубу. К нему присоединились другие щиты и тела моих братьев.

Мы не должны были ломать строй, не должны были поддаваться ненависти и ярости. Истинно нашими были холодный расчет, благоразумие и нерушимость тактической логики. Мы согрешили, и теперь пришло время искупления.

Склонив голову, я почувствовал, как по моему телу разливается холод. Сопоставимый со слабым, бестелесным ощущением моей кибернетики.

Но удара не последовало. Моя голова осталась на плечах.

Вместо этого я услышал гудение клаксонов аварийных сирен, в то время как арену залило резким красным светом.

Азот с боем вырвался из ямы. Он был изранен, его громовой молот покрывала кровь, но сержант по-прежнему стоял на ногах. Он разгерметизировал помещение, сбрасывая всё в пустоту.

Пожиратели Миров не чистили яму перед боем. Они продували её с помощью вакуума космоса. Мой брат нашел механизм и сделал это снова, только теперь уже с нами и нашими врагами.

За те несколько секунд, что у меня оставались, я увидел на лице Азота мрачное смирение. Не такого конца он желал.

А затем меня выдернуло давлением вырывающегося газа. Из-за отсутствия воздуха и силы тяжести я не чувствовал ничего, кроме легкости. Стремительный выдох корабля унес последний вызывающий рык Рата, заглушив голос воина в темном, беззвездном космосе. Пожиратель Миров попытался ударить меня с разворота — не из жалкой безнадежности, а принужденный тем, что подпитывало его ярость — но медленно опускающийся фалакс прошел мимо цели.

Лазерные вспышки прорезали тьму, пронзая нас своими ослепительными лучами. Рата порвало в клочья, так же, как и моих братьев. Я увидел, как пронзило в грудь Азота, после чего скользящим ударом задело меня.

Я завертелся, исчезая в бесконечной пустоте. Просто ещё один кусок мусора.

Передо мной раскинулось зрелище сражающихся звездолётов, ужасное и прекрасное одновременно. Бортовые залпы рассекали километры космоса. Расцветали взрывы, жалкие в своем безмолвии. «Горгонеска» накренялась, её двигатели заглохли, а щиты и броня оголились.

Дойдя до критического состояния, её варп-двигатели стали похожи на рассвет маленького солнца, беззвучную вспышку удивительного света, опалившего мои сетчатки. Из-за давления ударной волны я пришел в движение, мою броню продолжал покрывать иней, даже когда я почувствовал взрывной ожог последнего драматичного вздоха «Горгонески».

— Я мало что помню после этого, — сказал я своим обвинителям. Передо мной вновь предстала чёрная палуба «Упрямого», когда я оставил воспоминание о «Ретиарии» позади, — кроме того, как пришел в себя в вашем апотекарионе и меня привели в этот ангарный отсек для скорого суда. — Я не смог сдержать горечь в своем голосе.

— Ты считаешь, что с тобой жестоко обращались, легионер Галлик?

Я отказался отвечать, моя голова согнулась под холодной тяжестью лезвия топора на моей шее. Мёртвые взгляды моих застывших на палубе обезглавленных братьев, казалось, насмехались надо мной. И я собирался присоединиться к ним.

— Прежде, чем вы убьете меня, — наконец произнес я, — скажите мне, мы прорвали блокаду?

Мой обвинитель вышел вперед, в свет. Я услышал, как он сделал рукой какой-то жест — раздалось жужжание старых сервоприводов запястья или же локтя — и почувствовал, что давление на мою шею ослабло. Я посмотрел в лицо Железного Отца, но не узнал его.

Он был весь в шрамах, его левая щека и часть черепа тускло блестели в полумраке. Подобная проволочному войлоку плотная седая борода была острижена, на выступающем, властном подбородке осталась только похожая на наконечник копья бородка. Почтенный Железный Отец смотрел на меня так, словно я был грязным маслом, которое ему нужно соскрести со своих оружий.

— Мы потерпели неудачу, — ответил он. — Мы были слабы.

С ним были ещё двое, Саламандр и Гвардеец Ворона.

— Это варварство… — Несмотря на низкий гул импульсных двигателей «Упрямого», отчасти перекрывавший его голос, я услышал ворчание сына Вулкана. Его глаза вспыхнули, как раскаленные угли.

Гвардеец Ворона осторожно поднял руку, предупреждая Саламандра, чтобы тот умолк, и они вместе сделали шаг назад. Это было дело Железных Рук, проводимое в соответствии с медузийскими обычаями, так, как нас научил наш отец.

Мне оказалось нелегко осмыслить сложившуюся ситуацию: неуместное присутствие воинов других Легионов, фаталистический настрой, исходивший от Железного Отца. Кроме того, была ещё и последняя личность, мой потенциальный палач, казавшийся мне знакомым, и это всколыхнуло во мне беспокойство, которому я в то время не мог найти объяснения.

— Тогда каковы приказы нашего примарха? Гор побежден? Или мы всё ещё сражаемся за Исстван? — У меня было так много вопросов. — Что с «Ретиарием»?

Железный Отец печально покачал головой.

— Всё кончено, легионер Галлик. Ты единственный пережил атаку на «Ретиарий». Война за Исстван завершилась. Мы потеряли… — Он остановился, как будто сигнализируя мне о грядущем ударе, чтобы я смог к нему подготовиться. — Феррус Манус мёртв.

— Мёртв? — Я попытался встать с колен, но сильная рука удержала меня. — Отпусти меня! — Я вырвался и развернулся, чтобы встретиться с безумными глазами старого друга. На мгновение все мои прочие заботы исчезли. — Азот?

Он никак не отреагировал на то, что я только что произнес его имя. Я думал, что он погиб, и, тем не менее, он оказался здесь, на борту «Упрямого». Но что-то с ним было не так. Его плоть выглядела мёртвой и холодной, как и лежащие передо мной отрубленные головы. Пламя Азота погасло. Его выражение лица и вены наполнились льдом. Передо мной с топором в руках стоял покойник, мёртвый и всё же живой, но совершенно не похожий на воина, которого я когда-то знал.

— Что вы с ним сделали?

— То, что было необходимо. Гор победил нас, рассеял нас. Расколол наши Легионы.

Оглянувшись на Железного Отца, я увидел в его руках свой прорывной щит. Он был перекован и восстановлен, тогда как сами мы дали трещину.

— Ты согрешил, — сказал он, — и посему ты должен искупить…

Я, ошеломленный только что услышанными откровениями, молча принял протянутый мне щит.

Железный Отец встретился со мной взглядом, и в его глазах я увидел решимость, горечь и иссушающую душу жажду мести.

— Такова судьба всех Бессмертных… — промолвил голос позади меня. Голос Азота, эхо нашего проклятия.

Крис Райт

СЕРЫЙ КОГОТЬ

Это был счастливый корабль, один из тех, кому улыбалась судьба. Его корпус заложили на мире-кузнице Афрет в сто тридцатом году крестового похода. По тому же проекту построили еще семнадцать эсминцев, предназначенных для флотов Легионов.

Этот корабль заложили под хорошим номером — седьмым. И у него не было дефектов, всегда присущих первым единицам серии. По мере увеличения числа фронтов графики работы Механикумов становились все более изматывающими, и такие дефекты были возможны, что бы ни заявляли магосы.

С орбитальных верфей Афрета корабль направили в распределительный узел в Талламедере для оснащения и ритуала передачи. По пустотным докам бродили толпы агентов Легионов, наблюдая, делая заметки, проверяя и интригуя. Они знали о последствиях возвращения к своим хозяевам с товаром худшего качества, чем у их соперников, и поэтому яростно торговались за корабли.

Лунные Волки обладали серьезной репутацией. Они взрослели на Хтонии в жестких условиях, без всякой утонченности, свойственной, скажем, агентам Фулгрима. Капитаны кораблей других Легионов перешептывались, что у Гора есть свои люди в заявочных конторах, и благодаря этому его флот имел преимущество перед другими. Эти сплетни даже могли быть правдой, хотя капитаны болтали о чем угодно.

Неназванный корабль вместе с пятью другими забрал агент Легиона по имени Флак Тракус. По его словам ему нравилось число семь. На все эсминцы быстро нанесли временную символику XVI Легиона, после чего отконвоировали малым ходом на передовую базу Лунных Волков на Ифериаксе Терциус для испытаний. Два корабля не подошли строгим стандартам Легиона, в результате только четыре приняли в состав его флота.

За приемкой корабля наблюдал Эзекиль Абаддон, замещая своего примарха, который оставался на передовой крестового похода. Первый капитан выполнял порученное задание небрежно, желая поскорее вернуться к повелителю. По словам очевидцев в тот момент он выглядел скучающим.

Седьмой корабль был назван «Серым когтем» и передан под командование 19-го капитула Лунных Волков. Его первым легионерским капитаном стал Люциал Вормар, амбициозный хтониец, жаждущий возвыситься в Легионе, и ревностный член ложи с самого начала ее существования. По флотским стандартам «Коготь» был небольшим кораблем, занимая место между торпедным катером и линейным фрегатом. Такие суда обычно относились к эсминцам, хотя установленный под главным носовым щитом лэнс был нетипичен для этого класса кораблей, переводя его в разряд тяжеловооруженных для такого пустотного водоизмещения. Подобная компоновка отлично служила в ходе семидесяти лет непрерывных боев, и «Серый коготь» только дважды возвращался к родному причалу для переоборудования и капитального ремонта. За этот период еще четыре капитана Легиона и два командира корабля становились к его штурвалу. Каждый из них использовал эсминец в качестве трамплина для больших свершений.

Вскоре за «Когтем» закрепилась репутация удачливого корабля, обещавшего членам экипажа продвижение по службе. Он постоянно участвовал в боях на непрерывно расширяющемся фронте Великого крестового похода.

На момент Исствана III кораблем командовал Хирек Мон, член ложи Вормара с завидным списком побед и славой пустотного бойца. Он не подчинился приказу оставаться на высокой орбите, поддерживая блокаду, и вошел в зону для бомбардировки вслед за роковым решением Ангрона вступить в бой, тем самым заслужив гнев командования Легионом. В «награду» его отправили на самоубийственную позицию в ходе развертывания флота перед адом Исствана V, предоставив незначительное прикрытие и ожидая, что он смертью искупит свое рвение.

Но «Серый коготь» в очередной раз не оправдал ожидания, испытывая свою постоянную удачу в ходе страшной битвы в заполненном обломками кораблей космосе. Мон почти пережил сражение, готовый присоединиться к главным силам с восстановленной честью, если бы не вмешательство абордажной партии Саламандр, сбежавших с планеты на захваченном транспортнике. Лоялисты воспользовались им, чтобы проникнуть на борт эсминца, когда тот менял курс, и после короткой, но ожесточенной схватки захватили корабль Сынов Гора.

Мон пал на мостике, выкрикивая проклятья, когда ему отсекали руки и ноги. Благодаря замешательству, вызванному отступлением лоялистов, «Серый коготь» сумел покинуть систему и войти в варп. В его отсеках продолжались схватки, пока Саламандры не взяли эсминец под полный контроль.

После этого его переименовали в честь главного города Ноктюрна — Гесиода. Были найдены и взяты на борт другие беглецы, включая Биона Хенрикоса из X Легиона и прославленного библиария Белых Шрамов Таргутая Есугэя. Корабль оказался вовлечен в новую форму войны, мчась по теням, выслеживая изолированные передовые стаи врагов и перерезая им глотки. Это была опасная работа, испытывающая добрую удачу, которая к тому времени въелась в шпангоуты корабля.

Конец почти наступил над обугленной сферой Просперо. «Гесиод» попал под бортовые залпы фрегата Гвардии Смерти «Решимость разума». Окутанный огненным ореолом и сбитый с курса, он вошел в зону действия макроорудий еще трех крейсеров врага. Но удача не покинула его, появившись в виде главных сил флота Белых Шрамов. Сражение переместилось дальше, оставив эсминец с сильным креном, но с ненарушенной герметичностью. К тому времени его командиром был Хенрикос, избежавший ожидаемой им смерти и предавшийся тягостным мыслям, пока лишившийся энергии корабль безмолвно дрейфовал прочь из сферы битвы.

Шесть часов спустя «Гесиод» отыскали и привели к стоянке V Легиона. Технокоманды обнаружили, что двигательный отсек пробит и от гибели корабль отделяли считанные минуты, чем вызвали смех у легионеров Белых Шрамов. Но не у Хенрикоса, ведь Железнорукий знал о репутации корабля, которая сопровождала его с момента закладки корпуса, и не считал выживание тем, к чему необходимо стремиться.

После того как выживших Саламандр разбросали по всему флоту, к Хенрикосу на мостике присоединились группа Белых Шрамов. Кораблю вернули его прежнее имя «Серый Коготь, а также цвета Сынов Гора. Текущую роль определили еще до того, как пришло решение о выбранной Ханом стратегии — корабль стал лазутчиком, хамелеоном, скользящей в тенях змеей. Открыто объявленная война больше бралась в расчет.

За время ремонта Хенрикос ни разу не покинул мостик. Он одержимо работал, доводя слуг до предела выносливости при переделке двигателей и настройке орудий. Те, кто видел его в это время, передавали шокированные доклады вышестоящему командованию V Легиона.

Говорили, что он похож на дьявола. На измученного призрака.

Возможно, именно по этой причине к нему отправили Хибу — в качестве назидания другим. Хотя вряд ли. Примарх назначал наказание скорее с грустью, чем со злобой.

Более того, Хибу знал, на какого рода корабль его назначили. Тот обманывал смерть прежде и может сделать это снова, в какой бы переплет ни попал. Ему об этом говорили Нозан с Торгуном, пытаясь поднять настроение, прежде чем их отправили на собственные смертельные миссии. Даже перед лицом своей огромной ошибки, скованные стыдом за нее, они все еще видели дорогу в будущее. В ответ им улыбалась удача.

И они сказали, что «Серый коготь» — счастливый корабль. Тот, которому улыбается судьба.

После прибытия на борт эсминца Хибу-хан долгое время не покидал своей каюты. Он почувствовал вибрацию, когда плазменные двигатели заработали, унося корабль от уже рассредоточившегося флота Белых Шрамов. Некоторое время спустя дрожь сменилась пронзительным воем варп-двигателей, за которым последовал крен от вхождения в эфир. После этого наступило пугающе тихое плавание через имматериум, прерываемое только скрипом и треском бортов «Когтя».

По ощущениям они находились в варпе долгое время. Кампания в Чондаксе протекала почти непрерывной серией прыжков, принося яростные сражения на широко разбросанные миры системы. Тогда у Хибу было много времени подумать о позорном месте Легиона, прислушаться к словам нойон-хана Хасика, поговорить с собратьями по ложам и выслушать их жалобы. Бои стали практически второстепенными в сравнении с вопросом, который обсуждали во всех братствах.

Что дальше?

И ответом было: магистр войны. Недоверие к имперским командным структурам стало таким абсолютным и убежденным, что присоединение к Гору стало казаться не столько разумным, сколько неизбежным. Весь V Легион восхищался Гором. Воины знали о его отношениях с Ханом. Из всех Восемнадцати только Тысяча Сынов были ближе к Шрамам, но связь с сынами Магнуса поддерживалась в основном через провидцев бури.

Так что выбор был естественным. Хибу вспоминал об этом, когда искал оправдание для себя. В другие дни, когда стыд пробуждал в нем желание в кровь разбить голову о металлические стены каюты, он вспоминал предостережения своего сердца и волнительную дрожь после того, как из-за окружавшей Чондакс завесы пришли сообщения, а также странный блеск в глазах некоторых из товарищей-лоялистов.

Лоялисты. Ни один из них не был лоялистом. Сейчас это имя закрепилось за теми, кто выступил на стороне Трона, в то время как другие, поддавшиеся притягательной харизме Гора, были низвергнуты во тьму, заклеймены предателями и пособниками якша.

До этого не должно было дойти. Ведь им никто не показал цель в конце пути. Будь это сделано, мятеж подавили бы задолго до того, как он смог угрожать единству Легиона.

Его тошнило от мысли, как близко они к этому подошли. Видеозаписи с захваченного Есугэем корабля Несущих Слово «Воркаудар» разъяснили последствия выбора.

Все должно было начаться с клятвы. Клятвы, данной чистосердечно.

Иногда, размышляя над этим, Хибу жалел, что не принял смертельную клятву — цусан гараг, которая, по крайней мере, скрепила бы союз и не оставила места для переоценки. Поступи он так и был бы сейчас мертв: клинок примарха пронзил бы его сердца. А так ему остался путь покаяния — очистить свою душу, приняв бой перед главными силами, атакуя без надежды на выживание, неся гнев, рожденный предательством, в самое его сердце.

Теперь он был одним из сагьяр мазан. Они получат отпущение грехов только причинив боль ее источнику — пролив кровь архипредателя за то, что он пролил их. Больше, сильнее.

Но пройдет много недель, прежде чем Хибу снова даст волю своему клинку. А до того момента он должен делить корабль с человеком, который ненавидел его почти так же, как и тех, кто обрек их на проклятье.

Вздохнув, Хибу-хан поправил надетый поверх доспеха халат и вышел из каюты. Нельзя откладывать вечно. Если им суждено сражаться вместе, то сначала они должны научиться общаться.

Хенрикос работал над машиной. Он занимался этим с того самого дня, как его взял на борт Кса’вен. В отличие от той, что они нашли на «Воркаударе» это была хорошая, чистая машина, с которой он мог найти общий язык и улучшить. Сыны Гора не опустились до той мерзости, что и Несущие Слово. По крайней мере, до Резни в зоне высадки, когда корабль был захвачен. Металл остался незапятнанным и все еще пах воинами магистра войны — старыми хтонийскими шкурами, которые они носили. Но машина функционировала более или менее надлежащим образом.

Пока Бион работал, он забывал о гневе. Если его руки, как бионическая, так и органическая, были заняты, то не чесались от желания взяться за оружие. Правда, достойного его выбора на корабле не оказалось. Хенрикос сохранил медузийский болтер, чего нельзя было сказать о клинке. Белые Шрамы предложили ему дюжину своих, но в ответ Хенрикос едва не рассмеялся. Их мечи были вполне сносны, но чогорийцы портили металл своими размашистыми рунами, а рукояти были слишком примитивны и не усилены. Ничто из предложенного Шрамами не обладало весом и смертоносным потенциалом подлинного медузийского цвайхендера. Поэтому Железнорукий все отверг.

Хенрикос склонился над навигационной станцией, уставившись на изображения визуальных сигналов. Длительное изучение сканограмм привело к проблемам с фокусировкой зрения. Конечно, легионер мог переложить всю работу на когитаторы, но им недоставало его знаний, а это было главным.

Хенрикос с головой ушел в решение проблемы. И когда почувствовал чужое присутствие на мостике, то не смог решить, как долго гость находился здесь.

Проклятая чогорийская скрытность.

— Чего ты хочешь? — проскрежетал Хенрикос, не отрывая глаз от экрана.

Хибу-хан подошел ближе. Хенрикос чувствовал его запах — старые церемониальные масла на керамите, последний дар братьев по Легиону, изгнавших его. Сентиментально и бесполезно. Хенрикос убил бы всех отступников и повторно использовал геносемя и оружие. Зачем доверять детали, которая уже подвела?

— Я не знаю нашей цели? — сказал Хибу с акцентом, но на довольно плавном готике. Кажется, не у всех Шрамов были те же затруднения, что и у их колдуна бури.

— И?

Хибу напрягся.

— Нам суждено сражаться вместе. Возможно, мне стоит кое-что узнать о твоих планах.

Хенрикос сделал глубокий выдох сквозь сжатые губы, а затем поднялся.

— Вас девятеро. Все до единого предатели. Ты узнаешь о плане, когда я расскажу. До того времени тебе стоит держать глаза подальше от моих сканнеров, а рот закрытым.

К чести Хибу, он проглотил оскорбление. Его смуглое лицо, отмеченное бороздами нанесенных собственной рукой шрамов, дрогнуло всего лишь на мельчайшую долю секунды.

— Будь мы предателями, то были бы уже мертвы, — ответил чогориец.

Хенрикос почувствовал, как портится его настроение. Даже глядя на Белого Шрама он злился, впрочем, его почти все выводило из себя.

— Я не хочу делать этого сейчас, — пробормотал он.

Хибу стоял на своем.

— Мы были в варпе неделю. Я бы тренировался, если бы знал для чего.

Хенрикос повернулся к нему.

— Что тебе нужно из того, чего у тебя нет? Твои клинки при тебе, а все бои примерно одинаковы.

— Ты и в самом деле так считаешь?

Хенрикос приблизился.

— Так какой же бой ты видел, Белый Шрам? С зеленокожими?

Вспомнить было так легко: красные пылающие небеса над зоной высадки, исчерченные конденсационными следами падающих штурмовых когтей. В той бойне участвовали семеро примархов. Семеро. Воины гибли в грандиозном количестве.

— Я знаю, ты недооцениваешь нас, — спокойно произнес Хибу. — Не думай, что это выведет меня из себя. Мы привыкли к этому.

— Чтоб тебя! — вспылил Хенрикос, сжав металлический кулак. — Недооцениваю тебя? Я знаю, на что ты способен.

Железнорукий еще больше приблизился, его неприятное дыхание омывало лицо со шрамом.

— Скажи мне, почему я должен терпеть даже один твой взгляд. Я сражался, когда Горгона резали на куски. Сражался, когда мой Легион резали на куски. Я бился каждую секунду с тех пор, и буду биться, пока судьба не остановит мои сердца, а ты. Ты. Ты даже точно не знал, кто был врагом.

Хибу не ответил, но Хенрикос видел, что чогориец хочет ударить его. Слова задели за живое.

— Мы были неправы, — мягко ответил Белый Шрам. — Мы заблуждались. И заплатим за это.

— Ага, все вы заплатите, — сказал Хенрикос полным презрения голосом.

Он никогда не сомневался, ни на микросекунду. Феррус Манус никогда не сомневался. Для сомнений никогда не было места — Железнорукие получали задание и выполняли его. Вот почему Гор взялся за них первыми. Из всех Легионов Железный Десятый был самым непоколебимым, единственным незараженным амбициями, за исключением поиска наиболее эффективного способа ведения войны.

Были мгновения, когда Хенрикос гордился этим. Но в большинстве случаев такие мысли только вызывали слепую ярость, поэтому он отбрасывал их, зарывая воспоминания в работе, от которой его сервомеханизмы сбоили, а в глазах щипало.

— Уйди, — рявкнул Хенрикос. — Я вызову тебя, когда ты понадобишься. До этого момента, просто держись подальше. Ты будишь во мне…

В другое время он мог бы сказать «отвращение», но для Железноруких оно означало технический сбой, а они быстро заменяли сломанные детали.

— … гнев.

И это было верно, хотя едва ли уже важно.

Хибу поступил, как ему было велено. Смысла продолжать вражду с Железноруким не было, ведь никто не знал, куда заведет гнев Хенрикоса? Хибу воспользовался обычной тактикой Легиона — отступить, оторваться от противника, сберечь силы для следующего хода. Он пытался не позволить скрытому стыду омрачать мысли, чтобы в нужный момент это не сказалось на его реакции. Но держать себя в руках было непросто, ведь безграничный стыд ничуть не уменьшался.

Белый Шрам шел по коридорам корабля, чувствуя каждым шагом его несхожесть. Он всегда отправлялся на войну на кораблях орду с плавными обводами и яркой окраской. В этом эсминце проявлялся нрав его первоначальных хозяев — резкие контуры, темные тона. Он был грубым оружием. Постоянное ощущение дезориентации удивило Хибу, и он мысленно отметил, что надо уделить этому внимание во время медитации.

Редкие обитатели «Серого когтя» состояли из сокращенного экипажа из числа слуг Белых Шрамов, различных сервиторов, и, конечно же, старых сервов XVI Легиона, которые сумели избежать чистки Кса’вена и теперь прятались по грязным углам трюмов. Из-за нехватки людей именно Хенрикос поддерживал работоспособность корабля, подключив автоматические механизмы, восстановив сгоревшие системы, пробудив спящие духи машины. Все, что удерживало Железнорукого от того, чтобы не наброситься на живые мишени — безумный темп работы.

Хибу задавался вопросом: «все Железные Руки были такими — смесью угрюмой ярости и ненормальной одержимости?» Ответа у него не было. Он прежде никогда не сражался вместе с ними, и не ждал, что нынешний эксперимент продолжится достаточно долго, чтобы у него сложилось определенное мнение.

Хан добрался до тренировочных клеток, где уже разминался Теджи. Хибу взял со стоек один из клинков, лениво наблюдая за своим соперником.

Прежде он не был знаком с Теджи. Молодой воин был одним из многих членов ложи среди множества братств: каждый из них был совращен одними и теми же словами, не ведая, что этот путь приведет к проклятью. По приказу Хана в истребительные команды сагьяр мазан вошли незнакомые друг с другом воины, чтобы узы прежнего братства не восстановились и не разожгли новый бунт. Разумная предосторожность, но на самом деле едва ли необходимая. Все они знали, насколько далеко зашли и что должны сделать, чтобы искупить вину.

Теджи служил в братстве Красного Солнца, одного из многих находящихся под командованием Джемулана. Он достиг Вознесения перед Чондаксом, присоединившись к флоту с последней волной пополнения с Чогориса, перед тем как опустилась пелена. Некоторое время спустя он сделал выбор, навсегда искалечивший его судьбу.

Хибу вошел в клетку и поклонился. Теджи ответил тем же и поднял клинок в защитную позицию. Его оружие было таким же затупленным, как и у Хибу, и не могло нанести серьезные увечья даже смертному. Но целью спарринга были не нанесение ран, а равновесие, скорость и реакция.

— Он поговорил с тобой? — спросил Теджи.

Хибу покачал головой.

— Я сделал первый ход. Он сделает следующий.

Теджи улыбнулся.

— Может быть.

Хоть девятеро воинов сагьяр мазан сблизились за время путешествия, осторожность осталась. Они были искусственно созданным подразделением, сплоченным общей виной, что само по себе было плохим основанием для возмездия. Бой проверит их слабые узы, они либо намертво сплавятся, либо полностью разорвутся.

— Что ж, начнем, — сказал Хибу, и два чогорийца сорвались с места, парируя и нанося удары, используя клинки со всей грацией их выучки. За несколько секунд клетка превратилась в арену чогорийского фехтовального мастерства.

Воины с головой погрузились в схватку. Разногласия перестали существовать для них, сомнения и вина исчезли, очищенные подавляющей энергетикой поединка.

Так они и сражались, наслаждаясь схваткой. Хотя понимали, что как только опустят клинки, все вернется, словно яркое воспоминание о снах.

Он был на Медузе, волоча ноги под исполосованными молниями небесами, чувствуя, как первобытный холод терзает кожу. Где-то вверху, невидимое за ночными облаками, висело на орбите железное кольцо Телстаракса, опустошенное и гулкое. Погребальный знак иной эпохи.

Он никогда не видел его, но оно всегда было образом медузийского мифа — древнее ожерелье, которое выделяло мир из пустоты, заковывая в металл. Он также никогда не видел примарха Ферруса Мануса, но знал, что он тоже был где-то там. Своего рода смертный Телстаракс, одновременно защитник и разрушитель, выковывавший из сынов планеты оружие и очищавший их закаленные лишениями тела от последних капель слабости.

Он шел десять дней, экономя пищу и воду, взбивая сапогами черную пыль, оседавшую на многослойной синтетической одежде. Дыхательная маска сбоила и щелкала при каждом вдохе, пропуская песчаный привкус пыли. Сухопутная машина превратилась в воспоминание, направившись на юг с остальным кланом. Шлейф грязного дыма долго висел над горизонтом, пока не растворился в дымке, но он ни разу не оглянулся на него.

На одиннадцатый день перед ним выросла башня — огромная и покрытая плитами из чернильно-черного железа. Он слышал гул машин под землей и чувствовал дрожь скалистого грунта под ногами. Стены уходили ввысь ярусами пятиугольной фортификационной формы, увенчанные орудиями, которые не уступали размерами его старому гусеничному дому.

Он подумал, что добрался до цитадели Сорргол, но он ошибался, так как башня перед ним была всего лишь самым маленьким из шпилей, простым стражем южных ворот. За ней простирались кузни, обжиговые и плавильные печи, километр за километром, связанные паутиной железного трубопровода и окутанные покровом карбонового пара.

Перед воротами стоял Феррус Манус, титан в доспехе угольного цвета, непобедимый и вечный страж цитадели. Вот только он снова ошибся — страж был обычным легионером Десятого, первым в его жизни, хотя для испуганного юноши он мог быть самим примархом.

У него закружилась голова, и он с трудом удержался на ногах. Страж ворот взглянул на него глазами, горящими тускло-красным пламенем на покатом шлеме.

— Я пришел служить, — гордо и воинственно заявил он, провоцируя возвышавшегося над ним воина на отказ.

Ему показалось, что он услышал тихий стрекот, как у оптических инструментов. Легионер видимо обдумывал его слова или же они его позабавили, а может рассердили. Но из-за надетого шлема прочитать эмоции было невозможно.

— Вижу, — наконец, ответил легионер.

Врата со скрипом отворились, приведенные в движение огромными барабанами. Он покачнулся на уставших ногах, увидев плавильные печи — поля из металла и клубящиеся темные облака.

Легионер дал знак войти.

— В тебе есть стержень? — спросил он металлическим, отфильтрованным машиной рыком. — Топай к башне, и там получишь новые испытания.

Тогда он боялся. Отчаянно боялся. В горле пересохло, руки покрылись холодным потом, и он с трудом заставил ноги идти дальше. Легионер ждал, снова замолчав, такой же неподвижный, как и стены кругом.

Он хотел идти. Он видел большую башню, зазубренным клинком возвышавшуюся среди заводских корпусов и сверкающую подобно сланцевым склонам гор.

Он хотел идти.

Хенрикос вздрогнул и очнулся. Оказалось, что он заснул прямо на пульте управления сканнером. И никто из экипажа не осмелился разбудить его.

Железнорукий поднял голову, вытерев полоску слюны с испачканного экрана. Насколько он отключился? Согласно хронометру доспеха на семь минут. Вот таким теперь был сон — несколько минут тут и там, островки бессознательности между долгими рабочими сменами.

Постыдная оплошность. Присутствующие на мостике заметили его слабость, и теперь они будут гадать, сколько еще он продержится.

Работай усердней.

Он пошевелил плечами и почувствовал, как смещаются пластины доспеха поверх напряженных мышц и ноют конечности, которые слишком долго оставались без движения.

Хенрикос взглянул на экран. На нем отображались светящиеся проекции кильватерных следов в варпе, нанесенные на картографическую сетку потрясающей сложности. Легионер проследил за двумя последними траекториями следов, отмечая движение «Серого когтя» через лабиринт эфира.

Хенрикос изучил входящие сигналы, делая поправку на известное паразитное отражение сигнала авгура. Моргнув, чтобы окончательно прийти в себя, он вспомнил, куда направлялся, прежде чем подкрался сон. Легионер включил новый поиск и просмотрел заполнившие экран данные. Понадобилось пять часов, чтобы подготовить алгоритмы, так же как и в случае с прочими поисками. Иногда он задавался вопросом, не забыл ли как правильно это делать.

Эту методику вбил в него Джебез Ауг, заставляя заучивать наизусть процедуры под сенью неослабной дисциплины.

— Другие могут быть быстрее, — с теплотой говорил ему железный отец. — Другие могут быть даже сильнее, но нет никого более методичного.

Ауг, вне всякого сомнения, погиб. Вероятнее всего, весь клан был уничтожен на Исстване и после него. Все его воины сгинули в пекле. Тогда им не помогли старые уроки, но они попали в эту ситуацию ослепленные стремлением быстрее добраться до врага, забыв собственные принципы.

Феррус тоже. Больше всех ослепленный.

На линзах начали пульсировать новые руны, и Хенрикос полностью сосредоточился. Он просмотрел многоуровневый клубок маркеров траекторий, переплетающихся внутри стилизованных варп-каналов.

Минуту он ничего не видел.

Затем проблеск. Слабый след, едва заметный в диапазоне вероятных варп-путей.

Он почти представил, как над ним наклонился и довольно заворчал Ауг.

Хенрикос для уверенности проверил, а затем связался с Хибу. Теперь новой встречи не избежать.

— Хан, — произнес Железнорукий, сразу перейдя к делу. — Подготовь свое отделение и будь на мостике. У нас есть цель.

Хибу уставился на экран, гадая, на что именно он смотрит. Он свободно мог прочитать тактические дисплеи дюжины разновидностей, но Хенрикос на основе пикт-данных создал мозаику из спутанной бессмыслицы, которую даже магос Механикума обработал бы с трудом.

— Ты видишь его?

— Нет, — ответил Хибу, приготовившись к новой насмешке. — Пожалуйста, покажи.

Хенрикос раздраженно фыркнул, затем увеличил изображение.

— Забудь три измерения — варп работает иначе. Мы меняем стандартные сканирующие алгоритмы и параметры курса, чтобы покрыть большую площадь за более короткое время. В результате получаем штатную схему, разработанную железным отцом моего клана на Медузе, и принимаем во внимание исходное течение эфирных каналов. Мы не в физическом пространстве, поэтому движемся иначе. Уравнения… сложны.

Хибу верил этому. Экран был напичкан траекториями, половина из которых ничего ему не говорила.

— Ты говоришь об этом, — сказал чогориец, указав на отметку корабля в кильватере «Серого когтя» на расстоянии нескольких часов.

— Нет. Посмотри на его маневры, они такие же, как у нас — это отражение. Призрак. Считай это артефактом сканеров и не обращай внимания. Цель — вот здесь.

Хенрикос указал на тусклую точку на самом краю экрана. Хибу нахмурился.

— Это не отметка корабля, — сказал он.

Хенрикос наградил его саркастичной улыбкой.

— Соображаешь. Мы не ищем отметку корабля.

Он еще больше увеличил изображение, усилив степень детализации поиска.

— Этот варп-след — знак глубинного перехода. Считай себя счастливчиком, Белый Шрам. В твоем Легионе никто бы не обнаружил его.

Хибу проигнорировал оскорбление. Он привык к ним.

— Насколько далеко?

— Я могу подвести нас на дистанцию атаки. Но помни, что это не физическое пространство. Мы должны отслеживать врага, используя схему поиска. Подождать пока они выйдут из варпа, а затем обрушиться на них. Я могу материализовать нас в тени корабля. На ответ у них будут считанные секунды.

— Они не увидят нашего приближения?

— Нет, пока не научатся распознавать алгоритмический поиск. А это маловероятно.

Хибу заметил в его словах зловещую гордость и позволил Хенрикосу насладиться моментом. У Железноруких было так мало поводов для радости, и если их искусство варп-слежения было основанием для заносчивости, то пусть так и будет.

— Тогда, из какого он Легиона? — спросил Хибу. — Можешь сказать?

— Посмотри сюда, — Хенрикос снова увеличил изображение, открыв брешь в варпе, проделанную двигателями корабля-добычи. — Три выступа с сильным наклоном, характерные для двигателей серии Дракон старой конфигурации. Их предпочитал только один Легион, так что это корабль Сынов Гора или же можешь забрать мои глаза.

От одного упоминания этого имени у Хибу зачесались руки.

— Мы можем захватить его?

— Пока не прорвем пелену, я сказать не смогу. Но он не может быть больше нашего корабля, и мы достанем их, прежде чем они поймут.

Он взглянул на Хибу, и впервые на его губах появилась кривая усмешка.

— Ты хотел знать план. Вот он. У нас цвета XVI Легиона — это отнимет у них время на размышления. Мы возьмем их на абордаж, прежде чем они поднимут щиты, захватим командный мостик, выведем из строя корабль. Орудия «Когтя» сделают остальное.

Хибу кивнул. Головоломки уже начали распутываться в его голове, и он сразу же понял, что предлагал легионер Железных Рук.

— А ты станешь к штурвалу «Когтя», — сказал он, планируя, как лучше перебросить абордажную партию.

— Нет, — прорычал Хенрикос, развернув экран от себя и снова дав волю кипевшей в нем злости. — Я буду с тобой. Нам понадобятся все клинки, что мы сможем собрать.

Теперь у его гнева была цель — не те, с кем ему приходилось служить, но настоящие враги, которые однозначно выбрали предательство.

— Значит, бок о бок, — сказал Хибу, сухо улыбнувшись.

— Если ты настаиваешь, — пробормотал Хенрикос, отвернувшись к экранам. — Мне все равно, лишь бы мы их убивали и причиняли боль.

Прошло еще двенадцать часов, прежде чем преследуемый корабль подал знаки выхода из варпа. Большую часть времени истребительная команда ждала в отсеке десантно-штурмового корабля «Золотой кинжал», готового к быстрому вылету из ангара. Рассматривался вопрос с абордажными торпедами, но от них отказались из-за слишком большой скорости, исключавшей нужный угол наведения. Поэтому для десантирования лоялисты доверились маневренности и скорости «Громового ястреба».

После вылета штурмового корабля смертный экипаж «Когтя» под командованием мужественного вахтенного офицера-чогорийца Омоза будет удерживать эсминец как можно ближе к врагу, отвлекая на себя огонь, в то время как абордажные партии проникнут в ангары.

Хенрикос нетерпеливо ждал, запертый в носовом отсеке штурмового корабля. С обеих сторон от Железнорукого в фиксирующих клетях стояли Белые Шрамы Хибу. По визору Хенрикоса текли потоки данных, передавая каждую деталь финальной стадии подлета. Оба корабля все еще находились в варпе, но цель только что сильно изменила курс и замедлилась для выхода из эмпиреев. «Серый коготь» преследовал ее по извивающимся линиям схемы Сорргол, действуя на основе автоматических параметров, установленных медузийцем перед тем, как отправиться на борт «Громового ястреба».

— Начать цикл пуска, — пробормотал он, не отрывая глаз от отсчета времени.

Двигатели «Громового ястреба» с ревом ожили. Перед легионерами, мерцая на зернистых пикт-данных, открылись ворота ангара.

— Варп-пузырь впереди пробит, — доложил по связи Омоз. — Корабль выходит.

— Держаться за ним, — предупредил Хенрикос, расстроенный из-за того, что не мог одновременно быть в двух местах и управлять обоими кораблями. Он попытался расслабиться — пилоты V Легиона, управлявшие «Когтем» и штурмовым кораблем были лучшими из всех, кого он когда-либо видел, но доверять чужакам по-прежнему было непросто. — Пять километров в реальном пространстве. Не больше.

Это было безумно близко, выход из варпа фактически на голове врага, но так было нужно, иначе лоялисты потеряют и без того ничтожный шанс на успех.

«Золотой кинжал» поднялся с площадки на грохочущих потоках вертикальной тяги, зависнув на метровой высоте. Секунду спустя «Серый коготь» вырвался из оков эфира. Как только эсминец отдалился от разрыва, пустотные ворота ангара со скрежетом открылись, и показались беспорядочные обрывки поля Геллера.

— Давай! — закричал Хенрикос.

«Громовой ястреб» дал полный газ, перегрузка вдавила Железнорукого в фиксирующие ремни, и штурмовой корабль вылетел в пустоту. Цель висела прямо над ними на авгурных экранах. Она появилась из варп-разрыва и, накренившись, удалялась, подсвеченная тусклыми ходовыми огнями.

— Щиты? — спросил Хенрикос.

— Еще не подняты, — доложил Омоз похвально невозмутимым голосом.

Навстречу мчался вражеский корабль. Хенрикос увидел, насколько он велик — линейный фрегат с боевым лэнсом — и выругался про себя. Враг уже сканировал «Серый коготь», отправлял приветствия, проводил проверку по флотским базам данных и обнаружил приближающийся десантно-штурмовой корабль. Уловка с расцветкой XVI Легиона была крайне ненадежной.

— Немедленно доставьте нас на борт, — передал Железнорукий экипажу «Золотого кинжала».

Они мчались в тени корпуса фрегата. В экранах проплывали ряды закрытых ангарных отсеков. Орудие «Громового ястреба» открыло огонь, посылая снаряды в ближайшие пустотные ворота. Обшивка корпуса взорвалась от попаданий, разлетевшись шквалом кружащихся адамантиевых обломков.

— Быстрее! — заревел Хенрикос, понимая, что сейчас включатся пустотные щиты.

Штурмовой корабль, круто задрав нос, устремился к проему. Зацепив края ангарного входа «Золотой кинжал» влетел внутрь и резко остановился на мощном импульсе нисходящей тяги. Спонсонные тяжелые болтеры открыли огонь, брызжа двойными потоками снарядов, обстреливая вражеские корабли, закрепленные на палубных рельсах, и разрывая на куски матросов, застигнутых на площадке.

Освободившись от фиксаторов, Хенрикос нажал рычаг спуска рампы.

— Выходим! Выходим! Выходим!

Лоялисты выскочили из отсеков под аккомпанемент воя вытекающего воздуха и аварийных ревунов. За разрушенными ангарными воротами, наконец, появилась дымка удерживающих атмосферу полей. Но было слишком поздно, они только заблокировали лазутчиков внутри корабля.

Хибу бросился к внутренним дверям ангара. Потрескивающее лезвие силового меча Хибу украшал пламенеющий дракон. Хенрикос последовал за Шрамом с болтером наизготовку, изучая приближающиеся цели.

Первыми сопротивление оказали смертные матросы корабля. Они среагировали быстро: заняли пересечения коридоров, которые вели из ангаров вглубь корабля и открыли сосредоточенный огонь. Эти воины происходили из сурового мира и всю жизнь воевали, поэтому действовали превосходно.

И все же это им не помогло. Белые Шрамы атаковали с ошеломительной скоростью. С гиканьем и криками рубя клинками, они сломили сопротивление, прежде чем оно было организовано. Хенрикос никогда прежде не видел их в бою в составе подразделений, и сейчас восхищался безупречным взаимодействием: один воин отскакивал в сторону, позволяя другому выстрелить, затем снова бросался в ближний бой, все время контролируя и траекторию выпущенных болтов и выпады стали вокруг себя.

— Плоть слаба! — заревел Хенрикос, глядя на смерть врага, прислушиваясь к влажному хлопку разрываемой плоти и гулкому свисту удаляющихся масс-реактивных снарядов. Он наслаждался ими, впервые после подобной резни на «Воркаударе».

Шрамов захватила та же злоба, что и Железнорукого. Они бились неистово, стремясь причинять боль, а в их криках звучала первобытность, которую Хенрикос прежде не слышал. Это было какое-то безумие, и с каждым убитым врагом чогорийцы погружались в него все сильнее.

Они были сагьяр мазан, искупающими вину, сражаясь, как им и подобало.

Хенрикос и Хибу повели их вперед, прорубая две просеки к командному мостику. Темп ускорился, они прорывались через каюты экипажа и оружейные помещения, оставляя за собой длинный кровавый след. Палубы задрожали, тяжелые удары встряхнули корпус — это открыл огонь «Коготь», нагружая пустотные щиты и занимая экипаж делом.

Абордажная партия безостановочно пробивалась вверх по уровням. Воины бросали гранаты в узкие проходы и прорывались через них, когда куски тел еще разлетались. Доспехи Белых Шрамов цвета слоновой кости исполосовали красные брызги. На черной броне Хенрикоса запекшаяся кровь была едва заметна, хотя Железнорукий был забрызган ею не меньше остальных.

К тому времени, как они добрались до просторного сборного отсека под мостиком, появились настоящие враги. Они отталкивали своих матросов, чтобы добраться до захватчиков, выкрикивая через аугмитеры хтонийские боевые кличи.

Шрамы тут же рассредоточились, укрывшись за опорными колоннами. Открытое пространство исполосовали болтерные очереди, раскалывая рокрит и окутывая помещение дымкой из каменной крошки. Хенрикос врезался в трехметровой толщины столб, чувствуя, как дрожит камень от попаданий масс-реактивных снарядов.

Воин выждал две секунды, позволив укрытию принять на себя залп, затем снова бросился в атаку, доверившись защите доспеха. Шрамы тоже двигались, мелькая между колоннами словно забрызганные кровью призраки. Они, кружа, пронеслись через ураган болтов и сблизились на дистанцию меча, чтобы дать волю своим клинкам.

В сравнении с ними Хенрикос неуклюже топал, сойдясь с легионером Сынов Гора в темном, цвета морской волны доспехе. Оба болтера выстрелили одновременно — Хенрикосу болт попал в плечо, врагу — в грудь. Снаряд Железнорукого нанес больше вреда, немного отбросив предателя назад.

Хенрикос тут же воспользовался этим. Он снова выстрелил, расколов личину шлема врага, затем заработал руками, нанося быстрые и сильные удары, пока не услышал влажный треск ломающегося позвоночника. Легионер упал, и Хенрикос подобрал его силовую булаву — наконец получив то, чем мог с удовольствием воспользоваться — и двинулся дальше.

Стоял оглушительный шум от смешавшихся взрывов и рева по воксу. К Сынам Гора подошло подкрепление, тут же подключившееся к стрельбе.

Вдруг в памяти Хенрикоса всплыли образы с Исствана — последнего места, где он сталкивался с XVI Легионом. Железнорукий вспомнил отчаянное сопротивление на грядах у края низменности, волны наступающих врагов, кровавую пыль, поднятую в клубящееся облако ярости.

В него снова попали. Болт разорвался на защитной пластине коленного сочленения, остановив Хенрикоса. К нему приблизился предатель с цепным топором, и медузиец взмахнул булавой, отбивая атаку. Сыны Гора атаковали со всех сторон, выдавливая абордажный отряд из дальнего конца в открытую середину зала.

— За Ферруса! — проревел Железнорукий и впечатал булаву в шею врага, после чего отшвырнул задыхающегося воина в сторону и бросился на следующего. Лоялистам следовало поддерживать темп и пробиться к мостику, прежде чем их вовлекут в затяжную схватку. Иначе шанс будет упущен.

К этому моменту Шрамы сражались словно берсеркеры, их боевые вызовы больше походили на вопли. Хенрикос увидел, как двое чогорийцев буквально разрубили легионера Сынов Гора надвое, нанося удары свистящими клинки в сочленения доспеха. Воины магистра войны отвечали с не меньшей злобой. В несколько метрах боевой брат в белой броне рухнул на палубу со сломанной спиной и разбитым шлемом.

Хромающий Хенрикос собрался отомстить за товарища, но удар болта свалил его с ног. Это было уже третье попадание. Железнорукий кувыркнулся, царапая доспехом мраморный пол. Но когда собрался встать, то понял, какую рану получил — из живота хлестала кровь, вспениваясь вокруг рваных краев отверстия в доспехе.

Медузиец сплюнул, рассвирепев от неудачи, и взялся за болтер. Но из-за боли перед глазами все расплывалось, и он промахнулся. К нему бросился вражеский легионер, раскручивая над головой силовой топор для смертельного удара.

Хенрикос попытался встать и поднять булаву для блокировки удара, но не успел. В атакующего предателя врезался легионер Белых Шрамов, и оба воина покатились по палубе, обмениваясь яростными ударами. Наконец чогорийцу удалось прижать врага и ловким движением вонзить кривой меч глубоко в яремную впадину, рывком вверх перерезая глотку. Шрам вскочил, отступил к Хенрикосу и, выхватив болт-пистолет, начал стрелять в толпу врагов.

— Хан… — поприветствовал Хенрикос, продолжая попытки подняться.

Хибу присел возле него.

— Ты можешь сражаться?

Хенрикос зарычал, зная ответ, но не в состоянии озвучить его. Ему повезет, если он не истечет кровью на этом самом месте.

— Мостик… в пределах досягаемости…

Вообще-то это было ложью. Атака захлебнулась, и на полу отсека лежали неподвижно четыре Белых Шрама. Остальные отступали к его позиции, преследуемые вдвое большим числом Сынов Гора.

Хибу продолжал стрелять, пытаясь замедлить наступающих предателей.

— Я так не думаю. По крайней мере, мы прикончим еще немало врагов.

Хенрикос перезарядил болтер и прицелился. В этот момент весь отсек встряхнуло, словно корабль получил пробоину. На миг легионер рискнул предположить, что «Серый коготь» пробил пустотные щиты, но надежда быстро растаяла — его эсминец не обладал таким вооружением, и даже если бы на борту вражеского корабля больше не было легионеров, это не помогло бы лоялистам.

— Умри достойно, брат, — прорычал он, затем прицелился в наступающую группу Сынов Гора и снова открыл огонь.

Он не ожидал, что его выстрелы смогут остановить неизбежную атаку, но снаряды, казалось, размножились в полете, поражая цели целым градом масс-реактивного опустошения. Атака захлебнулась в прокатившейся волне разрывов, которая отбросила Сынов Гора назад.

Пораженный Хенрикос огляделся и только тогда почувствовал резкий запах телепортационного разряда. Из рассыпающихся варп-сфер шагнули семеро левиафанов в терминаторских доспехах моделей «Горгон» и «Катафракт», поставив мощную завесу огня из спаренных болтеров и комбимелт.

Черные с белой окантовкой доспехи были изъедены царапинами, обнажавшими голый металл. Хенрикос увидел на наплечниках медузийские эмблемы — шестеренки, кулаки, черепа. Воины из знакомых ему кланов, вместе с которыми он некогда сражался, а также соперничал, включая и его собственный Сорргол, символ которого — гаечный ключ и шестеренка — он сам носил.

Белые Шрамы среагировали быстрее него, присоединившись к новой атаке и добавив свою скорость к наступлению терминаторов. Хенрикос не двигался, парализованный шоком узнавания.

Мы все были мертвы…

Хибу бросился обратно в битву, присоединившись к контратаке своих братьев и крича на чужеземном языке своего мира. Когда Хенрикос попытался подняться, проклиная медленное восстановление своей плоти, на него пала тень.

Железнорукий поднял глаза на красные линзы посмертной маски Легиона. Он словно вернулся на Медузу — ошеломленно уставившись на неизвестного легионера, которого принял за Ферруса Мануса.

— Бион Хенрикос, — раздался знакомый голос Шадрака Медузона, бывшего капитана Десятой роты Сорргола, а ныне гораздо более значимого воина. — Постарайся не умереть здесь. Ты мне понадобишься.

Медузон прибыл на ударном крейсере X Легиона «Железное сердце». Боевой корабль был намного мощнее «Серого когтя» и фрегата XVI Легиона, который по иронии судьбы назывался «Неотвратимая победа». Поэтому крейсер смог сбить щиты вражеского корабля двумя мощными залпами. Высадка терминаторов была всего лишь началом, еще больше воинов десантировалось на абордажных таранах, хлынув в узкие внутренние коридоры и устроив там резню.

При такой численности сборный зал был захвачен быстро, затем последовал стремительный и ожесточенный штурм мостика. Враги, как и ожидалось, сражались до самого конца, но Медузон покончился с ними, обезглавив капитана корабля одним свирепым взмахом, повторив смерть своего генетического повелителя перед пышущими металлическим гневом Железнорукими.

Несколько часов спустя «Неотвратимая победа» была зачищена. Пятеро Белых Шрамов были все еще живы, включая Хибу-хана. Хенрикос оказался к смерти ближе, чем ему хотелось бы признать, но ненавистная плоть его тела ответила на вызов при помощи ножей бригад медиков «Железного сердца».

К моменту возвращения последнего воина Медузона на ударный крейсер, Хенрикос снова был на ногах. Он прибыл в совещательную каюту корабля, где уже ждал Медузон. Шестиугольное помещение полуночного цвета поднималось в шахту, напоминавшую газоотвод литейного цеха и наполненную скрежещущим гулом двигателей.

— Хенрикос. Ты поступил, как было велено, — отметил военачальник.

По-видимому, это было поздравление от Медузона за то, что Бион остался жив. Хенрикосу, привыкшему к учтивости чогорийцев, теперь было странно вернуться к грубой прямоте собственного Легиона.

— Это был приказ, — сказал он.

Подле Медузона стояло еще четверо легионеров — двое Железноруких, Саламандр и Гвардеец Ворона. Казалось, отправленная на Исстван смешанная армия все еще существовала, по крайней мере, частично.

— Много кланов, — произнес Хенрикос. — Много Легионов.

— Сплавленные в один. Мы снова становимся серьезной силой.

Такой настрой мог восхитить Хенрикоса. Вечно недовольная часть воина сочла его ошибочным, но со спасителями никто не спорит.

— А другие из Сорргола?

— Джебез Ауг жив, но командую кланом я. Многое изменилось — ты обо всем узнаешь. Ну а что происходило с тобой?

Хенрикос рассказал им о бегстве с Исствана, схватке у Просперо и кающихся грешниках V Легиона. Шадрак Медузон внимательно слушал, поглощая данные, словно машина и выбирая среди них то, чем мог воспользоваться.

— Значит, это был корабль моего Легиона? — спросил Саламандр с неподдельным интересом.

— Какое-то время, — ответил Хенрикос. — Хотя кому он только не принадлежал.

— А Хан остается верным? — настойчиво поинтересовался Медузон.

— Абсолютно. Его Легион готовится к войне. Он уже атакует врага.

— Но те, что сражались вместе с тобой, они — предатели?

Хенрикос задумался.

— Нет, не предатели, — ответил он, подыскивая нужные слова. — Им… не хватало данных.

Медузона это не убедило.

— Ты ручаешься за них.

Воин Сорргола испытывал странное чувство от того, приходилось вступаться за Хибу и остальных, но после того, как они сражались бок о бок, сохранять открытую враждебность стало непросто.

— Они искупают вину.

— Да будет так. Если они могут сражаться, я воспользуюсь ими.

Медузон внимательно посмотрел на Хенрикоса.

— Ты видишь, что происходит. Нити сплетаются в прочные веревки.

— По-твоему, это мудро?

— А ты так не считаешь?

Хенрикос оглядел лица присутствующих: три были пепельного цвета, одно бледное и одно смуглое.

— Пока мы охотимся по отдельности, нас сложно обнаружить. А когда объединяемся, то становимся заметными. Мы не сможем победить такого врага одной силой — у него ее больше.

— И все же мы можем кое-чего добиться, — сказал Медузон. Если возражения против его стратегии и раздражали Шадрака, он не подавал виду. — Я собрался уничтожить кое-кого и задействовал для этого своих воинов. Если кроме этого мы ничего не добьемся, для чести этого будет довольно.

Хенрикосу не слишком понравилось, как это звучит, но он не стал допытываться. Если Медузона мотивировала вендетта, то она, по крайней мере, станет целью, которой самому Биону слишком долго не доставало.

— Считай себя счастливчиком, — сказал Медузон. — Тебе было суждено умереть на этом корабле. Теперь же ты продолжишь борьбу.

Счастливчиком. Ну, конечно.

— Но вас привела не фортуна, — сказал Хенрикос.

Медузон сухо рассмеялся.

— Ты сам постарался.

— Сенсорный призрак, повторяющий каждый наш шаг. Вы следили за нами.

— Тебя обнаружил Ауг. Он узнал поисковую схему Сорргола и воспроизвел ее, имитируя сканнер-артефакт, что мы делали много раз. Считай, что тебе повезло: если бы он не посоветовал подождать и понаблюдать, нам пришлось бы уничтожить вас вместе с кораблем Сынов Гора.

Судя по голосу, Медузон был доволен.

— Ауг восхитился тем, как ты запустил алгоритм, хотя был разочарован, что ты не проанализировал призрака.

Хенрикос почувствовал укол. Белый Шрам заметил его, а он нет.

— Это была ошибка. Я сделаю выводы из нее.

— Посмотрим. Это будет война обмана, и наши враги так же склонны к нему, как и мы.

Хенрикос кивнул.

— И что теперь?

— В нашем флоте появился еще один корабль. Теперь займемся привычным делом — уничтожим экипаж, переведем свой и добавим к арсеналу новые пушки.

— Ты восстанавливаешь Легион, брат?

Медузон покачал головой.

— Нет, но теперь мы больше чем разбросанные кланы. В этом и заключается урок.

— Раз нет Десятого, значит, ты больше не капитан.

— Военачальник. Только и всего.

Хенрикос мог заметить, что прежде уже был замысел подчинить множество Легионов одному командующему с титулом, напоминающим принятый Медузоном. И это ничем хорошим не закончилось, и на параллели стоило обратить внимание…

Конечно же, он этого не сделал. Безмолвная команда Медузона была очевидна. Самоубийственная миссия, на которую Хенрикос охотно согласился, теперь оказалась частью чего-то большего. Он больше не был одиночкой среди воинов других Легионов и у него был шанс сделать больше, нежели немного навредить тем, кого он ненавидел с такой абсолютной ясностью.

Ему следовало радоваться. Ведь теперь гнев, что все еще пылал в каждой его клетке, можно было погасить.

— В таком случае ты присоединишься к нам, — сказал Медузон тоном, который больше походил на замечание, чем команду.

— При одном условии, — ответил Бион.

Медузон настороженно взглянул на него.

— Назови его, — сказал командир.

Небеса Медузы всегда были затянуты. Ее обитатели не знали звездных ночей, только хаос насыщенных токсинами облаков, что толкались, клубились и шептали во тьме.

Он шел, прихрамывая, от южных ворот к сердцу цитадели. Кузни вокруг работали под присмотром многочисленных безмолвных стражей в масках из кованого металла. Из запутанных недр завода ввысь поднимались шпили, усыпанные разнообразными механизмами — вентилями, воздухозаборниками, транспортерами. Между ними находились огромные шахты, в глубоких, уходящих до самого ядра планеты штольнях которых кипела неистовая сила.

Он волочил перевязанные ноги по улицам, покрытым толстым слоем пыли. Стиснув зубы от боли и голода. Стены остались далеко позади, и больше ему не попадались стражи в доспехах, только такие же смертные, как он — в черных климатических костюмах, трудящиеся, не разгибая спины, в кузнях. Ему сказали войти, но он не знал дороги. Из-за смога, каскадов искр и жуткого холода было сложно что-либо разглядеть дальше десяти метров, не говоря уже о том, чтобы найти дорогу в центр цитадели.

Он знал, что даже это было испытанием. Должно быть, другие прошли путь, которым он сейчас следовал — покинули сомнительную безопасность клановых сухопутных машин и направились через равнины к твердыням. Возможно, большинство из них умерли по пути, и ледяной ветер очистил их кости. Медуза специализировалась на таком отборе, который делал ее детей тверже адамантия.

Он опустил голову и сжал воротник, защищаясь от стужи. Вглядываться во мрак не было никакого смысла, поэтому он сфокусировался на том, чтобы переставлять ноги, поддерживая ритм в мышцах.

Должно быть, прошло много часов, прежде чем начался подъем, и дорога снова стала петлять между недавно высеченными каменными лестницами. Вокруг поднимались внутренние стены, выше даже тех, что тянулись по периметру. Он увидел огромный символ из полированного сланца — стилизованный гаечный ключ, помещенный внутрь круглой шестеренки. Знак был огромен — более тридцати метров в диаметре — и встроен в скалистую поверхность, которая поднималась в само бурное небо.

Не успев полностью осознать свои действия, он начал взбираться по крутому подъему, тяжело дыша и чувствуя, что воздух становится все более грязным и холодным. Глаза из-за ветра сжались в щели. Откуда-то текла кровь — он чувствовал на груди горячую струйку, но продолжал переставлять ноги на каждую новую ступень, медленно двигаясь вверх.

Только раз он оглянулся. И увидел протянувшиеся далеко внизу равнины, опутанные металлом и усеянные скважинами, выбрасывающими газовые султаны. Увидел концентрические кольца стен, крепкие как священная гора и усыпанные оборонительными башнями. Когда молния хлестнула по обсидиановому пейзажу, он разглядел детали — подсвеченные неоновым блеском строения завода безграничных возможностей.

Он не помнил подробностей последнего восхождения, только пылающие легкие и ободранные в кровь стопы. Должно быть, он миновал множество дверей, отворяемые машинами-стражами этого места, которые узнавали просителя и позволяли ему пройти.

Когда он пришел в себя, то находился в огромном зале с железными колоннами, освещенном оранжевыми натриевыми лампами. Он упал на колени, но продолжал двигаться вперед, зная, что либо доберется до места испытаний, либо умрет, как животное.

Он поднял глаза, моргая измазанными грязью глазами. Его окружали тощие фигуры с имплантированными в призрачную плоть металлическими частями — паучьи сплавы смертного человека и машины — и карликовые слуги, снующие между ногами больших конструкций.

И, кроме того, здесь были повелители Медузы, облаченные в черное железо и окруженные десятками слуг в робах. Они смотрели на него. Он слышал отфильтрованное масками дыхание, напоминающее шелест равнинного ветра по камням.

Один из них подошел и, наклонившись, взял его за подбородок.

Он, превозмогая боль, поднял голову, пытаясь не морщиться. Так же как и у ворот, он услышал стрекот механизмов. Его сканировали, изучали и оценивали.

Железный рыцарь не проронил ни слова, пока сканирование не завершилось. Хватка на подбородке была холодной как лед.

— Пройди врата, — произнес рыцарь, — и твои испытания станут вечными.

Он чувствовал слабый стук сердца.

— Ты станешь одним из Сорргола. Ты будешь принадлежать только нам. Когда ты изучишь наши секреты, то ни с кем ими не поделишься. Ты будешь биться в одиночку, у тебя не будет союзников. Мы из Железного Десятого и мы сами по себе. За пределами этого места царит слабость. Только мы одни сильны.

Он поверил в эти слова, как только услышал их. В груди вспыхнула неистовая радость, и впервые он почувствовал уверенность, что выживет ради этих испытаний.

— Ты никому не будешь доверять. Никогда не станешь ослаблять себя присутствием на поле боя союзников-иноземцев. Мы из Железного Десятого. Только мы одни сильны.

Его щеки покрылись влагой. Он будет слушать и учиться. Он освободится от пут, которыми судьба сковала этот мир, и увидит железное кольцо во всем его пустотном великолепии. И ради этого усвоит каждый данный ему принцип.

Он будет учиться. И верить.

— Ты понял это?

— Я… да, — прохрипел он, губы пересохли и кровоточили.

— Тогда повтори. Произнеси эти слова и никогда не забывай их.

— Мы из Железного Десятого, — сказал он, ощущая жар боли и гордости, желая только, чтобы это было правдой. — И только мы одни сильны.

Он нашел Хибу в тренировочных клетках «Когтя». После схватки на «Неотвратимой победе» хан работал почти беспрерывно, считая, что к неудаче привели ошибки в тактике его истребительной команды. В отличие от Хенрикоса он мало радовался прибытию Медузона, так как не имел к этому никакого отношения. Предпринятая им искупительная миссия не принесла ему ни заслуженной победы, ни почетной смерти, снова оставив его в зависимости от чужого вмешательства.

Хенрикос некоторое время наблюдал за Белым Шрамом, оставаясь в тени. Чогориец сражался так же, как и на фрегате — с едва уловимой для глаза скоростью, намного превосходящей все, что мог предложить обычный воин X Легиона. В ней было свое преимущество, как и в более основательной технике, которой обучались медузийцы.

Наконец, взмыленный хан остановился. Должно быть, он тренировался не один час. Хенрикос подошел к входу в клетку, чтобы поприветствовать товарища и предложить пропитанную маслом ткань.

— Не думал, что снова увижу тебя, — сказал Хибу, вытирая лоб.

— Ты решил, что я переберусь на «Железное сердце».

— Отличный корабль.

Они вместе направились к выходу.

— Я давно не был на медузийском корабле. Возможно, я помню их другими.

Хибу поднял брови, от чего шрам на щеке дернулся.

— Так значит, ты остаешься на «Сером когте»?

Хенрикос пожал плечами.

— Это счастливый корабль. И я не доверю тебе летать на нем.

— Наверное, это мудро — ведь ты испортил половину систем.

Они дошли до дверей, и Хибу остановился.

— Теджи мертв, как и трое других. Их кровь пролилась напрасно — мы бы проиграли бой.

— Такова война.

— Мы должны действовать лучше.

Хенрикос кивнул.

— Так и будет.

Он потянулся к плечу и впервые после Исствана обнажил меч. Не изогнутую чогорийскую сталь, но медузийский цвайхендер с улучшенной функциональностью и соединенными генераторами расщепляющего поля. Длиной клинок равнялся росту смертного. Именно о таком оружии — значительно превосходящем болтер и трофейную силовую булаву — мечтал Хенрикос.

— В следующем бою я буду подле тебя вот с этим. Одним ударом можно разрубить легионера надвое.

Хибу внимательно посмотрел на длинный меч. Тяжелый клинок была антитезой всех видов оружия, используемых в его Легионе.

— Нет слов, впечатляет, — сказал он как можно убедительнее.

Хенрикос рассмеялся.

— Это было условием моего согласия встать под командование Медузона. Меч и должность капитана «Когтя». Я вижу в нас потенциал. Сплав философий.

Он вложил меч в ножны.

— Твои родичи быстро работают с мечом. Ты мог бы обучить меня этому.

Хибу не смог скрыть своего удивления.

— Обучить тебя?

— И наоборот.

Хенрикос стукнул по замку двери, и противовзрывная панель отошла.

— Медузон настроен серьезно. Он собрался добраться до самой верхушки Шестнадцатого. Я согласен, что нам нужно найти способ действовать лучше. Возможно, это он и есть.

— Это безумие.

— По всей вероятности, но какая сейчас польза от здравого смысла? — Хенрикос впился в Хибу твердым взглядом. — Если появится шанс, я воспользуюсь им. И перед тем, как прикончить магистра войны, я посмотрю ему в глаза. Будешь ли ты рядом в этот момент?

Хибу настороженно смотрел на Железнорукого, по-видимому, не в состоянии решить, не издевается ли тот над ним.

— У тебя никогда не будет такого шанса.

— Возможно, ты прав.

— Но если ты…

Хенрикос терпеливо ждал. Но Хибу так и не закончил предложение. Взгляд чогорийца вернулся к рукояти цвайхендера.

— И как им пользоваться? — спросил Хибу.

Хенрикос отошел от двери и снова обнажил клинок. Железнорукий кивнул на тренировочную клетку.

— Обнажи свой меч, — сказал он, гадая, насколько скажутся на нем раны, если бой станет слишком напряженным. — Я покажу.

Джон Френч

КЛЮЧИ ХЕЛЬ

«Истинная опасность неведомого лежит не в его существовании, но в знании, что оно есть»

— Кирил Зиндерманн, речь на Симпозиуме Несса.

Что такое Ключи Хель?

Я сплю, и вопрос всплывает в моих мыслях, словно луна над чёрным морем. Я не понимаю, что он означает, как и то, знал ли я когда-либо ответ. Мои руки — смутное эхо на самой границе восприятия. Мои мысли движутся медленно и неторопливо, словно ледники. Я вижу лицо — мёртвую плоть, шевелящиеся губы, не произносящие слов. Чувствую, как вокруг растекается холод от клинка, впившегося в рёбра.

Нервы сводит болью.

Звенят цепи.

ПРОБУДИСЬ.

Тёплая кровь. Застывающая с каждым неторопливым ударом.

Я вижу…

Ничего я не вижу.

Мысли — смутное эхо. Приходили ли они ко мне раньше? Задавал ли я раньше этот вопрос? Является ли этот медленный цикл осознания колесом, кружащимся без конца, вновь и вновь? Я знаю, кто я. Моё имя — Крий. Я — вождь Кадорана. Я — знаменосец Десятого Легиона. Я — посланник Ферруса Мануса. Я — Железная Рука Воинства Крестоносцев. Я — всё это… Однако это ответы на вопросы, которые я не задавал.

Где я?

Неужели я ещё под горой? Неужели я лежу в темнице Императора, осужденный за то, что был верным воином в войне предателей? Вокруг — холодное онемение узилища?

Новые вопросы, но неправильные.

ПРОБУДИСЬ.

Я вижу лицо. Оно смотрит на меня из ворота золотисто-жёлтых доспехов. Чёрный крест на белом фоне, звон цепей.

Друг…

Приходит ко мне слово, но я не знаю почему. Что такое «друг»? У меня нет друзей — возможно, много братьев, но не друзей. Я — один из рода. Мы связаны тем, что сделало нас сильными — плотью нашего отца.

Отца…

Боль, яркая как солнечный взрыв. Я — боль, и это моё слово. Я не один, потому что она со мной.

Но почему боль здесь?

Вопрос ещё не верный, но уже ближе. Гораздо ближе.

Боль поднимается, кружась вокруг меня, обдирая онемение сна.

Что это?

Боль повсюду. Мир больше не пустой. Он белый. Ослепительно, опаляюще и сжигающе белый.

И боль растёт. У неё есть облик — голова, руки и дыра, бьющаяся там, где должны были быть сердца.

Воплощение боли протягивает ко мне руку.

Почему оно здесь?

Оно тянет меня.

Чего оно хочет?

Что это?

ПРОБУДИСЬ.

И я пробуждаюсь.

Соединения встают на место вдоль стены, боль расходится по нервам и проводам. Мои руки вновь становятся моими, мёртвой плотью и машиной, отвечающей с безразличным рычанием.

Я знаю, что я такое.

Я открываю глаза, и свет наполняет мой мир. Зал передо мной наполняется проецируемой информацией. Пар идёт от заледеневших машин. Я чувствую дрожь, когда мой разум соединяется с плотью и механизмами.

Я делаю шаг вперёд. С моего тела падает хрупкая ледяная чешуя. Вытягиваются поршни, ставя мои конечности на место. По проводникам течёт энергия, и я слышу, как разминаются железные пальцы. Боль повсюду. Каждое чувство наполнено ей. Я — сын без отца. Я — воин, восставший из могилы всего, что он знал, всего, что создало его. Я — мертвец на войне глупцов.

Что такое Ключи Хель?

Я — ответ.

Я — жизнь, похищенная из когтей тьмы и живущая в забвении.

Я выхожу из своей гробницы, а позади мои братья просыпаются ото сна и следуют за мной на войну.

Ревёт пламя, и мы падаем. Капсула получает прямое попадание в панцирь, срывающий щиток пылающей брони. Воздух с воем устремляется наружу. С последним пронзительным рёвом пламя умолкает. Мы кружимся, видя мир вокруг урывками. Я вижу, как звёздные форты находятся в центре паутин света, вижу огромных горящих пауков, парящих над синей планетой. Я вижу наш корабль, «Фетиду», погружающуюся в летящий от них огненный вихрь. Она сверкает текущей из ран кровью в виде расплавленного металла и вспыхивающего газа, извергающегося из пробоин, но не перестаёт запускать в гравитационный колодец всё новые и новые транспорты.

Я всё ещё закреплён вокруг опоры десантной капсулы. Вместе со мной стоят десять воинов. Мы молчим, а мир вокруг кружится вновь и вновь. Теперь в капсуле нет воздуха. Информация означает холод на обнажённой коже моего лица. Но я не двигаюсь и не моргаю. Я чувствую, как во мне отдаются отзвуки оживляющих волн, которые сильнее, чем удары сердца, острее, чем леденящая стужа.

Брешь в стене капсулы заполняется стеной из выдолбленной брони. Вдали беззвучно кричат дула огромных орудий. Наше кружение не прекращается. Взрывы вырывают из капсулы осколки металла. Я чувствую, как один из них пробивает броню, вонзаясь глубоко в тело. Ощущение проходит.

Ускорители капсулы извергают пламя. Мы кружимся всё быстрее, затем рулевые двигатели ревут, пытаясь выровнять нас. Неудачно. Капсула разбивается о звёздный форт.

Нас сотрясает отдача, стена прогибается внутрь. Её обрезанная кромка пронзает воина рядом со мной, и он умирает ещё раз. Чёрные жемчужины застоявшейся крови и масла летят прочь, а капсула отскакивает от поверхности форта. Ускорители то включаются, то выключаются. Свет начинает пульсировать в такт сирене, которую не слышит никто из нас. Мы ударяемся вновь, кружимся, катимся и скользим вдоль ущелий и утёсов из брони.

От капсулы отрывается пластина, и я вижу тянущееся вдаль великое зубчатое кольцо форта. К нему устремляются капсулы и штурмовые корабли, а навстречу им летит пламя тысячи орудий. «Фетида» больше не погружается в пламя звёздного форта, но тонет в достойной ада огненной буре.

Это конец.

Мы не пробудимся вновь. Мы сгинем здесь. Это последняя битва, которую мы вырвали из челюстей смерти. Это не славный и достойный конец. Такой — не для нас. Все эпохи проходят, и даже бессмертные могут умереть…

Наша капсула подскакивает высоко над обшивкой, и я знаю, куда мы рухнем вновь. Я вижу опоры и гребни антенны, готовой разбить капсулу на части и отбросить обломки назад в пустоту.

— Огонь, — приказываю я. Машины в моей глотке хватают слово и передают его моим братьям. Они движутся так, словно спят наяву. Мы стреляем.

Лучи и снаряды разрывают оболочку капсулы вокруг, и мы падаем из обломков, летя навстречу форту.

Мы обрушиваемся на корпус. Я содрогаюсь от удара, пока броня примагничивается к обшивке. В останках моей плоти трещат кости.

Я встаю, скрежеща поршнями, и чувствую, как по оружейной руке растекается боль.

Люк взрывается изнутри. Пятеро Гвардейцев Смерти в вакуумных обвязках вырываются навстречу пустоте.

Я стреляю, стреляют и мои братья. Они такие же, как я. Они умерли на полях сражений от Исстваана до Серого Дока, и вместе со мной видели холодные сны. Большинство всё ещё грезят, отзвуки жизни едва цепляются за их тела. Они следуют за мной и знают боль нежизни, но они избавлены от остающихся во мне мыслей.

Снаряды и лучи скользят по броне Гвардейцев Смерти. Волкитный луч пронзает живот одного из них, глубоко прогрызая сочленение брони и плоть. Он мгновенно застывает, лопасти обвязки на мгновение подбрасывают его вверх, а затем останавливаются. Из раны фонтаном бьёт пар и расщеплённая плоть, Гвардеец Смерти переворачивается вверх тормашками. Остальные приземляются. Теперь их четыре. Они начинают стрелять лишь тогда, когда опускаются на поверхность форта. И нас прошивают разряды плазмы. Гвардейцы Смерти содрогаются от сильной отдачи. Ещё одного моего брата не стало, а его заключенное в броню, изрешечённое тело так и осталось стоять, раскачиваясь на примагниченных к корпусу сабатонах.

Я устремляюсь в бой. Мои подошвы гремят, опускаясь и закрепляясь вновь. Мои братья следуют за мной размашистым шагом. Болтерный снаряд вонзается в плечо, взрывается, сдирая оболочку с покрытия поршней и проводки. Удар ощущается как что-то далёкое и неважное, частица информации, не нужной в данный момент. Из моей руки выдвигается боёк молота, закрепляясь в ладони. Первый Гвардеец Смерти перестаёт стрелять, и пелена холодной энергии окутывает щит на его запястье. Я поднимаю молот. Позади надо мной сверкает и переливается «Фетида», похожая на выкованный наконечник копья.

Гвардеец Смерти не ждёт моего удара, а бросается вперёд, высоко подняв щит, ядром из мускулов и брони обрушивается на меня. Я теряю равновесие, ведь я закреплён на палубе лишь одной ногой. Его меч поднимается острием вперёд, зубья беззвучно кружат, так быстро, что их не различить, и через мгновение я понимаю, что они ударят, а я ничем не смогу этому помешать.

Цепной меч вонзается в моё туловище. Я чувствую, как зубья впиваются в керамит, а затем с беззвучным рёвом и отдачей рвут броню и тело. Мгновение сопротивления, а затем кровь, масло и клочья мёртвой плоти улетают в пустоту от поднимающегося меча. Я чувствую всё это, но замедленно, растянуто.

В следующее мгновение я резко осознаю всё вокруг, вижу, как вспыхивают наши десантные капсулы и абордажные аппараты, как от взрывов содрогается «Фетида», как смертные солдаты выходят из люков звёздного форта в неуклюжих скафандрах и с оружием в руках. Достаточно времени, чтобы понять, что пришёл конец нашей войны. После этого боя нас уже не будет. Не станет. Мне не жаль. Я пришёл на эту войну из могилы. Это война ради истребления, а не победы, она может закончиться лишь так — в пламени и погибели.

Мои глаза останавливаются на скрытом шлемом лице Гвардейца Смерти, готовящегося вырвать клинок из моей груди.

Всё закончится сейчас.

Но наши уничтожители за это заплатят.

Я выбрасываю вперёд левую руку, разведя металлические пальцы. Мой кулак смыкается на горжете Гвардейца Смерти, и я рывком тяну его к себе. Он быстр, но моя сила не от плоти. В моей изувеченной груди кружат зубья меча. Его лицевая пластина обрушивается на моё плечо. Его глазные линзы раскалываются, и воздух вылетает изнутри шлема вместе с кровавым туманом. Мне хочется думать, что он чувствует шок, сомнение, панику, холодное осознание, что настал час расплаты. Но нет. Он будет думать лишь о том, что он должен убить меня. Я знаю это. Я сам бы так подумал. Это делает нас в чём-то схожими.

Он отшатывается. Цепной меч вспарывает меня сверху вниз. Мой молот включается, и я бью, бью и бью, пока во все стороны не разлетаются осколки брони, вымазанные клочьями мяса и крови.

Я останавливаюсь, внезапно чувствуя холод и отсутствие боли, означавшей, что я ещё в земле живых.

Перед глазами течёт поток данных, похожих на хлещущую из раны кровь. Где-то за рунами я вижу огни битвы. Я оборачиваюсь, готовясь увидеть падение «Фетиды». И сквозь вихрь огня прорывается огромный чёрный силуэт. Это другой корабль, меньший чем «Фетида», но всё равно огромный — кинжал, если сравнить его с нашим обгоревшим молотом.

Мрак освещают новые яркие вспышки холодного света. На другой стороне звёздного форта куполом расходится пламя, затем до меня доходит дрожь.

Прокручивающаяся в глазах информация останавливается.

Словно треск помех я слышу зовущий меня голос, но я больше не способен ответить. Я падаю, падаю прочь из верхнего мира обратно к спутанным воспоминаниям о жизни и вопросам, которые задают только мёртвые.

Что такое Ключи Хель?

Они умершая и сожалеющая об этом мечта. Они то, что происходит, когда заканчивается жизнь и сохраняется ненависть.

ПРОБУДИСЬ.

Я стою под горящим куполом небес.

ПРОБУДИСЬ.

Я смотрю, как мир становится удаляющейся точкой. Где-то внизу и позади меня пустые просторы истинной смерти тянутся ко мне, готовясь схватить.

— Пробудись.

Меня зовёт голос. Я повинуюсь. Я пробуждаюсь, чувствуя боль, что медленно возвращается из ледяных грёз.

Я знаю встречающее меня лицо — лицо из безликого железа с прорезями вместо глаз. Это лицо Фидия, моего воскресителя, моего брата среди живых. Его броня покрыта гнёздами-разъёмами, а грива соединительных кабелей свисает со спины, будто плащ.

Я пытаюсь заговорить, но связь между разумом и телом ещё не завершена.

Фидий кивает, словно слыша, что я собираюсь сказать.

— Мы выдержали, Крий. Мы победили, враг разбит.

Паук боли ползёт по моей глотке. Я могу говорить.

— Как?

— Тебя обнаружили и забрали из пустоты, — он медлит. — Я создал тебя вновь.

Я отслеживаю ощущения, пока тело вновь становится моим. Оно изменилось. Токи вроде бы слабее, покалывание плоти дальше. Холодное колебание металла напирает на моё сознание там, где прежде была тёплая дрожь нервов и мускулов. Я потерял многое, но не чувствую себя ослабевшим. Я чувствую себя сильнее.

— Нет, — говорю я, медленно произнося слова. Оставшуюся на моём лице плоть ещё покрывает лёд. — Как мы превозмогли?

Долгое мгновение Фидий смотрит на меня. Он что-то вычисляет, обрабатывая информацию и возможности.

— На помощь к нам пришёл другой корабль.

— Другой корабль?

— Его прибытие заставило врага ошибиться в расчёте ключевых моментов плана обороны. Это стоило им всего.

— Что за другой корабль?

— Они искали нас, следовали за сообщениями, которые мы высылали в варп, чтобы заманить к нам врага. Они искали нас уже некоторое время. Или так они говорят.

— Кто — они?

— Корабль называется «Дедал».

Я слышу слово и ощущаю нечто на краю сознание — дрожь, словно пальцы руки двигаются под пеленой.

— Они знают, что я здесь?

— Нет, — говорит он, слабо качая головой.

— «Дедал» ещё приписан к тому же клану?

Он кивает. Мне бы хотелось закрыть глаза, но я не могу. Пока я размышляю, перед моим взором мелькает информация. Наконец, я произношу один из ключевых вопросов вслух.

— Если они не знают, что я здесь, то зачем они нас искали?

— Они говорят, что искали любых выживших из Десятого Легиона. Что идёт сбор сил, попытка собрать расколотое, чтобы мы вновь стали целыми.

Я медлю. Нет смысла говорить о заблуждениях в таких идеях. Я думаю о Рогале Дорне, о Сигизмунде и Имперских Кулаках, засевших на Терре в надежде выдержать прилив предательства. Я думаю о жажде надежды, которая увела меня с Терры на поиски рассеявшихся выживших из своего легиона. Благородство таких побуждений не делает эти действия менее тщетными. Теперь осталась лишь одна причина сражаться — хоть как-то отомстить, вырвать расплату из когтей вселенной, прежде чем всё пойдет прахом.

— Зачем ты пробудил меня, Фидий? — спрашиваю я, и хозяин «Фетиды» кивает вновь, словно отмечая, что мы достигли того момента, которого он ждал.

— Потому что они хотят встретить предводителей нашего войска и они не глупцы. «Фетида» всё ещё находится на ремонте, и не сможет бежать. Когда они поймут, что я сделал, и что ты собой представляешь, то нам придётся уничтожить их или быть уничтоженными. Если мы не придём к взаимопониманию.

— Ты хочешь избежать смерти от рук родичей. Фидий, тебе ещё важно, как мы погибнем?

— Да. Важно.

Я молчу. Не знаю, чувствую ли я до сих пор то же, что и он. Чувствую ли вообще что-то. Наконец, я киваю.

Кадоран. «Дедал».

С лица падают ледяные осколки, когда я сбрасываю оковы стужи.

Мой клан. Мой корабль. Две частицы жизни, которой у меня больше нет.

— Ну что же. Пойдём и поговорим с моими братьями по клану. Пусть они увидят, что стало с их господином.

Что такое Ключи Хель?

Пламя, забранное из гор. То, чего не может и не должно быть. Лишь в последние дни человечества, когда законы больше не будут важны, стоит хотя бы задуматься об открытии запертых ими замков.

Эти дни настали.

Представители клана Кадоран ждут нас. Двадцать воинов, облачённых в полные доспехи и с оружием наизготовку, стоят под крыльями штурмовых кораблей на ангарной палубе. Вокруг них наши захваченные где попало и кое-как посаженные абордажные аппараты виднеются в полумраке словно кости, наполовину обглоданные птицами-падальщиками. Здесь жарко, во всяком случае, так говорит мне информация. Я больше не чувствую ни холода, ни жара. Они заметят это, а также повреждения корпуса «Фетиды», как и тишину, излучаемую тьмой внутри корабля. Они ждут и гадают, кого или что обнаружили. Я знаю это. Это мгновение словно в зеркале отражает моё прошлое, но тогда я был на другой стороне.

Мы смотрим на них несколько секунд, но они нас не видят. Рядом со мной стоит Фидий, а по обе стороны от нас во тьме таятся две сотни наших безмолвных братьев. Наконец, Фидий шагает вперёд, и я иду за ним. Безмолвное и неподвижное братство остаётся во мраке.

Увидев нас, кадораны реагируют. Они вскидывают оружие, волькитовые аркебузы и плазменные бластеры пронзительно воют, накапливая заряд для выстрела.

Мы останавливаемся. Всё затихает и замолкает. В этом мгновении чувствуется украденная близость.

— Я — Сотер. Клановый отец Кадорана.

Я смотрю на него, а он — на меня. Его доспех покрыт отметинами битв, но они похожи на шрамы над исцелённой плотью, и под ними доспехи функционируют в полном порядке. Его шлем закреплён на поясе, голова открыта. Полоса серых как сталь волос тянется по центру лба, покрытого зубцами штифтов. У него свои глаза, но плоть правой половины лица стала покрытым хромом и электронными схемами произведением искусства. Он излучает спокойствие и силу.

Я знаю его. Я очень хорошо его знаю. Одним взглядом он окидывает Фидия и меня. Свет мерцает под его правым глазом, но на лице не отражается ничего. Он ждёт, и когда мы ничего не говорим, продолжает.

— Мы пришли к вам как братья по крови легиона, чтобы призвать вас на собрание нашего рода. Кто вы и из какого клана?

— Я Фидий, хозяин «Фетиды», — слова просты и недвусмысленны, простое объявление факта.

Сотер почти незаметно кивает, а потом смотрит на меня.

— А ты?

— Это я, брат, — говорю я, даже понимая, что мой голос больше не звучит как прошлый и знакомый ему.

Он пристально смотрит на меня. Все замирают. Я чувствую, как вздрагивает воздух и понимаю, что между сопровождающими Сотера проносятся вокс-сообщения. Их оружие не опускается.

— Господин Крий?

Я делаю шаг вперёд, чувствуя, как вместе со мной двигаются поршни.

— Сотер, со времени старых войн прошло много лет, и ещё больше с тех пор, как я был чьим-то господином.

Он продолжает сверлить меня взглядом.

— Мы не знали, что вы живы, — наконец, продолжает он. Я не отвечаю на это.

— Зачем ты здесь?

Он умолкает на мгновение, и я чувствую, как он размышляет над ответом. В этом всегда была его сила, как в битве, так и в стратегии. На войне опорами мощи Десятого Легиона были логика и сила, но в Сотере была и жилка инстинкта, которого редко можно встретить в нашем кровном роде. Это стало одной из черт, позволивших ему вознестись над братьями, победить там, где пали остальные. Одной из причин, по которым — в том ограниченном виде, насколько позволяла наша неприязнь к чувствам — он мне нравился. И теперь я понимал, что инстинкт не даёт ему заговорить, убеждая, что здесь что-то не так.

— Я искал других выживших из нашего легиона, — его взгляд мелькал между Фидием и мной. — Я пришёл, чтобы вызвать всех, кого найду.

— Ради чего?

— Ради войны, — он не произносит ни имени, ни ранее приписываемого мне титула. Это не случайность. Железные Руки не совершают таких оплошностей.

— Война повсюду, Сотер. Чтобы её найти, не надо собираться вновь.

— Легион будет собран вновь.

— Он мёртв! — Я слышу, как по ангару разносится хриплый рычащий голос. Громовой раскат гнева, горечи и боли. Это мой голос. Я чувствую, как напрягается моё тело, как сводит поршни и провода. Когда я говорю вновь, то мой голос тише, но он всё ещё резок, в нём есть оттенок чувств, источника которых в себе я не находил. — Феррус Манус пал, нашего отца больше нет. Мы расколоты. Мы больше не легион. Ничто не изменит этого.

— Мы сильны. Вы выдержим и будем перекованы вновь.

— Мы недостаточно сильны, брат. Мы — всё что осталось, ещё не затихшее эхо.

— Значит, ты отказываешься? — спрашивает он, и я слышу в его голосе подозрение.

Я делаю ещё один шаг вперёд.

— Я понимаю, что ты спрашиваешь из вежливости, Сотер, но ты уже знаешь, что мы не станем частью преследуемой тобой ложной мечты.

Наши взгляды встречаются, и в это мгновение я понимаю, что был прав, что он понял, чем я стал. Я жду следующих слов.

— Что ты наделал? — спрашивает он, и я слышу голос молодого медузанского юноши, выбранного мной из толпы дрожащих людей, ставшего затем моим боевым братом и нёсшего моё знамя в течение шести десятилетий войны и завоеваний.

— Я стал возмездием павших, — говорю я, и позади из мрака выходят мои братья по смерти.

Что такое Ключи Хель?

Они были печатью, поставленной нашим отцом на принципы и знания, которые никогда не должны были быть применены. Немногие кроме Легиона знают о запрете, наложенном Феррусом Манусом на Саркосанскую Формулу, Прохождение Седьмых Врат и Офидийскую Таблицу. Даже среди его сынов немногие знали что-то большее, чем имя, а большинству из знающих что-то известны были лишь очертания зловещих возможностей. Кибервоскрешение, гхола, жизнь и смерть, связанные наукой, скованные металлом и воспетые аксиомами неведомого. Созданные людьми в Тёмную Эру Технологий или чужаками под светом жестоких солнц… происхождение было неважно. Они были развитием, которое наш отец сделал недосягаемым, замком на воротах запретного царства.

Я прошёл через эти врата, и теперь каждый мой шаг — это украденное мгновение среди живых. Я иду, неся с собой огонь, боль и ненависть ко всему, что привело меня сюда, ко всему, что было потеряно.

И упорствуя, я думаю о своём генетическом отце. О воине, который умер, пал и позволил себе стать слабее вселенной.

И теперь я знаю, понимаю каждым импульсом своей ложной жизни, что он был прав.

— Не стрелять! — закричал Сотер сквозь гул готового открыть огонь оружия.

Я наблюдал за ним. Он не отрывал взгляда от меня. Его воины замерли. Ему не было нужды говорить вслух — приказ он мог отдать простым сигналом. Но он произнёс его, и, глядя на него я знал, что он сделал это, чтобы я слышал.

Стоявший рядом с ним воин окинул взглядом строй мертвецов. Я узнал его: Тавр, сержант 167-й. Я повысил его до этого звания. Он был хорошим воином, суровым и непреклонным как старая наковальня. Я понял, что больше не думаю о них, как о своих воинах. Если бы я посмотрел глубже, позволив логике и воспоминаниям течь, то узнал бы других. Когда-то они следовали за мной на войну, преклоняли передо мной колени как перед господином, а я звал их братьями. Этого больше не было. Теперь мы стали осколками разбитого меча, улетающими прочь друг от друга.

— Мы пришли сюда не как враги, — сказал он, глядя на стоявших позади меня мертвецов. Я понял смысл этого и покачал головой.

— Сотер, это не угроза, это честность. Мы не можем быть участниками твоего дела, и ты это знаешь. Пойми.

Он покачал головой.

— Как ты мог это сделать…

— Мне не в чем оправдываться. Мы те, что мы есть. Легион не может быть восстановлен, и мы больше не с вами. Мы — блудные сыны этой эпохи. Возвращайся к своим местам, Сотер, и оставь нас.

Он застыл. Он вычислял, обрабатывая разумом и логику ситуацию, ища решение, которое придётся принять. Живая плоть на лице медленно сдвинулась. Он собирался заговорить.

— Ты нарушил указы нашего отца, — сказал он. Позади Тавр и остальные почти незаметно сместились. Они держались на волоске перед насилием. — Ты перешёл на ту сторону. Ты отвернулся от Ферруса Мануса. Ты не один из легиона. Ты — его позор.

И в это мгновение, когда прошла одна секунда, а другая ещё не настала, я осознал, что он прав. Он говорил правду. Однако, хотя слова и были правильными, они были не важны. Смотревшие на меня воины пришли из другого мира, не состоявшего из холодного сна смерти и боли пробуждения.

— Убить их, — приказал Сотер.

Тьму разорвали вспышки выстрелов. Окутанные ореолом лучи впились в броню, разрывая холодные мускулы. Завыла плазма, испаряя металл. Железные Руки Сотера рассредоточились среди корпусов абордажных аппаратов, стреляя, отходя к своим штурмовым кораблям от приближающегося кольца мёртвых воинов. Никто из моих братьев не стрелял в ответ.

— Прекрати огонь, Сотер! — он выскочил вперёд и стрелял в медленные тени мертвецов. Но не в меня. У него была возможность и оружие в руках в долгое мгновение взгляда, когда мёртвые вышли на свет. Он мог всаживать мне в голову болты, пока не разорвал бы её изнутри.

Но он не выстрелил. Железные Руки не совершают таких ошибок. Он предпочёл не стрелять.

— Сотер! — окликнул его я, шагая вперёд. Воздух разрывали мерцающие вспышки и неровный вой выстрелов.

— Ты — мерзость.

Они уже прошли половину пути к кораблям. Установленные на корпусах тяжёлые болтеры стреляли, разрывая сумрак чередой взрывов.

— Оставь нас! — закричал я, когда на моей броне взорвался снаряд. Я содрогнулся. — Просто уходи.

— Этот корабль сгорит! — он вскинул болтер. Его дуло стало застывшим чёрным кругом перед моими глазами. — Мы очистим от вас легион.

— Я этого не позволю. Вы все погибнете здесь, но мы останемся.

— Да будет так, — сказал он, спуская курок.

Но болт так и не покинул ствол. Окутанное молниями лезвие из пластали рассекло оружие пополам. Осколки разлетелись в разные стороны. Сотер уже оборачивался, когда второй удар Тавра отрубил переднюю часть его черепа, а третий расколол грудную пластину и рёбра.

Сотер рухнул.

— Прекратить огонь, — приказал Тавр, и воины позади опустили оружие. Он повернулся и посмотрел на тех, чьего брата и вождя он только что убил. Между ними вновь прошли безмолвные для меня, но ощутимые импульсы, дрожь сообщений.

Затем он повернулся ко мне. Я ничего не мог прочитать по его позе, сержант казался таким же, как иногда бывают и все воины Десятого Легиона: неподвижным, застывшим между отстранённости и ярости.

— Благодарю тебя, — сказал я. Тавр вздрогнул.

— Мы уходим. Не пытайтесь остановить нас. Вам нас не удержать.

Он отвернулся и направился прочь. Я всё ещё видел брызги крови Сотера на его броне, красные на чёрном в тусклом свете. Остальные строились вокруг него, занимая места воинской стражи кланового отца.

— Ты займёшь его место, забрав его жизнь?

Тавр помедлил и обернулся, и в этом движении я почувствовал ненависть, таящуюся под его внешним самоконтролем.

— Такой порядок был всегда. Старые обычаи Медузы. Он совершил неправильный выбор, слабый выбор, выбор плоти и чувств, а не железа. Если бы он был сильнее, то мне не пришлось бы его убивать. Смерть — следствие слабости, — беспристрастный взор его шлема был направлен прямо на меня, и я чувствовал невысказанный смысл этих слов. — Совершённое вами не дало вам силу. Оно не вечно. Это слабость.

— Тогда зачем оставлять нас безнаказанными?

Он расхохотался. Смех был рычащим и перекатывающимся, совершенно нечеловеческим и совершенно невесёлым.

— Уничтожение стало бы для вас прощением. Я не стану жертвовать силой своего клана для того, чтобы стереть то, что сделали вы. Ваше существование само по себе является наказанием за ересь, и я не избавлю вас от него.

Тавр, каждым своим движением излучающий презрение, отвернулся и направился к ждущим кораблям.

— А он? — спросил Фидий, смотря на лежащего между нами Сотера. Тавр обернулся и посмотрел на окровавленное тело своего бывшего господина.

— Оставляю его вам.

Что такое Ключи Хель?

Они — голос, затихающий вдали, пока прошлое уходит от нас. Ключ это лишь начало, а после открытия врат начала забываются. Мы проходим внутрь и оставляем привёдшее нас позади. Мы становимся настоящим.

И от него нет спасения.

Сотер пробуждается. И я жду этого рядом. Он смотрит на меня. У него больше нет настоящего лица. На передней части хромированного черепа установлены линзы и переплетения проводов. Я смотрю, как дёргаются линзы, как поднимается рука и сгибается кисть.

— Здравствуй, брат.

— Мне… — начинает он, а затем умолкает, словно поражаясь жужжанию и щёлканью голоса. — Мне… больно.

— Да. Это так.

Он поднимается, сдвигая конечности одну за другой, пока не встаёт на ноги.

— Это закончится? — спрашивает он, глядя не на меня, но на открытую плоть правой руки, ждущей кожи из брони.

— Да, — отвечаю я. — Когда мы больше не пробудимся.

Он смотрит долгое мгновение на свои неподвижные пальцы, а затем кивает.

Что такое Ключи Хель?

Они — награда за нашу слабость. Они — жестокость железа. Они — всё, что у нас осталось.

Гэв Торп

ДЕЯНИЯ ВЕЧНЫ

— Начать бомбардировку!

Прошла секунда.

Затем вторая.

По-прежнему никаких признаков того, что приказ гастата[1]-центуриона Кратоза был услышан. Орудийные палубы «Форкиса»[2] оставались подозрительно безмолвными. Индикатор состояния на схеме корабля, расположенной в правом нижнем углу главного экрана, показывал, что торпедные аппараты боевого крейсера всё ещё заряжены.

Командир Железных Рук перевел взгляд своих искусственных глаз на Крисаора, офицера огневых систем, лицо которого казалось жёлтым в тусклом свете панелей и экранов стратегиума.

— Сержант-пристав, почему мы не открыли огонь?

— Простите, но наша позиция для стрельбы была заблокирована. Я пытался перерассчитать её.

— Заблокирована? Поясни.

— Нашими союзниками, гастат-центурион. Судно Саламандр перешло на низкую орбиту, встав между нами и поверхностью Престеса[3]. Если мы откроем огонь, они окажутся на пути наших снарядов.

— Они мешают нам? Ари’й что, дeбил? Он вообще понимает, что творит?

— Недавние события говорят о том, что он полностью компетентен, командор. Корректировка навигационной ошибки не подвела бы «Пламя горна» так близко к нам. Думаю, он осознанно загородил кораблем планету.

— Препятствуя нашему огню? Всё ясно. Плоть поистине слаба. Ари’й не глуп, он обезумел. Посмотрим, возобладает ли в нем здравомыслие.

Стоя на борту фрегата «Пламя горна», Погребальный страж Ари’й из Саламандр думал о том, что этим бессмысленным жестом он, возможно, приговорил к смерти девятнадцать товарищей-космодесантников, а также самого себя. Его заместитель, символист Ака’ула, прекрасно понимал это.

— При всем уважении, мой господин, нет никаких гарантий, что Железные Руки не откроют огонь.

— Не припомню, чтобы Погребальный страж давал какие-то гарантии, когда попросил нас остаться с ним после Исствана, — отозвался от навигационных систем сержант Гема. — Разве не может даже самый необычайно талантливый ремесленник нанести последний удар по старательно выкованному им клинку, и совершенно неожиданно расколоть его?

— Они не будут стрелять, — заверил их Ари’й. Пока что, добавил он про себя.

— В них нет духа братства, мой господин, не в том смысле, в котором его понимаем мы. Сомнительно, что они станут действовать рационально.

— В этом ты сильно ошибаешься, символист, — ответил Ари’й. — Железные Руки исключительно преданны своим принципам, а здравый рассудок и рациональность высоко ценятся у сынов Медузы. Надеюсь, мой нерациональный поступок заставит их передумать. То, что мы все ещё живы и вообще ведем этот разговор — хороший знак.

В командном центре «Пламени горна» воцарилась тишина, пока трое космодесантников ждали ответа Железных Рук.

Пронзительный звон переключил их внимание на системы сенсориума. Стоявший ближе всех Гема отвернулся от своего поста и быстро отстучал запрос на клавиатуре консоли.

— Интенсивное сенсорное сканирование, локализовано, — объявил он.

— С «Форкиса»? — спросил Ака’ула.

— Да. Это захват цели.

— Это блеф, — сказал им Ари’й, ни на сантиметр не сдвинувшись со своего места у центрального командного комплекса. — Мы прекрасно знаем: чтобы уничтожить нас, «Форкису» хватит одного залпа, даже без непосредственного захвата цели. И центурион Кратоз понимает это. Он просто показывает серьезность своих намерений.

— Обнаружен резкий скачок энергии в орудийных батареях «Форкиса».

— Гастат-центурион, я по-прежнему считаю, что открывать огонь в данной ситуации нецелесообразно.

Кратоз проигнорировал протест своего подчиненного и подумал, не заменить ли ему Крисаора кем-нибудь другим. Но затем решил дать сержанту-приставу последний шанс.

— Офицер целеуказания, всю энергию на орудия правого борта. Приготовиться открыть огонь по судну.

— Как прикажете, гастат-центурион. — Экраны мигнули, когда выходная мощность главного реактора перераспределилась на энергосистемы правого борта. — Но не могу гарантировать на сто процентов, что «Пламя горна» не сумеет открыть ответный огонь. Суда Саламандр славятся своим усиленным вооружением.

— Их орудия не смогут пробить наши щиты.

— Кроме того, наша цель на поверхности стационарна, а следовательно, в ближайшее время никуда не денется. Мы можем просто потребовать, чтобы они ушли с линии огня.

Из-за искусственных глаз Кратоз больше не мог ни на кого пристально смотреть, и именно этого средства выразительности ему так не хватало в подобных случаях. Но Крисаор, несмотря на граничащий с неповиновением тон, был прав в своей оценке ситуации.

— Хорошо. Офицер связи, вызвать «Пламя горна».

Дисплей слева от Кратоза с треском ожил, несколько мгновений на экране были лишь помехи, пока устанавливалось соединение. Затем появилось размытое монохромное изображение, спустя пару секунд ставшее более резким. В серо-белой зернистой картинке чёрная как смоль кожа Ари’я выглядела блёклой и неподвижной. Кольцо-украшение, продетое через правую бровь Саламандра, казалось кружочком белого цвета, а его глаза — светло-серыми, но Кратоз знал, что на самом деле они были тревожаще алыми. Когда Ари’й заговорил, на экране отчетливо высветились его белые зубы. Расположенный под экраном динамик воспроизводил басовитый голос Погребального стража с четырехмиллисекундной задержкой.

— Центурион Кратоз. Ваш корабль навел орудия на мое судно. Надеюсь, у вас были веские основания для этого.

— Во имя Горгона, почему ты мне мешаешь? Уйди в сторону и дай «Форкису» открыть огонь по цели.

— В данный момент я не могу этого сделать, союзник. Я по-прежнему не убежден, что твой план действий оправдан.

— Не убежден? На твое судно направленны гигатонны разрушительной мощи, сильнее убеждать уже некуда. Убери корабль с линии огня!

Набровное украшение качнулось, когда Ари’й нахмурился.

— Ты не понял, гастат-центурион. Может, ты забыл об этом за шесть месяцев, прошедших с момента нашего знакомства, но я — претор Легионес Астартес Императора. Я не отчитываюсь перед офицерами уровня капитана, какими бы впечатляющими ни были их послужные списки. Или Железные Руки позабыли о субординации и ранговом протоколе между Легионами? Неужели потеря примарха лишила вас всякой приверженности дисциплине и порядку, которой по праву славился ваш Легион?

Слова Ари’я, нарочито язвительные и всё же абсолютно справедливые, жгли Кратоза как геометрические узоры, вытравленные кислотой на тыльных сторонах его ладоней. Железнорукий поднес левую руку ко лбу, принося извинения.

— Виноват, родич. Я говорил вгорячах. Как учил нас Горгон, плоть слаба. Быть может, мы позволим более рассудительному и спокойному разуму возобладать над капризами сердца? Буду крайне признателен, если ты прибудешь на «Форкис», чтобы обсудить текущие действия в отношении Престеса.

— Рад твоему приглашению. Наши корабли пока останутся на своих позициях. Я отправляюсь немедленно.

Кратоз кивнул и подал офицеру связи знак оборвать соединение. Экран задергался и стал серым, после чего окончательно погас. Там, где мгновения назад было лицо Ари’я, отражались изможденные черты гастата-центуриона. На фоне осунувшегося морщинистого лица его глазные линзы казались белоснежными кругами.

— Готовьтесь принять Погребального стража и его свиту, — сказал Кратоз командиру экипажа, после чего его голос упал до шепота. — Может, при личной встрече он будет более сговорчивым.

Кратоз осмотрел зал собраний, ещё раз убеждаясь, что все в порядке. «Громовой ястреб» уже прибыл и Саламандры, в сопровождении Крисаора, направлялись сюда. Центральный стол представлял собой длинный прямоугольник из хрома, отполированный до почти ослепительного блеска. Его поверхность ярко сияла в бледно-голубом свете осветительных полос, что крепились к потолку. В центре стола располагалась диоритовая плита, вырезанная в форме символа Легиона Железных Рук. На мгновение Кратоз остановился, чтобы рассмотреть бело-серый граненый камень. Он был тверже, чем гранит, и потому именно в нем решили отразить несгибаемую сущность принципов Горгона. Принципов, которым Кратоз изо всех сил старался следовать на протяжении последних месяцев, с тех пор, как покинул систему Исстван, а его примарх пал от руки предателя Фулгрима.

Ему было нелегко. Но признаться в этом своим подчиненным стало бы недостойным проявлением слабости. Звание Кратоза обязывало его руководить, быть не только гастатом-центурионом, но и острием гаста. Куда бы он ни пошел, остальные последуют за ним. Но за кем следовать ему самому? Горгон мёртв. А Легион… А был ли Легион таковым без своего примарха?

Повсюду анархия, противоречивые приказы, смерть и разрушение. Он решил действовать. Он возглавил своих братьев. Его главной заботой стало сохранение материальных ресурсов и воинов, которым теперь предстояло нанести ответный удар Гору.

Так почему же его терзает чувство вины? Почему он чувствует себя трусом?

— Плоть слаба, — прошептал он, проведя рукой в перчатке по диориту.

— Через тридцать секунд будем в зале, — предупредил по воксу Крисаор. — Вместе с господином Ари’ем прибыли капитан-символист Ака’ула и сержант Гема.

— Боюсь, из-за этих ноктюрнских имен я поперхнусь собственным языком. — Кратоз занял место во главе стола. — Хорошо, я готов.

Он сидел неподвижно и ждал, подавляя сомнения и беспокойство однозначными фактами, которые собирался преподнести Ари’ю. За несколько секунд до прибытия Саламандр гастат-центурион успокоился и вновь обрел уверенность в том, что следует верному плану действий.

Двери открылись, и первым вошел Крисаор. Как и Кратоз, он был облачен в чёрную боевую броню, отделанную серебром. Над левой рукой и плечом сержанта-пристава была проведена обширная бионическая реконструкция, полностью заменившая конечность, которую он утратил в битве с орками на Дюрасете. Хотя Крисаор всегда утверждал, что протез прекрасно прижился, иногда во время стресса его роботизированные пальцы непроизвольно сжимались и разжимались, как это происходило сейчас. Кратоз снова подумал о том, чтобы отпустить своего подчиненного, но решил не делать этого — в разговоре с тремя Саламандрами лучше иметь хоть какую-то моральную поддержку, чем вообще никакой.

Кратоз возненавидел себя за то, что на мгновение усомнился в своей власти на собственном корабле, и видимо, его кислая мина стала первым, что увидел Ари’й, когда переступил порог зала. Озадаченный и удивленный Погребальный страж остановился в шаге от дверей, чуть склонив голову на бок.

Чтобы скрыть свое сиюминутное замешательство, Кратоз поднялся из-за стола и поклонился, прижав правый кулак ко лбу.

— Добро пожаловать на борт «Форкиса», мой господин, — произнес он торжественно, после чего выпрямился, радуясь, что искусственные глаза не могли выдать его волнение. Кратоз махнул рукой в сторону пустой скамьи, тянущейся вдоль узкого стола и обращенной к информационным дисплеям.

— Мои военные советники, — произнес Ари’й, когда в зал вошли два его спутника. Первый был почти на голову выше любого из присутствующих космодесантников, его напоминающую резной эбен[4] плоть рассекали шрамы, которые занимали почти все открытые участки кожи. Его темно-зелёный доспех был покрыт темно-красными и коричневыми пятнами, напоминавшими засохшую кровь. Поверх брони он носил табард из чешуйчатой шкуры рептилии. — Символист Ака’ула.

— Символист? Мне не знакомо это звание, — сказал Кратоз, указав кивком на легионера Саламандр.

— Оно главным образом почтительное, — ответил Ака’ула, усаживаясь рядом с Кратозом. — Я был архивариусом. Мое звание соответствует капитану роты.

— А это сержант Гема, — продолжил Ари’й, указывая на третьего члена группы. С точки зрения Кратоза, сержант внешне ничем не отличался от своего офицера, за исключением более широких щек. Зато его броня претерпела значительные изменения: основой ей служил старый комплект доспехов III-й модели, снабженный внешним упрочняющим покрытием, дополнительными пластинами и заметно усиленными мышечными системами и пневматикой.

— Нравится, друг мой? — с усмешкой произнес Гема. Он поднял руки и повернулся сначала в одну, а затем в другую сторону, чтобы полностью показать Кратозу доспехи. — Пусть меня называют суеверным дураком, но я ни на что не променяю эту броню. До того, как появилась модель четыре, она не раз спасала мне жизнь, и я не смог с ней расстаться.

— Впечатляет, — признал Кратоз. — А что насчет внутренних систем?

— Полностью усовершенствованы, вплоть до последнего набора автосенсоров и соединительного узла чёрного панциря, друг мой.

— Может, ты сможешь ненадолго заглянуть к моим оружейникам, когда текущая ситуация будет успешно разрешена? Уверен, им будет интересно узнать побольше о твоей работе.

— Конечно. Что знаю я, стоит знать и вам. — Усевшись, он посмотрел в глаза Кратозу. — Мы ведь на одной стороне, не так ли?

Кратоз проигнорировал вопрос и занял свое место. Все это совещание представляло собой ненужную задержку, которой он предпочел бы избежать. Каждая потраченная впустую минута уменьшала шансы на успех их миссии.

— Мы сошлись во мнении, что военный комплекс Пожирателей Миров на Престесе должен быть уничтожен. Кажется, ты говорил, что это идеальная цель для нашей следующей миссии. — Ари’й попытался что-то сказать, но Кратоз поднял руку, попросив дать закончить. Претор кивком велел ему продолжать. — Я не хочу использовать против тебя твои же слова, родич, это не входит в мои намерения. Но здесь таится угроза. Она должна быть нейтрализована. И дело не только в вербовочной цитадели, которая создает Пожирателей Миров, с которыми мы столкнемся на полях сражений в будущем. Враги начали использовать свои методики психолоботомизации и кибернетические аугментации на обширной части населения. Создание легионеров — длительный процесс, но такими темпами Престес вскоре заполонит Галактику десятками тысяч — если не миллионов — аугментированных, беспощадных и бесстрашных человеческих воинов.

Ари’й слушал его с пристальным взглядом, и когда Кратоз закончил, командир Саламандр поднялся со своего места, опершись руками на стол.

— Я выступаю против твоих методов, а не уничтожения цитадели. Основное строение защищено от лазерного огня и телепортации, мы узнали об этом в ходе ранних сканирований. Использование орудийных батарей и торпед нанесет колоссальный сопутствующий ущерб прилегающим территориям. Истребив Пожирателей Миров, ты уничтожишь город Тауриус и убьешь миллионы имперских граждан.

— Которые в союзе с Пожирателями Миров, — возразил Кратоз. — Престес на протяжении десятилетий был феодальным миром Ангрона. Думаешь, они перестанут поддерживать Пожирателей Миров, если мы их просто попросим?

— Могу с уверенностью сказать, что они не станут поддерживать нас, если мы убьем их семьи и сравняем с землей столицу! — Ари’й ударил кулаком по столу, оставив на нем порядочного размера вмятину. Кратоз глубоко вздохнул, подавляя желание упрекнуть своего командира за столь бесцеремонный акт вандализма. — Когда Гор будет побежден, все миры, которые отвергли Императора, должны быть возвращены к Имперской Истине. Мы можем нейтрализовать угрозу на Престесе, не обратив при этом три миллиарда человек против Империума.

— Я всего лишь простой гастат-центурион, — сказал Кратоз, также поднимаясь на ноги. — И охотно оставлю столь утонченные вопросы стратегии вам, мой господин. Но сам я должен сосредоточиться на непосредственной задаче.

— Которой? — спросил Ари’й.

— Ведении войны против предателей, вставших на сторону Гора, — ответил Кратоз. — Под нами находится важная и уязвимая для атаки цель, и я уничтожу её. Ты говоришь о долгосрочной перспективе? Если военный объект продолжит создавать воинов, все наши шансы на победу окажутся под угрозой. Нельзя позволить предателям укрываться от возмездия за спинами граждан Империума.

— Возмездия? — тихо произнес Ари’й, наклоняясь к Кратозу. Глаза Саламандра стали похожи на багровые лучины. — Несильно же это слово отличается от мести.

— И что с того? Разве ты не желаешь причинить боль тем, кто принес столько боли нам? Нет ничего постыдного в том, чтобы нанести ответный удар предателям, отринувшим все, за что мы сражались. Они убили наших примархов, уничтожили целые Легионы своих братьев. Ты позволишь им избежать наказания из-за нескольких миллионов человек? И не говори мне, будто на протяжении всего Великого крестового похода кровь невинных ни разу не пятнала руки столь благородного Восемнадцатого Легиона!

— Мы убивали невинных ради достижения Согласия, когда этого нельзя было избежать, — признал Ари’й. — Но только тогда. Мне кажется, твое желание наказать Пожирателей Миров распространяется и на тех, кто не по своей воле поддерживал Легион Ангрона в прошлом.

— Ты неправ, — добавил Гема, сердито глядя на Кратоза. — Насчет примарха. Вулкан жив, и когда мы воссоединимся с нашим отцом, мы посмотрим ему в глаза и не устыдимся своих действий в его отсутствие.

— Тогда какой альтернативный план действий предложите вы? — вмешался Крисаор, пока Кратоз не ответил ещё более ядовитыми словами. — Если мы договорились насчет цели, возможно, нам стоит сосредоточиться на способах её достижения.

Кратоз дал своему подчиненному ослабить возникшее напряжение, чтобы тем временем привести в порядок собственные мысли. Подобная праведность со стороны Саламандр была возмутительной, но они ещё могли оказаться полезными союзниками.

— Претор не обязан давать разъяснения, только приказы, — отрезал Ака’ула. — Будь благодарен, что до сих пор он потакал вам. Вы отмените боевую готовность, пока не получите соответствующие приказы.

— Думаю, ты переоцениваешь его власть, — медленно произнес Кратоз, изо всех сил стараясь снова не вспылить от слов Саламандра. — Межлегионные связи были полностью уничтожены в Ургалльской впадине. Факт в том, что у вас имеется фрегат с двадцатью легионерами на борту, тогда как у меня — боевой крейсер с более чем двумя сотнями, а также значительные материальные ресурсы.

— Подобные угрозы излишни, гастат-центурион, — сказал Ари’й, садясь на место.

— Это была констатация факта, а не угроза. Если я захочу провести орбитальную бомбардировку Тауриуса, я сделаю это.

— И я не могу заставить тебя поступить иначе, однако надеюсь, что смогу подсказать тебе другое решение. — Ари’й вздохнул и откинулся назад, переведя взгляд на Крисаора. — Знаешь, однажды я встречался с твоим примархом. Более того — сражался подле него.

— Не знал, — признался сержант-пристав. — Это большая честь для тебя.

— Да, так и есть. Он сказал мне, что восхищается ремесленниками Ноктюрна, и что нам следует гордиться своим наследием творцов и воинов. Простые слова, но из уст лорда Мануса они были наивысшей похвалой, которую я только знал, и которой я никогда не получал от Вулкана.

— И к чему вся эта ностальгия? — оборвал его Кратоз, который никогда не имел бесед с Горгоном, да и видел его всего один раз, когда вместе с тысячей других воинов вступал в Легион. — Пытаешься придать себе веса за счет случайной встречи с нашим мёртвым отцом?

— Я надеялся помочь тебе увидеть, что у нас больше общего, чем различий, но ты, похоже, решительно настроен на противостояние. Скажи мне, сын Медузы, зачем тебе этот конфликт? Хочешь что-то доказать?

Кратоз сохранил сухой деловой тон, словно обсуждал наилучший способ подключения силовой установки или разборки двигателя для техобслуживания. Это помогло ему четко донести свою основную мысль до Ари’я, точность заявлений успокаивала Железнорукого.

— Твоя снисходительность раздражает, родич. К сожалению, ваш Легион печально известен своими проявлениями ханжества. И сегодня ты наглядно показал, почему. Милосердие и защита невинных — достойные идеалы, если отстаивать их во времена изобилия. Ради них Саламандры были вправе жертвовать столько братьев, сколько желал Вулкан. — Голос центуриона невольно стал жестче, из-за мыслей о недавних событиях он не смог сдержать эмоции. — Но вселенная изменилась! Мы стоим на грани уничтожения, и ты хочешь, чтобы я отправил моих воинов за эту грань ради нескольких миллионов гражданских? Мы оплачем их потерю, но больше никому до этого не будет дела. Есть триллионы других нуждающихся в нашей защите. Пусть Горгон и не делился со мной своей мудростью лично, но я следовал его учениям. Он научил нас, что в войне прагматик всегда побеждает идеалиста, потому что прагматик сделает всё для победы. Наступили времена прагматизма, Погребальный страж Ари’й из Саламандр. Мы больше не можем позволить себе такую роскошь, как идеалы.

— Если мы сражаемся не во имя защиты своих идеалов, то ради чего нам стоит сражаться? — спросил Гема. Его броня заскрипела, когда он развернулся на скамье в сторону своего командира. — Не думаю, что в ближайшее время мы разрешим этот спор. Может, нам стоит все ещё раз обдумать, а затем собраться вновь?

— Как гласит медузийская поговорка, мудрейшая голова покоится на плечах самого младшего. В нашем случае — младшего по званию, — произнес Кратоз, после чего поклонился Ари’ю и отошел от стола. — Давайте не будем тянуть резину. Враги знают, что мы здесь, и прямо сейчас готовятся встречать нас. Я предоставлю вам закуски и мы поговорим снова минут через десять.

«Закуски», как выяснилось, представляли собой толстые ломти галет, намазанные комковатой протеиновой пастой, и кувшины с переработанной водой. И то, и другое осталось стоять на столе нетронутым. Учитывая, что последние полгода свежая пища не обладала первостепенной важностью, Ари’й убедился, что предложение Кратоза было искренним.

— Никак не пойму, почему вы позволяете Кратозу разговаривать с собой в таком тоне, — произнес через несколько минут Ака’ула.

Ари’й поднял руку, велев символисту умолкнуть.

— Не забывай, где мы находимся. Попридержи пока свой язык.

Они ждали возвращения хозяев, каждый наедине со своими мыслями. Спустя десять минут двери снова открылись и Кратоз с Крисаором вошли в зал. Бросив недовольный взгляд на несъеденную пищу, гастат-центурион уселся за стол, после чего Ари’й взял слово.

— Мало того, что орбитальный удар приведет к ненужным потерям, это ещё и наименее эффективный из доступных нам способов. Лишь всепоглощающая бомбардировка гарантирует необратимое уничтожение имплантационных комплексов. На попытку уйдет немалая доля твоих боеприпасов, а их пополнение в ближайшее время не предвидится. — Ари’й облокотился на стол, металл заскрипел под его весом. — Наземная атака не только уменьшит сопутствующие потери, но и обеспечит полный успех миссии с минимальным применением наших самых дефицитных ресурсов.

— Наземная атака? Против Пожирателей Миров? По моим оценкам, гарнизон подобной цитадели составит от трех до четырех сотен воинов, и у нас нет никакой информации о том, сколько лоботомированных солдат они успели создать к настоящему моменту. Даже если нам противостоят только легионеры, противник находится на подготовленной позиции. Наших объединенных сил недостаточно для проведения успешной атаки.

— Тем не менее, мы попытаемся, — ответил Ари’й.

— Зачем? — Кратоз скептически посмотрел на Саламандр. — Отдать жизни наших воинов ради спасения предательских холуев? Это нецелесообразно, как с моральной, так и с тактической точек зрения. Нет, претор, твой план совершенно неприемлем.

— Разве вы не готовы умереть за Императора? — спросил Ака’ула, потирая щетинистый подбородок. — Неужели от чести Железных Рук ничего не осталось?

— Это не вопрос чести, символист, — быстро ответил Крисаор, упреждая колкость гастата-центуриона. — Практичность требует, чтобы мы оценивали выгоды и издержки любой стратегии, а выгоды плана Погребального стража не оправдывают вероятных издержек.

— Честь? — прорычал Кратоз. — Где была честь Несущих Слово? Железных Воинов? Сынов Гора? Горгон и его ветераны-Авернии сражались с честью, и это свело их в могилу. Не читай мне нотаций о чести, сын Вулкана. Где был ваш повелитель, когда Горгон бился с врагом?

— Ты так говоришь, потому что сам там не был, — ответил Ака’ула. — Уж очень удобно вышло, что вы поздно прибыли в систему Исстван, когда должны были стоять рядом со своим примархом во главе наступления.

Кратоз побледнел и заскрежетал зубами. Крисаор снова ответил первым, но в этот раз он был зол, как и его командир.

— Капризы варпа не позволили нам проявить себя на Исстване, но ими не объяснить тот факт, что к моменту нашего прибытия ваш корабль находился почти на краю системы. Достаточно простые вычисления показали, что вы покинули орбиту четвертого мира через несколько часов после начала высадки. Почему «Пламя горна» сбежало с Исствана так рано, мой господин?

Гема и Ака’ула мгновенно вскочили на ноги, требуя извинений за обвинение. Язвительный ответ Кратоза затерялся в возмущенных возгласах.

— Хватит! — проревел Ари’й, снова ударив кулаком по столу, грохот керамита о металл разнесся по залу. Он медленно встал и сделал глубокий вдох. Его пристальный взор был направлен больше на товарищей-Саламандр, нежели на Железных Рук. — Мы так себя не ведем. Никогда. Центурион Кратоз, примите мои извинения за все намеки на то, что вы не верный воин Императора.

Кратоз немного смягчился и снова коснулся лба, принося извинения.

— Лорд-претор, при всем уважении я прошу вас ещё подумать. Нет смысла рисковать нашими жизнями в прямом противостоянии с Пожирателями Миров. С ними прекрасно справится орбитальный удар.

— Я учту ваше мнение, гастат-центурион. — Ари’й прошел вдоль стола и протянул Кратозу руку, которую он, поколебавшись, пожал. Претор не отпускал его несколько секунд и всматривался в искусственные глаза своего товарища-командира. — Я не разбрасываюсь жизнями воинов понапрасну, но иногда защита высшей истины требует жертв. Уверяю тебя, я ещё не принял окончательного решения, и уделю все свое внимание твоим опасениям.

— Раз ты не готов сразу принять мой план, придется довольствоваться этими заверениями. — Кратоз подвел Ари’я к двери и махнул рукой Крисаору. — Сержант-пристав, проводи наших гостей обратно к их кораблю. Погребальный страж Ари’й, я жду твоего решения. Надеюсь, это не займет много времени.

Когда группа вернулась на борт «Пламени горна», Ари’й приказал офицерам мостика продолжать удерживать позицию между «Форкисом» и Престесом, после чего вызвал к себе всех своих легионеров. Саламандры собрались на верхней жилой палубе и встали кругом, чтобы все могли видеть и обращаться друг к другу.

Для лорда-претора это были небольшие силы, но Ари’й дорожил ими, словно это был экспедиционный корпус из десяти крейсеров и двадцати тысяч космодесантников.

— Мы спаслись из огненной бури Исствана благодаря удаче и приказу нашего примарха, — начал Ари’й. — Нам дан шанс продолжить войну против Гора, который многим из Легиона так и не выпал. Необходимо использовать его с умом, но это не значит, что мы должны робеть и упускать возможность нанести удар врагу.

Он окинул взглядом стоящих кругом Саламандр и увидел пылкую гордость в лицах своих чернокожих воинов.

— Вам понятны ситуация, с которой мы столкнулись, и имеющиеся в моем распоряжении возможности. Я знаю, что вы верны и последуете за мной в самое сердце горы Корануа, но нас очень мало, и, прежде чем я приму окончательное решение, я бы хотел выслушать ваши соображения и учесть их. Я ваш лидер, но не тиран.

— Нельзя позволять Кратозу навязывать вам свою стратегию, — начал Ака’ула, прижав кулак к груди. — Если вы сейчас уступите требованиям центуриона, то потеряете всякий вес в его глазах.

— А если этого не сделать, — подал голос Ту’атта, повторив жест символиста, — мы рискуем остаться одни. Вместе с Железными Руками мы сможем достичь больше, чем в одиночку.

— Кое-в-чем Кратоз прав, — добавил Гема, выразив почтение остальным тем же самым жестом. — У него гораздо больше людей, чем у нас, а корабль обладает большей огневой мощью. Пожалуй, он нужен нам больше, чем мы ему.

— Мы покажем ему, что он ошибается, — возразил сержант Марзун. — Если не будем действовать уверенно, то Кратоз станет фактически командовать нами. Незачем без толку скрывать нашу истинную силу. Лучше показать её и потерпеть неудачу, чем сидеть сложа руки.

— Железные Руки жаждут только мести, — прорычал Ака’ула. — Их действиями руководит разрушительная злоба, и они будут поступать так снова и снова, пока мы не погибнем, если вы не усмирите Кратоза и не направите гнев его воинов к более достойной цели.

— Командовать должны вы.

Эти тихие слова произнес Вестар, который почти ни с кем не говорил. Хоть он высказывался довольно редко, у него всегда было правильное понимание ситуации. Все глаза обратились к легионеру-уроженцу Ноктюрна.

— Кратоз потерял своего отца и боится увидеть кого-то на его месте. Вы не сможете заменить Горгона, но вы должны взять на себя командование.

Ари’й кивнул ему, и остальные заговорили, но слова Вестара крепко засели в голове претора. Когда все высказались, их кулаки разом прижались к нагрудникам. Ари’й улыбнулся.

— Сложись судьба иначе, я бы все равно не нашел братьев лучше, чем те, кто сейчас стоит подле меня, — сказал он им. Претор пошел по кругу, соприкасаясь лбами с каждым из Саламандр в знак уважения. Вернувшись на место, Ари’й сделал глубокий вдох, его тон вновь стал серьезным.

— Не мне решать, кто ценнее — невинный человек или космодесантник. Сохранение жизней — не просто моя прихоть. Верность, честь и уважение нельзя рассчитать, измерить и сопоставить с помощью логики, лишь сердца людей могут оценивать их. Бесчисленные триллионы тех, за кого мы сражаемся, порой могут казаться несметной и безликой массой, но нам нельзя забывать, что они — это мы. Они — это человечество. Потомство каждого из них — наше будущее; возможные лидеры, воины и великие спасители нашего народа. Император создал нас, чтобы сражаться. И умирать, если это необходимо. Путь к победе непрост. Нам предстоит пройти по крутой тропе на вершину горы, и некоторые из нас падут на этом пути. Но поверьте, вид оттуда будет стоить всех усилий!

Вслед за Погребальным стражем, Саламандры вскинули кулаки и вновь принесли клятвы верности Вулкану и Императору. А затем сыны Ноктюрна начали готовиться к бою.

— Сенсоры, доложить о позиции «Пламени горна».

Кратоз знал, что приказ излишен — если фрегат Саламандр уберется с линии огня, офицер за пультами сенсоров уведомит его об этом в ту же минуту — но прошел уже почти час с тех пор, как Ари’й покинул «Форкис», чтобы принять решение.

— Позиция относительно нашей орбиты неизменна, гастат-центурион.

— Артиллерия, навести все орудия на фрегат!

Крисаор повернулся к своему командиру, его лицо выражало противоречивые эмоции.

— Вы хотите открыть огонь по судну Саламандр, гастат-центурион?

— Слава об усиленных чувствах легионера обошла всю Галактику, сержант-пристав, и всё же за последние несколько часов твой слух уже дважды тебя подводит. Если в ближайшие девяносто секунд Ари’й не уберет свой корабль с линии огня, я собью его. Мне стоит отправить тебя в апотекарион?

— Могу я предложить альтернативный план действий, гастат-центурион?

— В нем Ари’й будет без конца читать мне нотации о защите невинных жизней и верности долгу и моим моральным обязательствам?

— Нет, гастат-центурион.

— Хорошо, излагай свою идею.

Крисаор покинул пост, подошел к своему командиру и тихо произнес.

— Свяжитесь с «Пламенем горна» и запросите аудиенции у претора.

— Мне уже не нравится этот план, сержант-пристав, но продолжай.

— Он примет ваш запрос. Мы отправимся на «Пламя горна» на штурмовом корабле с полным десантным отсеком легионеров. Как только окажемся на борту, мы сможем захватить судно Саламандр и сами убрать его в сторону.

— Ты хочешь взять «Пламя горна» на абордаж? Крисаор, у тебя определенно проблемы со слухом, или же с памятью. Зачем мне так рисковать, когда я могу просто уничтожить их издалека?

— Саламандры не окажут сопротивления, гастат-командор. Они будут в меньшинстве, и Ари’й поймет, что смерть воинов обоих Легионов служит лишь целям врага. Столкнувшись со столь прямым давлением, Саламандры подчинятся.

У плана определенно были свои достоинства. Не в последнюю очередь потому, что Кратозу претило убивать товарищей-легионеров, несмотря на все свои угрозы. Благодаря вмешательству Крисаора его гнев рассеялся, гастат-командор смог увидеть преимущества мирного разрешения тупиковой ситуации.

— Хорошо, отправь необходимые запросы Погребальному стражу. Я сам соберу абордажную группу.

Треск остывающего металла сопровождал глухой стук ботинок, пока Кратоз спускался по штурмовой аппарели «Грозового удара». Он ожидал, что его встретит Ари’й или один из старших легионеров, но вместо этого увидел одинокого члена смертного экипажа «Пламени горна», стоявшую по стойке «смирно», с вытянутыми по швам руками. Она была среднего возраста, возможно пятидесяти лет по терранским стандартам, и носила темно-зелёный мундир, туго подвязанный на талии толстым чёрным поясом. Через её плечо тянулась перевязь из шкуры рептилии, которая могла означать, что женщина обладает более высоким званием среди служителей Легиона. Она резко прижала кулак к груди в знак приветствия, когда центурион ступил на палубу посадочного отсека.

— Где лорд-претор? — задал вопрос командир Железных Рук.

— В данный момент он занят другим делом, — ответила адъютант. — Я — Меггет Улана Ваколь, палубный офицер-примарис «Пламени горна». В отсутствие лорда-претора всеми полномочиями обладаю я.

— В отсутствие? — Кратоз отмахнулся от своего же вопроса. — Не важно, вместо Ари’я я могу говорить с тобой. Веди меня на ваш главный мостик, я беру на себя командование этим судном.

— По какому праву, гастат-центурион? — Если женщина и была удивлена или взволнована, то удивительно умело скрывала это. — Судно принадлежит Восемнадцатому Легиону, и им командует эшелонный офицер-претор.

Кратоз послал сигнал через передатчик и его легионеры вышли из «Грозового удара», на голом металле палубы их поступь была громоподобна. Железные Руки выстроились в два ряда позади своего лидера, двигаясь в совершенном согласии, словно пятьдесят чёрно-серебряных автоматонов. Пока что их оружие было опущено, но Кратоз не сомневался, что четко выразил свои намерения.

— Я не привык повторять, палубный офицер-примарис Ваколь. Теперь этот фрегат под контролем Железных Рук. В данный момент он мешает моей миссии и будет убран в сторону. Я требую увидеть лорда-претора.

— Он уже идет, — ответила ему Ваколь, повернувшись к массивным противовзрывным дверям, которые разделяли ангар и смежный посадочный отсек.

Грохот скрытых шестерней заставил Кратоза посмотреть туда же, как раз в тот момент, когда огромные ворота со скрежетом раскрылись и из разъезжающихся в стороны дверей вырвался свет с соседней летной палубы. На его фоне были видны очертания двадцати фигур, гораздо более громоздких, чем любой нормальный космодесантник. Глаза Кратоза отрегулировались, и он рассмотрел терминаторскую броню, какой раньше ему видеть не доводилось.

Боевое облачение терминаторов было гораздо шире и выше стандартной силовой брони легионера, и обладало дополнительным экзоскелетным каркасом, к которому крепились наклонные пластины усиленной брони, выкрашенные в темно-зелёные цвета Саламандр. Левые руки несли разнообразные силовые кулаки, когти и цепные клинки, предназначенные для ближнего боя, вскрытия бронетехники и разрезания переборок, а правые сжимали различное стрелковое оружие, начиная от простых комби-болтеров и заканчивая трехствольными автопушками, плазмометами и ракетными установками. Один даже нес невероятно редкую длинноствольную волкитную кулеврину.

Но не эти изменения поразили Кратоза. У Железных Рук было немало экспериментальных комплектов терминаторской брони с модифицированным тяжелым вооружением и абляционными щитами. Выругаться Кратоза заставили дополнительные орудийные системы, установленные на спинах и плечах терминаторов. На центуриона и его воинов нацелились бронебойные ракеты, лазпушки, мульти-мелты и конверсионные излучатели. Каждый Саламандр был в буквальном смысле ходячим танком.

Из внешнего вокализатора ведущего воина раздался голос Ари’я.

— Гастат-центурион Кратоз, добро пожаловать на борт «Пламени горна». Эти комплекты разработал сам Вулкан, и мы собирались доставить их на поверхность Исствана, когда началась резня. Примарх дал мне прямое указание: не допустить, чтобы они попали в руки предателей. Вот почему мы покинули систему так рано.

Ари’й качнулся влево, затем вправо, окинув взглядом шеренгу воинов позади него.

— Ты что-то говорил о попытке забрать у меня мой корабль?

Не будь ситуация столь напряженной, Ари’й мог бы насладится секундным замешательством Кратоза, после которого тот нехотя поднял руку в знак приветствия и поклонился приближающемуся Погребальному стражу. Командир Саламандр не собирался таким образом унижать своего товарища, Кратоз совершенно случайно начал свой смехотворный переворот как раз тогда, когда Ари’й и остальные грузились на штурмовые корабли в соседнем пусковом отсеке.

— Я рассчитываю, что ты немедленно вернешься на «Форкис». — Ари’й поднял силовой кулак и указал на «Грозовой удар». — И не забудь своих легионеров.

— Какая расточительность, — ответил центурион. Он махнул рукой в сторону терминаторов, медленно качая головой. — Вулкан доверил тебе свои труды, и вот как ты их используешь? Даже с этими бронекостюмами вам не взять крепость Пожирателей Миров в одиночку. Радуйся, что врагу ничего не достанется, когда я уничтожу город после вашей смерти. Не броня и не оружие делают человека воином, а дух. Ты падешь. Твоя сентиментальность станет твоей погибелью. Плоть слаба.

— С момента нашей первой встречи ты неоднократно повторял эту фразу. Даже не знаю, понимаешь ли ты её смысл на самом деле.

— Может ты и говорил с Горгоном, но не вздумай учить меня принципам моего же примарха!

— Видимо, я должен, раз урок был усвоен неправильно, — огрызнулся Ари’й. — То, что ты говоришь, «плоть слаба» — всего лишь часть высказывания. Без окончания оно утратило первоначальный смысл. Эта фраза была похвалой Вулкана Феррусу Манусу, после Сто-Восемьдесят-Четвертой экспедиции, когда наши Легионы совместными усилиями освободили захваченные орками миры скопления Шоксуа. Сражение оказалось намного ожесточеннее, чем мы ожидали. Твой примарх в шутку сказал, что его рука устала от убийства стольких орков, на что Вулкан ответил «плоть слаба, но деяния вечны». Эти слова чествовали достижения примархов и отмечали, что даже они могут умереть, однако свершения будут жить и после их смерти. В них не было осуждения, лишь понимание того, что жизнь конечна. Плоть слаба, потому что рано или поздно покинет этот мир, и потому мы должны стать выше забот плоти и оставить после себя наследие, которое потомки примут с гордостью. Феррус Манус понимал это. Он был суровым повелителем, неумолимым союзником, но также и создателем многих прекрасных вещей — творцом, а не разрушителем.

Кратоз, потрясенный словами Ари’я, невольно сделал шаг назад. Спустя секунду он оправился, и замешательство сменилось раздражением.

— Очередная нотация, — прорычал центурион. — Что бы ты ни говорил, единственное, что останется после вас на Престесе — это трупы.

Кратоз развернулся и приказал своим людям погрузиться в штурмовой корабль. Он поднялся по аппарели вслед за ними и остановился на вершине, оглянулся на Саламандр и покачал головой. Ари’й вернулся к своим воинам и велел снова задраить пусковой отсек. Они уже готовились к погрузке на десантные корабли, но претор задержался у подножия аппарели.

— Передумали, мой господин? — спросил Гема, остановившись рядом с ним. Старый сержант пытался настоять на том, чтобы ему позволили сопровождать отделение в своей броне модели III, но в конце концов уступил и надел один из модифицированных комплектов доспехов. Тем не менее, Ари’й сразу заметил, что Гема уже начал вносить корректировки, бесстыдно полагая, будто может улучшить творение примарха.

— Видимо, я жертва иного рода высокомерия, Гема, — признался Ари'й. — Если мы проиграем, Кратоз в любом случае сравняет город с землей. В чем тогда смысл нашей жертвы? Я просто выброшу на ветер снаряжение и время, дарованные нам примархом.

— В этом проблема наследия, друг мой, — ответил Гема, поднимаясь по аппарели. — Никогда не знаешь, что оставишь после себя.

Стратегический дисплей «Форкиса» показывал позиции Ари’я и его терминаторов, сигнал транслировался на боевой крейсер через сеть связи «Пламени горна». Из десятков динамиков по всему стратегиуму доносились искаженные вокс-передатчиками голоса Саламандр. Кратоз внимательно слушал их, желая неудачи лицемерному Погребальному стражу-претору и в то же время восхищаясь храбростью и самоотверженностью Ари’я. Не говоря уже о мастерстве и огневой мощи его отделения, которое к этому моменту успело преодолеть внешний барбакан цитадели и пробивалось к корпусу электростанции, расположенному у восточной стены.

— Гема, левый фланг, в той орудийной башне засели эти психотические отбросы.

— Вижу пять тепловых выбросов силовой брони на стене впереди. Открываю огонь ракетами «Буря».

— Нам нужен цепной кулак, чтобы преодолеть эти защитные двери. Абанта, прикрой меня, пока я разрезаю их.

Мигающие на дисплее иконки Саламандр постепенно приближались к сердцу цитадели, но, несмотря на их доблесть и превосходящую огневую мощь, они были в меньшинстве. Каждые несколько минут одна из мигающих отметок на сенсориуме меркла, когда жизненные показатели того или иного воина переставали фиксироваться. Спустя двадцать три минуты после высадки группы Ари’я датчики засекли всплеск энергии, указывающий на крупный взрыв.

— Гастат-центурион! — Кратоз повернулся на нехарактерное для Крисаора возбужденное восклицание. — Генератор щита. Он вышел из строя.

— Лазерные батареи на полную мощность, — отозвался Кратоз. — Зафиксировать наводящие антенны на цитадели.

— Несмотря на то, что Саламандры ещё внутри, гастат-центурион?

— Отойди, сержант-пристав, — велел Кратоз. Центурион чуть не лопнул от злости из-за того, что его приказ отказывались выполнять уже в третий раз. Кратоз не пришел в ярость, но вспышки гнева оказалось достаточно, чтобы следующие слова он произнес ледяным шепотом. — Прикажи всем быть в состоянии полной боеготовности. Я сам введу координаты цели.

Дальнейших возражений от Крисаора не последовало. Он отошел от своей панели, позволив гастату-центуриону занять его место у систем контроля наведения орудий. Кратоз перевел взгляд на стратегический дисплей и прислушался к немногословным переговорам по воксу. За последние несколько секунд погибли ещё двое терминаторов. Их окружила и задавила числом небольшая армия лоботомированных психопатов. Теперь к ядру комплекса пробивались уже только двенадцать Саламандр.

Он посмотрел немигающими линзами на Крисаора, его рука зависла над кнопкой, после нажатия которой орудийные палубы, торпедные отсеки и лазерные турели откроют огонь по цитадели.

— Плоть слаба, сержант-пристав. Запомни это.

— Вперед! Бейтесь за Вулкана и Императора!

Несмотря на свои призывы, Ари’й знал, что сражение проиграно. Первоначальный темп продвижения спал, и наступление увязло в огромном количестве солдат, брошенных против терминаторов. Его трехствольная автопушка скосила расчет тяжелого орудия, который устанавливал лазпушку в дверном проеме справа. Разрывные снаряды превратили орудие в искореженный кусок метала, плоть стрелков разбрыляло по голому железобетону. Ари’й перевел автопушку на трех Пожирателей Миров, стрелявших в него из траншеи впереди, и одновременно активировал мыслеимпульсный элемент созданной примархом брони, открыв огонь из установленного на плечах тяжелого болтера.

Терминаторы Саламандр неумолимо продвигались сквозь буру огня. Лазерные лучи и пули отскакивали от дополнительных бронепластин, взрывы снарядов и артиллерийских мин окутывали наступающее отделение, осыпая легионеров осколками и кусками разбитого железобетона.

Огневой мешок между внешними укреплениями и крепостью был полон живых и мёртвых, под ногами Ари’я простирался ковер из трупов престанцев. Их орудия показали свою неспособность справиться с броней Саламандр, поэтому бойцы гарнизона решили пойти врукопашную. Из лазов и бронированных дверей цитадели вырвался нескончаемый поток людей с ножами, булавами и цепными мечами. В висках у них гудели имплантаты Пожирателей Миров. Они бросались на Погребального стража и его воинов, не обращая внимания на то, что для терминаторской брони их мечи и кинжалы были не страшнее укуса комара. Ари’й сметал врагов со своего пути шипящим силовым кулаком, разрывая их на окровавленные куски.

Датчики костюма вспыхнули предупреждением о резком скачке энергии, а спустя секунду что-то блистательно-белое сверкнуло всего в нескольких десятках метров впереди. Орудийная башня, которая поливала отделение продольным автоматическим огнем, взорвалась каплями расплавленного вещества, окатив раскаленным докрасна дождем и защитников, и терминаторов. Вопли незащищенных броней солдат быстро потонули в непрекращающейся какофонии боя.

— Орбитальный лазер! — выкрикнул Ака’ула, после того как ещё один бледный луч прожег надвратную башню крепости. — Чертов Кратоз, он даже не стал ждать, пока мы умрем.

Ари’й посмотрел вверх и увидел темные размытые пятна, несущиеся к земле.

— Торпеды, — прошептал он, не вполне веря, что Кратоз всё-таки начал действовать. Даже броня терминаторов не защитит от снарядов, созданных пробивать корпусы боевых кораблей.

Хотя этот миг и положит конец Саламандрам, он также ознаменует собой уничтожение Пожирателей Миров. Претор утешил себя мыслью о том, что, не уничтожь он генератор щита, «Форкис» бы использовал электромагнитные катапульты и противокорабельные ракеты, а не прицельные лазерные удары. Смертей в городе избежать не удастся, но благодаря действиям Саламандр их будет гораздо меньше.

Погребальный страж смотрел, как увеличиваются в размерах темные пятна над цитаделью, мысли его омрачились. Сквозь окутавшую Ари’я пелену смятения и досады внезапно прорвался тихий и уверенный голос Вестара.

— Это не торпеды.

Булавочные уколы огня стали узнаваемыми вспышками тормозных двигателей. Торпеды превратились в несколько десятков десантных капсул. Они врезались в камнебетон огневого мешка, и часть из них раскрыли свои лепестки, выпустив шквал взрывчатых боеголовок, которые пропахали кровавые борозды в порядках рабов-солдат Пожирателей Миров. Из других появились отделения воинов-легионеров, добавивших к потоку смертоносного огня свои болты, лазерные лучи и плазму. Через несколько секунд землю сотрясла вторая волна капсул, на этот раз более крупных. Взрывы специальных зарядов сбросили их бронированные оболочки, выпустив танки «Хищник», осадные танки «Поборник» и одного дредноута.

Саламандры разошлись в стороны, чтобы позволить бронетехнике Железных Рук образовать атакующее копье, направленное на внутренние укрепления. Лазеры, ракеты «Вихрь», снаряды автопушек и град других боеприпасов обрушились на крепость, осветив её десятками взрывов и режущих энергетических лучей.

Возле Ари’я резко затормозил «Хищник». Саламандр поднял голову и увидел, что командный люк на массивной башне открыт. Сначала из него появилась незащищенная шлемом голова, а затем и весь гастат-центурион Кратоз. Он прижал кулак ко лбу, после чего сложил ладони рупором, чтобы перекричать шум рычащих двигателей и грохот стены цитадели, рухнувшей под обстрелом.

— Ваш фланг прикрыт, двигайтесь дальше, лорд-претор. Мне не стоило сомневаться в силе, которую дает нам праведное убеждение. Давайте же вместе оставим достойное наследие. Спасибо, что вернули меня на верный путь. Деяния вечны!

Дэвид Эннендейл

АРКАН

— Ты дефектен, — произнес лорд-коммандер Аристон.

Теотормон не ответил. «Да и что он может сказать?», — подумал Аристон. Когда истина очевидна? Капитан ударного крейсера Детей Императора «Тармас» стоял в личных покоях Аристона на борту боевой баржи «Уртона». Его изъяны оскорбляли чувства. Безусловно, он сам это осознавал, — и молчал, чтобы не оскорбить еще больше.

Аристон понимал, как иронично звучат его слова. Изъяны окружали их со всех сторон. Ирония была умышленной. Дарила удовольствие. Но в тоже время она была фальшива, ибо Теотормон заслужил упрек.

Когда-то гобелены, покрывавшие стены, были восхитительны в своей безупречности. Они образовывали серию «Дань Европы». Многовековые полотна показывали рождение Детей Императора: знать Европы, поставленная на колени Громовыми воинами Императора в Объединительных войнах Терры, передавала своих детей на службу Императору. Серия переходила со сцены справедливого разгрома к величественной зрелищу присяги на верность и завершалась картиной, на которой первые воины Третьего легиона маршировали под знаменами палатинской аквилы.

Такими они были раньше. Теперь же их покрывали перекрестные разрезы, старательно выполненные ножом. К мраморной стене за тканью были приколочены тела летописцев, которые не приняли великое прозрение, снизошедшее на легион. Их плоть рассекли вместе с гобеленами, и ткань покрылась красными пятнами. Искусство врага истекло кровью и умерло. Разрушение совершенства принесло с собой большее совершенство.

Но разве этого могло быть достаточно? Привычная, конечная безупречность зверства не несла в себе того величия, в котором он нуждался. Кровь высохла и почернела. Страдание закончилось.

Но кровь не должна останавливаться. Крики не должны умолкать. Враг, который отверг истину, открывшуюся Фулгриму, не должен знать ничего, кроме боли и еще большей боли.

Так будет лучше. Так будет ближе к настоящему совершенству.

Изъяны Теотормона же были скучными и непростительными изъянами слабака. Его плоть и броню изуродовал он сам, но кораблю шрамы нанес другой.

— Итог столкновения в системе Гармартии таков, — сказал Аристон. — Боевая баржа «Каллидора» уничтожена, как и ее сопровождение: «Бесконечное великолепие» и «Золотая середина». А когда целый флот ответил на крик о помощи, мы не только потеряли еще два корабля и повредили «Тармас» из-за мин, но и позволили врагу сбежать. Напомни, капитан, что это за враг?

— Железные Руки.

— Железные Руки. — Аристон помолчал, делая вид, что обращается к памяти. — Мне думалось, что мы разбили их на Исстване. Возможно, я ошибался. Судя по причиненному нам урону, они, должно быть, сумели собрать несколько эскадр.

Опять тишина. С ней пришли отдаленные крики пытаемых. На «Уртоне» губительное изучение плоти не прекращалось никогда. Им столькому предстояло научиться, столько испытать. Величайший экстаз боли манил из-за самой границы познания. Крики стали частью воздуха на корабле. Они усиливались и ослабевали в одном ритме с дыханием, с биением сердец. Они были звуками новой души Детей Императора.

— Большая у них эскадра? — продолжил Аристон.

— Там был один ударный крейсер, — сказал Теотормон. — «Веритас Феррум».

Ответ прозвучал бесцветно. Аристон не был уверен, что заставляет его так старательно гнать из голоса эмоции: стыд или злость из-за того, что отвечать за катастрофу заставляют его.

Аристон надеялся, что верны оба варианта.

— Один ударный крейсер, — сказал он. — Который затем сбежал.

Теотормон кивнул.

И вновь повисла тишина, в конце которой Аристон повторил:

— Ты дефектен.

— Да, лорд-коммандер.

Теотормон с трудом скрывал негодование.

— Но невоздержанность ведет к мудрости, — сказал Аристон. — Совершенство вырастает из изъяна.

— Я не понимаю.

— Определенно. — Вот почему командир должен быть и учителем. — Мы потушим последние искры их сопротивления. — Простая констатация факта. Судя по оцениваемой доле Десятого легиона, которой удалось сбежать с Исствана, одних лишь эскадр, сопровождавших «Уртону», будет достаточно, чтобы уничтожить Железных Рук. — Но мы не станем впустую расходовать ресурсы и прочесывать галактику в поисках их укромных мест. Они сами придут и подставят нам горло. Благодаря тебе. Благодаря твоим изъянам.

— Мне ясно.

— Ясно ли?

— Вы используете «Тармас» как приманку.

Аристон улыбнулся. Колючая проволока, продетая сквозь губы, царапнула плоть и открыла старые раны. На языке почувствовался вкус собственной крови.

— Неужели ты беспомощен? — спросил он. — Неужели твои изъяны настолько сильны?

Теотормон сжал левый кулак.

— Мы еще можем сражаться, — ответил он. — Но мы потеряли половину орудий на правом борту. Поле Геллера работает нестабильно. Нам доступны только короткие прыжки, и те нельзя совершать помногу.

— Значит, не просто как приманку, — заметил Аристон.

Он лгал. Они оба это знали. Когда их флот явился на помощь «Каллидоре» и попал на минное поле, оставшееся после «Веритас Феррум», повреждения получили не все корабли. А некоторые пострадали и сильнее «Тармаса». Остальная часть флота бросилась в погоню за Железными Руками сквозь имматериум. Но упустила их. Аристон, позже вернувшийся со своими эскадрами к раненым кораблям, выделил «Тармас» по вполне определенной причине. Им была нужна идеальная ловушка для Железных Рук, а «Тармас» оказался идеальной приманкой. Он был достаточно силен, чтобы убедительно сопротивляться. Но имеющиеся повреждения вряд ли позволят ему справиться с ударным крейсером или кораблем более высокого ранга. Именно в такой жертве и нуждался Аристон. С мелкими врагами, клюнувшими на приманку, Теотормон должен будет разобраться сам.

Лорд-коммандер подошел к вычурному столу, занимавшему центральное положение в левой части зала. В его ножкам были привязаны человеческие конечности. Он взял пергаментную звездную карту и показал ее Теотормону.

— Здесь, — сообщил он, указав на систему Цизик, которую отделял от Гармартии один короткий прыжок. — Надеюсь, до нее ты добраться в состоянии.

Теотормон кивнул.

— Да, пожалуй.

— В противном случае ты безнадежно дефектен. Отправляйся в Цизик. Затем начинай звать помощь.

— Я буду звать, пока не появится враг, — сказал Теотормон.

— Да.

— Цена моего искупления высока.

Аристон нахмурился, опять услышав недовольство.

— Тебе повезло, что оно вообще возможно, — сказал он.

Делийская система имела название потому и только потому, что существовала. Она была необитаема. Все четыре ее планеты были газовыми гигантами. Их луны не были колонизированы. И все же она оказалась враждебна. Кхалиб подозревал, что потрепанный флот, находившийся под его командованием, нашел самый враждебный участок этой системы.

Флот. Злость вспыхнула внутри, когда он вспомнил, что это слово значило для Железных Рук до Исствана-V. Оно не описывало один лишь ударный крейсер с горсткой фрегатов и эсминцев, каждый из которых был в той или иной степени поврежден. Он знал, что иметь хотя бы их было большой удачей. Из братьев-капитанов, с которыми он сумел связаться после катастрофы, лишь немногие сбежали с Исствана, имея при себе более одного корабля.

Удача.

Бегство.

Ненавистные понятия. Им не было места в сознании 85-й клановой роты Десятого легиона, на борту «Погибели Асирнота». Они должны были оставаться абстрактными. На них полагались враги — только чтобы жестоко разочароваться, когда Железные Руки лишали их всех вариантов, кроме полного уничтожения. Но теперь он знал, что такое удача и бегство, как знал смысл и других столь же бесчестных слов.

Поражение. Предательство. Брошенное поле боя.

И была еще одна идея, худшая из них: Феррус Манус мертв.

Ее он отказывался принимать, как и многие другие его братья. Она омрачала каждое мгновение его жизни, каждое принятое решение, но он гнал ее прочь. Он не будет об этом думать. Никто и не мог.

На Галерасе ему хватало поводов для размышлений. По луне можно было изучать геологические катастрофы. Ее орбита пролегала близко к планете. Гравитационные силы гиганта пытались разорвать ее на части. Кора деформировалась, поднимаясь и опускаясь в одном ритме с океаническими приливами. Планету сотрясали извержения вулканов, выбрасывавших столбы пепла в сотни километров высотой. Поверхность состояла из слоев застывшей лавы. Местных форм жизни на Галерасе не было; бесконечно жестокий и изменчивый, он сам был словно живой. Высадка на Галерас была испытанием. Возведение базы стало безумием.

Кхалиб шагал вдоль внешней стены безумия, оценивая проделанную работу. Модульную крепость следовало модифицировать, если они собирались продержаться на колышущейся поверхности Галераса больше одного дня. Да, плоть слаба, но порой железо может стать сильней, взяв некоторые свойства плоти. Сегменты стен соединялись гибкими креплениями из пластали, что обеспечивало ограниченную подвижность конструкции. Неподвижно стоявший Кхалиб чувствовал, как микроземлетрясения посылают вибрации сквозь камень, по стенам, в подошвы ботинок. Обе ноги и правая рука были бионическими, и легкая дрожь ощущалась по всей их длине.

База стояла на вершине одинокой возвышенности. Сразу за стенами земля круто уходила вниз. Она была холмистой, но гладкой: регулярные течения придали ей вид растаявшего воска. С неба бесконечным серым снегом падал пепел. Видимость составляла не более пары сотен метров.

Хотя расположение базы было выбрано, исходя из их задач, а не оборонительных преимуществ, место оказалось удачным. Одолеть строящиеся фортификации сможет только очень настойчивая и мощная осада.

И безумная. Ибо кто станет сражаться за бесполезный спутник в стратегически незначимой системе?

На этом мире нечего было делать разумным существам — даже сынам Медузы. Родной мир легиона подвергал все живое жестоким испытаниям, но хотя бы давал жить. Кхалиб верил, что Железные Руки способны закрепиться на Галерасе на сколь угодно долгое время, но причин для этого было немного.

Немного. Одна, впрочем, была исключительно важна.

Кхалиб повернулся к внутренним строениям базы. Жилые здания располагались на периферии, и их не было много. Смертные сервы 85-й долго на поверхности не выживали, даже с дыхательными масками. Возведением базы и ее управлением занимались легионеры. Центральное строение уже закончили, и их проект успешно шел внутри. Дым, пар и сера валили из труб. Из-за стен раздавался тяжелый, прерывистый грохот машин. Гулкие удары и резкий треск раскалываемого камня сливались с непрекращающимся громом далеких извержений.

Из строения вышли два легионера. Один был Железнорукий с «Погибели Асирнота», Рауд. Второй — Леваннас, боевой брат из числа Гвардейцев Ворона, бежавших вместе с ними с Исствана-V. В общей сложности из числа воинов Девятнадцатого легиона, находившихся на борту «Асирнота» и его конвоя, можно было составить два отделения. Кхалиб знал, что его братьям также удалось спасти несколько Саламандр, но при его отступлении таковых поблизости не оказалось.

Рауд и Леваннас заметили его и направились к стене. Кхалиб ждал. Когда они дошли до железной лестницы, ведущей на парапет, Леваннас сбавил скорость и отстал, чтобы Рауд добрался до Кхалиба первым.

— Полагаю, у тебя есть новости, сержант, — сказал Кхалиб.

Рауд отдал честь.

— Сообщение с «Асирнота». Ауспик уловил аварийный сигнал. Похоже, он отправлен ударным крейсером Детей Императора «Тармас».

— «Похоже»?

— Удостовериться нет возможности, — признался он.

Кхалиб другого и не ожидал. Такова была реальность новой войны в Империуме. Вещи всегда могли оказаться не тем, чем представлялись.

Но есть шанс, что они ищут именно это.

— Где он? — спросил Кхалиб.

— Система Цизик.

Этот факт было сложно игнорировать. Достаточно близко к системе Гармартии, чтобы поверить. Последний раз Кхалиб беседовал с Аттиком на переговорах совместно с Плиеном и Сабеном через литокаст, но недавно от него пришел импульсный сигнал. Тот был послан через мину, настроенную так, чтобы испускать его при детонации. Сигнал был гордым проклятием, предназначавшимся для Детей Императора, но «Погибель Асирнота» его тоже уловила. Таким образом Аттик сообщил братьям, что продолжает войну, не выдав при этом своего местонахождения.

С тех пор не поступало сообщений ни от Аттика, ни о враге.

Мощные штормы, разыгравшиеся в имматериуме, сделали связь почти невозможной, а путешествия — опасными. Рисковать имело смысл лишь ради ценной награды. Возможно, «Тармас» ей и окажется. Местонахождение корабля имело свой смысл. По представлению Кхалиба, как раз до него корабль и мог доползти после Гармартии.

К ним присоединился Леваннас.

— Что думаете, капитан? — спросил он. Леваннас стал связующим звеном между Железными Руками и Гвардией Ворона. Дипломатическими умениями, необходимыми для этой роли, он обладал, по-видимому, от природы, поскольку офицерского звания не имел. Среди бежавших с Кхалибом офицеров не оказалось.

— Это явная ловушка, — ответил Кхалиб. Обсуждать с Леваннасом стратегию было сложно. Гвардия Ворона и Саламандры не предали его примарха, Ферруса Мануса, но и не последовали за ним в бой, как должны были. Он знал, что Леваннас верил в правильность решений, которые принял Корвус Коракс. Он знал, что ничего не достигнет, отталкивая от себя воинов Девятнадцатого легиона.

Но доверие — это иное. Доверять он не мог.

Однако должен был довериться или по крайней мере выслушать его. Оставшимся Железным Рукам придется принять новый тип войны. И как бы неприятно ни было ему это признавать — даже самому себе, — Гвардия Ворона в этом типе разбиралась лучше всех.

— Да, — согласился Леваннас. — Ловушка. Но она не обязана быть успешной.

— Дети Императора небрежностью не страдают, — сказал Рауд. — Ловушка будет хорошей.

— В противном случае я буду оскорблен, — ответил Кхалиб. — Еще больше, чем оскорблен сейчас методами, к которым мы вынуждены прибегнуть.

— Бей из теней, а потом удирай, — пробормотал Рауд.

Леваннас улыбнулся, показывая, что не обижен.

— Бесчестны лишь предатели, — сказал он. — Тени не лгут, братья. С тем, кто их понимает, они искренни, как не может быть искренен и свет.

Пока Гвардеец Ворона говорил, Кхалибу начало казаться, что сумеречный свет Галераса ослабевает вокруг него. Он стоял на открытом пространстве, как и все они, но становился менее отчетливым. Вдруг стало трудно разглядеть за пепельным дождем его жесткие черты лица. Его неподвижность начала восприниматься как отсутствие. Он был в тенях, он был тенями, и Кхалиб понял, что его слова была правдой. Исчезая с глаз, Леваннас открывал им свою сущность.

Кхалиб взглянул на свою правую руку. Он пошевелил пальцами, уже более двухсот лет не состоявшими из плоти и крови. И задумался над собственной правдой — правдой Железных Рук, которую теперь должен был защищать яростнее, чем когда-либо.

— Мы — не вы, — ответил он Леваннасу. — И никогда вами не станем.

— Я ни за что бы не осмелился такое предлагать, — сказал Леваннас.

— Но атаковать открыто мы не можем, — заметил Рауд.

— Я знаю. Все мы это знаем. — Он посмотрел на центральное строение базы. — А потому должны найти новый метод борьбы, который все же не будет нарушать заветы нашего примарха.

— Значит, мы двинемся в ловушку.

Верхняя часть головы Рауда была металлической. Но на нижней челюсти еще оставалась плоть, что позволило ему изобразить подобие улыбки.

— Ну, сами они к нам вряд ли придут, — ответил Кхалиб.

Логичным местом для ловушки была бы точка Мандевилля в системе Цизика. Кхалиб приказал привести «Погибель Асирнота» в полную боевую готовность, дабы они имели возможность открыть огонь через секунду после перехода в реальное пространство. Он не станет легкой жертвой для Детей Императора. Но иллюзий относительно исхода битвы он не питал. «Асирнот» погибнет в продолжительном бою, если только не сумеет вовремя скрыться в варпе. Ударный крейсер получил повреждения над Исстваном. Они провели ремонт, но возможности их были ограничены. Пустотные щиты работали не на полную мощность. Корпусу нанесли урон, и места этих ранений были постыдно уязвимыми.

Первый суровый факт в игре, затеянной Кхалибом: Дети Императора вполне могли уничтожить любой одиночный корабль, клюнувший на приманку.

Второй суровый факт: игнорировать приманку он не мог.

Он стоял за пультом управления над мостиком «Погибели Асирнота». В иллюминаторе ничего не было. Система молчала, и только аварийный сигнал «Тармаса» нарушал покой.

— Ауспик? — спросил Кхалиб.

— Мы уловили излучение двигателей «Тармаса», — сообщил Сетерик. — Других кораблей в радиусе действия нет.

— Но это не значит, что их нет в принципе, — добавил Рауд. Он стоял за станцией управления огнем, в передней части мостика.

— Они есть, конечно, — ответил Кхалиб.

Но они не атаковали. Они прятались. Почему? Потому что уничтожить «Погибель Асирнота» недостаточно. Предатели рассчитывали на жертву покрупнее.

«Как и я», — подумал он.

— Я бы разочаровался, если б их не было. Курс на «Тармаса».

Ударный крейсер Третьего легиона уже преодолел треть пути между точкой Мандевилля и звездой системы. Цизик был старым красным солнцем. Сотни миллионов лет назад он поглотил свои ближайшие планеты, оставив только внешних газовых гигантов и ледяные планетоиды в поясе Койпера. Цизик казался таким же мертвым, как Делий, — но теперь он оживал в предчувствии войны.

На первом этапе сближения с «Тармасом» Кхалиб вел корабль медленно и осторожно. Смысла скрывать присутствие «Асирнота» не было. «Тармас» и другие корабли Детей Императора, сколько бы их ни затаилось в системе, уже знали о их прибытии, но ему самому нужно было время, чтобы обнаружить остальные вражеские силы, если это было возможно. Он хотел выяснить, что за ловушку ему приготовили.

Ничего. Только повторяющийся сигнал от вражеского крейсера.

Кхалиб заметил, что Леваннас на него смотрит. Гвардеец Ворона стоял в незаметном месте, у задней стены, чуть ниже и правее пульта. Он не маячил перед глазами, но был виден, когда капитан хотел с ним поговорить.

— Ну? — поинтересовался Кхалиб. — Что ты видишь в этих тенях?

— Уверен, то же, что и вы, капитан. Они ждут, что мы атакуем первыми.

— После чего они ранят нас, вынудят отступить и последуют за нами.

— Да.

«Чего мы и ждали», — подумал он. Отсутствие вражеских атак подтверждало его теорию.

Кхалиб кивнул своим мыслям.

— У нас нет выбора, мы вынуждены участвовать в их игре, — объявил он. — Но мы выйдем из нее победителями. Полный вперед, все орудия к бою. Уничтожим этот вшивый корабль!

Фоновый шум, который складывался из работавших систем «Асирнота», возрос. Их вибрации стали сильнее. Кхалиб чувствовал гнев корабля, как собственный. Его жизнь и жизнь корабля были едины.

Вот что значило быть Железноруким: не просто понимать, как сильна машина, но быть машиной. Когда он находился на борту «Погибели Асирнота», когда определял его курс и действия, граница между ним и кораблем размывалась. Рулевые из других легионов испытывали это слияние, когда подсоединялись к кораблям с помощью мехадендритов. Но в Десятом легионе все воины шли по дороге, которая вела к несгибаемой мощи механики. Машина обладала дисциплинированностью, сосредоточенностью и ясностью, плоти недоступными. «Погибель Асирнота» служил продолжением его воли, умножителем его силы. Его правой рукой, сокрушающей врагов. А он и все легионеры на борту платили за дары машины тем, что отождествлялись с ней все больше и больше.

Феррус Манус показал им этот путь. Ему не хватило времени завершить его — но он не умер, не мог умереть! — и их долгом было удвоить рвение и завершить паломничество. Теперь твердость машины была нужна им как никогда.

Круакс, стоявший в стратегиуме на несколько шагов позади Кхалиба, произнес:

— И теперь, как и планировалось, мы ударим, а потом бросимся в бегство.

Его машинный голос был особенно холоден и пуст.

— Да, железный отец, — ответил Кхалиб, не оборачиваясь. — Но не все так просто.

— Я знаю. Но мои опасения не ослабевают. Какова цена этой стратегии? В какой мере мы обязаны за нее тем, кому наша философия чужда?

Кхалиб бросил взгляд на Леваннаса. Обстоятельства вынуждали Железных Рук учиться методам Гвардии Ворона. Но суть легиона эти уроки не изменят.

— Ты сомневаешься во мне? — тихо, чтобы другие не слышали, спросил он Круакса.

— Я сомневаюсь в пути, на который мы встаем. Легионам, бросившим нашего примарха на Исстване, нечему нас учить.

В голосе хранителя души Железных Рук не было эмоций. Вся злость выражалась словами.

Кхалиб тоже ее испытывал. Он хотел дать Круаксу понять, что решение не далось ему легко.

— Но есть ли у нас выбор? Мы обязаны адаптироваться, если хотим продолжить борьбу. — Он взглянул на второго воина. Серворуки Круакса были сложены у него за спиной. Из всех легионеров на борту «Асирнота» он трансформировался наиболее полно. Кхалиб не был уверен, осталась ли в нем вообще какая-то плоть. — То, что мы собираемся сделать, — продолжил он, — отвечает духу Железных Рук. Это будет точно. Это неумолимо. И потому мы одержим победу.

Круакс не ответил. Кхалиб повернулся обратно к иллюминатору.

— Это «Погибель Асирнота», — сообщил Энион. — Капитан Кхалиб.

— Спасибо, советник, — отозвался Аристон.

Не «Веритас Феррум». Жаль. Месть Аттику была бы приятной и жестокой симметрией. Но, возможно, Кхалиб станет ключом ко второму капитану. Аристон наблюдал за траекториями ударных крейсеров, вычерченными на тактическом экране.

— Мы могли бы разнести их на куски.

— Могли бы, — согласился Аристон.

Энион молчал, ожидая приказа. Аристон развлекался, не давая его.

— Нет нужды рисковать «Тармасом», — заметил Энион.

— Теотормон показал себя несовершенным командиром и должен быть наказан, — пояснил ему Аристон. — Строжайше. Кроме того, неужели мы должны удовлетвориться одним ударным крейсером? Тем более не тем, который уничтожил «Каллидору»?

— Нет, лорд-коммандер.

— Нет, — повторил Аристон. — Мы заставим этих Железных Рук отвести нас к их братьям.

— Они не глупы.

— Да. А потому наша ошибка должна быть идеальна. Они должны поверить, что сорвали наши планы.

Два корабля вступили в бой. Огонь они открыли почти одновременно. Огромные, как горы, протяженные, как города, корабли двигались с грандиозной степенностью, совсем не отражавшей нетерпеливость своих командиров. Они атаковали друг друга торпедами и пушками. Орудия были быстры, но воля людей — быстрее, ненависть их — горячее. Корабли сражались с величественностью монументов. В этой дуэли уклонений не будет. Плавный и убийственный танец маневров имел одну цель: первым нанести противнику больший урон.

Пространство за иллюминатором освещали всполохи пустотных щитов. Кхалиб слышал, как зачитывают сообщения о повреждениях. Он видел на экранах, выводящих данные о здоровье корабля, характерные красные руны. Ни в первом, ни во втором он не нуждался. Состояние корабля ощущалось им на физическом уровне. Их тела были едины.

Но волю корабль взял от него, а потому «Асирнот» не остановится, пока не выбьет из врага жизнь.

«Погибель Асирнота» шел наперерез «Тармасу». Корабль Детей Императора был невелик в поперечном сечении, однако Кхалиб сумел выпустить по нему полный залп из правобортного вооружения. «Тармас» выстрелил вперед, и Кхалиб увидел слабое место: большая часть торпед и снарядов шли с левого борта.

— Обогни их и встань напротив правого борта, — приказал он рулевому Кириктасу. — Они берегут его от нас.

Кириктас подчинился. Сохраняя полную скорость, «Асирнот» начал поворачивать.

«Тармас» попытался им воспрепятствовать. У него не было необходимости перемещаться с той же скоростью и на тоже расстояние, чтобы уберечь уязвимые места от «Асирнота». Но он тормозил, и тем самым раскрыл второе слабое место.

— Их двигатели… — начал Рауд.

— Вижу, — перебил Кхалиб. Но он видел не только это. Он видел, чем неизбежно закончится этот танец. Дети Императора уже проиграли. Проиграли в тот момент, когда стала ясна суть их повреждений. Кхалиб надеялся, что они осознают это так же ясно, как он. Он хотел, чтобы они чувствовали, как число возможных исходов сокращается до одного, как неудержимо приближается к ним момент казни.

Но они сражались до конца. Сражались отчаянно, пытаясь утащить «Асирнота» в небытие вместе с собой. Орудия «Тармаса» сконцентрировали огонь на одной точке по миделю.

— Щиты ослабевают, — объявил Демир. — Целостность корпуса под угрозой.

— Выпустить воздух, опустить перегородки, — приказал Кхалиб. — Всю энергию на правобортные щиты.

— Контакт! — сообщил Сетерик. — Многочисленные сигналы, расстояние сокращается.

— С какого направления? — спросил Кхалиб.

— Со всех.

— Брат-капитан, — вмешался Демир. — Наш правый борт будет уязвим.

— Время есть.

Демир сделал паузу, потом ответил:

— Так точно.

«Время есть», — повторил себе Кхалиб. Если потребуется, он сам его создаст.

«Погибель Асирнота» завершил маневр. Два корабля теперь стояли борт к борту. Расстояние между ними утратило значение. «Тармас» продолжал сражаться, но был уже мертв.

— Огонь, — приказал Кхалиб.

«Асирнот» атаковал всеми бортовыми орудиями, а потом еще раз. В «Тармаса» ударило с мощью, в два раза превышавшей все, что корабль Третьего легиона мог сейчас выдать. Кхалиб поморщился, почувствовав, как содрогается «Асирнот».

Щиты опять вспыхнули, и даже несмотря на дополнительную энергию, часть их спала. Демир выкрикивал донесения об уроне, но Кхалиб перестал вслушиваться. Он сосредоточился на одном «Тармасе». Его концентрация следовала сквозь пустоту за снарядами-убийцами кораблей. Он обязался свершить акт возмездия, и во имя Трона, они с «Асирнотом» это сделают.

От выстрелов пустотные щиты «Тармаса» сперва вспыхнули, как солнца, а затем угасли. Торпеды начали пробивать корпус, и тогда возник новый свет. Сначала он пульсировал красным. То были огненные бури, охватившие коридоры корабля. Но он становился ярче, сила и разрушительность его нарастали. Теперь это был плазменный крик умирающего корабля. «Тармас» раскололся. Носовая и кормовая части начали двигаться в разные стороны, не переставая погружаться в растущий огненный шар. На фоне взрыва гигантский корабль выглядел не так уж и значительно. Каскады ударных волн гнали сквозь пустоту.

— Уводи нас, — приказал Кхалиб, но Кириктас уже менял курс и отправлял «Асирнота» в прямой полет, по касательной к дуге, которую он описывал вокруг «Тармаса».

— Перераспредели энергию для щитов, брат Демир.

Не успел он договорить, как в левый борт «Асирнота» ударили первые торпеды с остального флота. Их тряхнуло, и Кхалиб понял, как серьезен урон, еще до того, как Демир заговорил. Вибрации корабля дошли даже до него. Пульс корабля запнулся. Кхалиб начал сомневаться в правильности своих предположений. В атаке чувствовалась не попытка ранить. Дети Императора намеревались их убить.

— Мы потеряли две батареи бортовых орудий, — сообщил Демир. — Есть вторичный урон от взрывных снарядов. В погрузочной палубе пробоина. Огонь распространяется.

— Делай все, что необходимо, — ответил Кхалиб. Демир в пояснениях не нуждался. Приказ подтверждал, что он, как капитан, понимал серьезность повреждений и дальнейших потерь. Сколько братьев, оказавшихся рядом с палубой, выбросило в космос? Потеряли ли они штурмовики? Сколько сервов сгорело в пламени? В данный момент ответы на эти вопросы были несущественны. Имело значение лишь выживание самого корабля и его способность сражаться дальше. Только это, если они собирались увидеть конец этой кампании.

— Можем ли мы позволить себе потери, которые скоро последуют? — спросил Круакс, словно прочитав его мысли.

— Если будет возможность избежать их, я ей воспользуюсь, — ответил Кхалиб.

«Погибель Асирнота» опять содрогнулся. Взвыли сирены.

— Ее не будет, — ответил Круакс.

— Дети Императора пострадают куда сильней, — пообещал ему Кхалиб.

Но только если «Асирнот» сумеет сбежать из системы.

— Рулевой Кириктас, курс на точку Мандевилля. Брат Сетерик, каково местоположение вражеских сил?

— Пока на границе системы. Корабли с дальних рядов приближаются. Те, кто ближе к точке Мандевилля, не двигаются.

— Они знают, что мы будем вынуждены прийти к ним. Так и поступим. Полный вперед. Огонь из всех передних батарей.

Это был самый большой риск, который он брал на себя в системе Цизика. Но также единственный доступный ему ход. Железные Руки не могли выскользнуть из сетей, разворачивавшихся вокруг, но не могли и сражаться с целым флотом. В вибрациях «Асирнота» появилась дрожь. Кхалиб сомневался, что у его корабля был шанс выжить и в схватке с одним врагом. Теперь только бегство или смерть. И потому ударный крейсер летел в пасть капкана.

— Брат-капитан, — сообщил Сетерик, — мы приближаемся к боевой барже «Уртона».

— Дадим же им повод поволноваться, — сказал Кхалиб.

— Отчаянный шаг, — проговорил Круакс.

— Как и сама эта миссия. Как и сама эта война.

— Я понимаю, капитан. Но не противоречит ли это отчаяние нашим принципам?

— Нет, — ответил Кхалиб. — Мы знали, что это ловушка. Риск просчитан. И он не становится менее просчитан от того, что вероятности не в нашу пользу.

— Хорошо, — ответил железный отец.

«Погибель Асирнота» устремился на «Уртону», а пушечные ядра и торпеды летели перед ним, как будто могли остановить входящий огонь. Для боевой баржи проекция «Асирнота» будет меньше его полной длины. Кхалиб понимал, как иронично использовать против врага ту же тактику, которая так мало помогла «Тармасу». Но у Железных Рук была скорость. Скорость и слабая надежда на удачу — вот и все, что было у них для побега.

«Просчитан», — подумал Кхалиб. Правдивость слова делала его только горче. Предательство вынуждало его и его братьев идти на крайние меры. Железным Рукам оставалось лишь принимать просчитанные, но от этого не менее высокие риски.

Орудия боевой баржи и ее эскортов полыхнули.

Аристон улыбнулся, переводя взгляд с тактических экранов на зрелище в иллюминаторе. Заводные игрушки из Десятого легиона демонстрировали идеальную предсказуемость. Они делали то, что он ожидал, тогда, когда он ожидал. По их маневрам можно было сверять часы.

В том, как они сражались, не было искусства, только механика.

Он никогда не понимал их приверженности этому подходу. Когда они сражались бок о бок, их триумфальные победы вызывали к него уважение, но методы казались скучными. Теперь он смотрел на них с другой стороны. Теперь он использует их тусклую банальность в качестве основы своего творения. Холст был уже готов, а они пройдут по нему, оставляя нужные ему мазки. Он не сомневался, что созидание в таких масштабах станет источником восхитительных впечатлений — особенно в кульминационный момент, когда Железные Руки сделают гигантский прыжок к полному вымиранию.

— Истребление, — обратился он к Эниону. — Есть в нем пикантность, которая заслуживает, чтобы ее испытывали чаще, тебе так не кажется?

— Вы правы, коммандер.

Согласился ли Энион потому, что считал это необходимым, или потому, что действительно понимал мысль Аристона? Энион был умным офицером и демонстрировал постоянно растущее умение разбираться в хитросплетениях ощущений и нюансах боли. Крючья и проволочные нити соединяли уголки его глаз с плечами. Каждый раз, когда он поворачивал голову, плоть разрывалась заново. Казалось, что он без конца плачет кровавыми слезами, но при этом он разрезал уголки рта, искривив тот в вечной ухмылке. Возможно, он на самом деле немного понимал изысканность плана.

— Причините им боль, — приказал Аристон своим офицерам. — Заставьте их поверить, что их последний час настал. Но не убивайте.

— Что ж, мы хотя бы заставили одного из них зашевелиться, — заметил Рауд.

Фрегат слева от «Уртоны» начал маневр уклонения и стал подниматься над плоскостью, в которой шла битва. Боевая баржа курса не меняла. Ее орудия, ряд их за рядом, полыхали, сотрясая пустоту беззвучным громом. «Уртона» в два раза превышал «Погибель Асирнота» по размерам, но в его непоколебимом и медленном ходе все равно сквозила заносчивость, как будто он был неуязвим к атакам ударного крейсера.

«Они знают, как сильно нам досталось», — подумал Кхалиб. В неумолимом приближении «Уртоны» сквозила насмешка. Дети Императора поднимали к лицу Железных Рук зеркало. «Смотрите», — говорили они. — «Когда-то вы так воевали, но мы вас этого лишили».

«Асирнот» опять содрогнулся, когда вражеские снаряды ударили в нос. Щиты поглощали большую часть урона, но кинетическая сила десятиметровых ракет была так велика, что отдавалась по всей длине корабельного хребта. Броня на носу покорежилась.

Одна торпеда пролетела над корпусом и ударила в основание надстройки. От удара мостик затрясся, как при землетрясении. Смертные члены экипажа потеряли равновесие. Легионеры устояли, но Кхалиб знал, что они уже готовились к неизбежному. Еще несколько таких залпов — и «Асирнот» обречен. Если атаковать начнет остальной флот, они погибнут через считаные секунды.

— Рулевой, — позвал Кхалиб. — Необходимость немедленного бегства возрастает.

Кириктас подал больше энергии в двигатели. Фоновый гул на «Погибели Асирнота» превратился в рык. А под ним слышался низкий напряженный звук варп-двигателя, разгоняющегося для прыжка. Нерегулярные толчки в вибрации тоже усилились. Кхалиб позволил себе потратить время и задуматься о стабильности варп-двигателя, целостности корпуса и силе поля Геллера. Затем он отставил эти вопросы в сторону. «Асирнот» либо переживет прыжок, либо нет.

А сначала нужно пережить период до прыжка.

— Десять секунд, — объявил Крикитас.

Еще один залп с «Уртоны». Где-то завизжало железо. Вдоль хребта прошла цепь взрывов, подпитывающих друг друга.

Кхалибу казалось, что корабль держится на одной только его силе воли.

Этого достаточно. У него этой воли с избытком.

Реальность задрожала и разорвалась. «Погибель Асирнота» прыгнул в варп.

Раненый корабль пропал из реальности. После себя он оставил рассеивающуюся энергию: частично следы собственный повреждений, частично — безумный шепот, пролившийся из варпа. Аристон видел, как совершенен был урон, нанесенный ударному крейсеру. По его оценке, Железные Руки переживут путешествие через варп, хотя без испытаний не обойдется. И даже если бы повреждений не было, оно все равно стало бы для них куда сложнее, чем для Детей Императора.

Он открыл канал связи со всем флотом.

— Всем кораблям, следовать за «Уртоной», — объявил он. — Позволим добыче провести нас сквозь имматериум.

Боевая баржа прыгнула через несколько минут после «Асирнота». Ее двигатели разгонялись в течение всего боя. Однако в варпе было неважно, насколько Железные Руки их опережают. Пространство в нем схлопывалось, а время искривлялось. Ни первое, ни второе не имели объективного смысла. Их место занимали темные имитации, а вместе с ними приходили иллюзии материи, настойчивые сны и существа, наделенные злым разумом.

Варп был бурей. Он содрогался от слияний восторга и ярости. Волны небытия поднимались в бесконечность и обрушивались на безумцев, решивших, что могут плавать в царствах богов без их разрешения.

Но для немногих избранных путь был спокоен. «Уртона» проходил мимо разрушительных вихрей. Дети Императора могли плыть по морям нереальности, не встречая препятствий. Прозрев, они открыли для себя мудрость, спрятанную в самих глубинах ощущений, и новоявленный свет озарял им путь сквозь имматериум. Силы, царствовавшие в варпе, стояли на стороне Хоруса в его войне с Императором.

«Погибель Асирнота» попал в шторм. Их навигатор будет практически слеп. Где же свет Императора, который мог указать им дорогу?

Нигде. Он не мог пробиться сквозь гигантскую бурю.

— Врагу повезет, если он сумеет совершить несколько коротких прыжков, — заметил Энион.

— Удача тут ни при чем, — ответил Аристон.

— Не понимаю.

— Наша задача — следовать за ними. Мы хотим, чтобы они добрались до места назначения. Того же хотят и наши повелители, — он улыбнулся. — Их путешествие не будет безмятежным, но до гавани они доберутся, — его улыбка стала шире. — А потом мы ее сожжем.

После перехода в варп «Асирнот» стал содрогаться еще сильнее. Имматериум не воздействовал так прямо, как бортовые залпы, но был коварнее. Смерть реального окружала корабль, пыталась стереть его.

— Нас преследуют? — спросил Кхалиб у Сетерика.

Легионер разочарованно покачал головой.

— Не могу сказать, брат-капитан, — он поднял взгляд с экрана ауспика. — Они могут быть прямо над нами, но мы не узнаем.

— Они здесь, — сказал Леваннас. — Можете на это рассчитывать.

— Я и рассчитываю. — В противном случае победа Железных Рук была бы незначительной, едва ли стоящей жертв. Он обратился к всему мостику: — Мы не видим врага, но обязаны исходить из того, что он видит нас. Теперь все усилия должны быть брошены на то, чтобы уйти от преследования.

— Чем дольше мы пробудем в варпе… — начал Рауд.

— Знаю, брат. Но у нас нет выбора.

— Чего мы достигнем, — спросил Сетерик, — если сумеем уйти от них?

— Мы от них не уйдем. Но нельзя их недооценивать. Если наши маневры будут притворством, они поймут. Мы должны сделать все, чтобы они отстали, — он замолчал, подождал. Теперь его братья должны были задавать себе один вопрос. Он хотел, чтобы тот озвучили. Очень важно было произнести его вслух и вслух ответить. Не для успеха кампании — но для морали клановой роты.

Рауд заговорил первым.

— Брат-капитан, создается впечатление, что мы выстраиваем стратегию на предположении, что проиграем.

— Да, — ответил Кзалиб, по-прежнему обращаясь ко всем. — Сейчас мы слабы. Мы это знаем. И враг это знает. Четко понимать соотношение сил — ключевое требование в войне. Мы будем непоколебимы во всем. И даже в этом необходимом поражении. Эта непоколебимость и обеспечит нам победу. Как вы думаете, мы можем обмануть Детей Императора? Нет? Клянусь вам, братья, мы можем. Но обманем мы их с помощью правды.

Он оглянулся на Круакса. Железный отец кивнул.

— Совершенство, — произнес Кхалиб. Он опять смотрел на мостик. — Совершенство. Дети Императора считают, что понятие принадлежит им. Но вспомните орудия, выкованные Феррусом Манусом и Фулгримом при их первой встрече. Оба они были совершенны. Наш путь — не их, и наше совершенство сокрушит их.

Он мгновение помолчал.

— В конце концов, — добавил он, — они ведь не сумели помешать нам войти в варп в самом начале.

Слежка за «Погибелью Асирнота» стала отдельным удовольствием. Аристону подумалось, что она походила на наблюдение за насекомым, бегающим по листу пергамента. Насекомое могло сколько угодно менять направление, но в конце своей беготни оно оставалось так же хорошо видимо, как в начале.

Варп не был листом пергамента. Он был неизвестностью и безумием. Ударный крейсер внезапно корректировал курс, используя те самые бури, которые грозили его уничтожить. Аристон представлял себе, как эти маневры должны выглядеть для Железных Рук. Они плыли по одному безумному течению за другим, с каждым последующим решением все больше полагаясь на удачу, все больше рискуя потерей стратегии. Они, должно быть, и не представляли, что их можно выследить в этом бурлящем безумии не-пространства.

«Уртона» справлялась с этим без проблем. Проще преследование было бы, только если б проходило в системе Цизика, и «Асирнот» оставлял бы за собой радиационный след. Искусство заключалась в том, чтобы держаться достаточно далеко. «Я лично казню капитана того корабля, которого враг обнаружит», — объявил он флоту. Все они жаждали крови Железных Рук. И он тоже. Но крови должно быть много. Кровь должна быть вся, что есть.

И потому флот следовал за ними. Расстояние между ними и кораблем Десятого легиона было условностью для места, где пространство являлось ложью. Но корабли были реальны. Он имели сущность, энергию, которые влияли на варп и могли улавливаться другими кораблями. Аристон сдерживал свои силы. Энергия его флота относительно «Погибели Асирнота» снизилась до нуля. От ударного крейсера осталось лишь слабое эхо. За ним по-прежнему можно было следить, но он держался на самых границах восприятия. Для Железных Рук, испытывавших на себе всю мощь врап-бури, Дети Императора будут невидимы.

— Мы рискуем их потерять, — заметил Энион. «Асирнот» шел по очередному бурному течению.

— Не рискуем, — отозвался Аристон.

— Но если они…

Аристон его перебил:

— Их действия не имеют значения. Они были обречены с того момента, как клюнули на приманку. Значение имеют лишь наши действия. Я не омрачу совершенство нашего творения, бросившись вперед со слепым пылом. Как раз это будет рискованно. Дефект в работе, вызванный случайностью, а не замыслом, — вот настоящее поражение. В этом заключалось преступление Теотормона.

И он был наказан.

По корабельному времени прошло несколько часов, когда «Погибель Асирнота» наконец вышел из варпа. Аристон был удивлен, что его капитан решился на столь длинный и беспокойный прыжок. Корабль был сильно поврежден. Он наверняка был на грани полного разрушения.

«Уртона» последовал за ним. Флот вышел в реальное пространство.

Эта система тоже была мертвой.

— Делий, — сообщил Энион. Аристону нравилась симметрия с Цизиком. Случайность усилила красоту ловушки. Они нагоняли жертву на столь же пустом и безнадежном участке галактики, как тот, в котором преследование началось.

Отлично.

«Погибель Асирнота» истекал плазмой. Идти по этому следу было легко до оскорбительности. Если Кхалиб действительно пытался спрятаться, Аристону оставалось только возмутиться.

Но он не пытался. Они обнаружили ударный крейсер на низкой орбите Галераса.

Изучив показания ауспика, Бромион сообщил:

— Мощное излучение с луны. Враг основал на ней базу.

— То есть выбрал место для своей могилы, — сказал Аристон.

«Погибель Асирнота» в иллюминаторе становился все отчетливей. Его повреждения были огромны. Из трещин в корпусе выглядывало пламя. Силуэт крейсера казался деформированным, сдавленным. Он походил за обгрызенную кость.

Аристон указал на него:

— Мы спустимся на их базу. Но сначала уберите эту жалкую развалину с глаз моих.

Железные Руки выстрелили в ответ. Один раз. Аристон был удивлен, что они смогли хотя бы это.

Пустотные щиты «Уртоны» залп почти не заметили. Корабль ответил разрушительным огнем из пушек и торпедами. К нему присоединились все корабли флота. Они окружили «Асирнот» и ожгли пустоту мощью Детей Императора. Крейсер исчез в огненной буре, из которой даже нельзя было выделить взрыв варп-двигателя.

Миниатюрное солнце убитого «Асирнота» еще полыхало, когда на Галерас начали падать десантные капсулы. Корабли теснились на близкой орбите луны, извергая на поверхность металлический град. Равнина под базой Железных Рук заполнилась легионерами в доспехах цвета роскоши и жестокости.

Аристон стоял у основания холма, перед собиравшимся воинством.

— Наша цель — не просто победа, — повернулся он к стоявшему рядом Эниону. — Кампания несет в себе определенный урок.

Дети Императора неудержимой волной обрушатся на Железных Рук. Они разобьют врага, и эта победа отзовется эхом их собственной механической войны, а в иронии ее будет заключаться безмерность истинного искусства.

Ряды космодесантников исчезали в пелене. От капсул виднелись лишь смутные силуэты. Издалека доносился рык танков, привезенных в десантных кораблях. Аристон их не видел, но знал, что командует их мощью. Их снаряды будут разбивать стены базы, пока до нее не домаршируют легионеры.

— Братья, — обратился он к ним всем по воксу, — Железные Руки бежали, а теперь они прячутся. Унизим их окончательно?

Воины ответили ему ликующими криками. Война трансформировалась в ощущение — ощущение стало оружием.

Марш начался.

База Железных Рук на вершине холма едва виднелась. Сначала она казалась пятном — размытой черной кляксой. Детали прояснились, только когда Аристон преодолел половину холма. Линии стен, в которые уже били снаряды «Сокрушителей» из танков-«Поборников», стали четче. Только тогда им ответили орудия базы. Аристона это удивило. Железные Руки спокойно предоставили Детям Императора время на высадку и сбор. Армия Аристона превышала все, что Кхалиб мог укрывать за стенами, но такое промедление с ответным огнем было чем-то большим, чем ошибка.

Стоявший рядом Энион нахмурился.

— Неужели они настолько глупы?

— Сомневаюсь.

— Собственная ловушка?

— Весьма вероятно.

— Но как? На что они надеются?

Аристон этого не знал. Впервые с того момента, как «Погибель Асирнота» прибыл в Цизик, он почувствовал намек на тревогу. Он попытался представить, как разбитые, обескровленные Железные Руки могли бы воспрепятствовать его наступлению. У него не получилось, и эта неудача беспокоила, потому что представить смиренную гибель Десятого легиона было еще сложнее.

Он искал намеки на минное поле или засаду. Оба были возможны. Вулканический смог был таким плотным, что даже его хищные глаза не обнаружили бы атаку, пока не оказалось бы слишком поздно.

Но даже успешной засаде не замедлить наступление. И ее не было. Были только пушки на стене.

Их снаряды оставляли в холме кратеры. Легионеров разрывало. Орудия причиняли потери, пусть и незначительные. Но они уже умолкали одно за другим по мере того, как танки становились все ближе, концентрировали огонь и обрушивали стены.

К тому времени, как Аристон пересек разрушенные фортификационные линии, оборонительный обстрел уже не звучал. Впереди возвышалось центральное здание базы. Сборные постройки у стен размером поменьше горели.

— Где они? — спросил Энион.

Аристон тоже задавался этим вопросом. Если обломки и скрывали кого-то, они этого не узнают; только останки сервиторов виднелись тут и там. От Железных Рук не было и следа, а в сердце крепости перед ними царила тишина.

Возможно, они отложили засаду до более позднего момента? Нет. Несмотря даже на то, что значительная часть его сил собралась на базе, остальная армия занимала весь холм до самого основания.

— Орбитальный удар? — предположил Энион.

— Чем? — Оставайся «Погибель Асирнота» цел, это еще было бы возможно. Он направился к центральному бункеру. — Ответы ждут нас в нем, — сказал он.

— Как и ловушка.

— Она будет никчемной.

Должна быть.

На здание упало несколько снарядов, но оно выдержало, только потеряло пару вентиляционных труб. Держа болтер наготове, Аристон ударил в двери плечом; они оказались не заперты. Коридор за ними был пуст. Безмолвный путь освещался луминосферами, а воздух был тяжелым от запустения.

— Здесь никого нет, — проговорил Энион.

— Если они все сидели на ударном крейсере, то они оказались хуже глупцов, — ответил Аристон. Тревога не отпускала, но теперь к ней присоединилась злость. Победа над столь некомпетентным врагом будет не триумфом, а позором.

Но нет, это невозможно. Железные Руки проявили глупость, сохранив категоричную верность Императору. Но они оставались тактиками.

Коридор вел в большой зал в центре здания. В нем оказалась шахта, уходившая глубоко в истерзанную кору Галераса.

— Опасная затея, — прокомментировал Энион.

— Согласен.

Из глубин поднимались серные пары. Далекий непрекращающийся рокот вулканов оставался слышен даже за стенами. В шахту падала пыль, поднятая тряской. Одно полноценное землетрясение могло разрушить здесь все.

— Уходит глубоко, — сказал Энион. К стенам на регулярном расстоянии друг от друга крепились люминесцентные трубки, исчезавшие глубоко в сумраке.

— Что бы там ни находилось, они пошли на немалый риск и потратили немало ресурсов, чтобы это добыть, — заметил Аристон. Он указал на подъемник, чьи тросы, судя по всему, уходили на самое дно шахты. — А вот и приглашение.

— Приманка?

— Разумеется. Они не отказались от нашей. Я не буду отказываться от их.

— У нас есть выбор.

— Есть ли? Если мы собираемся их прикончить, нужно выяснить, где они находятся. И что делают. — Аристон на мгновение задумался. — Со мной пойдет одно отделение, — сказал он. — И флот должен быть готов к экстренной погрузке.

— Что они могут нам сделать?

— Не знаю. Но они думают, что могут что-то сделать. Я не дам им такую возможность.

Аристон, Энион и восемь братьев из командного состава вошли в кабину. Та оказалась быстрой, но спуск был долгим: шахта уходила куда глубже, чем Аристон предполагал. Ярость луны последовала за ними. Мощные вибрации шли по стенам. Заставляли тросы дрожать. Пол кабины — гудеть.

Вниз. Вниз. Никаких боковых тоннелей. Никак следов горной добычи. Только вниз, вниз, вниз сквозь кору.

— Что они искали? — удивился Энион.

«И как узнали, что это здесь?» — подумал Аристон. Только одна база на планете. Только одна шахта. Это была уверенная работа, а не исследовательская.

Температура поднималась. Внизу появился свет.

Он красный. Расплавленный.

Ответ пришел к Аристону за мгновение до того, как он увидел, что ждало их в глубине.

— Они не искали, — сказал он Эниону. — Они что-то устанавливали.

— Что?.. — начал Энион, но тут в сумраке показались цилиндрические предметы. Они были прикреплены к стенам шахты и ждали, пока сигнал издалека не прикажет им расцвести на короткое и ужасное мгновение.

Циклонные торпеды.

Аристон открыл рот, но голос пропал. Его отнял аркан, затянувшийся вокруг их флота.

В подходящих условиях такое оружие могло расколоть планеты напополам. 85-я клановая рота ничего не оставила на волю случая. «Неумолимость», — подумал Кхалиб, наблюдая за кульминацией своих трудов. «Точность». Они были для Железных Рук источником совершенства.

Торпеды сдетонировали. Их гигантская мощь сложилась с силами, пытавшимися разорвать спутник на части. Смерть Галераса пришла в мгновение. Луна взорвалась. Огонь ее гибели был уродлив и тускл; он походил на кулак из магмы, атакующий ближнюю орбиту. Ураган пылающих осколков коры понесся в противоположную сторону, через флот Детей Императора. «Уртона» был разнесен на куски, исчез во взрыве ярком и гордом, как звезда. Ее окружали погребальные огни эскортов.

Ударные волны накладывались друг на друга. Километровые корабли становились лишь одиночными жертвами в катастрофе, обращаясь в ничто под ударами лунных обломков, летящих в пустоту. Горы пробивали их корпуса. Не было времени реагировать. Не было возможности уклониться. Лишь слепая удача могла даровать спасение.

Когда ударная волна прошла, немногочисленные выжившие отступили. Целых среди не оказалось. И далеко не все могли прыгнуть в имматериум.

Кхалиб руководил их ликвидацией с фрегата Железных Рук «Сфенел», потерявшего собственного капитана в бою над Исстваном. Его эскадра была небольшой. Капитальный кораблей в ней не было. Но ее было более чем достаточно для уничтожения оставшихся врагов. У Детей Императора оставался один крейсер, «Гипсос», и он уже горел, когда «Сфенел» к нему приблизился. В его центре зияла гигантская дыра. Он почти не шевелился. Двигатели, должно быть, готовились взорваться. Кхалиб этот взрыв гарантировал.

Свет от погибшего «Гипсоса» озарил мостик «Сфенела». Кхалиб смотрел на пламя, пока тьма не вернулась, после чего покинул мостик. Он направлялся к своим новым покоям — комнатам погибшего воина, теперь занятые капитаном погибшего корабля.

Леваннас ждал в коридоре, прямо за дверью. Кхалиб не видел его на мостике, но это не значило, что Гвардейца Ворона там не было.

— Мне интересно услышать ваши мысли, капитан, — сказал Леваннас.

— Я рад, что мы победили, — ответил Кхалиб. — И сожалею, что понесли значительные потери.

Когда они вернулись в Делий, «Погибель Асирнота» уже не был пригоден к пустотным полетам. Железные Руки покинули его, оставив на борту ударного крейсера и на базе только сервиторов в достаточном количестве, чтобы те могли стрельбой из орудий создать иллюзию обитаемости.

— Дети Императора пострадали куда сильнее.

— Возможно.

Третьему легиону был причинен ущерб. Но не более.

— Теперь вы видите, чего мы можем достичь? — спросил Леваннас, и тогда Кхалиб услышал в его голосе тщательно скрываемое отчаяние. Гвардеец Ворона нуждался в войне не меньше Железных Рук.

— Да, — тихо ответил Кхалиб. — Вижу.

Включение в стратегию Железных Рук методов Гвардии Ворона дало плоды. Они были расколоты, разобщены и ранены, но возможность бить по врагу — и бить сильно — оставалась.

И все же…

Он заверил железного отца, что не сойдет со стези Железных Рук. Он верил, что выполнил обещание.

И все же…

Сплошные тени. Сплошные уловки.

Они менялись. Трагедия и необходимость превращали Железных Рук в что-то отличное от тех воинов, которыми они были под командованием Ферруса Мануса. Трансформация происходила у Кхалиба на глазах.

Его тревожило, что он не знал, к чему она их приведет.

Гай Хейли

БЕЗ ГОЛОСА

— Тридцать минут до эвакуации. Перехожу в режим вокс-молчания, командор. Подтвердите.

Капитану Салнару пришлось задержать дыхание, чтобы расслышать голос в наушнике. Пилот «Громового ястреба» говорил тихо, словно боялся, что его подслушивают.

И это вполне могло быть так. Их тайные сообщения передавались по секретным частотам, которые использовал только их клан, но Магистр Войны, казалось, знал все.

— Подтверждаю. Я не желаю рисковать, когда мы так близки к побегу из этой смертельной ловушки.

— Принято. Оставьте свой маяк активным, иначе я буду лететь вслепую. — В воксе раздался тихий, но различимый щелчок. — Запуск широкополосного вокс-подавителя через пять… четыре… три… два… один…

Вокс с треском отключился. Салнар запустил хроносчетчик на дисплее шлема. Начался обратный отсчет, сотые доли секунды убывали с, казалось бы, безумной скоростью.

И в то же время слишком медленно.

Он высматривал в небе хоть какой-нибудь признак эвакуационных кораблей, но там все было неподвижно. Где-то за пустым ночным небом на орбите мира находились космолёты, по-прежнему верные Империуму. Салнар понятия не имел, как они там оказались. Он решил, что лучше не подвергать сомнению чудеса.

Их осталось пятеро, тех, кто пережил атаку на «Чистилище». Он сидел, опершись на скалу и вытянув перед собой искалеченные ноги. Остальные прятались в скалах и следили оттуда за маяком, который они вытащили из десантно-штурмового корабля.

Они использовали закрытую вокс-сеть, на самой малой дальности и самой узкой полосе частот. Их опознавательные маркеры были отключены, а доспехи работали на малых мощностях. Они тоже не желали рисковать.

Таркан выругался.

— Докладывай, — приказал Салнар.

— Движение в пятистах метрах наверху. — Таркан говорил тихо, с минимальным выдохом. Он был в боевой броне, и ничто не повлияло бы на точность его прицела, но снайпер был крайне щепетилен в этом отношении. — Четверо, может, пятеро или шестеро. Мы засекли их на датчике движения.

— И?

— Мы потеряли их. Вместе с датчиком.

Салнар выдохнул через стиснутые зубы. Предатели. Они нашли датчик и ослепили его. Моргнув, он снова активировал вокс дальнего действия. Капитан не стал использовать для этого нейронный интерфейс, хотя тот по-прежнему функционировал, в отличие от многих других систем доспеха. Без ног Салнар чувствовал себя ограниченным, и активация вокса движением века была одним из немногих физических действий, которые он всё ещё мог выполнить. Так он чувствовал, что хоть чем-то занят, а не просто лежит в сторонке как множество других мертвецов, пока остальные охраняют его.

— «Копье Истины», прием.

Стоит ли предупреждать пилота? На его месте он не рискнул бы заходить на посадку там, где есть предатели. Решение Салнара не сыграло особой роли. Ответа не последовало. Не было даже шипения статики. Только помехи.

Он проверил позиции своих людей. Поскольку их маркеры были отключены, на тактическом дисплее его визора отображались только последние местоположения.

Судя по слабым энергетическим всплескам и умеренным тепловым отклонениям, они все ещё были там, но если бы он не знал об их присутствии, то ни за что не нашел их.

Разве что искал бы очень внимательно. Он надеялся, что предатели не станут так утруждаться.

Их нынешнее положение напоминало чью-то глупую насмешку. Они подготовили западню для врагов, а сейчас ведут сюда друзей в последней отчаянной попытке спастись. И вот теперь, когда они, казалось бы, нашли выход, эта идеальная западня угрожает погубить их.

— Вогарр, твою энергетическую сигнатуру слишком легко заметить. Понизь мощность двигательных систем ещё на двадцать процентов.

— Мои извинения, брат, — ответил Вогарр. — У меня нестабильная подача энергии. Я разберусь с этим, когда окажемся в безопасности.

Да, подумал Салнар. А я починю свой болтер и разберусь с ногами. Ему хотелось вернуться в бой.

Все они чувствовали напряжение. Так долго спасение казалось невозможным. Они полностью посвятили себя разрушению и отмщению, и теперь это… Они были на грани, гораздо больше, чем когда впереди их ждала только смерть.

Теперь пришел их черед ждать.

— Сколько ещё? — спросил Э’неш, Саламандр. Все остальные четверо из их группы были Железными Руками, и все принадлежали клану Сорргол. Э’неш был посторонним, но все равно их братом. У всех вели отсчет хронометры. Возможно, Э’неш спросил его потому, что не доверял им. Салнар не был уверен, что сам доверяет своему.

— Девятнадцать минут, — сказал он.

Кортаан, последний из их числа, подал голос:

— Кажется, я что-то вижу. Движение, спускаются по склону. Можешь попасть, Таркан?

— Могу, но они разбегутся, — ответил Таркан. — Это даже скауту понятно, Кортаан. Держи себя в руках. Открываем огонь, как и задумано — когда все предатели подойдут поближе.

— Да, брат.

По визору Салнара поползла информация. Он подключился к визуальному каналу Кортаана. Ко дну ущелья спускались три фигуры, ещё маленькие на таком расстоянии. У них не было опознавательных маркеров.

— Может, вызовем их? — спросил Таркан.

— Запрещаю, — ответил Салнар. — Это может быть разведгруппа. В тылу которой притаились слепь-охотники.

— Склон слишком крутой для автоматонов, — сказал Кортаан.

— Нет. Будь это так, мы бы не выжили. Застигнем их врасплох, Таркан.

Фигуры скрылись и с глаз, и с экранов шлемов. Теперь они приближались к местоположению маяка, следуя за приманкой. При умеренном темпе ходьбы путь туда должен был занять десять минут.

Как только неизвестные десантники добрались до маяка, с ними разобралась группа Салнара, и капитан обнаружил, что Исстван V припас ему напоследок ещё один кошмар.

Спустя три минуты прибыл «Громовой ястреб».

Я спал. Я видел сны о резне, и принес их с собой в реальный мир. Сейчас, в настоящем, я полностью пришел в себя. Но события Исствана V по-прежнему со мной. Они не исчезают, как ночные кошмары, потому что они — кошмарная реальность. Как же я хочу, чтобы это было не так.

Я не могу говорить. Не знаю, почему. Слова не приходят.

Я сижу на краю диагностического стола и жду решения своей судьбы. Мою раненую руку жжет в том месте, где восстанавливающая перевязь трудится над разорванной плотью. Я уже могу вновь шевелить пальцами.

Воины Железных Рук оценивающе смотрят и обсуждают меня, словно я — сломанная машина. Как и машина, я ничего не могу сказать в свою защиту, и я не знаю, почему.

Апотекарий указывает на меня:

— Нет, капитан, я не говорю, что с ним что-то не так. Я говорю, что у него вообще нет никаких отклонений.

На прозрачном стеклянном экране отображаются части моего тела. Благодаря хитроумному медицинскому сканеру они видны как на ладони. Часть меня задается вопросом, как же работает это устройство. Значит, во мне ещё осталось немного интереса к технике, но это всего лишь уголек, который медленно гаснет под гнетущей тьмой осознания. Обычно осознание — лишь переходное состояние. То, что ранее было неизвестно, становится известным и обрабатывается соответствующим образом.

Но терзающее мою душу знание слишком чудовищно, чтобы все разрешилось так просто. Каждую секунду я вновь и вновь переживаю тот первый миг отвратительного откровения.

Вулкан мёртв.

Каждый раз, когда я вспоминаю об этой истине, на меня накатывает волна тошноты и… страха? Не может быть. Я забыл, что такое страх.

Но не забыл горе. Я понимаю, что это такое и ощущаю его в полной мере.

Наш отец убит. Феррус Манус тоже. Эти Железнорукие понесли ту же потерю, что и я. Те легионеры, что рядом со мной, говорят и действуют, выполняя свои обязанности с равнодушной эффективностью, которой славится их Легион. По виду не скажешь, что им нанесли тяжелый урон, но это не так. Далеко не так.

— Ты понимаешь меня? — спрашивает один из их лидеров. Кажется, у него знаки различия командора. Их система званий отличается от нашей. Его броня потрепана, а выражение лица ожесточено и искажено болью и яростью, как у дракона, попавшего в ловушку. У него бионическая рука — правая. В соответствии с их обычаем, она неприкрыта боевой броней и выставлена напоказ. И она тоже повреждена. Блестящий металл на локте разодран и опален, вокруг раны на протезе расплывается пятно, оставленное жаром, его фиолетовый цвет переходит в зеленый, а потом в желтый. Пятно напоминает радужный синяк. Когда он шевелит рукой, та пощелкивает. Три нижних пальца больше не сгибаются.

Я коротко киваю в ответ. В знак уважения я закрываю глаза, гася на секунду их кузнечное пламя. То, что произойдет в следующие несколько минут, исключительно важно.

Капитан поворачивается к апотекарию. Отсек медикэ на ударном крейсере и так маленький и тесный, а этот ещё и заполнен ранеными Железнорукими. Другие легионеры ждут своей очереди на каталках снаружи.

— Он не ответит тебе, брат.

— Это я уже понял. — Командор снова поворачивается к апотекарию. Видно, что он хочет поскорее закончить с этим. — Меня не волнует, может он говорить или нет. Я хочу знать, может ли он сражаться, брат Врака.

Врака смотрит на меня. Его глаза заменены аугметикой для медицинской диагностики. Она жужжит, фокусируясь на моем лице.

— Командор Тейваар, — терпеливо отвечает апотекарий, — мы нашли его вместе с двумя другими. Не будь он в хорошей форме, он бы не забрался так далеко в горы. Мне кажется, он может сражаться.

— А другие? — спрашивает командор.

Врака качает головой. Новость о случившемся с Го’солом и Джо’фором слишком постыдна, чтобы произнести её вслух.

Я не могу говорить, но да, я могу сражаться. Я сжимаю руками край диагностического стола. Мне непривычно так долго находиться без брони. Будь моя воля, я бы надел её обратно.

Капитан смотрит на меня. Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляд. Я киваю. Настолько отчаянно я хочу сражаться.

— Хорошо, — отрывисто говорит Тейваар. — Когда отдохнет, отправишь его ко мне. Нам нужны все воины Расколотых Легионов, которые могут драться. И пошли за братом Э’нешем. Пусть найдет новичку место.

Э’неш был одним из тех, кто организовал ту злосчастную засаду. Я иду вслед за ним вниз по хребтовому коридору корабля, который носит громоздкое имя «Волунтас Экс Ферро»[5]. Перед тем, как я покинул апотекарион, один Железнорукий легионер с безумным взглядом объяснил мне, что корабль прибыл в систему одним из последних, в составе флота второй волны, который следовал за лордом Манусом. К тому моменту почти все Авернии уже были уничтожены, а примарх убит. Магистр Войны одержал победу и в итоге отправился дальше, оставив на планете отребье, которому поручили прикончить нас. И потому «Волунтас» был одним из немногих, кому удалось проскользнуть обратно и спустя столько месяцев заняться поиском выживших. Пока легионер вещал всю эту неприятную правду, он был как безумный, словно до сих пор не мог поверить, что не погиб вместе со своим отцом.

На борту корабля находятся сто шестьдесят семь космодесантников. «Волунтас Экс Ферро» рассчитан лишь на половину этого числа, и потому переполнен. Места на всех не хватает, и среди наших братьев много раненных.

Полагаю, я один из счастливчиков. Мое тело невредимо, пусть я и не могу говорить.

Поскольку это корабль Легиона, на его борту осталось мало сервов из числа людей. Они — рабы-слуги медузийцев, и их фенотип незнаком мне. Имперская Истина гласит, что человечество едино, но достаточно лишь посмотреть вокруг, дабы убедиться, что оно многообразно. Видя, как простые смертные переживают потрясение от предательства, я невольно задаюсь вопросом, стоило ли нам вообще пытаться их объединить. Они не смотрят мне в глаза. Действия Магистра Войны повлияли на них больше, чем на нас, по крайней мере внешне.

Чем дальше это зайдет, тем хуже будут для нас последствия. Смертные слабы, и потому податливы — тому, что погнуто, можно вернуть изначальную форму. Но прочнейший металл не гнется, он раскалывается. Пока мы идем на пусковую палубу десантных кораблей, я непрерывно вглядываюсь в отягощенные думами лица сверхлюдей и вижу в них так много сломленного железа.

Брат Э’неш приводит меня в ангар под номером «два». Здесь мне предстоит разместиться.

— Другой ангар, — говорит Э’неш, и это первые слова, которые он произнес с тех пор, как забрал меня из лазарета, — полон раненных. — Саламандр улыбается. Он знает о моем недуге и пытается приободрить, но его улыбка полна боли и стыда. — У них осталось всего два исправных «Громовых ястреба».

Мы как раз проходим мимо них. Корабли сплошь покрыты попаданиями от орудий и подпалинами от входа в атмосферу. Вокруг них суетится толпа сервиторов. Под руководством трех Железорожденных и железного отца киборги и десяток менее технически одаренных Железноруких залечивают раны машины. Они срезают поврежденную броню в фонтане сверкающих голубых искр, падающих на палубу.

Я думаю о керамите. Он прочен и универсален. Но рано или поздно он даст трещину. Например, теплозащитное покрытие этого «Громового ястреба» после многократного термического воздействия при входе в атмосферу начнет потихоньку разрушаться. Невооруженному глазу оно может показаться целым, но в его молекулярной структуре будут тысячи микротрещин. Броня будет служить, служить, а затем, в один прекрасный день, она расколется от малейшего попадания или вообще без всякой видимой на то причины.

Именно поэтому мы проводим ритуалы обслуживания. Именно поэтому все комплектующие детали тщательно проверяются, и если они подверглись воздействию, которое выходит за предельно допустимые значения, их заменяют.

Но этих Железных Рук заменить некем. Больше некем.

Третий «Громовой ястреб» на данный момент не способен летать. Палуба вокруг него разорвана — результат жесткой посадки. Десантно-штурмовой корабль привели в вертикальное положение, краны поддерживают «Ястреба» там, где этого больше не могут делать его собственные опоры. Не считая потерянных посадочных когтей, с правой стороны он выглядит неплохо, даже лучше своих собратьев. Проходя мимо него, я поворачиваю голову и вижу, что у корабля отсутствуют левый двигатель и боковое крыло. Я мысленно отдаю честь мастерству пилота, который посадил «Ястреба». Вот только возможно ли вообще спасти эту машину?

Остальные пять посадочных отсеков, идущие за изувеченным кораблем, пусты. Из-за переполненности «Волунтас» их площади временно отвели под казармы. Именно там наше место для сна. В помещениях много раскладных коек, и возле каждой стоит верстак. В своей любви к механизмам медузийцы сродни нам, Саламандрам. Тем лучше, поскольку ни у одного из увиденных мной легионеров не было полноценного комплекта снаряжения. А тем немногим адептам, что есть на корабле, понадобились бы годы для починки всего этого.

Э’неш подводит меня к переделанному административному столу. Я понимаю, что он предназначен для меня, потому что здесь моя броня. На рабочей поверхности аккуратно разложены пластрон и левый наруч. Остальные части закреплены на стойке для доспехов.

Мой брат смущается.

— Мне жаль, что твой доспех не в оружейной или военных залах, — говорит он, — но, как ты уже догадался, там просто нет места.

Я провожу рукой по нагруднику. Его очистили от угольно-чёрной копоти. Вмятины на металле сгладили и подготовили к ремонту. Я перевожу взгляд на Э’неша, и он опускает глаза.

— Прости. Я решил поработать с твоим снаряжением, пока тебя осматривали в лазарете. У меня была всего одна ночь. Это меньшее, что я мог сделать после того, как… — Его голос умолкает. А горящие глаза светятся слегка не так, как должны.

Я чешу кожу вокруг восстановительной повязки на руке. Рана была серьезной, ещё немного — и потребовалась бы ампутация. На мое счастье, этого не произошло. Рана заживет. Процесс деления клеток вызывает раздражающий зуд в мышцах. Выстрел мог быть сделан из оружия самого Э’неша. Все три моих товарища — Го’сол, Джо’фор и Ге’Фаст — мертвы. И после всех пережитых нами ужасов двое из них пали от рук наших союзников.

Если б я верил в судьбу, то сказал бы, что она жестока.

Я хотел поблагодарить Э’неша за проделанную работу — все сделано аккуратно и тщательно. Но я не могу этого сделать. Меж нами разверзлась пропасть молчания, которую я не в силах преодолеть.

— Что ж, — говорит он. — Ещё увидимся. Моя койка там. Здесь, на корабле, где-то полдесятка наших. Всех Саламандр разместили вместе.

Я киваю, но не могу улыбнуться, чтобы утешить его. В смерти наших братьев нет его вины. Он отворачивается, безуспешно пытаясь скрыть позор, который, как я знаю, останется с ним навечно.

И который уже убивает его.

Проходит время, я провожу его за работой над своей броней. Будь это в старые времена, когда мы путешествовали в составе славных флотов, повергших Галактику к ногам Императора, я бы выбросил половину имеющихся деталей и запросил замену из оружейной. Но все изменилось. Теперь у меня нет такой возможности, ресурсы в крайнем дефиците. Однако мне дали новый шлем, поскольку свой я потерял вскоре после резни. Его принес Оск’мани, один из шести моих братьев на этом корабле. Шлем сделан недавно, тусклый металл ещё не познал краски. Модель мне незнакома, и по качеству он хуже моего родного, но у него толстая броня: три дополнительных слоя, скрепленных молекулярными связующими штифтами.

Оск’мани кладет руку мне на плечо. Он думает о шлеме то же, что и я.

— Это всё, что они могут сделать, брат. Внутренние системы не ахти какие, но толщина обеспечит дополнительную защиту от масс-реактивных. Радуйся, что остальные части твоей брони восстановимы.

Я ставлю шлем на стойку и осматриваю свою работу.

Жаль, я не могу работать быстрее. Все мои братья в броне, в полной боевой готовности. Я же, наконец, могу носить свои пластрон и наспинник. Я заменил силовые кабели в плакарте[6] и починил разъемы интерфейса на груди и позвоночнике. К счастью, электросхемам понадобился лишь частичный ремонт, ибо эти механизмы настолько сложны, что для полного ремонта потребовались бы знания технодесантника или жреца Механикума. Я же простой ремесленник.

Также я закончил с броней для правой руки. Её я пока не надел, чтобы не мешала работе. Но волоконные связки в обеих ногах нуждаются в замене; непростая задача, но она мне по силам. А вот наруч левой руки уже не спасти. На верстаке лежит вскрытая силовая установка. Один из охлаждающих контуров внутри нее почернел и крошится от прикосновения. Оск’мани смотрит на всё это через мое плечо и сочувствующе хмыкает, словно говоря, что не хотел бы сам столкнуться с подобным. После чего оставляет меня в покое.

Проходит шесть недель. С нами связались другие выжившие, и мы присоединились к ним. А я всё ещё работаю над своей броней.

На следующей неделе прибывает ещё больше выживших. Все они становятся частью флотилии, которая скрывается в бушующей фотосфере угасающей красной звезды.

Командор Салнар шагал по коридору стыковочного отсека, лязгая новыми ногами по палубному покрытию. Он был полон сил и мрачной целеустремленности. Рядом с ним шагал командор Тейваар. За ними шли восемь легионеров, по четыре от каждой из их клановых рот. Командоры поприветствовали Аверниев, которые охраняли люк, ведущий на другой корабль.

— Командор Измал Салнар из клана Сорргол.

— Командор Рэб Тейваар из клана Вургаан.

Громадные ветераны в терминаторской броне склонили головы и отошли в стороны, освобождая дорогу.

— Добро пожаловать, командор Салнар, командор Тейваар.

В зале совещаний собрались представители четырех кланов. Во флоте беглецов присутствовали подразделения двадцати двух рот X Легиона, но их суммарная боевая мощь была эквивалентна немногим более восьми. Также вместе с ними спасся корабль Гвардии Ворона, а по различным судам была разбросана примерно полурота Саламандр. Однако ни тех, ни других не пригласили на собрание.

Слово держали три железных отца. Их лидер, фратер Юраак, обращался к потерянным сынам Ферруса Мануса.

— Нельзя поспешно назначать нового лидера, — объявил он. — Железные отцы будут лично консультировать каждого командира роты на протяжении всего кризиса. Впоследствии на Медузе созовут совет всех кланов, где будет принято решение о том, кто возглавит Легион. Но не здесь и не сейчас. Не так.

— Зачем? — спросил угрюмый капитан из клана Унгаварр. — Среди нас есть воины, способные справиться с этой задачей.

Со своего места поднялся командор из Сорргола и с силой ударил по нагруднику бионической рукой.

— Я не стану подчиняться приказам Унгаварра!

— Я тоже, — проворчал другой.

— Именно поэтому, командор Усклир, наши воины разделены и рассеяны, — сказал фратер Гривак. — Если в такое время поставить один клан выше других, это приведет к разногласиям.

— Или открытому конфликту, — добавил фратер Врейвуус.

— Есть тот, кто мог бы объединить нас, — раздался голос из глубины зала. — Шадрак Медузон!

— Медузон? Он действует необдуманно и непредсказуемо! — ответил Железорожденный из свиты Гривака.

— И тем не менее я слышал, что многие уже следуют за ним, — прошептал Салнар Тейваару.

— Большая часть отцов кланов погибла, — сказал Юраак, поднимая свой посох. — Теперь, согласно старым законам Медузы, вне командной структуры Легиона остались только мы, железные отцы. Опрометчивость обрекла сынов Горгона на поражение. Прислушайтесь к нашей мудрости. К тому, как Железный Десятый будет вести войну под руководством военачальника Медузона.

— Что же тогда нам делать? — спросил Тейваар, впервые за всю встречу подавая голос. — Вы принесли нам вести о Медузоне и других братьях из нашего Легиона. Где они?

— Мы не знаем, — ответил Врейвуус. — Нам специально не сказали.

— Вот та мудрость, которую мы несем, — продолжил Гривак. — Все, кто пережил Исстванскую Резню, должны разделиться на автономные ячейки. В наших рядах приветствуются боевые братья любого Легиона, которые могут доказать свою преданность нашему делу. Мы не можем открыто атаковать предателей, но можем изводить их. Мы будем везде и всюду, будем атаковать их линии снабжения и склады, а также нести вести о предательстве всем, кому только сможем.

Салнар непроизвольно сжал кулак. Снова разлучаться со своими братьями — это уж слишком.

— Фратер, при столь малой численности наша боевая мощь невелика, — сказал он. — Что мы можем сделать?

— Лучше спроси себя, Салнар, что мы могли бы сделать все вместе? То, что осталось от нашего Легиона — лишь осколки его былой мощи. Большая часть Пятьдесят-Второй экспедиции погибла, а остальная рассеяна на большой территории. Даже соберись мы все воедино, в одном месте, вряд ли бы смогли как-то повредить превосходящим силам противника.

— Зато у Гора появилась бы одна большая мишень, — добавил Гривак. — Нас бы настигли и окончательно уничтожили.

— Наш отец мёртв — нельзя допустить, чтобы его наследие последовало за ним, — обратился с призывом Врейвуус. — Если хотите воевать под началом Шадрака Медузона, то только на его условиях. Вы должны сражаться за него, а не с ним.

— В этом плане есть смысл, — согласился Тейваар. — По отдельности мы более маневренны, нас труднее поймать и уничтожить. Если рассеемся широким фронтом и вынудим предателей перейти в оборону, то задержим столько же вражеских сил, как если бы мы действительно атаковали их.

— Как и должно быть, — сказал Юраак. — Мы пересмотрим и сменим свою диспозицию. Воины под нашим началом не узнают правду о внутренней слабости Легиона. Этот тайный позор останется между нами.

— И что же это за слабость?

— Что наш примарх был неправ.

Наступила зловещая тишина.

— Ну ладно, — произнес Салнар, только чтобы нарушить молчание. — Куда мы сделаем наш первый шаг?

— Сюда, — ответил Врейвуус, протягивая инфопланшет.

Салнар взял его, и нахмурился.

— Перевалочный пункт?

— Астропатическая станция-ретранслятор, а также узел снабжения Легиона. Планетоид типа «Тэта» с базовыми обслуживающими модулями. На момент отправки сообщения там находились пятьдесят три флотских судна снабжения. У нас есть координаты. Планетоид был обнаружен небольшим контингентом клана Атраксиев, спасшимся из бойни при Исстване.

— Сообщения? — переспросил Усклир. — Пусть возвращаются к нам и лично поделятся добытыми сведениями.

— Существует несколько командных структур, действующих параллельно, — пояснил Гривак. — На то, чтобы собрать разведданные со всех разрозненных подразделений нашего Легиона, требуется время. Не все из них прислушались к нашему зову — особенно непримирим клан Атраксиев. Более того, железный владыка Гроттаавак открыто презирает военачальника Медузона.

— Но не эта рота? — уточнил Салнар.

— По всей видимости, наши братья тоже увидели преимущества плана военачальника, — ответил Гривак.

Салнар передал планшет Тейваару, тот бегло просмотрел информацию.

— Но ведь основной принцип столь асимметричной войны — держать каждую ячейку в неведении относительно действий остальных? — спросил командор Вургаана.

— Да, — кивнул фратер Юраак. — И тем из нас, кто ещё до прибытия к вам решил работать с Медузоном, запрещено выходить на связь с кем бы то ни было, разве что в самых исключительных случаях.

— Такое разделение вполне соответствует нашему нраву, — пробормотал Усклир.

— И что же это за исключительные случаи? — настойчиво спросил Тейваар.

— Когда одиночные подразделения пытаются связаться с остальным Легионом, думая, что он всё ещё единое целое. Они тоже стремятся утолить жажду мести. Они не смогут сделать этого в одиночку или без руководства.

Тейваар удовлетворенно кивнул.

— Аванпост тщательно охраняется. Двадцатым Легионом.

— Устроим бомбардировку? — предложил Салнар. — Нам хватит кораблей для этого.

— Мы не можем выбросить эти ресурсы на ветер, — возразил Усклир. — Мы должны провести полноценную боевую операцию. С высадкой десанта.

Тейваар неприятно улыбнулся.

— А если это ловушка?

Гривак пренебрежительно махнул рукой.

— Если это так, мы застанем их врасплох. У нашей группы достаточно сил, чтобы рассеять любую засаду и полностью уничтожить врага. Железные отцы хотят, чтобы мы приходили на помощь нашим братьям и обращали любую ловушку предателей против них самих. Мы выбирались из передряг и похуже.

— Время слабости прошло, — произнес Юраак. — Мы пойдем в рискованную атаку, как это сделал наш отец. Именно этого они и ждут. Так давайте не будем их разочаровывать. Пусть недооценивают нас, мы обратим это себе на пользу.

Мы отправляемся в бой. На данный момент моя броня практически отремонтирована. Все системы полностью проверены. Я доволен своей работой. Я перекрасил большую часть пластин, но оставил нетронутым левый наплечник. На нем я должен был обновить символику Легиона. Несколько раз я пробовал сделать это в своей новой оружейной, но каждый раз обнаруживал, что не могу.

На момент нашей атаки наплечник всё ещё незакончен, всё ещё выжжен предательством Исствана.

Мы выходим из варпа подобно самой ярости, прямо над нашей целью, не заботясь о соблюдении безопасного расстояния, возможном переплетении материй нашего корабля и планетоида или помехах при столь близком переходе. Железным Рукам не терпится уничтожить врага, и они воспользуются элементом внезапности, чего бы это ни стоило. Наше появление сопровождается ударной волной, которая сотрясает окружающее пространство и отбрасывает в стороны вспомогательные суда, сновавшие вокруг астероида. Несколько кораблей попали в свирепые временны́е завихрения, где их разорвало на части.

Орудия станции быстро наводятся на нас, отслеживая перемещение «Волунтас Экс Ферро», макропушки в бешеном темпе выпускают сверхмощные кумулятивные снаряды. Они направляются чуть вперед, туда, где корабль будет через несколько секунд. Траектории движения снарядов и судна пересекаются, разрушительная геометрия пустотного боя выполняется, как задумано. Вдоль всей вентральной обшивки корабля расцветают взрывы. Пустотные щиты мерцают потусторонней энергией.

Они выдерживают, и мы с братьями оказываемся снаружи, «Волунтас» над нами стремительно удаляется вверх.

Наш «Громовой ястреб» — тот самый, третий из виденных мной, каким-то образом его всё же уговорили вернуться к жизни — помчался к станции на полной скорости, забыв об осторожности. Поверхность станции несется нам навстречу. Сорок процентов её конструкции — творение рук человека. Остальные шестьдесят — скала, в которую встроены искусственные компоненты. Поверхность покрыта тонким слоем реголита[7] из измельченного камня, мелкого как притирочный порошок.

Наша цель — астропатический ретранслятор, расположенный на взмывающей ввысь опоре; фантастическое строение, которое было бы невозможно возвести на обычном мире, подобном Терре. Притяжение астероида ничтожно мало, но я, тем не менее, чувствую его, ощущаю, как возрастает сила тяжести по мере приближения.

В небе вокруг нас взрываются корабли. Работа Гвардии Ворона, скрытно продвигающейся вперед. Наши командиры грамотно используют наши сильные стороны.

— Приготовиться! — приказывает избранный Вра’кеш. Теперь нас двадцать. Саламандр со всей флотилии собрали в одно подразделение под командованием Вра’кеша — облаченного в терминаторскую броню Огненного Змия. — Мы захватим станцию-ретранслятор. Наша основная цель — этот шлюзовой отсек.

На экранах наших визоров вспыхнула отметка отсека. Он нам хорошо знаком. За последние три дня мы досконально изучили его и все возможные варианты боевой обстановки.

— Там мы объединимся с Железными Руками из клана Вургаан, — говорит Вра’кеш. — Это почетная задача.

Между их кланами крайне натянутые отношения. Уверен, они надеются, что инициативы со стороны другого Легиона будут приняты лучше.

Десятеро из нас несут прорывные щиты, одолженные у Железных Рук. У нас не было времени их перекрасить, и потому мы несем эмблему X Легиона. В левой руке Вра’кеш держит малый щит, созданный им самим. Вокруг искусного устройства потрескивает силовое поле, стремительные разряды которого напоминают молнии. В правой руке избранный сжимает силовую булаву, выполненную в форме рычащей головы саламандры. Я улыбаюсь про себя, представляя, как она разит убийц наших братьев.

Мы полны решимости. Вулкан велел нам быть стойкими, и потому мы должны держаться. Но также мы испытываем мрачную радость. Новички нашей группы принесли вести…

Тело примарха так и не было найдено. Он мог выжить.

Я уверен в этом. По какой-то причине я знаю, что это так. Я чувствую эту истину своими сердцами — она согревает их словно огонь, разожженный в кузнечном горне, который слишком долго стоял холодным, покинутым.

«Громовой ястреб» приземляется за считанные секунды. Пилоты сразу выпускают штурмовую аппарель, не откачав предварительно воздух из десантного отсека, и мы выходим наружу, с ног до головы покрытые инеем от замерзших в пустоте газов. Мы открываем огонь ещё до того, как корабль снова взлетает, поднимая вокруг нас тучу пыли. Облака газа и мелких обломков породы ослепляют нас на несколько секунд. Решающих секунд.

— Сомкнуть щиты! — приказывает избранный Вра’кеш.

— Расстояние до основной цели — тридцать метров, — сообщает Э’неш.

Когда пыль под воздействием инерции рассеивается, первая шеренга вскидывает щиты. Мы переходим на шаркающий шаг, скользя по сыпучему веществу, которое покрывает поверхность. Гравитация настолько слабая, что, оттолкнувшись слишком мощно ногами в силовой броне, можно навсегда улететь в космос. Шагая, мы поднимаем ещё больше пыли, которая без влияния атмосферы разлетается во все стороны диковинными рваными узорами.

— Противник! К бою!

В моем шлеме яростно вспыхивают индикаторы угрозы. Семеро наших вероломных родичей движутся на перехват.

Я выставил перед собой щит и приготовился. В нас летят болты, их пороховые заряды ярко вспыхивают в вакууме. Снаряды градом бьют по нашим щитам, шум от попаданий и взрывов доходит до моих ушей через металл. Их совокупный импульс угрожает сбить нас с ног. Оск’мани оступается. Я частично прикрываю его щитом, спасая от следующего залпа. Болты грохочут о пласталь. Оск’мани не благодарит меня, пока восстанавливает равновесие. Братьям по оружию не нужны благодарности.

Мы отвечаем. Альфа-легионеры XX-го развернуты неплотным строем, и мы расстреливаем их сосредоточенным огнем. Из наших гибнет только один. Хороший размен.

Мы снова смыкаем строй и приближаемся к шлюзу. Типовая, широко распространенная в Империуме конструкция, невзрачная пласталь. Двери расположены под углом к земле. В менее ужасные времена я повидал немало таких мест, но никогда не думал, что мне придется пробиваться в одно из них.

Избранный Вра’кеш вырывается вперед. Болты высекают искры на его тяжелой броне и отлетают в космос; одни врезаются в землю и детонируют, другие взрываются на энергетическом поле щита. Избранный примагнитил силовую булаву к бедру и вместо нее сжимает в руке мелта-бомбу. Он шагает через бурю пуль и с силой прижимает заряд к линии стыка по центру дверей. Остальные тем временем образуют вокруг него защитный полукруг.

По всей поверхности астероида бушует сражение. Железные Руки обрушиваются на Альфа-Легион с ужасающей свирепостью. Они всегда были неистовыми в бою, и гибель примарха лишь усилила эту их черту. Но если раньше Железные Руки наступали бы вместе с нами, своими союзниками, то теперь они несутся вперед, словно безрассудные Пожиратели Миров Ангрона.

Я понимаю, что при всей жестокости и несгибаемости их Легион изменился. Они сражаются, не считаясь с потерями, их волнует только уничтожение врага. Собственные жизни для них перестали иметь значение. В начале атаки они действуют вместе, но вскоре их авангард распадается. Они нападают в одиночку или небольшими группами. В их движениях я вижу дикость. Они едва держатся в строю и сражаются с безудержной яростью.

Торус станции озаряется молниеносной вспышкой взрыва, и стыковочный комплекс медленно уплывает прочь, как если бы кто-то слегка подтолкнул его. В космос вырываются мимолетные всполохи огня. Два вспомогательных судна резко отрываются от базы, волоча за собой полосы металла. Из пробоин вылетают тела — не в легионерской броне, человеческий экипаж. Твердые частицы оплетают их сияющими облаками.

Безвоздушное поле боя рассекают болтерные очереди. Единственное, что я слышу, это переговоры по воксу, но мой усиленный слух и системы брони вовсю стараются приглушить их. Какофония битвы дезориентирует ещё больше, если воспринимаешь её не напрямую.

Основные силы предателей уже на поверхности. У многих пустотные обвесы или силовые ранцы модели «Анвилус» с разведенными в стороны выпускными плечами, через которые отработанный газ из охлаждающих контуров поступает в сопла стабилизаторов, помогая маневрировать. Это дает врагу преимущество в проворстве, но на нашей стороне преимущество в ярости. Железные Руки сражаются как обезумевшие.

— Готово! — выкрикивает Вра’кеш.

Мы впускаем его в наш круг из щитов и отходим. Термическая бомба вспыхивает жгучим белым светом. А вслед за ней и большая часть двери, которая стекает внутрь шлюза, словно расплавленный пластек. Заряд мелта-бомбы иссякает, и металл начинает медленно остывать. Космос холоден, но в нем нет среды для переноса тепла, и оно уходит посредством прямого излучения.

Вместе с пузырем воздуха из бреши вырываются брызги крови и ошметки плоти, — кого-то протащило через очень маленькое отверстие. Затем наружу вылетают болты. Мы прикрываемся щитами, пока Ту’ваш и Юфат подбираются к дверям, чтобы раздвинуть их расширительными клешнями. Незакрепленные предметы и вопящих трэллов Легиона затягивает в безмолвие вакуума. Они отскакивают от наших щитов и присоединяются к облаку обломков, собирающемуся около станции.

И вот мы внутри.

У станции белые коридоры, ярко освещенные потолочными люмен-панелями. Сектора обозначаются полосками разных цветов. Здесь они красные.

Гравипластины поддерживают силу тяжести приблизительно терранского уровня. Мы не рискуем полагаться на них и активируем магнитные замки на ботинках, готовясь к тому, что пластины откажут. И действительно, как только мы проникаем в комплекс, противник намеренно отключает систему искусственной гравитации.

Внутренний пустотный шлюз не был запечатан. Внутри него пятеро Альфа-легионеров. Ширина коридора позволяет двигаться только по трое в ряд, поэтому мы не можем воспользоваться численным преимуществом. Враги отступают вглубь комплекса, отстреливаясь на ходу.

Мы наступаем, как на параде. Медленно шагаем, держа строй, прикрываясь щитами от вызванного разгерметизацией ветра. Предатели отступают, двигаясь практически в ногу с нами. Мы проходим мимо людей, вцепившихся в аварийные поручни и борющихся с бурным потоком воздуха. Их глаза расширились от страха, а лица стали фиолетовыми. Интересно, понимают ли они, что происходит? Они служат Альфа-Легиону из верности, или же из страха? Они хоть знают, что вообще творится в Галактике? В самом деле, не все же они поголовно подлые предатели? В ходе Крестового Похода меня время от времени посещали подобные мысли, но я отмахивался от них, пока мы очищали один несогласный мир за другим. Теперь они кажутся более уместными. Ничего не подозревающих людей можно было бы спасти от самих себя, рассказав им правду об этой войне.

Наших Железноруких родичей не тревожат подобные сомнения. Они врываются вслед за нами через пробитые двери и убивают всех, кто попадается им на глаза.

Ветер стихает. Этот отсек испустил дух.

Два оставшихся Альфа-легионера бросаются к боковому коридору, идущий последним прикрывает отход. Один, пригнувшись, отскакивает назад, его болты пробивают дыры в наших прорывных щитах. Хоть и предатели, но они всё ещё космодесантники, и их боевая подготовка впечатляет.

Системы брони вычленяют кое-что интересное из трескотни вокса и передают эту информацию мне. В шлеме стоит непрерывный гомон, голоса друзей и врагов. Наши силы пробились на станцию в нескольких местах.

— Железные Руки довершат зачистку этого участка. Переходим к основной цели! — приказывает Вра’кеш. — Захвату астропатического ретранслятора.

Сопротивление незначительное. Мы ускоряем шаг, проходим через незапертую дверь в коридор с разреженной остаточной атмосферой. От предыдущего отсека он отличается разве что акустикой. Здесь звуки передаются не только по воксу.

— Сюда, — говорит Вра’кеш, показывая направление силовой булавой.

Коридор расширяется и мы оказываемся под куполом из бронестекла, обозревающим пустоту. Сквозь изогнутый потолок видна башня ретранслятора. Её флероны, выполненные в форме орлов Императора, обезглавлены, а иллюминаторы сияют зловещим красным светом. Обрамляют эту картину пылающие корабли и скопления обломков.

Возле двойных дверей, через которые можно попасть в сервисный выступ, сражаются Альфа-легионеры и Железные Руки. И эти Железные Руки не из нашей штурмовой группы.

— Поможем им, братья! — приказывает Вра’кеш.

Мы бежим к ним, выкрикивая новый боевой клич нашего Легиона.

— Вулкан жив!

Мы убиваем врагов плечом к плечу с Железными Руками. Среди мертвецов стоят семеро воинов в потрепанной чёрной броне, на всех символика клана Атраксиев. Значит, это они сообщили нам о военной базе XX Легиона. Двое Железноруких разворачиваются и без единого слова выходят в дверь, ведущую к ретранслятору.

Их лидер подходит к нам.

— Благодарю за помощь, — искренне говорит он.

А затем остальные Железные Руки открывают по нам огонь.

Брат Крайдо оседает на пол с пробитым шлемом. Юфор падает, тщетно пытаясь остановить кровь, хлынувшую из разбитого горжета. Раньше такая атака могла бы шокировать и дезориентировать нас.

Но не теперь, когда мы уже привыкли к предательствам.

Мы сближаемся и переходим в рукопашную. Нас больше, и мы устали от измен. Вра’кеш испытывает свое сверхмощное оружие в деле. Силовая булава описывает широкую дугу и врезается в нагрудник одного из Железноруких. Вспышка силового поля щита останавливает нисходящий удар цепного меча, после чего гибнет ещё один противник.

Я тем временем борюсь со своим соперником. Никаких болтеров, только сила и ловкость. Я выкручиваю ему правую руку, а он делает мне подсечку; мы оба падаем на пол, он оказывается сверху.

Сквозь красные линзы его шлема я вижу пышущие ликованием глаза. Он хватает меня за наплечник и с силой встряхивает.

— Я — Альфа и Омега, глупец, — рычит он. — И мы вам не враги.

Я вовремя замечаю в руке легионера бронебойную гранату. Выкрутившись, я с такой силой отшвыриваю его, что он отлетает наверх к бронестеклу. Детонация уничтожает левую руку воина и разносит купол.

Взрывная разгерметизация выбрасывает труп в пустоту. Меня тащит следом, но Э’неш хватает меня за руку. Он примагничен к полу и без труда удерживает мое тело. Раздается рев сирен, и над расколотым куполом с лязгом захлопываются взрывозащитные заслонки. Ветер тут же стихает.

Все ложные Железные Руки мертвы. Однако они добились своей истинной цели.

На вершине тонкого белого насеста рушится объятый пламенем астропатический ретранслятор.

Потрясенный этим зрелищем Вра’кеш ослабляет хватку на рукояти булавы, и оружие со стуком падает на пол.

— Я не понимаю, — раздается голос брата Ки’шена.

— Лазутчики, — говорит Да’ив, пиная один из трупов. Похоже, остальные носили настоящие доспехи Железных Рук, но не этот. Броню перекрасили недавно, и там, где во время боя содралась краска, сияет синий цвет Альфа-Легиона.

— Но с чего бы им притворяться Железными Руками, чтобы заставить нас атаковать их же аванпост? — недоверчиво спрашивает Э’неш.

— Похоже, мы не единственные расколотые Легионы, брат, — тихо отвечает Ки’шен.

Вра’кеш качает головой.

— Если они были верны, то почему открыли огонь? Бессмыслица какая-то.

— Он что-то сказал брату Донаку, — произносит Да’ив. — Что именно?

— Я не слышал, брат, — ответил Ки’шен.

Остальные отвечают так же.

— Что он сказал? — спрашивает меня Вра’кеш.

Я не отвечаю. Огненный Змий подходит ко мне вплотную. В своем терминаторском доспехе он гораздо выше и внушительнее меня.

— Что. Он. Сказал? — снова спрашивает избранный.

Но я не могу сказать, и потому эта истина останется нерассказанной.

По крайней мере, пока.

После ещё одной небольшой задержки я, наконец, решаю покрасить второй наплечник. Как только я закончу с ним, моя броня будет полностью соответствовать геральдике Легиона. Этот момент очень важен. Облачившись в доспехи, я вновь стану былым Донаком. Внешне. Но, боюсь, в душе я уже никогда не буду прежним, и потому не трачу время на раздумья или выражение почтения.

Я включаю электрокисть. Поршни в нагнетателе начинают тихо стрекотать. Воздух застилают мелкие зеленые брызги.

Через несколько секунд наплечник, как и положено, покрыт блестящей зеленью Саламандр. Я чувствую, как что-то колыхнулось у меня в груди — может, это зарождающийся оптимизм? Я переключаю кисть на жёлтую краску, жду, пока очистится распылитель, после чего начинаю выводить вдоль нижнего края трафаретные языки пламени.

На это уходит четверть часа. Я с головой погрузился в работу.

Закончив, я замираю. Теперь я должен добавить великую эмблему. Голову дракона.

Но я медлю. Что-то кажется неправильным.

Я кладу электрокисть на стол и беру в руку боевой нож. Стиснув наплечник что есть сил, я вонзаю острие клинка в металл, сдирая краску. Но этого мало — я должен оставить след на металле, заклеймить его, как в свое время клеймили меня. Клинок с визгом скребет по керамитовой коже, покрывающей пласталь. Металл крепок, но я крепче. Я стискиваю зубы и погружаю острие в безупречный сплав, разрушая то, что привел в порядок лишь пару минут назад.

Снимаемая клинком керамитовая стружка скручивается в спираль. Миллиметр за миллиметром я вырезаю голову саламандры прямо в металле. Конечно, я мог бы воспользоваться своими инструментами для гравировки и закончить эмблему за пару минут, но смысл моего труда не в этом.

Смысл в борьбе.

— Брат, что ты делаешь?

Я оборачиваюсь. Позади меня стоят Оск’мани и Э’неш. Кажется, они встревожены тем, что я порчу свое снаряжение, но я игнорирую их и возвращаюсь к работе. Я почти закончил. Мне всё равно, понимают они меня или нет. Они тоже должны это сделать.

На пол падает последний завиток металла. Я поднимаю наплечник. Эмблема получилась немного неровной, но вполне узнаваемой. Грубые царапины бликуют на свету, из-за чего кажется, будто голова двигается.

Так сделал бы Джо’фор, хочу сказать я. На Исстване он вырезал такие же головы саламандр на броне наших врагов, чтобы они знали — те, кто верен Императору, ещё живы, и принесут им возмездие за предательство. Я делаю это в память о нем и нашем деле. Джо’фор был прав. Теперь нас много, и вместе мы сможем закончить то, что начали на Исстване V.

Эта эмблема на наплечнике — подходящая дань уважения. А также обновление клятвы мести.

Но я не могу говорить. Пока ещё не могу.

Я смотрю на своих братьев, моля, чтобы они поняли меня. Э’неш кивает и кладет руку мне на плечо.

— Вулкан жив, — шепчет он.

Я киваю. Правда это или нет, мы выстоим.

Я возвращаюсь к работе.

Я затупил свой нож. Я должен наточить его вновь.

Грэм Макнилл

ДРУГОЙ

I

Согласно бортовым часам с исстванского позора прошло три года. А по ощущениям больше. Намного больше. Три чертовых года охоты за хныкающими осколками Легионов, уничтоженных на черных песках. Долг, который не доставлял ему никакого удовольствия, хоть он и понимал его необходимость.

Три года XVI Легион завоевывал славу без него, сражаясь на передовой новорожденной войны.

Это причиняло боль. Много боли.

Но он был, прежде всего, истинным сыном и понимал важность выполнения приказов. Столь долгая разлука с братьями и Луперкалем была сродни отсечению раскаленным клинком кусочков его души.

Оставляя в ней ту же пустоту, что и после смерти Верулама Моя.

Чувствовали ли воины X Легиона то же самое, узнав о смерти своего генетического владыки? Опустошение и тщетность. Необходимость нового смысла, чтобы заполнить эту пустоту. Это ли заставляло их продолжать сражаться перед лицом неизбежного истребления?

Жажда смысла, когда не было никакого смысла?

Он описал свои чувства лишенному плоти воину Железных Рук, взятому в плен год назад в безвоздушном остове последнего из пустотных ульев Момеда.

Его звали Тарбис из клана Фелг, но кроме этого он больше ничего не сказал им. Допрос Легионес Астартес при помощи пыток был бесполезным занятием. Вдвойне бесполезным, когда речь шла о Железноруком.

Вместо причинения боли он пытался сломать Тарбиса рассказами о Феррусе Манусе.

— Я видел смерть твоего генетического прародителя на Исстване, — сказал он пленнику во время одного из частых визитов в камеру. — Я смотрел, как Фениксиец рыдает, сняв голову с плеч брата-примарха. А знаешь, что еще я увидел, когда пал Горгон? Я увидел, как в еще живых Железноруких гаснет желание сражаться. Они просто сдавались. Один за другим они складывали оружие, и их вырезали словно свиней. Все ради того, чтобы умереть рядом со своим отцом. По-своему вполне благородно.

Конечно же, все это были выдумки — на Исстване он видел только умирающих Саламандр — но они глубоко ранили Тарбиса. Снова и снова он пытался сломать своего пленника при помощи безысходности и отчаяния, но Тарбис сопротивлялся до последнего металлического и насыщенного маслом вдоха.

Последние слова, покинувшие губы Железнорукого, были одновременно проклятьем и угрозой. Имя, которое ему пришлось выучить.

Шадрак Медузон.

Он засмеялся и наклонился поближе к умирающему Тарбису, чтобы последние услышанные Железноруким слова окончательно сломали его.

— Ты разве не слышал? — сказал Тибальт Марр. — Я уже убил Шадрака Медузона.

Небеса над Двеллом ярко пылали пламенем, окрасившим носы входящих в атмосферу кораблей. К магистру войны вернулся Тибальт Марр со своими воинами. Они завершили переход в систему семь дней назад и на полной скорости направились к пятой планете. Тем не менее, остовы многочисленных кораблей, орбитальных батарей и дрейфующих на фиксированных и постоянно уменьшающихся орбитах осадных судов заставляли их проявлять осторожность при подходе к Двеллу.

Море Энны сияло, словно овальное медное зеркало, отражая лучи садившегося солнца и порожденные небесами атомные пожары. Оно напомнило Марру огромное янтарное око в центре нагрудника Луперкаля.

Капитан направил «Грозовую птицу» еще ниже, огибая беспорядочный набор эклектических строений, образующий в неглубокой рифтовой долине город Тижун.

Только огромный бледно-желтого цвета некрополь на вершине плато представлял хоть какую-то гармонию формы. Марр знал, что он назывался Мавзолитикой и был старше Империума на тысячелетия.

То, что его воссоединение с братьями произойдет в тени дома мертвых, было вполне уместно.

Марр пролетел над массивной громадой здания, задрав нос гордой «Грозовой птицы». Демонстрация в честь Луперкаля и заявление о триумфальном возвращении одного из его истинных сынов. Да, можно было совершить обычную посадку, но он и его воины заслужили право на некоторое самодовольство.

Они сразили опасного военачальника и разбили его армию. Это стоило небольшой игры на публику.

В едином строю с кораблем Марра летело десять «Грозовых птиц», раскаленные борта которых отмечали следы победы. Марр сделал еще один круг, прежде чем, наконец, отдал приказ на посадку. Зайдя со своей любимой северной стороны, он перевел штурмовой корабль в вертикальный полет.

А затем резко, по-военному посадил тяжелую машину.

Оставив послепосадочные проверки и протоколы трэллу-сервитору Легиона, Марр отстегнул ремни и прошел в десантный отсек.

Кисен Сибаль с отделениями уже поднялся. Сержант Сибаль был хтонийцем до костей мозга. Воином старой закалки, тем не менее, достаточно разумным, чтобы идти в ногу со временем. Человек с его опытом давно заслуживал звания капитана, но Сибаль хорошо знал, где его место.

Одного взгляда жестких серых глаз, в которых пылало темное пламя Хтонии, было достаточно, чтобы даже капитаны помимо воли уступали ему.

Избранные воины Марра построились, горя желанием воссоединиться с Легионом. Сибаль стал по правую руку Марра, Сион Азедин — по левую. Рука ротного чемпиона никогда не покидала обмотанной кожей рукояти погребального меча. Эфес переделали, чтобы прикрепить посмертную маску, ранее принадлежавшую легионеру Железных Рук.

— Отлично смотримся, не так ли? — спросил Сибаль.

Марр усмехнулся и кивнул сержанту, поместив шлем с поперечным гребнем на сгиб руки. Передняя штурмовая рампа опустилась с визгом пневматики.

Красновато-коричневый свет залил горячий воздушный поток, поднятый выхлопными газами «Грозовой птицы».

Марр вдохнул запах Двелла.

Сухая, пряная атмосфера. Соленый ветер с моря и легкий запах все еще тлеющих тяжелых металлов. Затяжной смрад едких консервантов.

Капитан спустился по рампе твердым и уверенным шагом, к нему вернулась давно отсутствующая целеустремленность. Он вышел из тени «Грозовой птицы» на опаленную пласкритовую площадку, недавно возведенную на краю плато. Припавшие к земле в клубах горячего пара десантно-штурмовые корабли походили на чешуйчатых хищников.

— Легион ожидал нас, ведь так? — спросил Азедин.

У Марра не было ответа.

Капитан не ждал триумфа, сравнимого с улланорским. Он надеялся, но серьезно не рассчитывал на присутствие Гора Луперкаля. А вот на несколько рот Сынов Гора вполне.

В дальнем конце площадки стояли четыре воина. Трое были его братьями, а четвертый — незнакомцем. Их количество вызвало у Марра укол тревоги. Ничего определенного, просто всплеск беспричинного беспокойства.

Первого капитана Эзекиля Абаддона было невозможно с кем-либо спутать.

Тибальт Марр, 18-й капитан Сынов Гора.

Огромный и свирепый воин, чья бритая голова с развевающимся пучком волос выделяли его во всем XVI Легионе. Рядом с Абаддоном стоял Фальк Кибре, из-за громадного доспеха воин-гигант выглядел еще больше.

Выражение угловатого и патрицианского лица третьего воина было холодным и сухим. Он был похож на магистра войны, но лишен его динамизма. Истинный сын, по мнению Марра, но незнакомый ему.

А вот при виде Маленького Гора Аксиманда Марр впервые испытал настоящий шок. Он постарался скрыть его, но судя по выражению лица Аксиманда, у него ничего не вышло.

Маленький Гор протянул руку, прежде чем Марр открыл рот.

— Добро пожаловать на Двелл, Тибальт, — сказал Аксиманд, его обезображенное лицо двигалось так, словно мышцами под кожей управляли невидимые струны. Он по-прежнему был легко узнаваемым истинным сыном, но каким-то совершенно другим. Марр не смог решить, больше или меньше стал Аксиманд похожим на их повелителя.

— Маленький Гор, что… — начал Марр, но Аксиманд покачал головой.

— В другой раз, — ответил Аксиманд. — Скажем, у выкованной на Медузе стали очень острое лезвие, и хватит об этом.

— Как скажешь, — согласился Марр легким кивком головы.

— Итак, к нам вернулся Другой, — произнес Абаддон с подобием усмешки, которая, тем не менее, больше походила на предсмертную маску на погребальном клинке Азедина. — Или это Иной, я никогда не мог отличить вас…

Скверная шутка Абаддона разожгла в Тибальте гнев.

— Ты никогда не умел шутить, Эзекиль, — ответил он. — Верулам умер на луне Давина. Так что я больше не Другой, и точно не Иной. Теперь я просто Тибальт Марр. Капитан Тибальт Марр.

Абаддон нахмурился, но к большому удивлению Марра не стал реагировать на колкость.

Опережая обострение, Аксиманд шагнул к капитану Восемнадцатой и положил руку на его наплечник. Маленький Гор мягко, но решительно повернул Марра к полированным каменным стенам Мавзолитики.

— Мы встретились в пограничном месте, — сказал он. — Месте, где жизнь и смерть не так далеки друг от друга, как нам хотелось бы. Подобающе вспомнить покойника, которого мы знали. Эзекиль не собирался проявлять неуважение к памяти Верулама. Не так ли, Эзекиль?

— Нет, — подтвердил Абаддон сквозь сжатые зубы. — Не собирался.

Аксиманд кивнул и отступил на шаг.

— Видишь? Восстановление Морниваля открыло Эзекилю новые ресурсы сочувствия и смирения.

Слова Аксиманда заставили Марра улыбнуться, пока до него не дошел весь смысл сказанного. Это объяснило смутную тревогу, которую почувствовал Тибальт, когда увидел четырех воинов.

Остальные заметили осознание в его глазах.

— Он не знал, — сказал незнакомец. — Ну конечно, как он мог узнать?

Марр повернулся к нему, отметив его низшее звание.

— Кто ты и почему говоришь со мной так, словно мы равны?

Воин коротко кивнул, едва достаточно, чтобы продемонстрировать уважение.

— Прошу прощения, капитан Марр, — ответил он. — Меня зовут Граэль Ноктуа из Двадцать Пятой Заколдованной.

— Ты всего лишь командир отделения, — заметил Марр.

— Да, — согласился Ноктуа. — Пока.

— И ты в Морнивале? Все вы?

Ноктуа кивнул, и Марр увидел холодный блеск безжалостно расчетливого ума. Ему стало интересно, видят ли это остальные.

— Нам нужно было восстановить наше братство, — пояснил Аксиманд. — Сейчас более чем когда-либо.

Марр кивнул, желваки натянулись, как в растяжки в крыле «Грозовой птицы».

— А Луперкаль? — спросил он. — Он одобрил?

— Да, — подтвердил Абаддон, и Марр почувствовал, как нож в спине погрузился чуть глубже.

Фальк Кибре шагнул вперед и хлопнул по рукам Марра. Они никогда не были близки, но Марр всегда уважал честность и грубоватую прямоту командира юстаэринцев.

— Хорошо, что ты вернулся, — сказал Кибре. — Потратил время на ликвидацию нескольких выживших оборванцев, а?

— Ты не поставил их в известность? — спросил Сибаль. — Расскажи, что ты сделал.

— Ты о чем? — спросил Аксиманд.

Марр вздохнул и сказал:

— О том, что военачальник Десятого Легиона по имени Шадрак Медузон сплотил этих выживших оборванцев в весьма значительную силу. Мы уничтожили его флот в Ариссаке.

Увидев озадаченную реакцию на свое заявление, Марр почти сразу же понял: что-то не так.

— Нет, Тибальт, — отозвался Аксиманд. — Боюсь, Шадрак Медузон очень даже жив.

Он должен был умереть.

Именно эта мысль не давала покоя Марру, когда он просматривал некачественную пикт-запись «Огненных хищников», обстреливающих с бреющего полета Купол Возрождения. Высокоскоростные снаряды пронизывали решетчатое строение, взрывая криоустановки и уничтожая механизмы, которым было тысячи лет.

«Огненные хищники» кружили, поливая яростным огнем из носовых и бортовых орудий. Башня, которую венчал купол, вспыхнула подобно пылающему гейзеру.

В этом куполе находились Гор, Мортарион и Фулгрим.

Встречу братьев прервала предпринятая попытка обезглавить три Легиона.

Не будь нападение направлено против его примарха, Марр восхитился бы таким дерзким решением. Тем более осуществленным вслед за неудавшимся покушением Белых Шрамов.

Столь долгое ожидание демонстрировало уровень терпения, с которым Марр до сих пор не сталкивался в его отношениях с Шадраком Медузоном. Проведенный Тибальтом абордаж «Короны пламени» многое рассказал ему об этом человеке: его хитрости, решительности и гибкости. Также дерзости и желании нанести сильный ответный удар, которое можно было использовать в своих целях.

Но терпение? Нет, это достоинство он не ассоциировал с военачальником Железного Десятого.

Мог Медузон быть живым? Сбежать из бойни в системе Ариссак? То поражение было столь сокрушительным, а истребление столь полным, что чье-либо бегство казалось невозможным. Марр видел гибель флагмана Медузона, наблюдал, как его скрученный корпус разрывается на куски взрывами реакторов и варп-имплозиями.

Марр покачал головой и снова сосредоточился на пикт-записи, полученной от сервитора-дрона, которого привлекли внезапный шум и вспышки света.

Конец наступил неожиданно.

Один из штурмовых кораблей смялся, словно раздавленный неотвратимой гравитацией черной дыры.

Затем там оказался Гор Луперкаль.

У Марра перехватило дыхание.

Он просмотрел запись уже дюжину раз, и все равно мощь магистра войны потрясала. Луперкаль запрыгнул на нос штурмового корабля, который удерживал на цепи Повелитель Смерти, и одним ударом Сокрушителя миров уничтожил нос «Огненного хищника». После чего перепрыгнул на последний корабль и разрубил его гаргрот.

Это был самое невероятное, что видел в своей жизни Тибальт.

Пикт-съемку накрыли помехи, когда, наконец, прибыли штурмовые корабли Сынов Гора и сбили все, что не носило эмблему Ока Гора. Марр потянулся вперед и нажал переключатель из слоновой кости, чтобы заново запустить запись. В световой вуали восстановилось изображение купола.

Марр сидел в центральном внутреннем дворе здания, которое в прошлом могло быть виллой богатого торговца, но в данный момент всего лишь пустым мраморным строением. Оно располагалось на верхних склонах рифтовой долины на расстоянии пешей досягаемости от Мавзолитики, где по слухам Гор Луперкаль общался с замороженными мертвецами Двелла.

Марр в течение пяти дней предавался размышлениям на вилле. Известие о выжившем Шадраке Медузоне лишило его возможности преподнести триумфальные новости. То, что у примарха не оказалось времени для него, было маленьким чудом.

На плитах с черными прожилками в беспорядке лежали две дюжины инфопланшетов. Устройства хранили записи о вражеских действиях за последние три года, начиная с Исствана. Капитан одержимо изучал их на протяжении пяти дней, благодаря эйдетической памяти запомнив каждую деталь содержимого планшетов.

Марр подобрал ближайший и снова просмотрел сохраненную на нем информацию.

Акты саботажа, перерезанные линии снабжения, уничтоженные топливозаправочные астероиды и масса партизанских стычек, в которых вражеские силы атаковали, отступали, а затем снова атаковали.

Гвардия Ворона снова и снова.

Беспорядочный характер каждого удара, и, что более характерно, обособленность от других атак мешали Марру и любому другому понять их важность. Но при рассмотрении нападений в качестве частей одного целого, становился очевидным едва заметный намек на непреклонную, решительную и упорную волю.

Железную волю.

Марр не видел ничего определенного, но каждый фрагмент был дразнящей уликой, указывающей на один неоспоримый вывод.

Шадрак Медузон и в самом деле был жив.

Не просто жив, но поднимал грозную бурю с помощью новых навыков и нового уровня хитрости, сплавленных в огне его мнимой гибели.

Прогнозируемый разгром Медузона стал следствием постисстванского потрясения. Военачальник Железных Рук сражался так же, как и всегда, единственным известным ему способом, собирая какие только возможно ресурсы в новую армию.

Таким был путь X Легиона. Если машина ломалась, они делали все необходимое, чтобы она снова заработала, меняя вышедшие из строя детали тем, что попадалось под руку. Медузон вполне логически расширил это кредо, включив легионеров Саламандр и Гвардии Ворона в свои соединения.

И это чуть не сработало.

Марр уничтожил объединенный флот Медузона, но на выслеживание рассеянных флотилий на внешних рубежах системы ушло намного больше времени.

В конце концов, выжившие оказались слишком разрознены и психологически надломлены, чтобы выдержать свирепое и мстительное преследование Марра. Конечно, были подразделения, которые избежали уничтожения, но он счел их незначительными раздражителями, едва достойными внимания.

Покушение на Двелле стало призмой, пролившей совершенно новый и устрашающий свет на такую точку зрения.

Марр наклонился и поднял глиняную амфору с вином, которая каким-то чудом пережила падение города. Легионер нашел ее наполовину пустой в подвале. На его вкус напиток был слишком слабым, но он поддерживал пламя внутри, пока генетически улучшенный метаболизм боролся с алкоголем.

Вино было кислым, но сейчас у всего был такой вкус.

Марр бродил по пустым залам виллы, отпивая из амфоры и размышляя над тем, что случайные атаки на присягнувшие магистру войны силы были вовсе не случайными.

Ему следовало поделиться своими подозрениями с Гором, но при этом нужно было обладать абсолютной уверенностью в своей правоте.

Чрезмерная уверенность выставит параноиком, прыгающим по теням и видящим угрозы там, где их не было. Если уверенность будет недостаточной, то Луперкаль без долгих слов отстранит его от командования и отправит в арьергардные эшелоны забытых воинов, чьи имена история не сочтет нужным запомнить.

Но разве это уже не случилось?

Сколько еще раз его обойдут вниманием? Сколько раз проигнорируют? Другой и Иной, два прозвища, безразличных к индивидуальному героизму Тибальта Марра и Верулама Моя.

Марр знал, что о нем думают в Легионе. Пунктуальный, деятельный и умелый. Надежный, но не заслуживший славы, подобно Седирэ, Абаддону или, видимо, Граэлю Ноктуа. Даже блистательные победы Марра среди холмов Убийцы не изменили его репутацию.

Он вспомнил стратегиум «Мстительного Духа» на ранних этапах войны на Убийце. Там был Локен, коварно оставивший его нудным заботам Яктона Круза. Старый воин был пережитком прошлой эпохи Легиона, человеком, который всегда давал советы, хотя их редко просили.

— Я не стану Вполухом, — произнес Марр, направившись по покрытому коврами коридору на верхние этажи виллы. Стены украшали многочисленные портреты людей, явно связанных генетическим родством.

Только под самой новой картиной не было таблички с датой смерти. На него смотрела женщина в нарядной одежде и дорогих украшениях, довольно привлекательная благодаря роскошному образу жизни и легкой пластической хирургии.

— Этот прекрасный дом принадлежал тебе? — спросил капитан у портрета. — Что ты чувствовала, когда потеряла его? Когда твои мечты растоптали сапоги Сынов Гора.

Портрет, конечно же, не ответил.

— Ты вообще еще жива? Возможно, сбежала в глубинку, чтобы переждать войну. А может, укрылась в других своих владениях или в доме друга.

Марр отступил от портрета и швырнул амфору о стену. Сосуд разбился, и вино забрызгало картину, стекая гранатовыми каплями по позолоченной раме.

— Это не имеет значения! — закричал он. — Что бы с тобой ни случилось, теперь ты ничто. Какими бы ни были твои успехи, они только пыль на ветру. Все твои труды, твоя преданность, кровь, пот и слезы… все пролито напрасно.

Он обернулся, услышав, как внизу открывается дверь. Раздались шаги по мрамору. Слишком тяжелая поступь, чтобы принадлежать кому-то другому, кроме легионера.

— Тибальт? — выкрикнул голос, разносясь эхом по вилле. — Ты здесь?

Марр вернулся к вершине прекрасной лестницы из мрамора и оуслита, которая разделялась посередине, изгибаясь вниз двумя симметричными арками. Внизу ждал Маленький Гор Аксиманд, стоявший в центре мозаичного пола из цветных стеклянных плиток, которые изображали буколические сцены из пасторальной старины Двелла.

— Что тебе нужно?

— Поговорить, — ответил Аксиманд. — Как старым друзьям после долгой разлуки.

Марр направился вниз по лестнице, как должно быть делала хозяйка дома, встречая гостей. Аксиманд терпеливо ждал, с насмешливым выражением на новом лице рассматривая Марра. На поясе висел огромный клинок из хтонийской вороненой стали, чье зазубренное лезвие остро нуждалось в починке.

— Я хочу, чтобы ты знал: я предложил твое имя, — сказал Аксиманд. — Для Морниваля.

— Но меня отвергли.

— Эзекиль знает, что ты хорош, а из его уст это величайшая похвала.

Марр дошел до подножья лестницы.

— Но он, тем не менее, отверг мое назначение, — сказал Марр. — Что в некоторой степени объясняет, почему он не оторвал мне голову за оскорбление на посадочном поле.

Аксиманд кивнул.

— Я убеждал его проявить сочувствие. Некоторое время спустя он согласился.

Марр усмехнулся. Маленький Гор многие годы был его настоящим другом, но чтобы исцелить последнюю рану, нанесенную гордости Тибальта, требовалось нечто большее, чем утешительные слова.

— Почему меня отвергли в этот раз? — спросил Марр. — И пожалуйста, не пытайся жалеть меня.

— Хорошо. Эзекиль не считает, что ты потянешь такую должность, — сказал Аксиманд.

Марр заскрежетал зубами от такого пренебрежительного отзыва.

— Он продвигал своих людей, — продолжил Аксиманд. — Холериков вроде Кибре, Таргоста и Экаддона, но нам был нужен баланс. Я надеялся, что ты после возвращения станешь тем, кто обеспечит его.

— Баланс? — спросил Марр. — Но ты все-таки согласился на Вдоводела? Интересно, ты правильно понимаешь суть баланса?

— Ты знаешь Эзекиля, — сказал Аксиманд, пожав плечами. — Как только ему в голову что-то взбредет, то его почти невозможно переубедить.

— Так вот почему ты предложил Граэля Ноктуа. Один человек его, другой — твой.

— Как-то так, — ответил Аксиманд, и Марр уловил что-то еще, другую причину, стоявшую за предложением кандидатуры Ноктуа. Ему стало интересно, осознавал ли ее сам Аксиманд.

Капитан Восемнадцатой вздохнул и сказал:

— Я бы предложил тебе вина, но думаю, разбил последнюю амфору в Тижуне.

— Жаль.

— Нет, оно было не очень.

Аксиманд улыбнулся, и даже на новом лице теплота улыбки была искренней.

— Так что делать воинам, если не пить?

— У тебя с собой меч, — заметил Марр. — Можем пофехтовать.

— Это поможет?

— Ты о чем?

— Поднять твое настроение, — сказал Маленький Гор. — Кажется, тебе это нужно.

— Верно, — сказал Марр. — В центре вилле есть внутренний двор, который подойдет в качестве арены. Бери этот чудовищный меч и пошли драться.

— Скорбящий, — произнес Аксиманд.

— Что?

— Мой меч зовется Скорбящий.

— Мне знакомо это чувство, — отозвался Марр.

II

— Чепуха, — заявил Абаддон, бросив инфопланшет на мерцающий обсидиановый стол. — Они хотят, чтобы ты так думал.

Сыны Гора собрались в одном из погребальных залов Мавзолитики, в которых граждане Двелла могли встретиться и пообщаться со своими предками. Морниваль выбрал темный и мрачный восьмиугольный зал с полукруглыми нишами, располагавшимися через одинаковые промежутки в стенах, для своих недавно начавшихся встреч.

Они собрались по просьбе Марра, чтобы выслушать его подозрения о растущей угрозе Шадрака Медузона.

Аксиманд сидел перед светящимся гололитом, свет которого резко выделял кровоподтеки на лице и заплывший глаз. Их спарринг на вилле выдался жестким и изматывающим, и Марр с честью вышел из него. Аксиманд оказался прав: схватка подняла настроение Марру, очистив мысли и частично раскрепостив его.

Маленький Гор изучил энтоптическое изображение взаимосвязанных символов.

Каждый отмечал район атаки на силы Сынов Гор или их союзников с распространяющейся цепочкой последствий, связанных с другими нападениями и их результатами.

Схема очень напоминала паутину — Марр почти мог представить в ее центре светящегося паука.

Или железный кулак.

— Совсем наоборот, — произнес Аксиманд. — Если Тибальт прав, то они хотят, чтобы мы отмахнулись от них, сочли их несущественной угрозой, пока не станет слишком поздно.

Граэль Ноктуа разложился веером инфопланшеты, прокручивая одновременно многочисленные информационные потоки.

— Или прав Эзекиль, и все это лишь шумовой эффект, чтобы заставить нас думать, будто огромные силы действуют по неведомому плану, и вынудить магистра войны отвлечь силы для борьбы с ними.

Из всех морнивальцев Ноктуа до сих пор задавал самые проницательные вопросы. Аспекты, над которыми сам Марр не размышлял, противоположные точки зрения и опровержения в стиле адвоката дьявола. Все это вызывало у капитана Восемнадцатой ощущение, словно он предстал перед военно-полевым судом, имея в качестве доказательств своей правоты только косвенные улики и слухи.

Абаддон мерил шагами помещение, его безграничная энергия не позволяла ему долго сидеть на одном месте. Кибре сидел напротив Аксиманда, с видимым усилием сдерживая себя, чтобы не последовать примеру Первого капитана.

— Если это правда, — медленно произнес Фальк Кибре, постучав по ближайшему инфопланшету, — не кажется тебе, что Гор Луперкаль догадался бы?

Возвышение до Морниваля явно пошло на пользу Кибре.

Удивленный Тибальт никак не ожидал подобной зрелости от Вдоводела. Капитан юстаэринцев задал один единственный вопрос, который заставил Марр задуматься над своими выводами. Марр колебался, зная, что рискует, предполагая у магистра войны хоть какой-то недостаток.

— Луперкаль сосредоточен на Терре, — сказал Тибальт. — Это мешает ему видеть то, что находится у нас за спиной.

Абаддон остановился.

— А ты говорил, что он не подходит для Морниваля, — сказал Аксиманд, засмеявшись.

Первый капитан переводил свой грозный взор с Марра на Аксиманда.

— Еще один, считающий, что знает войну лучше магистра войны, — произнес Абаддон, качая головой. — Здесь ничего нет, Марр, всего лишь много дыма без огня. Ты был на Исстване и знаешь, что мы сделали там. Ты, в самом деле, считаешь, что Луперкаль мог быть настолько беспечен, чтобы дать уйти воинам в количестве, достаточном для создания настоящей угрозы?

Марр знал, что он находился на зыбкой почве. Согласиться с Абаддоном означало публично раскритиковать их примарха, и даже Аксиманд не одобрил бы настолько открытое несогласие.

В данной ситуации домыслы были опасны, поэтому Марр держался фактов.

Он наклонился над столом и переключил гололит на прокручивающиеся диаграммы, которые выглядели как генеалогические деревья, но по факту представляли боевые составы Легионов.

— Это полная картина вражеских сил, развернутых на Исстване, как и было предсказано в начале штурма, — сказал Марр, разделив голограмму на три колонки — серебристую, зеленую и черную. — Железные Руки, Саламандры и Гвардия Ворона. Смотрите.

По мере того как Марр добавлял отчеты о потерях и полном истреблении частей, значки, обозначающие вражеские подразделения, один за другим сменялись со светло-голубого цвета на красный. Этот процесс напомнил Марру отравление спорыньей, которое апотекарий Ваддон у него на глазах изучал в крови инфицированного разведчика ауксилии.

— Несмотря на то, что они наши враги, по-прежнему стынет кровь от вида гибели такого количества легионеров, — признался Ноктуа.

— Не будь глупцом, — отозвался Абаддон. — Вместо того чтобы горевать о смерти врага, лучше скажи спасибо, что ты не на его месте.

Наконец, обновление голограммы закончилось, и осталась только жалкая тень былой славы лоялистов.

— Насколько можно судить по сравнительным спискам погибших и восстановленной бронетехнике, эта цифра наиболее точно отражает число воинов, вероятно, сбежавших с Исствана.

Красные символы уничтоженных подразделений Легионов исчезли, и Марр объединил оставшиеся отметки. Они не сложились так же аккуратно, как первоначальная диаграмма, но ведь это был не боевой состав, а всего лишь представление тех частей, которые, возможно, пережили резню.

— Посмотрите на то, что осталось, на что мы не можем рассчитывать, — сказал Марр. — Держу пари, их больше, чем вы думали, не так ли? Приблизительно двадцать две тысячи воинов в общей сложности, плюс минус несколько тысяч. Это не та сила, от которой мы можем просто отмахнуться.

— Насколько же больше их сбежало с Исствана, чем мы думали, — произнес Абаддон. — И все же это не доказывает, что за всеми этими атаками стоит Шадрак Медузон или что у него есть какой-то глобальный план. Он организовал сопротивление на Двелле, но мы нанесли ему поражение. Ты разбил его в Ариссаке. Если он командующий, то ему весьма скверно дается война с нами. Это только беспокоящие атаки, и если посмотреть на ситуацию шире, они бессмысленны.

— В самом деле? — спросил Марр, толкнув инфопланшет к Абаддону. — Медузон грозил поднять против нас бурю, и именно это он сделал. Посмотри, чего добились эти бессмысленные атаки. Целая рота Сынов Гора отвлечена с передовой. Месяцы ушли на обеспечение безопасности путей снабжения, усиление защиты захваченных систем и, что более важно, замедлилось наступление на Терру.

Абаддон врезал кулаком по столу и по зеркально-черной поверхности разошлись трещины, добежав до каждого члена Морниваля.

— Хватит! Из-за того, что Медузон один раз ушел от тебя, ты думаешь, что он теперь повсюду. Ты, в самом деле, считаешь, что мы доложим о твоих бреднях Луперкалю? Нет, Тибальт, возвращайся в свою роту и готовь ее к войне. В течение недели мы покинем Двелл и отправимся за более значимым трофеем.

— Ты не покажешь это Луперкалю? — спросил Марр.

— Нет, — ответил Первый капитан. — Мы не покажем.

— А остальные согласны?

Как и предполагал Марр, Кибре кивнул. Ноктуа тоже, но он, по крайней мере, задумался над своим решением.

Аксиманд положил руки на стол, но надежды Марра на то, что Маленький Гор примет его сторону, быстро развеялись.

— Думаю, в этом что-то есть, Тибальт, но я должен согласиться с братьями по Морнивалю, — сказал он. — Если эта угроза настолько серьезна, как ты считаешь, то потребует такого уровня ресурсов для ее ликвидации, что сильно ослабит наше наступление на Терру.

Марр медленно кивнул и переключил гололит с объединенных списков выживших на изображение галактической спирали. Исстван мерцал бледным ореолом лазурного света, Терра — мутным желтым пятном, нуждающимся в чистке.

— Спросите себя вот о чем, Морниваль, — сказал Марр, указав на темную бездну космоса между голубым и желтым точками. — Кто знает, сколько времени остатки этих расколотых Легионов купили Императору и его воинам для укрепления, перегруппировки и подготовки? Насколько ближе мы были бы сейчас к Терре, если бы не они?

Он наклонился вперед.

— И я скажу еще кое-что. Если за этими атаками стоит Медузон, тогда у него есть план, и ситуация будет только ухудшаться.

Кисен Сибаль и Сион Азедин ждали его в вестибюле с колоннами за внутренними покоями Мавзолитики. Марр прошел мимо них, держа шлем на сгибе правой руки и сжимая левой рукоять меча. Он продолжал идти быстрым шагом, пока Сыны Гора не оказались на обожженных гранитных ступенях Мавзолитики, с которых открывался вид на море Энны.

— Полагаю, прошло не очень, — нарушил тишину Сибаль.

— Нет, — ответил Марр. — Не очень.

— А от примарха ничего не слышно? — спросил Азедин.

— Ничего.

— Но вижу, ты все так же одержим своей идеей, — сказал Сибаль. — Без разрешения и полномочий?

Марр взглянул на пылающее небо и кивнул.

— Больше, чем когда-либо.

Вылазки к точке Мандевилля системы Двелл совершались редко, так как, вопреки названию, такие участки космоса крайне редко были фиксированными. Термин в равной степени относился к любому пункту, достаточно удаленному от гравитационного колодца звезды для осуществления безопасного перехода в варп. В сущности, всякая точка на воображаемой сфере, окружающей звезду, могла быть точкой Мандевилля, высмеивая тем самым любую попытку защитить ее.

Пилоты и астропаты местной системы, конечно же, знали точки на такой сфере, где царство эмпиреев и реальное пространство пересекались под бОльшими углами, допуская более плавный варп-переход.

Занимая районы космоса шириной в десятки тысяч километров, то были заколдованные пространства, где непостижимые голоса бормотали непристойности, а в тенях таились призраки.

И такие точки могли охраняться.

Три корабля Сынов Гора величаво следовали к центральной точке прыжка Двелла, известной в пределах системы под названием Врата Азофа. Эсминцы «Геликан», «Кашин» и фрегат «Последователь Луперкаля» ощетинились рулями и шпилями, подобно бронированным кулакам на лике космоса.

Небольшая флотилия шесть дней как покинула Двелл, и быстро преодолела астероидный пояс между седьмой и восьмой планетами. Командовавший с мостика «Последователя Луперкаля» Марр держал корабли в плотном строю, пока они летели между пунктами маршрута к Вратам Азофа.

Астероиды были продуктами процесса возникновения системы миллионы лет назад и остались дрейфовать на орбите вокруг солнца. Каждый кусок безжизненной породы диаметром в сотни километров плыл сквозь космос, подобно бесцельному страннику. Тысячи километров отделяли каждый астероид от ближайшего соседа, из-за чего пересечение пояса становилось сравнительно простым делом.

Космическая пыль и удары микрометеоритов уносили частицы абляционного покрытия корпусов кораблей, засоряя тем самым сектора местных ауспиков ложными показаниями и фантомными образами.

Если на корабли XVI Легиона готовилась атака, лучшего места было не найти. Несмотря на это, капитаны кораблей не пытались скрыть свое присутствие. Космос будоражили непрерывные вокс-переговоры, активная работа сюрвейеров и высокоэнергетические электромагнитные импульсы.

Ни одна из станций ауспика на кораблях Сынов Гора не показывала следов вражеского присутствия.

Хотя Марр на это и не рассчитывал.

По крайней мере, пока.

Проблемы начались со сбоев в работе двигателей «Последователя Луперкаля». Из-за нестабильности используемой в ядрах реактора плазмы, космический корабль нуждался в обширной вентиляции двигательной системы. И ни один капитан не мог позволить себе засорение вентиляционных шахт пустотной пылью, не рискуя при этом возвратным ударом газов в ядра реакторов.

Когда магистр двигателей отправил сообщение на мостик «Последователя Луперкаля» о лавине сбоев на инженерных палубах, Марр сразу же отключил реакторы.

Три капитана срочно провели вокс-переговоры по обсуждению наилучшего плана действий. По оценке магистра двигателей сервиторам понадобится тринадцать часов для очистки вентиляционных шахт, и поэтому Марр отдал приказ «Геликану» и «Кашину» продолжить путь.

Два корабля на позиции было лучше, чем ни один.

«Последователь Луперкаля» бросит якорь в тени астероида и присоединиться к флотилии после восстановления работы двигателя.

Прошло одиннадцать часов, прежде чем они засекли станцией перехвата первый намек на другой корабль. Марр застыл на командном троне, когда магистр ауспика поднял кулак — высохший, сросшийся коготь.

— Капитан Марр, — обратился он булькающим хором дюжины чередующихся голосов. — Приближается корабль.

— Класс?

— Судя по тоннажу быстрый ударный крейсер. Разумы на его борту явно связаны с Медузой.

Последнюю информацию Марр не ставил под сомнение.

Пустоту вокруг «Последователя Луперкаля» прочесывали больше чем машины. Запертая в кромешной тьме носового отсека группа отмеченных варпом астропатов была соединена с сенсориумом при помощи нейронных шипов, введенных в клиновидно-мозжечковые тракты.

Как объяснили Марру, они ощущали вибрации в пространстве между реальным миром и варпом.

Адепты Механикума в темных мантиях за три года охоты за флотом Медузона модифицировали системы ауспика «Последователя Луперкаля», что дало Сынам Гора заметное преимущество против Железных Рук.

Корабль мог насколько возможно затаиться, и все равно запертые астропаты «Последователя Луперкаля» найдут его, если разумы на борту будут пылать достаточно ярко.

А судя по светящемуся изображению на обзорном экране, разумы на этом корабле пылали очень ярко.

Магистр Ауспика когда-то принадлежал к легионерам Сынов Гора, но сейчас он был кем-то одновременно большим и меньшим, нежели трансчеловек. Его измененное тело полулежало на гравитационном кресле, пронизанное десятками кабелей и трубок с кипевшими внутри жидкостями. Голову окружала решетчатая конструкция, а верхушку черепа венчали многочисленные инвазивные импланты. Эти устройства полностью изменили синаптическую структуру мозга магистра для улучшения процесса передачи образов от астропатов и отображения их подходящим образом.

— Похоже, ты прав, — сказал Сибаль, его серые глаза следили за сверкающим следом приближающегося космолета. — Они наблюдали за нами. Кто знает, как долго…

Марр кивнул.

— Это имеет смысл, — сказал он. — Наш флот последним из XVI Легиона прибыл в Двелл, а такой сбор говорит о готовящейся более крупной передислокации. Я не могу представить, чтобы Шадрак Медузон не захотел бы узнать о следующем ходе Луперкаля.

— Значит, он оставил корабль в засаде, чтобы следить за нашими передвижениями.

— Да, но кто бы ни командовал этим кораблем, он — Железнорукий до мозга костей, — сказал Марр. — И не смог противиться желанию уничтожить врага в астероидном поясе.

— Тем хуже для него.

— Кто скажет, что мы бы не поступили так же, если бы погиб Луперкаль? На какой риск мы бы пошли, чтобы отомстить его убийцам?

Сибаль пожал плечами, несклонный допускать, что мог совершить такой просчет. Вместо этого он сменил тему, указав на магистра ауспика.

— Хоть… это и доказало свою пользу, не таков должен быть конец для воина Легиона, — сказал Сибаль.

Марр кивнул, соглашаясь.

— Мне это тоже не нравится, сержант, но результат говорит за себя.

Вокс Сибаля застрекотал, и сержант приложил два пальца к уху. Выслушав, он кивнул.

— Вражеский корабль в пяти тысячах километров и приближается к кормовой подфюзеляжной четверти, — доложил магистр ауспика.

— Подходит сзади ниже, — произнес Марр. Классическая тактика прорывателей. Они собираются нанести нам повреждения, а затем взять на абордаж.

— Воины Азедина ждут твоего приказа, — сообщил Сибаль, не скрывая своего желания принять участие в штурме.

Марр усмехнулся.

— Не волнуйся, Кисен, ты получишь свой шанс на битву, — сказал Марр. — Мы оба получим.

Идеальное уничтожение. Безупречно исполненное. Смерть врага сама по себе стала бы желанной, но смертельный удар, нанесенный с такой машиноподобной точностью по собственному Легиону магистра войны, сделает этот маневр особенно приятным.

Скоростной ударный крейсер клана Вургаан «Горгорекс» был старым и почтенным еще до предательства Гора. Он с боем прорвался из системы Исстван с отрядом потрясенных легионеров, состоявшим в основном из Железных Рук. Но в нем было немало Саламандр, а также горстка Гвардейцев Ворона.

Вургаан был гордым и обособленным кланом, и поэтому экипажу «Горгорекса» хорошо подошел новый метод войны, навязанный им после Исствана.

Командовал кораблем железный отец X Легиона Октар Ульдин. Он провел крейсер под вышедшим из строя «Последователем Луперкаля», используя для маневрирования только минимальные импульсы тяги. Железнорукие действовали исключительно на основе внешних оптических данных, так как риск обнаружения вражеским кораблем работы ауспика был слишком велик.

Ульдин смотрел, как три корабля направляются к Вратам Азофа, и загрузил их показания в корабельную базу данных, анализируя скорость, вооружение и индивидуальные особенности.

Любые сведения по вражеским кораблям были бесценны, ведь у космических кораблей, как и у воинов, были свои сильные и слабые стороны, которые можно было использовать.

Легионные реестры идентифицировали фрегат «Последователь Луперкаля», эсминцы «Геликан» и «Кашин». Все они были известны Железным Рукам после того, как новости о катастрофическом сражении в Ариссаке просочились через заведомо изолированную сеть ударных подразделений.

«Геликан» — крупнейший из двух эсминцев — немного медленнее реагировал при перекладывании руля на левый борт. Корабль тяжело поворачивал из-за многократного ремонта брони правого борта, о чем говорили многослойные плиты, наложенные поверх друг друга. «Кашин» отличала задержка на несколько секунд в маневровых двигателях, эту слабость более проворный враг мог использовать в свою пользу.

И как сейчас обнаружилось, у «Последователя Луперкаля» были проблемы с дефлекторами вентиляционных каналов. Его реакторы перегревались гораздо сильнее допустимых норм. Если вентиляционные шахты не очистят в скором времени, корабль разорвет на куски без всякой помощи «Горгорекса».

При полном увеличении изображения на обзорных экранах были видны старательно чистящие вентиляционные каналы команды сервиторов. Они напоминали рои муравьев, копошащихся вокруг чешуйчатых ляжек степного левиафана.

В обычных обстоятельствах Ульдин не стал бы атаковать. Согласно переданным через секретные трансляторы и зашифрованным по коду высшего приоритета приказам он должен был следить и ждать. Наблюдать и докладывать.

Вургаан так не поступал, особенно когда перехваченные вокс-переговоры между вражескими кораблями подтвердили, что «Последователь Луперкаля» был флагманом капитана XVI Легиона Тибальта Марра.

Несомненно, это был тот самый Тибальт Марр, чью голову поклялся снять Шадрак Медузон. И угроза обнаружения стоила любого риска.

Верхние торпедные трубы были заряжены и готовы.

Они убьют экипаж этого корабля, а затем вышвырнут из системы Двелл одним высокоинтенсивным импульсом ускорения. Корабль больше никогда не увидят, его исчезновение навсегда останется необъяснимой космической загадкой.

— По моей команде, запускайте, — сказал Ульдин.

— Они готовятся к запуску, — доложил Сибаль.

— Ответный залп по моей команде.

— Рискованно позволить им стрелять первыми.

Марр покачал головой.

— Нет, это единственный способ подпустить их достаточно близко, — возразил он. — Как только мы встряхнем пустоту достаточным количеством крови, на поживу явятся акулы. А ты ведь знаешь первое правило пустотной войны?

Сибаль осклабился и произнес:

— Будь акулой.

Первая волна абордажных торпед вылетела из «Горгорекса» почти в тот же миг, когда нижние орудия «Последователя Луперкаля» выпустил веер противоабордажных снарядов.

Обладающие гораздо меньшей массой ракеты Сынов Гора преодолели дистанцию между двумя корабля за время, необходимое абордажным силам, чтобы покрыть всего сотню километров.

Чуть больше двухсот наполненных шрапнелью метровых труб взорвались, образовав летящие на сверхзвуковой скорости облака вращающихся осколков. Из-за блокировки систем управления торпед вплоть до конечных участков траектории, у них не было ни единого шанса избежать завесы. В результате половина целей была уничтожена или сбита с курса.

Орудийный огонь накрыл уцелевших, и еще больше абордажных торпед взорвалось, прежде чем приблизиться к «Последователю Луперкаля» на расстояние пяти километров.

Орудия ближней дальности уничтожили оставшиеся цели, когда те вошли в заключительную фазу сближения.

Только одна торпеда уцелела и сумела пробить корпус фрегата.

Авакол Хурр, один из самых устрашающих командиров прорывателей Восемнадцатой роты, ждал этого со своими забрызганными кровью воинами.

Ни один вражеский легионер так и не ступил на борт «Последователя Луперкаля».

Поняв, что его спровоцировали на атаку, Октар Ульдин немедленно изменил курс. Двигатели «Горгорекса» запустились, но из-за длительного пребывания в дрейфе им понадобилось время, чтобы выйти на полную мощность.

«Последователь Луперкаля» в этом времени не нуждался, его двигатели были разогреты для поддержки иллюзии, будто ядра реактора находятся на грани перегрузки.

Марр развернул фрегат, давая, по мере стремительного приближения к своей цели, свободу действия многочисленным батареям носа и правого борта. Добыча стала охотником, и «Горгорекс» от носа до кормы накрыли лучи лазеров большой мощности.

Его пустотные щиты еще не были подняты, и по верхней броне пробежались взрывы, превращая бронеплиты в расплавленный шлак и вскрывая отсеки. Выброшенные в космос сервы и слуги мгновенно замерли.

«Горгорекс» задрожал от боли, но это был корабль Железных Рук — гордый и непокорный. Щиты, наконец, активировались, пока крейсер стоически переносил ранения, подобно боксеру, который знает, что не может выиграть бой, но держится на ногах до последнего гонга. Двигатели выдохнули пламя из сопел, готовые вырвать корабль из неравного боя.

В этот момент взорвались кормовые помещения. Это шквал торпед с кормового сектора попал в цель и разорвался внутри обтекателей двигателей.

Выскочив из-за астероидов, которые скрыли их стремительные развороты, «Геликан» и «Кашин» эффективно разрушили любые надежды «Горгорекса» на бегство. Двигатели корабля X Легиона исчезли в плазменной короне, за которой тянулись сверкающие серебристые шлейфы вытекающего в пустоту кислорода.

Два эсминца маневрировали на близкой дистанции. Их орудия сдирали щиты крейсера, в считанные минуты уничтожая целые сектора защиты, после чего взялись за орудия ближнего действия. Эсминцы отошли с безупречной синхронностью, как только на «Горгорекс» упала тень.

Угловатая и смертоносная, подобно клинку убийцы на лике солнца.

«Последователь Луперкаля» лег в дрейф так близко, что в пространстве между ним и «Горгорексом» заплясало полярное сияние из-за соприкосновения оставшихся пустотных щитов. Лопатки генератора выбросило в ослепительных волнах отдачи. Космос пылал синим, пурпурным и багровым пламенем.

В обычных условиях вместимость «Последователя Луперкаля» не позволяла запускать ударные корабли, но его грузовые отсеки открылись и три «Грозовые птицы», которые на время перехода с Двелла были прикованы к палубе, вывалились в космос.

Они дали полный газ и устремились к подбитой добыче. Экипаж «Горгорекса» мог только беспомощно наблюдать и ждать неминуемого штурма.

Две минуты спустя корпус крейсера был пробит.

III

— Разве они не знают, что разбиты? — спросил Сибаль, выглянув из-за укрытия и выстрелив в боковое ответвление главного коридора. Ответный огонь изрешетил переборку за его спиной.

В ледяной невесомости закружились шрапнель и металлические осколки. Позади легионеров из вырезанной мелтой бреши в отсеке севшего на «Горгорекс» штурмового корабля вырывался конденсирующийся воздух.

Полдюжины Сынов Гора — почетная стража Марра — расположившись вокруг шестиугольного коридора, вели ответный огонь. Отсутствие верха и низа, как относительных понятий, было преимуществом при бое в невесомости.

Затрещала вокс-связь, и раздался голос Сиона Азедина:

— Ты бы стал сдаваться врагу, который считает тебя проигравшим? — сказал чемпион, приготовив погребальный клинок за боевым щитом. Украшавшее его Око Гора блестело в охлажденном пустотой коридоре инистым налетом.

— Нет, но я из Шестнадцатого, — сказал Сибаль. — Даже Железный Десятый не сравнится с нами.

— Кажется, они считают иначе, — заметил Азедин.

— Тогда наступил момент избавить их от этой глупости, — сказал Марр, подняв широкоствольное оружие, взятое у одного воина из отделения поддержки.

Волкитная кулеврина со всеми ее зубцами, охлаждающими трубками и плотным кольцом фокусных дисков больше подходила для стрельбы по легкобронированным целям, но и в замкнутом пространстве была чрезвычайно смертоносным оружием.

— С каких это пор капитан соизволяет брать в руки кулеврину? — спросил Азедин, для которого протоколы ведения боевых действий обладали первостепенной важностью.

— Когда хочет, чтобы работа была сделана вчера, — ответил Марр и нажал спусковой крючок. Жгучий луч сфокусированной энергии устремился в боковой проход. Он поразил дальнюю стену и взорвался клубящимся облаком едкого пламени. Ослепительные языки сверкали с невероятной и шокирующей яркостью.

В вакууме криков не было.

— Азедин, — вызвал Марр чемпиона. — Вперед.

Сион Азедин вылетел из-за укрытия со сверхъестественной скоростью. Движение при низкой гравитации с использованием сапог с магнитными подошвами было обычно замедленным и утомительным.

Чемпион Марра избежал подобных проблем.

Вместо этого он прыгал от стены к стене, отталкиваясь руками и ногами, словно пружинами. Чемпион уклонился от выпущенных пуль и, в последний раз оттолкнувшись от потолка, рухнул на палубу среди ошеломленных солдат, переживших волкитный выстрел.

Сапоги зафиксировались на металлической палубе, а меч забрал жизни. В воздухе подобно красным аркам повисли брызги крови.

Марр выпустил волкитное оружие, оставив его плавать в невесомости.

— Пошли, — приказал он, и остальные воины почетного отделения последовали за ним на врага. Он не ждал встретить здесь сопротивление, так как большая часть боевой мощи корабли погибла в пустоте.

По всему вражескому кораблю отделения прорыва стекались к стратегическим целям: системам жизнеобеспечения, реакторам, двигательным отсекам. Последнее, что хотел бы Марр — это позволить уцелевшим членам экипажа уничтожить свой корабль. Он был нужен капитану целым.

Конструкцию космического корабля пронизывали многочисленные коридоры, но только один вел на командный мостик.

Именно он был целью Марра.

К тому времени как капитан и его воины достигли главного коридора, Сион Азедин убил всех, кто там был. Шесть тел парили в переходе, оставляя за собой багровые шлейфы. Капля крови коснулась наплечника Марра, окрасив эмблему Легиона.

Капитан повернулся и направился по коридору к блокирующему устройству мостика. Оборонительные орудия не стреляли, что говорило об их неисправности или же отсутствии боеприпасов. Скорее о первом. Высокомерие Железных Рук привело к убеждению, что их никогда не возьмут на абордаж.

В треске помех голоса докладывали о захваченных секторах корабля. Сопротивление было яростным, но минимальным. Очевидно, что этот корабль действовал с сокращенным до предела экипажем.

То, что они вообще сумели управлять крейсером и сражаться, было достойно восхищения. На дисплее капитанского визора отобразилась схема корабля, на которой легионеры Марра обозначались бледно-голубым цветом.

— Авакол, приведи ко мне своих прорывателей, — приказал Марр.

Несколько секунд спустя он почувствовал вибрацию от тяжелых шагов — по главному коридору приближалось демиотделение прорывателей Рукала.

Их вел Авакол Хурр, вспыльчивый воин с большой любовью ко всему, что взрывалось. Он был вооружен покрытым запекшейся кровью громовым молотом, а железная броня была покрыта грязной смесью из океанического зеленого и ржавых пятен.

Прорыватели никогда не счищали кровь с боевого доспеха, и Хурр не был исключением. Он служил рядовым в ходе освобождения Джубала Секундус, но в кровавых межкорабельных боях над Исстваном заслужил свою должность.

Марр ткнул большим пальцем на дверь мостика.

— Открой ее.

Сержант прорывателей кивнул и поднял громовой молот.

— С удовольствием.

Марр ворвался на мостик через разбитый багровый вход. За ним рассыпались с поднятыми щитами и наведенными болтерами прорыватели Рукала, готовые уничтожить любое сопротивление.

Мостик был пуст.

Или почти пуст, разницы не было. В центре стоял единственный лишенный плоти воин, примагниченный к палубе и вооруженный боевой косой с фотонным лезвием. Его окружала дюжина сервиторов, оснащенных ударным и элементарным стрелковым оружием, приспособленным из инструментов.

Если Марр не ошибался, это был железный отец.

Аппаратура вокруг него была разбита и изрешечена, став непригодной к ремонту и бесполезной. Злостный саботаж был устроен, чтобы не позволить попасть в руки врага информации, хранящейся в логических машинах корабля.

Но Марру приходилось видеть, сколько информации могли извлечь из предположительно неисправных машин техномаги Механикума. Капитан знал, что некоторые ценные сведения на «Горгорексе» все еще возможно получить.

— Я Октар Ульдин, — представился железный отец. — Кто из вас псов желает умереть первым?

Марр едва не рассмеялся.

— Ты и я? В дуэли чести до смерти? Этому вас теперь учит Шадрак Медузон, даже после Ариссака?

Даже воин с таким малым количеством плоти не смог не среагировать на имя нового спасителя X Легиона.

— Он учит нас, что какая бы смерть нас ни ждала, мы встретим ее с честью, — ответил Ульдин, встав в низкую боевую стойку с косой на плече.

— Нет, — возразил Марр, — ты встретишь ее воплями от боли, когда ту немногую плоть, что у тебя осталась, мы подвергнем таким пыткам, которые даже ты не выдержишь.

Тибальт отвернулся.

— Он твой, Азедин. Пусти ему кровь, но не убивай. Он понадобится магистру войны живым.

Как Марр и предполагал, его возвращения на Двелл ждали. На что они рассчитывали, не позволив ему встретиться с магистром войны? Что он будет сидеть сложа руки и согласится с решением тех, кто, по его мнению, ошибался?

Так не поступали в XVI.

Он так не поступал. И не станет.

Двигатели «Грозовой птицы» взревели, сбрасывая тягу, шипя и испуская пар под дождем. Атмосфера Двелла платила неизбежную цену за яростную войну на низкой орбите. Многочисленные космические батареи и сухие доки, в конце концов, рухнули, и небеса над Тижуном кишели их обломками. Над горами гремел актинический гром, а на горизонте устроили пляску электрические грозы. Воздух был насыщен сильным запахом влажного пласкрита и океанской пенящейся воды. Капли дождя барабанили по земле и внешнему корпусу штурмового корабля.

Пульсирующая завеса пурпурной молнии осветила стоявших на вершине штурмовой рампы трех Сынов Гора и десантный отсек за их спинами.

— Могут быть проблемы, ведь так? — спросил Азедин.

— Могут, — согласился Марр. — Мы взялись за миссию без прямого согласия магистра войны. Да, проблемы возможны.

— Но то, что мы узнали, — вставил Сибаль, — от одного присутствия Железных Рук, от Ульдина, это чего-то стоит. Иначе, какой был смысл?

— На это я и надеюсь, — сказал Марр.

— Могут быть проблемы, — повторил Азедин, обхватив своими слишком тонкими пальцами рукоять погребального меча. — Нас могут лишить званий. Должностей. Чести.

— С нами могут поступить гораздо хуже, — заметил Сибаль. — Ты видел изменения в Легионе, то, что с собой принес Эреб. Возвращаются старые хтонийские обычаи. Я не говорю, что я против, но от некоторых из них отказались по веским причинам.

Марр выпрямился.

— Мы задерживаемся, а нам это не пристало. За мной.

Он спустился по рампе и обнаружил, что его ждут не четверо, а пятеро воинов. Четверых он ожидал, но вот пятого…

Гор Луперкаль. Примарх.

Облаченный в вороной с отливом доспех огромных размеров, он был титаном среди гигантов. Свирепое око на нагруднике пылало янтарем, в то время как темная щель в центре, казалось, рассматривала Марра с полным безразличием. Плечи Луперкаля покрывала шкура с затвердевшей от смолы шерстью, поверх одного из покатых наплечников выступали длинные верхние клыки.

С легкость, с какой Марр мог держать тонкий инфожезл, Луперкаль сжимал в левой руке невообразимо тяжелый и выкованный из холодного железа Сокрушитель Миров. На правую руку примарха были надеты лезвия жнеца, разрывающее оружие, настолько же превосходящее молниевый коготь, насколько легионер был сильнее смертного солдата.

Но Тибальта притягивало лицо примарха, одновременно прекрасное и безжалостное. Лицо, которое было первоисточником Легиона. Разве его переименование после Ксенобии не подтвердило всего лишь то, что они все знали?

Каждый в Морнивале называл себя истинным сыном, как и сам Марр, но они были бледными копиями совершенства магистра войны. Только Аксиманд, несмотря на жуткое хирургическое возрождение, ближе всех приблизился к сути Луперкаля.

В этот миг Марр осознал, насколько ужасающей она была.

Он опустился на одно колено. Мгновение спустя его примеру последовали Азедин и Сибаль.

— Повелитель, — начал Марр, но ощущение огромного веса на плече не позволил ему сказать больше.

На его доспех опустился Сокрушитель Миров, и только могучая сила магистра войны не позволяла оружию раздавить Марра. Гор держал громадную и тяжелую булаву на вытянутой руке, на что никто из присутствующих не был способен.

— Ты был занят, Тибальт? — спросил Гор.

— Я сражался с нашими врагами, повелитель, — ответил Марр, не поднимая головы.

— Я так и думал. Сам составил план операции и провел ее моими кораблями.

Марр, наконец, осмелился поднять голову, и когда встретился с глазами магистра войны, по его позвоночнику пробежалась дрожь. Лучшие чем он люди пасовали перед этим железным взглядом. Армии предпочитали сложить оружие, нежели выступить против этого смертного бога. И все же за этой демонстрацией гнева Марр уловил веселый блеск. Понадеявшись на свою правоту, капитан понял, что есть только один вариант ответа.

— Так и есть, повелитель, — ответил Марр. — Чтобы доказать, что сломленные воины, оставленные нами на Исстване, больше не сломлены. Они организованы и слажены.

Гор убрал Сокрушителя Миров с плеча Марра.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он.

— Потому что он скажет мне, — ответил Марр, поднявшись и поманив Авакола Хурра из «Грозовой птицы». Окровавленный прорыватель и его товарищи-убийцы вывели из штурмового корабля Октара Ульдина. Шею Железнорукого окольцовывал шипастый боевой ухват, обжигавший искрами электрического разряда плоть и металл воина. Железный отец шел неуклюже из-за болевых сигналов, стимулировавших его искусственные нервы.

— Один из Железного Десятого, — сказал Гор. — Ты схватил его в этой системе?

— Вместе с кораблем, — ответил Марр. — Он притаился возле Врат Азофа, следил за нашими передвижениями и передавал информацию Шадраку Медузону.

— Ты не можешь знать этого наверняка, — вмешался Абаддон.

— Не могу? — вспылил Марр. — Пока ты почивал на лаврах, я принял меры. Ты был таким уверенным в собственной доблести и никогда не признавал, что другой Легион может быть таким же умелым, стойким и упорным, как наш. А знаешь что? Они и в самом деле сильны и отвечают ударом на удар!

Гор вмешался и, обхватив Марра за наплечники, заключил в крепкие объятия.

— Тибальт Марр, — сказал примарх, отпустив его. — Воистину, ты — сын севера, олицетворения просвещения, постижения, мудрости и разума. Ты такой же символ вечности, как и древняя Полярная звезда.

— Благодарю, повелитель, — сказал Марр, но Гор еще не закончил.

— Тем не менее, древние люди Старой Земли считали север местом тьмы и относились с подозрением и даже ужасом. Великий Шекспир говорил о демонах, «что владыке севера покорны».

— Не понимаю, повелитель, — сказал Марр, когда Авакол Хурр заставил Октара Ульдина опуститься на колени перед магистром войны.

— Я хочу сказать, что ты был слишком долго вдали от братьев, — ответил Гор, один из убийственных когтей поднял окровавленный подбородок Ульдина. Глаза железного отца были вырезаны погребальным клинком Азедина, и теперь из глазниц Железнорукого свисали только перерезанные кабели.

— Что ты стал одиноким волком, охотником, который лучше всего работает в одиночку.

— О чем вы говорите, владыка? Об изгнании?

— Нет. Прав ты или нет, Тибальт, но обойдешься мне дорого, — произнес Гор. — Если ты прав, и Медузон поднимает за нашими спинами бурю, тогда я должен отправить воинов, чтобы найти и убить его. Если ты ошибаешься, я должен наказать тебя за неповиновение. Так что мне делать?

— Я не ошибаюсь, — уверено заявил Марр.

Гор минуту разглядывал его, словно взвешивая, какой выбор обойдется ему дешевле. Но веселый блеск в его глазах никуда не делся, и Марра задумался, видят ли его остальные воины, или даже знают ли, что Луперкаль принял решение задолго до приземления «Грозовой птицы» Марра.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Тибальт, — спросил Гор. — Преследовать эти «Расколотые Легионы»? Вытащить их из темных нор на свет? Уничтожить?

— Я хочу закончить то, что мы начали на Исстване, — ответил Марр.

— Тогда ты будешь моим пустотным охотником. Я дам тебе корабли, оружие и воинов, чтобы сделать то, что необходимо и покончить с этой угрозой.

— Повелитель? — вмешался Абаддон. — Кампания…

— Закончится победой или поражением с Тибальтом или без него, — ответил Гор, подняв Коготь и прекратив дальнейшие разговоры.

— Я отправляюсь на Молех, Тибальт, — продолжил Гор, снова устремив на него взгляд. — Скажи мне, что ты собираешься делать?

Марр с достоинством ответил:

— Я собираюсь принести вам голову Шадрака Медузона.

© Jeelus-Tei

Примечания

1

От лат. hastati (букв. «копейщики»), от hasta (гаста — древнеримское метательное копье).

2

Морское хтоническое божество из древнегреческой мифологии, бог бурного моря и чудес. Отец чудовища Сциллы.

3

Praestes — хранитель, защитник, страж (лат.).

4

Чёрная (или чёрная с полосами) древесина.

5

Voluntas Ex Ferro (лат.) — воля из железа.

6

Пластинчатый доспех, составляющий нижнюю часть кирасы.

7

Неслоистый, рыхлый, разнозернистый обломочно-пылевой грунт.

Content

Сборник рассказов
МЕДУЗОН
Ересь хоруса № 37

Дэн Абнетт МЕДУЗОН

Гай Хейли БЕЗ ЕДИНСТВА

Ник Кайм БЕССМЕРТНЫЙ ДОЛГ

Крис Райт СЕРЫЙ КОГОТЬ

Джон Френч КЛЮЧИ ХЕЛЬ

Гэв Торп ДЕЯНИЯ ВЕЧНЫ

Дэвид Эннендейл АРКАН

Гай Хейли БЕЗ ГОЛОСА

Грэм Макнилл ДРУГОЙ

I

II

III

Примечания