Тысяча и одна ночь. Том VII

Рассказ об Абу-Хассане-аз-Зияди (ночи 349–351)

Рассказывают также, что Абу-Хассан аз-Зияди говорил: «В какой-то день моя обстоятельства сильно стеснились до того, что пристал ко мне зеленщик, хлеботорговец и другие поставщики, и умножилось надо мною горе, и я не находил для себя хитрости. И когда я был в таком состоянии и не знал, что делать, вдруг вошёл ко мне один из моих слуг и сказал: «У ворот человек, паломник, который хочет войти к тебе». – «Позволь ему», – сказал я. И тот человек вошёл, и вдруг я вижу, это человек из Хорасана. И он приветствовал меня, и я возвратил ему привет, и затем он спросил: «Ты ли Абу-Хассан азЗияди?» – «Да, – ответил я, – а что тебе нужно?» И человек сказал: «Я чужеземец и хочу совершить паломничество, а со мною много денег, и мне тяжело их нести. Я хочу положить у тебя эти десять тысяч дирхемов на то время, пока не закончу паломничества и не вернусь, и если караван возвратится и ты не увидишь меня, то знай, что я умер, и деньги подарок тебе от меня, а если я вернусь – они мои». И я сказал ему: «Будь по-твоему, если захочет Аллах великий!» И он вынул мешок, а я сказал слуге: «Принеси мне весы!» И слуга принёс весы, и тот человек отвесил деньги и вручил их мне и ушёл своей дорогой, а я призвал поставщиков и заплатил мой долг…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятидесятая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот пятидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Хассая аз-Зияди говорил:

«А я призвал поставщиков и заплатил бывший на мне долг, и стад широко тратить, говоря про себя: «Пока он вернётся, Аллах пошлёт нам что-нибудь от себя». А когда миновал день, слуга вошёл ко мне и сказал: «Твой друг хорасанец у ворот». И я сказал: «Позволь ему!» И хорасанец вошёл и сказал: «Я собирался в паломничество, но пришла ко мне весть о смерти моего отца, и я решил вернуться. Дай же мне деньги, которые я у тебя оставил вчера».

И когда я услышал от него эти слова, меня охватила великая забота – совершенно никто не испытывал ей подобной, и я смешался и не дал ему ответа. Если бы я стал отрицать, он взял бы с меня клятву, и был бы позор в последней жизни, а если бы я рассказал ему, что распорядился деньгами, он обесславил бы меня. И я сказал ему: «Да сделает тебя Аллах здоровым! Моё жилище не защищено, и не хранилище оно для этих денег. Когда я взял твой мешок, я послал его к тому, у кого он теперь. Возвращайся к нам завтра за ним, если захочет Аллах великий!»

И он ушёл от меня, и я провёл ночь в замешательстве, и сон не взял меня в эту ночь, и я не мог смежить век. И я поднялся к слуге и сказал ему: «Оседлай мне мула». Но он сказал: «О владыка, сейчас время после сумерек и ночи ещё нисколько не прошло». И я вернулся в постель, но сон мне не давался. И я все время будил слугу, а тот возражал мне, пока не взошла заря. И слуга оседлал мне мула, и я сел, не зная куда ехать, и бросил поводья мулу на плечо и был занят мыслями и заботами, а мул шёл в восточную сторону Багдада. И когда я ехал, я вдруг заметил людей, которых я видел раньше, и уклонился от них в сторону и свернул на другую дорогу, но они последовали За мной. И, увидав, что я в тайласане[1], они поспешили ко мне и спросили: «Знаешь ли ты жилище Абу-Хассана аз-Зияди?»

«Это я Абу-Хассан аз-Зияди», – ответил я им. И они сказали: «Отвечай повелителю правоверных!» И я пошёл с ними и вошёл к аль-Мамуну, и он спросил меня: «Кто ты?» – «Человек из сподвижников кади АбуЮсуфа, из фатоихоев, знатоков преданий», – ответил я. «Изложи мне твоё дело», – сказал аль-Мамун. И я изложил ему свою историю, и аль-Мамун заплакал сильным плачем и воскликнул: «Горе тебе! Не дал мне посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует! – из-за тебя спать сегодня ночью! Когда я заснул в начале ночи, он сказал мне: «Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я проснулся, но я не знал тебя. Потом я заснул, и он пришёл ко мне и сказал: «Горе тебе! Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я проснулся, но я не знал тебя. Потом я заснул, и он пришёл ко мне, но я не знал тебя, и после я Заснул, и он пришёл ко мне и сказал: «Горе тебе! Помоги Абу-Хассану аз-Зияди!» И я не осмелился заснуть после этого и бодрствовал всю ночь, и разбудил людей и послал их тебя искать во все стороны».

Потом халиф дал мне десять тысяч дирхемов и оказал: «Это для хорасанца». И затем он дал мне ещё десять тысяч дирхемов и оказал: «Трать эта деньги широко и поправь ими свои дела». И после этого он дал мне ещё тридцать тысяч дирхемов и сказал: «Снаряди себя на это и, когда будет день выезда, приходи ко мне, я назначу тебя на должность».

И я вышел, а деньги были со мною, и пришёл в своё жилище и совершил там утреннюю молитву, и вдруг хорасанец явился. И я ввёл его в дом и вынес ему мешок и сказал: «Вот твои деньги». А он молвил: «Это не те самые деньги». – «Да», – ответил я. И он спросил: «Какова причина этого?» И я рассказал ему всю историю. И хорасанец заплакал и воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы ты сказал правду с самого начала, я не стал бы взыскивать с тебя, и теперь, клянусь Аллахом, я ничего не приму…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят первая ночь

Когда же настала триста пятьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что хорасанец сказал аз-Зияди: «Клянусь Аллахом, если бы ты сказал мне правду с самого начала, я не стал бы взыскивать с тебя, и теперь, клянусь Аллахом, я ничего не приму из этих денег, и они для тебя дозволены!» И он ушёл от меня, и я привёл свои дела в порядок и отправился в день выезда к воротам аль-Мамуна и вошёл к нему. А он сидел, и когда я предстал перед ним, он велел мне приблизиться и вынул моё назначение из-под молитвенного ковра. «Вот тебе назначение на должность судьи в Медине-почитаемой, на западной стороне, от Ворот Мира, до того, чему нет конца. И я назначил тебе столько-то и столько-то на каждый месяц, – сказал он. – Бойся же Аллаха великого, сильного и помни о том, как позаботился о тебе посланник Аллаха, да благословит его Аллах и да приветствует!» И люди изумились словам аль-Мамуна и спросили меня об их значении, и я рассказал им всю историю с начала до конца, и весть об этом распространилась среди людей».

И Абу-Хассан пребывал судьёй в Медине-почитаемой, пока не умер во дни аль-Мамуна, – милость Аллаха над ним!

Рассказ о ювелире и трех незнакомцах (ночь 351)

Рассказывают также, что у одного человека было много денег, но они у него пропали и он не имел ничего. И жена его посоветовала ему пойти к кому-нибудь из его друзей, чтобы исправить своё положение. И он пошёл к одному своему другу и упомянул ему о своей нужде, и тот одолжил ему пятьсот динаров, чтобы он открыл торговлю на них. А этот человек по началу стал ювелиром, и он взял золото и отправился на рынок драгоценностей и открыл лавку, чтобы продавать и покупать. И когда он сел в своей лавке, к нему пришли три человека и спросили его про отца, и он упомянул об его кончине, и тогда эти люди спросили его: «Оставил ли он какое-нибудь потомство?» – «Он оставил раба, который перед вами», – ответил ювелир, и пришедшие сказали: «А кто знает, что ты его сын?» – «Люди на рынке», – ответил ювелир. «Собери их, чтобы они засвидетельствовали, что ты его сын», – сказали пришедшие. И ювелир собрал людей, и они засвидетельствовали это. И тогда те три человека вынули мешок, в котором было около тридцати тысяч динаров и дорогие камни и ценные металлы, и сказали: «Это было нам поручено твоим отцом». И затем они ушли. А к ювелиру пришла женщина и потребовала у него некоторые из этих камней стоимостью в пятьсот динаров и купила их у него за три тысячи динаров. И ювелир продал ей камни. А затем он поднялся и, взяв пятьсот динаров, которые он занял у своего друга, отнёс их ему, и сказал: «Возьми пятьсот динаров, которые я у тебя занял, – Аллах помог мне и облегчил моё положение». Но его друг отвечал: «Я дал их тебе и выложил их ради Аллаха. Возьми эту бумажку и не читай её раньше, чем будешь в своём доме, и поступай так, как в ней сказано».

И ювелир взял деньги и бумажку и ушёл к себе домой, а развернув бумажку, он увидел, что в ней написаны такие стихи:

Мужи, что пришли к тебе сначала, – родные мне:

Отец его, брат и Салих, дядя мой, сын мой.

И то, что за деньги продал ты моей матери,

И деньги и камни – все пришло от меня к тебе.

И этим я не хотел тебе унижения,

Хотел лишь вознаградить тебя за смущение.

Рассказ о багдадце, который увидел сон (ночи 351–352)

Рассказывают также, что один человек в Багдаде обладал обильными благами и большими деньгами, и иссякли у него деньги, и изменилось его положение, и не стал он иметь ничего, и добывал себе пищу лишь с большими стараниями. И однажды ночью он спал, подавленный и расстроенный, и увидел во сне говорящего, который сказал ему: «Твой достаток в Каире, ищи же его и отправляйся к нему». И этот человек поехал в Каир, и, когда он прибыл туда, его застиг вечер, и он заснул в мечети. А по соседству с мечетью был дом, и Аллах великий предопределил, чтобы шайка воров вошла в мечеть и пробралась оттуда в этот дом. И обитатели дома проснулись от движения воров и подняли крики, и вали со своими людьми помог им, и воры убежали. И вали вошёл в мечеть и увидел человека из Багдада, стоявшего в мечети, и схватил его и больно побил плетьми, так что он едва не погиб, и заточил его. И он пробыл три дня в тюрьме, а затем вали призвал его и спросил: «Из какого ты города?» – «Из Багдада», – ответил человек. «А какова твоя нужда, из-за которой ты пришёл в Каир?» – спросил вали. И человек ответил: «Я увидел во сне говорящего, который сказал мне: «Твой достаток в Каире, отправляйся туда». А придя в Каир, я увидел, что достаток, о котором он мне рассказывал, – это плети, которые достались мне от тебя».

И вали засмеялся так, что стали видны его клыки, в сказал: «О малоумный! Я три раза видел во сне говорящего, который говорил мне: «В Багдаде, в таком-то квартале, есть дом такого-то вида, и во дворе его садик, и там водоём, а под ним деньги в большом количестве; отправляйся к ним и возьми их, – и не поехал, а ты по своему малоумию ездил из города в город из-за сновидения, которое тебе привиделось, и это спутанные грёзы». И потом он дал ему денег и сказал: «Помоги себе этим, чтобы возвратиться в свой город…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят вторая ночь

Когда же настала триста пятьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что вали дал багдадцу денег и сказал ему: «Помоги себе этим, чтобы возвратиться в свой город». И человек взял их и вернулся в Багдад. А дом, который описал вали, был домом этого человека, и, прибыв в своё жилище, он стал копать под водоёмом и увидел большие деньги, и Аллах расширил его достаток, и это удивительное совпадение.

Рассказ об аль-Мутеваккиле и его невольнице (ночи 352–353)

Рассказывают также, что во дворце повелителя правоверных, аль-Мутеваккиля было четыреста наложниц: двести румиек я двести туземок и абиссинок. И Убейд ибн Тахир подарил аль-Мутеваккилю четыреста невольниц: двести белых и двести туземок и абиссинок. И среди них была невольница по имени Махбуба, из уроженок Басры, и была она превосходна по красоте и прелести, изяществу и изнеженности, и играла на лютне и хорошо пела и слагала стихи и писала отличным почерком. И аль-Мутеваккиль увлёкся ею и не мог вытерпеть без неё ни одной минуты. И когда невольница увидела его склонность к ней, она возгордилась и не была благодарна за милость. И аль-Мутеваккиль прогневался на неё великим гневом и покинул её, и не позволил обитателям дворца говорить с нею, и она прожила так несколько дней. А аль-Мутеваккиль чувствовал к ней склонность, и в какой-то день утром он сказал своим собеседникам: «Я видел сегодня ночью во сне, что помирился с Махбубой». И они ответили ему: «Мы ждём от Аллаха великого, что это будет наяву».

И в то время как они разговаривали, пришла одна служанка и тихо сказала что-то аль-Мутеваккилю, и тот вышел из залы и вошёл в покой женщин. А служанка, говоря потихоньку с аль-Мутеваккилем, вот что сказала ему: «Мы услышали из комнаты Махбубы пенье и игру на лютне и не знаем причину этого».

И когда аль-Мутеваккиль дошёл до её комнаты, он услышал, что невольница поёт под лютню, хорошо играя, и говорит такие стихи:

«Хожу по дворцу, не видя, кому бы я

Пожаловаться и слово сказать могла,

И кажется, что провинность свершила я,

И нет для меня спасенья и раскаяния.

Найдётся ли мне заступник пред тем царём,

Что в грёзах для примиренья пришёл ко мне?

Но, снова когда настала заря для вас,

К разлуке он вновь вернулся, порвав со мной».

И когда аль-Мутеваккиль услышал её слова, он удивился этим стихам и такому диковинному совпадению, что Махбуба увидела сон, совпадающий с его сном. И он вошёл к ней в комнату, и, когда он вошёл в её комнату и Махбуба услышала это» она поспешила подняться и склонилась к его ногам, целуя их, и сказала: «Клянусь Аллахом, о господин, я видела его происшествие во сне вчера ночью и, пробудившись от сна, сложила эти стихи». – «Клянусь Аллахом, я видел такой же сон!» – сказал аль-Мутеваккиль, и потом они обнялись и помирились, и аль-Мутеваккиль пробыл у неё семь дней с ночами. А Махбуба написала мускусом у себя на щеке имя аль-Мутеваккиля (а имя его было Джафар), и, увидав своё имя, написанное на её щеке мускусом, он произнёс:

«О мускусом «Джафар» на щеке написавшая,

Души мне дороже, кто писал то, что вижу я!

И если персты её вдоль щёк строку вывели,

То в сердце моё они вложили не мало строк.

О ты, кого Джафар сам хранит средь других людей, –

Напитком твоим Аллах пусть Джафара напоит!»

И когда аль-Мутеваккиль умер, его забыли все невольницы, которые были у него, кроме Махбубы…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят третья ночь

Когда же настала триста пятьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда аль-Мутеваккиль умер, его забыли все невольницы, которые были у него, кроме Махбубы, – она не переставала печалиться о нем, пока не умерла, и её похоронили с ним рядом, да помилует их всех Аллах!

Рассказ о женщине и медведе (ночи 353–355)

Рассказывают также, что был во времена аль-Хакима биамр-Аллаха[2] один человек в Каире, по имени Вардан, и был он торговец бараньим мясом. И одна женщина приносила ему каждый день динар, вес которого был близок к весу двух с половиной динаров египетскими динарами, и говорила ему: «Дай мне ягнёнка», – и приводила с собой носильщика с корзиной. И мясник брал у неё динар и давал ей ягнёнка, а она давала его нести носильщику и брала его с собой и уходила в своё жилище, а на следующий день на заре приходила. И этот мясник получал с неё каждый день динар, и она делала так долгое время. И в какой-то день мясник Вардан стал думать о её деле и сказал про себя: «Эта женщина каждый день покупает у меня на динар, не пропуская ни одного дня, и покупает на деньги! Это удивительное дело!» Потом Вардан спросил носильщика в отсутствие женщины и сказал ему: «Куда ты ходишь каждый день с этой женщиной?» И носильщик ответил: «Я в крайнем удивлении из-за этой женщины. Она каждый день заставляет меня носить от тебя ягнёнка и покупает съестного, плодов, свечей и закусок ещё на динар, и берет у одного человека, христианина, две бутылки вина и даёт ему динар и заставляет меня все это нести. И я иду с нею к Садам Везиря, и потом она завязывает мне глаза, чтобы я не видал на земле того места, куда я ставлю ногу, и берет меня за руку, и я не Знаю, куда она меня ведёт. И зачтём она говорит мне: «Поставь здесь». А у неё есть другая корзина, и она отдаёт мне пустую и берет меня за руку и возвращается со мной на то место, где она завязывала мне глаза повязкой, и развязывает её и даёт мае десять дирхемов». И мясник сказал: «Аллах да подаст ей помощь!» Но он стал ещё больше думать о её деле, и возросло его беспокойство, и он провёл ночь в большом волнении. И говорил Вардан-мясник: «И наутро она пришла ко мне, по обычаю, и дала мне динар и взяла ягнёнка и отдала его нести носильщику и ушла, а я поручил лавку мальчику и последовал за шей, так что она меня не видела…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят четвёртая ночь

Когда же настала триста пятьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Вардан-мясник говорил: «И я поручил мальчику и последовал за женщиной, так что она меня не видела, и все время смотрел на неё, пока она не вышла из Каира. И я крался за ней, пока она не достигла Садов Везиря, а я все скрывался. И женщина завязала носильщику глаза, а я следовал за нею, пока она не пришла к горе. И она подошла к одному месту, где был большой камень, и сняла корзину с носильщика, и я подождал, пока она вернулась с носильщиком и пришла назад и вынула все, что было в корзине, и скрылась, и некоторое время её не было. И тогда я подошёл к тому камню и поднял его и вошёл и увидел за камнем открытую опускную дверь из меди и ступеньки, ведущие вниз. И я стал спускаться по этим ступенькам понемногу, понемногу, пока не дошёл до длинного прохода, где было много света, и шёл по нему, пока не увидел подобие двери, ведущей в комнату. И я осмотрелся по углам и увидел нишу со ступеньками за дверью комнаты, и поднялся по ним и увидел маленькую нишу с окошечком, выходившим в ту комнату. И, заглянув в комнату, я увидел, что женщина взяла ягнёнка и отрезала лучшие его части и стала их варить в котле, а остатки бросила большому медведю могучего вида. И медведь съел ягнёнка до конца, пока она стряпала. А потом женщина вдоволь поела и разложила плоды, свежие и сухие, и поставила вино, и стала пить из кубка и поить медведя из золотой чаши, пока её не охватил дурман опьянения. И тогда она сняла исподнее и легла, а медведь поднялся и упал на неё, и она давала ему лучшее, что есть у потомков Адама, пока он не кончил и не сел. Но потом он подскочил к ней и упал на неё, а окончив, сел и отдохнул, и он не прекращал этого, пока не сделал так десять раз, а после того они оба упади без памяти и стали неподвижны. И тогда я сказал в душе: «Вот время воспользоваться случаем!» И спустился вниз, а со мной был нож, который режет кости прежде мяса. И, оказавшись подле них, я увидел, что у них не шевелится ни одна жилка из-за труда, который достался им. И, приложив нож к горлу медведя, я опёрся на него и прикончил медведя, отделил ему голову от тела, и раздался великий хрип, точно гром, и женщина проснулась, испуганная, и, увидав, что медведь зарезан, а я стою с ножом в руке, вскрикнула страшным криком, так что я подумал, что дух из неё вышел, и сказала мне: «О Вардан, это ли будет воздаянием за милость!» – «О враг самой себе, – отвечал я, – разве для тебя нет мужчин, что ты делаешь это позорное дело?» И она опустила голову, не давая ответа, не спуская глаз с медведя, голова которого была отделена от тела. «О Вардан, – сказала она потом, – что тебе любезнее – выслушать то, что я тебе скажу, – и это будет причиной твоего спасения…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят пятая ночь

Когда же настала триста пятьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина сказала: «О Вардан, что тебе любезнее – выслушать то, что я тебе скажу, – и это будет причиной твоего спасения и богатства до конца века, – или ослушаться меня, и это будет причиной твоей гибели?» – «Я выбираю внимание к твоим словам: скажи мне что хочешь», – ответил я ей, и она сказала: «Зарежь и меня, как зарезал медведя! Возьми из этих сокровищ то, что тебе нужно, и иди своей дорогой».

«Я лучше этого медведя, – сказал я ей. – Возвратись к Аллаху великому и покайся, и я женюсь на тебе, и мы проживём остаток нашей жизни на эти сокровища». – «О Вардан, далеко это! Как я буду жить после него? – воскликнула женщина. – Клянусь Аллахом, если ты меня не зарежешь, я непременно погублю твою душу». – «Не возражай мне – ты погибнешь: вот каково моё мнение, и конец! Я тебя зарежу, и ты пойдёшь к проклятию Аллаха!» – воскликнул я, и затем я потянул её за волосы и зарезал её, и она отправилась к проклятию Аллаха и ангелов и всех людей. А после того я осмотрелся и нашёл столько золота и камней и жемчуга, сколько не может собрать ни один из царей. И я взял корзину носильщика и наполнил её, насколько мог, а затем я прикрыл её платьем, которое было на мне, и понёс её и вышел из сокровищницы. И я пошёл и шёл, не останавливаясь, до ворот Каира, и вдруг приблизились ко мне десять человек из приближённых аль-Хакима биамр-Аллаха, и аль-Хаким был среди них. «Эй, Вардан!» – крикнул он мне, и я ответил: «К твоим услугам, о царь!» – «Убил ты медведя и женщину?» – спросил он, и я отвечал: «Да». И тогда он сказал: «Сними ношу с головы и успокойся душою, – все богатство, которое с тобою, – твоё, и никто не станет его у тебя оспаривать». И я поставил корзину перед ним, и он открыл её и увидел и сказал: «Расскажи мне их историю, хотя я и знаю её, как будто присутствовал там вместе с тобою».

И я рассказал ему обо всем, что случилось, а он повторял: «Ты сказал правду!» А потом он молвил: «О Вардан, пойдём к сокровищам!» И я пошёл с ним к сокровищам, и он увидел, что опускная дверь заперта, и сказал: «Подними её, о Вардан, эти сокровища никто не может открыть, кроме тебя, они охраняются твоим именем и твоим обликом». – «Клянусь Аллахом, я не могу открыть их!» – воскликнул я, но аль-Хаким сказал: «Подходи с благословения Аллаха!» И я подошёл к опускной двери, и назвал имя Аллаха великого, и протянул к ней руку, и она поднялась, точно была легче всего, что бывает. «Спустись и подними то, что там есть, – никто не спускался туда, кроме того, у кого твоё имя, твой образ и твои признаки, с тех пор как сокровище туда положено, и медведь и женщина убиты тобой. Так у меня записано, и я ожидал, что это произойдёт, и так оно и произошло», – сказал аль-Хаким.

И я спустился, – говорил Вардан, – и перенёс к нему все, что было в сокровищнице, а потом он потребовал вьючных животных и погрузил все и дал мне мою корзину с тем, что в ней было, и я взял её и направился домой и открыл себе лавку на рынке».

А этот рынок существует и поныне и называется рынком Вардана[3].

Рассказ о девушке и обезьяне (ночи 355–357)

Рассказывают также, что у одного из султанов была дочь, к сердцу которой привязалась любовь к чёрному рабу, и он уничтожил её девственность, и царевна полюбила совокупление и не могла прожить без этого и одной минуты. И она пожаловалась одной из управительниц, и та рассказала ей, что никто не совокупляется чаще, чем обезьяна. И случилось, что обезьянщик проходил под окнами девушки с большой обезьяной, и девушка открыла лицо и посмотрела на обезьяну и мигнула ей глазами, и обезьяна разорвала свои путы и цепи и поднялась к ней. И девушка спрятала её в одном месте у себя, и обезьяна проводила ночи и дни в еде, питьё и совокуплении. И отец девушки догадался об этом и хотел убить её…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят шестая ночь

Когда же настала триста пятьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда султан догадался о проделках своей дочери и хотел убить её, она узнала об этом и оделась в одежду невольников, и села на коня, и, взяв с собой мула, нагрузила на него столько золота, металлов и материй, что нельзя описать, и увезла обезьяну с собой, и ехала до тех пор, пока не достигла Каира. И она поселилась в одном из домов на равнине, и стала каждый день покупать мясо у одного юноши мясника, но она приходила к нему только после полудня с пожелтевшим цветом лица и изменившимся видом, и юноша говорил про себя: «У этого невольника неизбежно должно быть диковинное дело».

И когда она однажды пришла, как обычно, и взяла мяса, юноша последовал за ней так, что она его не видела.

«И я все шёл за ней, а она меня не видела, – говорил юноша, – пока она не достигла своего жилья, которое было на равнине, и не вошла туда. И я стал смотреть на неё, стоя в стороне, и увидел, что она расположилась в своём помещении, зажгла огонь, приготовила мясо и вдоволь поела, а остаток мяса дала обезьяне, которая была с нею, и та съела сколько могла. И женщина сняла бывшую на ней одежду и надела самое роскошное женское платье из бывших у неё, и я понял, что она женщина. И затем она принесла вино и выпила и напоила обезьяну, и потом обезьяна падала на неё около десяти раз, пока женщина не обеспамятела, а после этого обезьяна прикрыла её шёлковым плащом и ушла на своё место. И я спустился в середину помещения, и обезьяна почуяла меня и хотела меня растерзать, но я поспешно вынул нож, бывший у меня, и проткнул им брюхо обезьяны. И женщина проснулась, устрашённая и испуганная, и, увидев обезьяну в таком состоянии, закричала великим криком, так что едва не погубила себя, и затем упала без памяти. А очнувшись от обморока, она сказала мне: «Что побудило тебя к этому? Ради Аллаха, пошли меня вслед за нею!» И я до тех пор уговаривал её и ручался ей, что я справлюсь с тем, с чем справлялась обезьяна, имевшая столь частые сношения, пока страх женщины не успокоился. И я женился на ней, но оказался слаб для этого и не мог этого вытерпеть, и пожаловался на своё положение одной старухе, и упомянул ей, каково было дело с женщиной. И старуха взялась устроить мне это дело и сказала: «Непременно принеси мне котелок и наполни его крепким уксусом, и принеси мне рятль молодого алоэ». И я принёс ей то, что она просила, и старуха положила все в котелок, и поставила котёл она огонь, и дала тому, что в нем было, сильно закипеть, а потом велела мне иметь сношение с той женщиной, и я делал это, пока она не обеспамятела. И старуха подняла её, бесчувственную, и приблизила её фардж к отверстию котла, и дым из него поднялся и вошёл к ней в фардж, и оттуда что-то вышло. И я всмотрелся и вдруг вижу, это два червячка – один чёрный, другой жёлтый, и старуха сказала: «Первый вырос от сношений с негром, а второй вырос от сношений с обезьяной». И когда женщина очнулась от обморока, она провела со мной некоторое время, не требуя сношений, и Аллах отвёл от неё это состояние, и я удивился этому…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят седьмая ночь

Когда же настала триста пятьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что юноша говорил: «И Аллах отвёл от неё это состояние, и я удивился этому и рассказал ей всю историю».

И женщина жила с этим человеком приятнейшей жизнью, в наилучшем наслаждении и взяла к себе старуху вместо матери. И она с мужем и со старухой пребывала в наслаждении и радости, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава живому, который не умирает, и в чьей руке видимое и невидимое царство!

Рассказ о коне из чёрного дерева (ночи 357–371)

Рассказывают, что был в древние времена великий царь, значительный саном, и было у него три дочери, подобные полным лунам и цветущим садам, и сын – словно месяц. И когда царь сидел в один из дней на престоле своего царства, вдруг вошли к нему трое мудрецов, и у одного из них был павлин из золота, у другого труба из меди, а у третьего конь из слоновой кости и эбенового дерева[4]. «Что это за вещи и какова польза от них?» – спросил царь. И обладатель павлина сказал: «Полезность этого павлина в том, что всякий раз, как пройдёт час ночи или дня, он хлопает крыльями и кричит». А обладатель трубы молвил: «Если трубу поставить на ворота города, она будет для него как страж, и, когда войдёт в этот город вор, она закричит на него, и его узнают и схватят за руки». А обладатель коня сказал: «О владыка, полезность этого коня в том, что если сядет на него верхом человек, то конь доставит его в какую он хочет страну». – «Я не награжу вас, пока не испытаю полезности этих вещей», – сказал царь, и потом он испытал павлина и убедился, что он таков, как говорил его обладатель, и испытал трубу и увидел, что она такова, как говорил её обладатель. И тогда царь сказал обоим мудрецам: «Пожелайте от меня чего-нибудь!» И они ответили: «Мы желаем, чтобы ты дал каждому из нас в жены дочь из твоих дочерей».

А потом выступил третий мудрец, обладатель коня, и облобызал землю перед царём и сказал: «О царь времени, награди меня так же, как ты наградил моих товарищей». – «Сначала я испытаю то, что ты принёс», – сказал царь. И тогда подошёл сын царя и сказал: «О батюшка, я сяду на этого коня и испробую его и испытаю его полезность». – «О дитя моё, испытывай его как хочешь», – ответил царь. И царевич поднялся и сел на коня и пошевелил медленно ногами, но конь не двинулся с места. «О мудрец, где же скорость его бега, о которой ты говоришь?» – спросил царевич. И тогда мудрец подошёл к царевичу и показал ему винт подъёма и сказал: «Поверни этот винт!» И царевич повернул винт, и вдруг конь задвигался и полетел с царевичем к облакам, и все время летел с ним, пока не скрылся. И тогда царевич растерялся и пожалел, что сел на коня, и сказал: «Поистине, мудрец сделал хитрость, чтобы погубить меня! Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого!»

И он стал осматривать коня и, разглядывая его, вдруг увидел на правом плече что-то похожее на петушиную голову и то же самое на левом плече. И царевич сказал себе: «Я не вижу на коне ничего, кроме этих двух шпеньков». И стал поворачивать шпенёк, который был на правом плече; но конь полетел с ним скорее, поднимаясь по воздуху, и царевич оставил шпенёк. И он посмотрел на левое плечо и увидел другой шпенёк и повернул его; и, когда царевич повернул левый шпенёк, движения коня замедлилось и изменилось с подъёма на спуск, и конь все время понемногу, осторожно спускался с царевичем к земле…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят восьмая ночь

Когда же настала триста пятьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царевич повернул левый шпенёк, движение коня замедлилась и изменилось с подъёма на спуск, и конь все время понемногу, осторожно спускался с царевичем на землю.

И когда царевич увидел это и узнал полезность коня, его сердце исполнилось веселья и радости, и он поблагодарил Аллаха великого за милость, которую он ему оказал, когда спас его от гибели. И он не переставая спускался весь день, так как во время его подъёма земля удалилась от него, и поворачивал морду коня, как хотел, пока конь спускался, и если желал – он спускался на коне, а если желал – поднимался.

И когда царевичу удалось то, что он хотел от коня, он направил его в сторону земли и стал смотреть на бывшие там страны и города, которых он не знал, так как никогда их не видел. И среди того, что он увидел, был город, построенный наилучшим образом, и стоял он посреди зеленой земли, цветущей, с деревьями и каналами, и царевич подумал про себя и сказал: «О, если бы я знал, как имя этому городу и в каком он климате!» И затем он принялся кружить вокруг этого города и рассматривать его справа и слева; а день повернулся, и солнце приближалось к закату, и царевич сказал себе: «Я не найду места, чтобы переночевать, лучше, чем этот город. Я переночую здесь, а наутро отправлюсь в моё царство и осведомлю моих родных и моего отца о том, что случилось, и расскажу ему, что видели мои глаза».

И он стал искать места, безопасного для себя и для своего коня, где бы его никто не увидел, и вдруг заметил посреди города дворец, возвышавшийся в воздухе, и дворец этот окружала толстая стена с высокими бойницами. И царевич сказал себе: «Поистине, это место прекрасно!» И стал двигать шпенёк, который опускал коня, и летел вниз до тех пор, пока не опустился прямо на крышу дворца. И тогда он сошёл с коня и восхвалил Аллаха великого и стал ходить вокруг коня, осматривая его и говоря: «Клянусь Аллахом! Поистине, тот, кто тебя сделал, искусный мудрец! И если Аллах продлит назначенный мне срок и возвратит меня целым в мою страну и к родным и сведёт меня с моим родителем, я сделаю этому мудрецу всякое добро и окажу ему крайнюю милость». И он просидел на крыше дворца, пока не узнал, что люди заснули, и его мучили голод и жажда, ибо с тех пор, как он расстался с отцом, он ничего не ел. И тогда он сказал себе: «В таком дворце, как этот, не может не быть припасов!» И оставил коня в одном месте и пошёл пройтись и поискать какой-нибудь еды. И он увидел лестницу и спустился по ней вниз и увидел двор, выстланный мрамором, и удивился он этому месту и тому, что оно хорошо выстроено, но только он не услышал во дворце никакого шума и не увидел живого человека.

И он остановился в замешательстве и стал смотреть направо и налево, не зная, куда направиться, а потом он сказал себе: «Нет для меня ничего лучшего, как возвратиться к тому месту, где мой конь, и переночевать там, а когда настанет утро, я сяду на коня и поеду…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста пятьдесят девятая ночь

Когда же настала триста пятьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич сказал себе: «Нет для меня ничего лучшего как переночевать возле моего коня, а когда настанет утро, я сяду на коня и поеду».

И когда он стоял, говоря своей душе такие слова, он вдруг увидел свет, который приближался к тому месту, где он стоял. И царевич всмотрелся в этот свет и увидел, что он движется с толпой невольниц, и среди них идёт сияющая девушка со станом, как буква алиф, напоминающая светлую луну, как сказал о ней поэт:

Пришла, не условившись, во мраке ночном она.

Подобно луне, на тёмном небе сияющей.

О стройная! Средь людей, похожих на нёс, нет

По блеску красы её и свету наружности,

Вскричал я, когда глаза узрели красу её:

«Хвала всех создавшему из крови сгустившейся!»

Её уберечь от глаз людских я хочу, сказав:

«Скажи: «Сохрани меня, людей и зари господь!»[5]

И была та девушка дочерью царя этого города, и отец любил её сильной любовью, и из-за своей любви к ней он построил этот дворец, и всякий раз, как у царевны стеснялась грудь, она приходила туда со своими невольницами и оставалась там день, или два дня, или больше, а потом возвращалась к себе во дворец. И случилось так, что она пришла в этот вечер, чтобы развлечься и повеселиться, и шла между своими невольницами, и с нею был евнух, опоясанный мечом. И когда она вошла в этот дворец, разостлали ковры и зажгли жаровни с курениями и стали играть и веселиться, и, когда все играли и веселились, царевич вдруг бросился на евнуха и ударил его один раз по лицу и повалил, и он взял его меч и бросился на невольниц, которые были с царевной, и разогнал их направо и налево.

И когда царевна увидела его красоту и прелесть, она сказала ему: «Может быть, ты тот, кто вчера сватал меня у отца, но он отказал тебе и говорил, что ты безобразен видом? Клянусь Аллахом, солгал мой отец, когда сказал такие слова, и ты не иначе как красавец!»

А сын царя Индии сватал царевну у её отца, но царь отказал ему, так как он был отвратителен видом, и царевна подумала, что это тот, кто её сватал. И она подошла к юноше и обняла его, и поцеловала, и легла с ним, и невольницы сказали ей: «О госпожа, это не тот, кто сватал тебя у отца, так как тот был безобразный, а этот красивый. И тот, кто сватал тебя у отца, а он отверг его, не годится, чтобы быть слугою у этого, и этот юноша, о госпожа, велик саном».

Потом невольницы подошли к лежавшему евнуху и привели его в чувство, и евнух вскочил, испуганный, и стал искать свой меч, но не нашёл его у себя в руке, и невольницы сказали ему: «Тот, кто взял у тебя меч и повалил тебя, сидит с царевной». А царь поручил этому евнуху охранять свою дочь, боясь для неё превратностей судьбы и ударов случая.

И евнух встал и подошёл к занавеске и поднял её, и увидел, что царевна сидит с царевичем и они разговаривают, и, увидев их, евнух сказал царевичу: «О господин мой, ты из людей или джиннов?» – «Горе тебе, о сквернейший из рабов! – воскликнул царевич. – Кая можешь ты считать детей царей Хосроев нечестивыми чертями?»

И он взял меч в руку и сказал: «Я зять царя, он женил меня на своей дочери и велел мне войти к ней». И евнух, услышав от него эти слова, молвил: «О господин, если ты из людей, как утверждаешь, то она годится только для тебя, и ты имеешь на неё больше прав, чем другой». Потом евнух отправился к царю, крича (а он разорвал на себе одежды и посыпал голову землёю). И когда царь услышал его крик, он спросил его: «Что такое тебя постигло? Ты встревожил мою душу. Расскажи мне поскорее и будь краток». – «О царь, – отвечал евнух, – помоги твоей дочери: над ней взял власть шайтан из джиннов в обличий человека, имеющий образ царского сына, иди же на него!» И когда царь услышал от евнуха эти слова, он вознамерился убить его и воскликнул: «Как, ты не досмотрел за моей дочерью, и её постигла эта напасть?» А потом царь отправился во дворец, где была его дочь, и, придя туда, (нашёл невольниц стоящими.

«Что случилось с моей дочерью?» – спросил он их. И осой отвечали: «О царь, мы сидели с ней и не успели опомниться, как на нас бросился этот юноша, что подобен полной луне (а мы никогда не видели более красивого лица), и в руках у него был обнажённый меч. И мы спросили его, кто он такой, и он утверждал, что ты женил его на своей дочери. И мы ничего не знаем, кроме этого, и не ведаем, человек он или джинн, но он целомудрен и вежлив и не делает скверного».

И когда царь услышал их слова, его пыл остыл, и он стал поднимать занавеску понемногу, понемногу – и увидел, что царевич сидит с его дочерью, и они разговаривают, и образ у царевича самый прекрасный, и лицо его – как светящаяся луна.

И царь не мог удержаться из-за ревности к своей дочери, и поднял занавеску, и вошёл с обнажённым мечом в руке, и бросился на них, точно гуль, и, увидев его, царевич спросил царевну: «Это твой отец?» И она ответила: «Да…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестидесятая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот шестидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич увидал царя с обнажённым мечом в руке (а он налетел на (них, точно гуль), и спросил царевну: «Это твой отец?» И она отвечала: «Да!» И тут царевич вскочил на ноги и, взяв в руки меч, закричал на царя страшным крикам и ошеломил его и хотел броситься на него с мечом. И царь понял, что царевич стремительнее его, и вложил меч в ножны и стоял, пока царевич не дошёл до него, и тогда он встретил его ласково и спросил: «О юноша, ты из людей или джиннов?» – «Если бы я не соблюдал обязанность перед тобою и уважение к твоей дочери, я бы пролил твою кровь! Как ты возводишь меня к шайтанам, когда я из детей царей Хосроев, которые, если бы захотели взять у тебя царство, потрясли бы твоё величие и власть и отняли бы у тебя все, что есть на твоей родине!» – воскликнул царевич. И, услышав его слова, царь почувствовал к нему уважение и побоялся от него для себя зла. «Если ты из царских детей, как ты утверждаешь, – сказал он ему, – то как ты вошёл ко мне во дворец без моего позволения и опозорил моё достоинство и проник к моей дочери? Ты говоришь, что ты её муж, и утверждаешь, что я женил тебя на ней, а я убивал царей и царских сыновей, когда они сватались за неё. Кто тебя спасёт от моей ярости? Ведь если я кликну моих рабов и слуг и велю им убить тебя, они тотчас же тебя убьют. Кто же освободит тебя из моих рук?» И царевич, услышав эти слова, сказал царю: «Поистине, я удивляюсь тебе и твоей малой проницательности! Разве ты желаешь для твоей дочери мужа лучше меня? И разве ты видел кого-нибудь твёрже меня душой и обильнее наградою и сильнее властью, войсками и помощниками?» – «Нет, клянусь Аллахом, – отвечал царь, – но я хотел бы, о юноша, чтобы ты посватался за неё в присутствии свидетелей, и я бы женил тебя на ней, а если я женю тебя тайком, ты опозоришь меня с нею». – «Ты хорошо сказал, – ответил царевич, – но только, о царь, если соберутся твои рабы, слуги и войска и меня убьют, как ты говорил, ты опозоришь сам себя, и люди будут верить тебе и не верить. И, по моему мнению, тебе должно поступить, о царь, так, как я укажу тебе». – «Говори своё слово!» – молвил царь. И царевич сказал ему: «Вот что я тебе скажу: либо мы с тобою сразимся один на один, и кто убьёт своего противника, тот будет ближе к власти и имеет на неё больше прав, – либо ты оставишь меня сегодня ночью, а когда настанет утро, выведешь ко мне свои войска и отряды слуг. Скажи мне, сколько их числом?» – «Их числом сорок тысяч всадников, кроме рабов, которые принадлежат мне, и кроме их приближённых, а их числом столько же», – ответил царь. И царевич сказал: «Когда наступит восход дня, выведи их ко мне и скажи им…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят первая ночь

Когда же настала триста шестьдесят первая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич говорил царю: «Когда наступит восход дня, выведи их ко мне я скажи им: «Этот человек сватает у меня дочку с условием, что сразится с вами всеми.

И он утверждает, что одолеет вас и покорит и что вы с ним не справитесь». И потом дай мне сразиться с ними; и если они меня убьют – это лучше всего скроет твою тайну и сохранит твою честь, а если я их одолею и покорю – то подобного мне пожелает царь «меть зятем». И царь, услышав слова царевича, одобрил его мнение и принял его совет, хотя он нашёл его слова странными и его ужаснуло намерение царевича сразиться со всеми войсками, которые он ему описал.

И затем они посидели, разговаривая, а после этого царь позвал евнуха и велел ему в тот же час и минуту пойти к везирю с приказанием собрать всех воинов и чтобы они надели оружие и сели на коней.

И евнух пошёл к везирю и передал ему то, что повелел царь, и тогда везирь потребовал начальников войска и вельмож царства и приказал им садиться да коней и выезжать, надев военные доспехи; я вот то, что было с ними. Что же касается царя, то он не переставая разговаривал с царевичем, так как ему понравились его речи, разум и воспитанность.

И пока они разговаривали, вдруг настало утро, и царь поднялся и направился к своему престолу и велел своим воинам садиться на коней. Он подвёл царевичу отличного коня из лучших своих коней и велел, чтобы его оседлали и одели в хорошую сбрую, но царевич сказал ему: «О царь, я не сяду на коня, пока не взгляну на войска и не увижу их». – «Пусть будет, как ты желаешь», – ответил ему царь. И затем царь пошёл, а юноша шёл перед ним, и они дошли до площади, и царевич увидал войска и их многочисленность.

И царь закричал: «О собрание людей, ко мне прибыл юноша, который сватается за мою дочь, и я никогда не видал никого красивее его, и сильнее сердцем, и страшнее в гневе. Он утверждает, что одолеет вас и победит вас один, и заявляет, что, даже если бы вы достигли ста тысяч, вас было бы, по его мнению, лишь немного. Когда вы будете сражаться с ним, поднимите его на зубцы копий и на концы мечей – поистине, он взялся за великое дело!» И потом царь сказал царевичу: «О сын мой, вот они, делай с ними что хочешь». А юноша ответил ему: «О царь, ты несправедлив ко мне. Как я буду с ними сражаться, когда я пеший, а они на конях?» – «Я приказывал тебе сесть на коня, а ты отказался. Вот тебе кони, выбирай из них, которого хочешь», – сказал царь. «Мне не нравится ни один из твоих коней, и я сяду лишь на того, на котором я приехал», – отвечал царевич, «А где же твой конь?» – опросил царь. И царевич ответил: «Он над твоим дворцом». – «В каком месте моего дворца?» – спросил царь. И юноша отвечал: «На крыше». И, услышав это, царь воскликнул: «Вот первое проявление расстройства твоего ума! Горе тебе! Как может быть конь на крыше? Но сейчас разъяснится, где у тебя правда, где ложь».

И царь обратился к кому-то из своих приближённых и сказал: «Ступай ко мне во дворец и доставь то, что ты найдёшь на крыше». И люди стали удивляться словам юноши и говорили один другому: «Как спустится этот конь с крыши по лестницам? Поистине, это нечто такое, чему подобного мы не слышали».

А тот, кого царь послал во дворец, поднялся на самый верх и увидел, что конь стоит там, и он не видывал коня лучше этого. И этот человек подошёл к коню и стал его рассматривать, и оказалось, что он из эбенового дерева и слоновой кости. А один из приближённых царя тоже поднялся с ним, и, увидав такого коня, они стали пересмеиваться и сказали: «И на коне, подобном этому, будет то, о чем упоминал юноша! Мы думаем, что он не иначе как бесноватый! Но его дело станет нам ясно…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят вторая ночь

Когда же настала триста шестьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что приближённые царя, увидев коня, стали пересмеиваться и сказали: «И на коне, подобном этому, будет то, о чем упоминал юноша! Мы думаем, что он не иначе как бесноватый, но его положение станет нам ясно, и, может быть, его дело Велико!

И потом они подняли коня и несли его на руках до тех пор, пока не принесли пред лицо царя и не поставили его перед ним, и люди собрались возле коня, смотря на иего и дивясь его прекрасному виду и красоте его седла и узды. И царю конь тоже понравился, и он удивился ему до крайних пределов, и потом он спросил царевича: «О юноша, это ли твой конь?» – «Да, о царь, это мой конь, и ты скоро увидишь в нем удивительное», – ответил юноша. И царь сказал ему: «Возьми твоего коня и садись на него». – «Я сяду на него, только когда воины от него удалятся», – оказал юноша. И царь приказал воинам, которые стояли вокруг коня, отдалиться от него на полет стрелы, и тогда юноша сказал: «О царь, вот я сяду на моего коня и брошусь на твои войска и разгоню их направо и налево и заставлю их сердце расколоться». – «Делай что хочешь, и не щади их, – они не пощадят тебя», – молвил царь. И царевич направился к своему коню и сел на него, и воины выстроились напротив него и говорили один другому: «Когда юноша будет между рядами, мы поднимем его на зубцы копий и на лезвия мечей». И один из них воскликнул: «Клянусь Аллахом, это беда! Как мы убьём этого юношу с красивым лицом и прекрасным станом!» А кто-то другой сказал: «Клянусь Аллахом, вы доберётесь до него только после великого дела! Юноша сделал такое дело только потому, что знает доблесть своей души и своё превосходство».

И когда царевич сел на своего коня, он повернул винт подъёма, и взоры потянулись к нему, чтобы видеть, что он хочет делать. И его конь заволновался и забился и стал делать самые диковинные движения, которые делают кони, и внутренность его наполнилась воздухом, а затем конь поднялся и полетел по воздуху вверх. И когда царь увидел, что юноша поднимается и летит вверх, он крикнул своему войску: «Горе вам, хватайте его, пока он от вас не ушёл!» И его везири и наместники сказали ему: «О царь, разве кто настигнет летящую птицу? Это не иначе как великий колдун, от которого тебя спас Аллах. Прославляй же Аллаха великого за опасение от его рук!»

И царь вернулся к себе во дворец, после того как увидел то, что увидел, а придя во дворец, он пошёл к своей дочери и рассказал ей, что у него случилось с царевичем на площади, и увидел, что она очень печалится о нем и о своей разлуке с ним. А потом она заболела и слегла на подушки. И когда её отец увидел, что она в таком состоянии, он прижал её к груди и поцеловал между глаз и сказал ей: «О дочь моя, хвали Аллаха великого и благодари его за то, что он освободил нас от этого злокозненного колдуна!» И он стал повторять ей то, что видел, и рассказывать, каким образом царевич поднялся на воздух. Но царевна не внимала словам отца, и усилился её плач и стенания, и затем она сказала себе: «Клянусь Аллахом, я не стану есть пищи и пить питья, пока Аллах не соединит меня с ним». И отца девушки, царя, охватила из-за этого великая забота, и состояние его дочери было для него тяжко, и стал он печалиться о ней сердцем, но всякий раз, как он обращался к дочери с лаской, её любовь к царевичу только усиливалась…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят третья ночь

Когда же настала триста шестьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь стал печалиться о ней сердцем, но всякий раз, как он обращался к дочери с лаской, её любовь к царевичу только усиливалась.

Вот что было с царём и его дочерью. Что же касается до царевича, то он поднялся на воздух и остался наедине с самим собою и стал вспоминать красоту и прелесть девушки. И он узнал от приближённых царя, как имя городу и имя царя и его дочери. И город этот был город Сана[6].

И затем царевич ускорил ход и приблизился к городу своего отца и облетел вокруг города и направился к дворцу своего отца. Он спустился на крышу и оставил коня там, и, спустившись к своему родителю, вошёл к нему и увидел, что он грустен и печален из-за разлуки с сыном. И когда отец царевича увидел его, он поднялся, и обнял его, и прижал к своей груди, и обрадовался ему великой радостью. А потом царевич, свидевшись с отцом, спросил его про мудреца, который сделал коня, и сказал: «О батюшка, что сделала с ним судьба?» И отец его ответил: «Да не благословит Аллах мудреца и ту минуту, когда я его увидел! Это он ведь был причиной нашей разлуки с тобою, и он в заточении, о дитя моё, с того дня, как ты скрылся от нас»

И царевич приказал освободить мудреца и вывести его из тюрьмы и привести к себе. И когда мудрец предстал пред ним, царевич наградил его одеждой благоволения и оказал ему крайнюю милость, но только царь не женил его на своей дочери. И мудрец разгневался великим гневом и пожалел о том, что сделал, и понял он, что царевич узнал тайну коня и как он двигается.

А потом царь сказал своему сыну: «Лучше всего, помоему, чтобы ты не приближался к этому коню и не садился на него никогда после сегодняшнего дня, так как ты не знаешь его свойств и обманываешься относительно него». А царевич рассказал своему отцу о том, что у него случилось с дочерью царя, обладателя власти в том городе, и что случилось у него с её отцом. И отец сказал: «Если бы царь желал убить тебя, он бы, наверное, тебя убил, но сроку твоей жизни суждено продление».

А потом в царевиче взволновалась горесть из-за любви к дочери царя, владыки Сана; и он подошёл к коню и сел на него и повернул винт подъёма, и конь полетел с ним по воздуху и вознёсся до облаков небесных. Когда же наступило утро, отец юноши хватился его и не нашёл, и он поднялся на крышу опечаленный и увидел своего сына, который поднимался по воздуху.

И царь опечалился из-за разлуки с сыном и стал всячески раскаиваться, что не взял коня и не скрыл его тайны, и подумал про себя: «Клянусь Аллахом, если вернётся ко мне мой сын, я не оставлю этого коня, чтобы успокоилось моё сердце относительно сына!» И он вернулся к плачу и стенаниям…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят четвёртая ночь

Когда же настала триста шестьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь вернулся к плачу и стенаниям, и вот то, что с ним было.

Что же касается его сына, то он до тех пор летел по воздуху, пока не остановился над городом Сана. Он опустился в том месте, где спустился в первый раз, и шёл украдкой, пока не достиг помещения дочери царя, но не нашёл ни девушки, ни её невольниц, ни евнуха, который её охранял, и ему стало от этого тяжко. И потом он принялся ходить по дворцу, ища царевну, и нашёл её в другой комнате, не в её помещении, где он с ней встретился, и царевна лежала на подушках, и вокруг неё были невольницы и няньки. И царевич вошёл к ним и приветствовал их, и, услышав его слова, царевна поднялась и обняла его и стала целовать его между глаз и прижимать к груди. «О госпожа, – сказал ей царевич, – ты заставила меня тосковать все это время». А царевна воскликнула: «Это ты заставил меня тосковать, и если бы твоё отсутствие продлилось, я бы погибла, без сомнения!» – «О госпожа, – спросил царевич, – как ты смотришь на то, что произошло у меня с твоим отцом и что он со мной сделал? Если бы не любовь к тебе, о искушение людей, я бы его, наверное, убил и сделал бы его назиданием для смотрящих. Но так же, как я люблю тебя, я люблю и его ради тебя». – «Как ты мог уйти от меня, и разве приятна мне жизнь без тебя?» – сказала девушка. И царевич спросил её: «Послушаешься ли ты меня и будешь ли внимать моим словам?» – «Говори что хочешь, я соглашусь на то, к чему ты меня призовёшь, и я не буду тебе ни в чем прекословить», – отвечала царевна. «Поедем со мною в мою страну и в моё царство», – сказал тогда царевич. И царевна ответила: «С любовью я удовольствием!»

И царевич, услышав её слова, сильно обрадовался и, взяв царевну за руку, заставил её обещать это, поклявшись именем Аллаха великого. А после этого он поднялся с нею наверх, на крышу дворца, и, усевшись на своего коня, посадил девушку сзади, прижал её к себе и крепко привязал, а потом повернул винт подъёма, который был на плече коня, и конь поднялся с ними на воздух. И невольницы закричали и осведомили царя, отца девушки, и её мать, и те поспешно поднялись на крышу дворца. И царь обратил взоры ввысь и увидел эбенового коня, который летел с ними по воздуху, и встревожился, и велика стала его тревога.

И он закричал и сказал: «О царевич, прошу тебя, ради Аллаха, пожалей меня и пожалей мою жену и не разлучай нас с нашей дочерью!» Но царевич не ответил ему. А потом царевич подумал, что девушка жалеет о разлуке с матерью и отцом, и спросил её: «О искушение времени, не хочешь ли ты, чтобы я вернул тебя к твоему отцу и матери?» Но она отвечала: «О господин, клянусь Аллахом, не хочу я этого! Я хочу быть лишь с тобою, где бы ты ни был, так как любовь к тебе отвлекает меня от всего, даже от отца и матери». И царевич, услышав её слова, обрадовался сильной радостью.

И он пустил коня с девушкой тихим ходом, чтобы не встревожить её, и летел с нею до тех пор, пока не увидел зелёный луг, на котором был ручей с текучей водой, И царевич спустился там, и они поели и попили, а затем царевич сел на коня и посадил девушку сзади, крепко привязав её верёвками, из страха за неё, и полетел с нею, и до тех пор летел по воздуху, пока не достиг города своего отца, и тогда его радость усилилась. А потом он захотел показать девушке обитель своей власти и царство своего отца и осведомить её о том, что царство его отца больше, чем царство её отца, и, опустившись в одном из садов, где гулял его отец, он отвёл её в беседку, приготовленную для его отца, и, поставив эбенового коня у дверей этой беседки, наказал девушке стеречь его: «Сиди здесь, пока я не пришлю тебе моего посланного, я иду к отцу, чтобы приготовить для тебя дворец и показать тебе свою власть», – сказал царевич. И девушка обрадовалась, услышав от него эти слова, и сказала: «Делай что хочешь!..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят пятая ночь

Когда же настала триста шестьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка обрадовалась, услышав от царевича эти слова, и сказала ему: «Делай что хочешь!» И ей пришло на ум, что она вступит в город только с пышностью и почётом, как подобает таким, как она.

И царевич оставил её и шёл, пока не достиг города, и пришёл к своему отцу. И его отец, увядав его, обрадовался и пошёл к нему навстречу и сказал: «Добро пожаловать!» И царевич сказал своему отцу: «Знай, что я привёз царевну, о которой я тебя осведомил, и оставил её за городом, в одном из садов, и пришёл сообщить тебе о ней, чтобы ты собрал приближённых и выехал ей навстречу и показал бы ей твою власть и войска и телохранителей». И царь отвечал: «С любовью и удовольствием!» А затем, в тот ж» час я минуту, он приказал жителям украсить город прекрасными украшениями и одеждами и тем, что хранят в сокровищницах дари, и устроил для царевны помещение, украшенное зеленой, красной и жёлтой парчой, и усадил в этом помещении невольниц – индийских, румских и абиссинских, и выложил сокровища дивные.

А потом царевич покинул это помещение и тех, кто был в нем, и пришёл раньше всех в сад и вошёл в беседку, где оставил девушку, и стал искать её, до не нашёл, и не нашёл коня. И он стал бить себя по лицу, и разорвал на себе одежды, и принялся кружить по саду с ошеломлённым умом, но затем вернулся к разуму и сказал про себя: «Как она узнала тайну этого коня, когда я не осведомлял её ни о чем? Может быть, персидский мудрец, который сделал коня, напал на неё и взял её в отплату за то, что сделал с ним мой отец?»

И царевич призвал сторожей сада и спросил их, кто проходил мимо них, и сказал: «Видели ли вы, чтобы кто-нибудь проходил мимо вас и входил в этот сад?» И сторожа ответили: «Мы не видели, чтобы кто-нибудь входил в этот сад, кроме персидского мудреца, – он приходил собирать полезные травы». И, услышав их слова, царевич уверился, что девушку взял именно этот мудрец…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят шестая ночь

Когда же настала триста шестьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, услышав их слова, царевич уверился, что девушку взял именно этот мудрец. А по предопределённому велению было так, что, когда царевич оставил девушку в беседке в саду и ушёл во дворец своего отца, чтобы его подготовить, персидский мудрец вошёл в сад, желая собрать немного полезных трав, и почувствовал запах мускуса и благовоний, которыми пропиталось это место, – а это благоухание было запахом царевны. И мудрец шёл на этот завах, пока не достиг той беседки, и он увидел, что конь, которого он сделал своей рукой, стоит у дверей беседки. Когда мудрец увидел коня, его сердце наполнилось весельем и радостью, так как он очень жалел о коне, который ушёл из его рук. И он подошёл к коню и проверил все его части, и оказалось, что они целы. И мудрец хотел сесть на коня и полететь, но сказал себе: «Обязательно посмотрю, что привёз с собою царевич и оставил Здесь с конём». И он вошёл в беседку и увидел сидящую царевну, и была она подобна сияющему солнцу на чистом небе. И, увидав её, мудрец понял, что эта девушка высокая саном и что царевич взял её и привёз на коне и оставил в этой беседке, а сам отправился в город, чтобы привести приближённых и ввести её в город с уважением и почётом. И тогда мудрец вошёл к девушке и поцеловал перед ней землю, и девушка подняла глаза и посмотрела на него и увидела, что он очень безобразен видом и облик его гнусен. «Кто ты?» – спросила она его. И мудрец ответил: «О госпожа, я посланный от царевича. Он послал меня к тебе и велел мне перевести тебя в другой сад, близко от города». И девушка, услышав от него эти слова, спросила: «А где царевич?» И мудрец отвечал: «Он в городе у своего отца и придёт к тебе сейчас с пышной свитой». – «О такой-то, – сказала ему девушка, – неужели царевич не нашёл никого, чтобы послать ко мне, кроме тебя?» И мудрец засмеялся её словам и сказал ей: «О госпожа, пусть не обманывает тебя безобразие моего лица и мой гнусный вид. Если бы ты получила от меня то, что получил царевич, ты, наверное, восхвалила бы моё дело. Царевич избрал меня, чтобы послать к тебе, из-за моего безобразного вида и устрашающей наружности, так как он ревнует тебя и любит, а если бы не это – у него невольников, рабов, слуг, евнухов и челяди столько, что не счесть».

И когда девушка услышала слова мудреца, они вошли в её разум, и она поверила ему и поднялась…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят седьмая ночь

Когда же настала триста шестьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда персидский мудрец рассказал девушке об обстоятельствах царевича, она поверила его словам, и они вошли в её разум.

И она поднялась и вложила свою руку в руку мудреца и сказала: «О батюшка, что ты мне с собою привёз, на что бы я могла сесть?» И мудрец отвечал ей: «О госпожа, коня, на котором ты прибыла. Ты поедешь на нем». – «Я не могу ехать на нем одна», – сказала девушка. И когда мудрец услышал от неё это, он улыбнулся и понял, что захватил её. «Я сам сяду с тобой», сказал он ей и потом сел я посадил девушку сзади и прижал к себе и затянул на ней верёвки, а она не знала, что он хочет с нею сделать.

И затем мудрец пошевелил винт подъёма, и внутренность коня наполнилась воздухом, и он зашевелился и задрожал, и поднялся вверх, и до тех пор летел, пока город не скрылся.

И девушка сказала: «Эй, ты, где то, что ты говорил про царевича, когда утверждал, что он тебя послал ко мне?» А мудрец отвечал: «Да обезобразит Аллах царевича! Он скверный и злой». – «Горе тебе! – воскликнула царевна. – Как ты перечишь приказу твоего господина в том, что он тебе приказал?» – «Он не мой господин, – ответил мудрец. – Знаешь ли ты, кто я?» – «Нет, я знаю о тебе лишь то, что ты дал о себе знать», – ответила царевна. И мудрец воскликнул: «Мой рассказ был только хитростью с тобой и царевичем. Я всю жизнь горевал об этом коне, который под тобою, – это моё создание, но царевич овладел им; а теперь я захватил его и тебя также и сжёг сердце царевича, как он сжёг моё сердце, и он впредь никогда не будет иметь над конём власти. Но успокой моё сердце и прохлади глаза я для тебя полезнее, чем он».

И царевна, услышав его слова, стала бить себя по лицу и закричала: «О горе! Мне не достался мой возлюбленный, и я не осталась у отца и матери!» И она горько Заплакала от того, что её постигло, а мудрец непрестанно летел с нею в страну румов до тех пор, пока не опустился на зеленом лугу с ручьями и деревьями. И был этот луг близ города, а в городе был царь, высокий саном.

И случилось, что в тот день царь этого города выехал, чтобы поохотиться и прогуляться, и проезжал мимо того луга и увидел, что мудрец стоит, а конь и девушка стоят с ним рядом. И не успел мудрец опомниться, как налетели на него рабы царя и взяли его и девушку и коня и поставили всех перед царём, и когда царь увидел безобразную внешность мудреца и его гнусный облик и узрел красоту и прелесть девушки, он сказал ей: «О госпожа, какая связь между этим старцем и тобою?» И мудрец поспешил ответить и сказал: «Это моя жена и дочь моего дяди». Но девушка, услышав эти слова, объявила его лжецом и сказала: «О царь, клянусь Аллахом, я не знаю его и он мне не муж, но он взял меня насильно, хитростью». И когда царь услышал эти слова, он велел бить мудреца, и его так били, что он едва не умер. А потом царь велел отнести его в город и бросить в тюрьму, и с ним это сделали. И после этого царь отобрал у него девушку и коня, но он не знал, в чем дело с конём и как он двигается.

Вот что было с мудрецом и с девушкой. Что же касается до царского сына, то он надел одежды путешествия и взял то, что ему нужно было из денег, и уехал, будучи в наихудшем состоянии. Он быстро пошёл, распутывая следы и ища девушку, и шёл из страны в страну и из города в город и спрашивал про коня из чёрного дерева. Всякий изумлялся ему и считал его слова удивительными.

И царевич провёл в таком положении некоторое время, но, несмотря на многие расспросы и поиски, не напал на след девушки и коня. А затем он отправился в город отца девушки и спросил про неё там, но не услышал о ней вести и нашёл отца девушки опечаленным из-за её исчезновения. И царевич вернулся назад и направился в земли румов и стал искать там девушку с конём и расспрашивать о ней…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят восьмая ночь

Когда же настала триста шестьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич направился в земли румов и стал искать следов девушки с конём и расспрашивать о них.

И случилось, он остановился в одном хане и увидел толпу купцов, которые сидели и разговаривали, и сел близко от них и услышал, что один из них говорит: «О друзья мои, я видел чудо из чудес». – «А что это?» – спросили его. И он сказал: «Я был в одном краю, в таком-то городе (и он упомянул название города, в котором была девушка), и услышал, как его обитатели рассказывали диковинную повесть, и вот какую: царь города выехал в один из дней на охоту и ловлю вместе с толпою приближённых и вельмож, и, когда они выехали на равнину и проезжали мимо зеленого луга, они увидели там стоявшего человека, рядом с которым сидела женщина, и с ними был эбеновый конь. Что касается мужчины, то он был безобразен видом и обладал устрашающей наружностью, а девушка была красивая и прелестная, блестящая и совершённая, стройная и соразмерная. Ну а конь из эбенового дерева – это чудо, и не видели видевшие коня прекраснее и лучше изготовленного». – «И что же сделал с ними царь?» – спросили присутствующие. И купец сказал: «Мужчину царь схватил и спросил его про девушку, и тот стал утверждать, что это его жена и дочь его дяди, но девушка объявила его слова лживыми. И царь взял её у него и велел его побить и бросить в тюрьму. Что же касается эбенового коня, то я о нем ничего не знаю».

И когда царевич услышал слова купца, он подошёл к нему и стал его расспрашивать осторожно и потихоньку, и тот сказал ему название города и имя его царя. И, узнав название города и имя его царя, царевич провёл ночь в радости, а когда настало утро, он выехал и поехал, и ехал до тех пор, пока не достиг того города. По когда захотел войти туда, привратники схватили его и хотели привести к царю, чтобы тот спросил его о его обстоятельствах, о причине его прихода в этот город и о том, какое он знает ремесло.

Но приход царевича в этот город случился в вечерний час, и было это такое время, когда нельзя было входить к царю или советоваться с ним. И привратники взяли его и привели в тюрьму, чтобы поместить его туда. И когда тюремщики увидали красоту царевича и его прелесть, им показалось нелегко свести его в тюрьму, и они посадили его у себя, вне тюрьмы. И когда принесли им еду, царевич поел с ними вдоволь, а окончив еду, они стали разговаривать, и тюремщики обратились к царевичу и спросили: «Из какой ты страны?» – «Я из страны Фарс[7], страны Хоороев», – ответил царевич. И тюремщики, услышав его слова, засмеялись, и кто-то из них сказал: «О хосроец, я слышал речи людей и их рассказы и наблюдал их обстоятельства, но не видел и не слышал человека, более лживого, чем хосроец, который у нас в тюрьме». – «А я не видел более безобразной внешности и более отвратительного образа», – сказал другой. «Что вам стало известно из его лжи?» – спросил царевич. И тюремщики сказали: «Он утверждает, что он мудрец. Царь увидал его на дороге, когда ехал на охоту, и с ним была женщина невиданной красоты, прелести, блеска и совершенства, стройная и соразмерная, и был с ним также конь из чёрного дерева, и я никогда не видел коня лучше этого. Что же касается девушки, то она у царя, и он её любит, но только эта женщина бесноватая, и, если бы тот человек был мудрец, как он утверждает, он бы» наверное, её вылечил. Царь старательно её лечит, и его цель – вылечить её от того, что с нею случилось; что же касается коня из чёрного дерева, то он у царя в казне. А человек безобразный видом, который был с нею, – у нас в тюрьме.

И когда спускается ночь, он плачет и рыдает, горюя о себе, и не даёт нам спать…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста шестьдесят девятая ночь

Когда же настала триста шестьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что люди, приставленные к тюрьме, рассказали царевичу о персидском мудреце, который был у них в тюрьме, и о том, как он плачет и рыдает. И царевичу пришло на ум придумать план, которым он достигнет своей цели. И когда привратники захотели спать, они отвели царевича в тюрьму и Заперли за ним дверь, и он услышал, что мудрец плачет и сетует о самом себе и говорит по-персидски в своих жалобах: «Горе мне за то, что я навлёк на себя и на царевича, и за то, что я сделал с девушкой, когда не оставил её, но не добился желаемого. И все это потому, что я задумал дурное: я искал для себя того, чего я не заслуживаю и что не годится для подобного мне; а кто ищет того, что для него не годится, тот попадает туда, куда попал я».

И когда царевич услышал слова персиянина, он заговорил с ним по-персидски и сказал ему: «До каких пор будет этот плач и завывание? Увидеть бы, постигло ли тебя то, что не постигло другого?» И персиянин, услышав слова царевича, стал ему жаловаться на своё положение и на тяготы, которые он испытывает. А наутро привратники взяли царевича и привели его к своему царю и уведомили царя, что царевич пришёл в город вчера, в такое время, когда нельзя было войти к царю.

И царь стал расспрашивать царевича и сказал ему: «Из какой ты страны, как твоё имя, какое у тебя ремесло, и почему ты прибыл в этот город?» И царевич ответил: «Что до моего имени, то оно по-персидски Хардже, а моя страна – страна Фарс, и я из людей науки, и в особенности знаю науку врачевания. Я исцеляю больных и бесноватых и хожу по разным землям и городам, чтобы приобрести знание сверх моего знания, и когда я вижу больного, я его исцеляю. Вот моё ремесло». И, услышав слова царевича, царь сильно им обрадовался и воскликнул: «О достойный мудрец, ты явился к нам в пору нужды до тебя». И он рассказал ему о случае с девушкой и сказал: «Если ты вылечишь и исцелишь её от бесноватости, тебе будет от меня все, что ты потребуешь». И когда царевич услыхал слова царя, он сказал: «Да возвеличит Аллах царя! Опиши мне все, что ты видел в ней бесноватого, и расскажи, сколько дней назад приключилось с нею это беснование и как ты захватил её с конём и мудрецом». И царь рассказал ему об этом деле с начала до конца и потом сказал: «Мудрец в тюрьме». А царевич спросил: «О счастливый царь, что же ты сделал с конём, который был с нею?» – «О юноша, – ответил царь, – он у меня до сих пор хранится в одной из комнат». И царевич сказал себе: «Лучше всего, по-моему, осмотреть коня и увидеть его прежде всего; если он цел и с ним ничего не случилось, тогда исполнилось все, что я хочу; а если я увижу, что движения его прекратились, я придумаю хитрость, чтобы освободить себя».

И потом он обратился к царю и сказал: «О царь, мне следует посмотреть упомянутого коня, может быть я найду в нем что-нибудь, что мне поможет исцелить девушку». – «С любовью и охотой!» – ответил царь, и затем он поднялся и, взяв царевича за руку, привёл его к коню. И царевич стал ходить вокруг коня и проверять его, смотря, в каком он состоянии, и увидел, что конь цел и что с ним ничего не случилось. И тогда царевич сильно обрадовался и воскликнул: «Да возвеличит Аллах царя! Я хочу войти к девушке и посмотреть, что с нею, и я прошу Аллаха и надеюсь, что излечение придёт через мои руки при помощи коня, если захочет Аллах великий». И затем он велел стеречь коня.

И царь пошёл с ним в комнату, где была девушка, и царевич, войдя к ней, увидел, что она бьётся и падает, как обычно, но она не была бесноватая и делала это для того, чтобы никто к ней не приближался.

И, увидев её в таком состоянии, царевич сказал ей: «С тобой не будет беды, о искушение людей». И затем он стал говорить с нею осторожно и ласково и дал ей узнать себя. И когда царевна узнала его, она вскричала великим криком, и её покрыло беспамятство, так сильна была радость, которую она испытала. А царь подумал, что этот припадок оттого, что она его испугалась. И царевич приложил рот к её уху и сказал: «О искушение людей, сохрани мою кровь и твою кровь от пролития и будь терпеливой и стойкой; поистине, вот место, где нужны терпение и умелый расчёт в хитростях, чтобы мы освободились от этого притеснителя-царя. А хитрость в том, что я выйду к нему и скажу: «Её болезнь – от духа из джиннов, и я тебе ручаюсь за её излечение». И я поставлю ему условие, чтобы он расковал на тебе цепи, и тогда этот дух оставит тебя; и когда царь войдёт к тебе, говори с ним хорошими словами, чтобы он видел, что ты вылечилась при моей помощи, тогда исполнится все то, чего мы хотим». И девушка сказала: «Слушаю и повинуюсь!» И потом царевич вышел от неё и пошёл к царю, весёлый, и радостный, и сказал: «О счастливый царь, кончились, по твоему счастью, её болезни и её лечение, и я вылечил её для тебя. Поднимайся же и войди к ней, и смягчи твоя слова, и обращайся с ней бережно и обещай ей то, что её обрадует, – тогда исполнится все то, чего ты от неё хочешь…»

И Шахразаду застигло утро, и ода прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят семидесятая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот семидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда царевич представился мудрецом, он вошёл к девушке и дал ей узнать себя и рассказал ей о замысле, который он применит, и царевна сказала: «Слушаю и повинуюсь!» А потом царевич вышел от неё и отправялся к царю и сказал ему: «Поднимайся, иди к ней! Смягчи свои слова и пообещай ей то, что её обрадует, – тогда исполнится все, что ты от неё хочешь».

И царь вошёл к девушке, и та, увидав царя, поднялась и поцеловала перед ним землю и сказала: «Добро пожаловать!» И царь сильно обрадовался этому, а затем он велел невольницам и евнухам заботливо прислуживать девушке и отвести её в баню и приготовить для неё украшения и одежды. И невольницы вошли к царевне и приветствовали её, и она ответила на их привет нежнейшим языком и наилучшими словами, а потом её одели в платья из одежд царей и надели ей на шею ожерелье из драгоценных камней.

И царевну повели в баню и прислуживали ей и затем её вывели из бани, подобную полной луне. И, придя к царю, она приветствовала его и поцеловала перед ним землю. И царя охватила при этом великая радость, и он сказал царевичу: «Все это по твоему благословению, да умножит Аллах для нас твои дуновения!» – «Она вполне исцелится и её дело завершится, – сказал царевич, – если ты выйдешь со всеми, кто есть у тебя из телохранителей и воинов, на то место, где ты нашёл её, и пусть с тобой будет конь из эбенового дерева, который был с нею: я заговорю там её духа, заточу его и убью, и он никогда к ней не вернётся». И царь отвечал ему: «С любовью и охотой!» И затем вынесли эбенового коня на тот луг, где нашли девушку, коня и персидского мудреца.

А потом царь и его войска сели на коней, и царь взял девушку с собою, и люди не знали, что он хочет делать. А когда все достигли того луга, царевич, который представился мудрецом, велел поставить девушку и коня далеко от царя и воинов, насколько достаёт взгляд, и сказал царю: «С твоего разрешения, я зажгу куренья и прочту заклинания и заточу здесь духа, чтобы он никогда к ней не возвращался; а потом я сяду на эбенового коня и посажу девушку сзади, – и когда я это сделаю, конь задвигается и поедет, и я доеду до тебя, и дело будет окончено. И после этого делай с нею что хочешь». И когда царь услышал его слова, он сильно обрадовался. А потом царевич сел на коня в поместил девушку сзади (а царь и все воины смотрели на него) и прижал её к себе и затянул на ней верёвки и после этого повернул винт подъёма – и конь поднялся с ним в воздух, и воины смотрели на царевича, тока он не скрылся с их глаз.

И царь провёл полдня, ожидая его возвращения, но царевич не вернулся, и царь потерял надежду и стал раскаиваться великим раскаянием и жалел о разлуке с девушкой, а потом он вернулся с войсками к себе в город.

Вот что было с ним. Что же касается царевича, то он направился к городу своего отца, радостный и довольный, и летел до тех пор, пока не опустился на его дворец. И он поселил девушку во дворце и успокоился насчёт неё, а потом он пошёл к своему отцу и матери и приветствовал их и осведомил о прибытии девушки, и они сильно обрадовались этому. И вот то, что было с царевичем, конём и девушкой.

Что же касается царя румов, то, возвратившись в свой город, он замкнулся у себя во дворце, печальный и грустный. И вошли к нему его везири, «я стало утешать его, и говорили: «Тот, кто взял девушку, – колдун, и слава Аллаху, который спас тебя от его колдовства и коварства». И они не оставляли царя, пока тот не забыл невольницу. Что же касается царевича, то он устроил великие пиры для жителей города…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят первая ночь

Когда же настала триста семьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царевич устроил великие пиры для жителей города, и провели они, празднуя, целый месяц, а затем царевич вошёл к девушке, и они обрадовались друг другу великою радостью. И вот то, что было с ними. А его отец сломал коня из эбенового дерева и прекратил его движения.

А потом царевич написал письмо отцу девушки и упомянул в нем о её обстоятельствах и рассказал, что он женился на ней и она находится у него в наилучшем положении. Он послал царю письмо с посланным и послал с ним подарки и дорогие редкости. И когда посланный достиг города отца девушки, то есть Сана в Йемене, он доставил письмо и подарки этому царю. А тот, прочитав письмо, сильно образовался и принял подарки я оказал уважение посланному, а потом он приготовил роскошный подарок для своего зятя, сына царя, и послал ему его с тем посланным. И посланный возвратился с подарком к царевичу и осведомил его о том, что царь, отец девушки, обрадовался, когда дошло до него сведение о его дочери, и его охватило великое веселье.

И царь стал каждый год писать своему зятю и одарять его, и они продолжали так делать, пока не скончался царь, отец юноши, и тот не взял власть после него в царстве. И был он справедлив к подданным и шёл с ними путём, угодным Аллаху. И подчинились ему страны, и повиновались ему рабы, и жили они сладостнейшей и самой здоровой жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний, разрушающая дворцы и населяющая могилы. Да будет же хвала живому, неумирающему, в чьей руке видимое и невидимое царство!

Рассказ об Унс-аль-Вуджуде и аль-Вард-фи-ль-Акмам

(ночи 371–381)

Рассказывают также, что был в древние времена и минувшие века царь, высокий саном, обладатель величия и власти, и был у него везирь по имени Ибрахим, а у везиря была дочь редкой красоты и прелести, превосходившая всех блеском и совершенством, обладательница великого разума и блестящего образования. Она любила застольную беседу и вино и прекрасные лица и нежные стихи и редкие рассказы, и к любви звала умы нежность её свойств, как сказал о ней кто-то из описывавших её:

«Влюбился в неё – соблазн арабов и турок – я,

С ней споря о флексии, законах и вежестве.

И молвит она: «Предмет я действия – почему

Ты ставишь мне «и» в конце, а действующему – «а»?[8]

Я молвил: «Себя и дух мой я за тебя отдам –

Ты разве не знаешь – жизнь теперь перевёрнута.

И если ты перемену станешь оспаривать,

То вот, посмотри, в «хвосте» «головки»[9] узлы теперь».

И было ей имя аль-Вард-фи-ль-Акмам, и причиной того, что её так назвали, была её чрезмерная нежность и полнота её блеска, и царь любил разделять с ней трапезу из-за её совершённой образованности. А у царя был обычай собирать вельмож своего царства и играть в шар. И в тот день, когда собирались люди, чтобы играть в шар, дочь везиря села у окна, чтобы посмотреть. И когда люди играли, она вдруг бросила взгляд и увидела среди воинов юношу, лучше которого не было по виду и по наружности – с сияющим лицом, смеющимися устами, длинными руками и широкими плечами. И девушка несколько раз обращала на него взоры и; не могла насытиться, глядя на него, и сказала она своей няньке: «Как имя этого юноши с красивыми чертами, который среди воинов?» И нянька ответила: «О дочь моя, все они красивые, который же среди них?» – «Подожди, я укажу тебе на него», сказала девушка, и затем она взяла яблоко и бросила им в юношу, и тот поднял глаза и увидел в окне дочь везиря, подобную луне во мраке, и не возвратился ещё к нему его взгляд, как любовь к девушке охватила его разум. И он произнёс слова поэта:

«Стрелок в меня метнул иль твои веки

Влюблённого, что видит тебя, сразили?

И стрела с зарубкой из войска ли летит ко мне,

Или, может быть, прилетела из окошка?»

А когда кончили играть, девушка спросила няньку: «Как имя того юноши, которого я тебе показала?» И нянька ответила: «Его имя – Унс-аль-Вуджуд». И девушка покачала головой. И она легла спать в своём месте, и распалились её мысли, и стала она испускать вздохи и произнесла такие стихи:

«Да, прав был тот, кто имя нарёк тебе

Унс-аль-Вуджуд[10], о щедрый и сладостный!

О лик луны, лицом освещаешь ты

Все сущее, объемля сияньем мир.

Ты подлинно средь сущих единственный

Султан красот – тому есть свидетели,

И бровь твоя, как «нуны» очерчена,

Зрачок твой «сад»[11], написанный любящим,

А стан – как ветвь: куда ни зовёшь его –

На все он склонён с равною щедростью.

Всех витязей ты превзошёл яростью,

И лаской, и красою, и щедростью».

А окончив своё стихотворение, она написала его на бумаге и завернула в кусок шелка, обшитый золотом, и положила под подушку. А одна из её нянек смотрела на неё, и она подошла к девушке и стала развлекать её разговором, пока та не заснула, а потом нянька украла бумажку из-под подушки и прочитала её и поняла, что девушку охватила любовь к Унс-аль-Вуджуду. А прочитавши бумажку, нянька положила её на место, и когда её госпожа, аль-Вард-фи-ль-Акмам, пробудилась от сна, она сказала ей: «О госпожа, я тебе добрая советчица и пекусь о тебе. Знай, что любовь сильна, и сокрытие её плавит железо и оставляет после себя болезни и недуги, и тому, кто откроет любовь, нет упрёка».

И аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила её: «О нянюшка, а какое есть лекарство от страсти?» И нянька ответила: «Лекарство от неё – единение». – «А как же найти единение?» – спросила девушка. И (нянька сказала: «Его можно найти перепиской и мягкими речами и частыми приветствиями и пожеланиями, и это соединяет влюблённых и облегчает трудные деда. И если у тебя есть дело, о госпожа, то я ближе всех к сокрытию твоей тайны и исполянению твоей нужды и доставлю твоё послание».

И когда аль-Вард-фи-ль-Акмам услышала от неё эти слова, её ум улетел от радости, но она удержала себя от речей, чтобы посмотреть, пока не увидит конец своего дела, и сказала про себя: «Об этом деле никто от меня не узнал, и я открою его этой женщине только после того, как испытаю её». А женщина молвила: «О госпожа, я видела во сне, будто ко мне пришёл человек и сказал: «Твоя госпожа я Унс-аль-Вуджуд любят друг друга – возьмись за дело, носи их послания и исполняй их нужды, скрывая их обстоятельства и тайны, – тебе достанется великое благо». Вот я рассказала тебе о том, что видела, а власть принадлежит тебе».

И аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила свою няньку, когда та рассказала ей сон…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят вторая ночь

Когда же настала триста семьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Вард-фи-ль-Акмам спросила свою няньку, когда та рассказала ей сон, который видела: «Скрываешь ли ты тайны, о нянюшка?» И та отвечала: «Как мне не скрывать тайн, когда я из лучших среди свободных?» И тогда девушка вынула бумажку, на которой написала стихи, и сказала: «Ступай с этим посланием к Унс-аль-Вуджуду и принеси мне ответ от него». И нянька взяла послание и отправилась с ним к Унс-аль-Вуджуду. И, войдя к нему, она поцеловала ему руки и приветствовала его самыми ласковыми речами, а затем она отдала ему бумажку, я Унс-аль-Вуджуд прочитал письмо и понял его смысл, и потом он написал на обороте такие стихи:

«Я сердце хочу развлечь в любви, и открываю я,

Но вид мой мою любовь и страсть открывает всем.

Коль слезы пролью, скажу: «То рана в глазах моих –

Хулитель чтоб не видал, не повял бы, что со мной».

И был я свободен прежде, вовсе любви не знал,

Теперь же влюбился я, и сердце полно любви.

Я повесть свою довёл до вас, и вам сетую

На страсть и любовь мою, чтобы сжалились надо мной.

Её начертал слезами глаз я – ведь, может быть,

О том, что вы сделали со мной, она скажет вам.

Аллах, сохрани лицо, красою одетое.

Луна – его раб, а звезды – слуги покорные.

При всей красоте её, подобной которой нет –

И ветви все учатся у ней её гибкости, –

Прошу вас, коль не возложит то на вас трудности,

Меня посетите вы – ведь близость мне ценна так.

Я душу вам подарил – быть может, вы примете;

Сближенье для меня – рай, разлука-геенна мне».

Потом он свернул письмо и поцеловал его и отдал женщине и сказал: «О няня, смягчи душу твоей госпожи». И та ответила: «Слушаю и повинуюсь».

И она взяла у него письмо и вернулась к своей госпоже и отдала ей бумажку, и аль-Вард-фи-ль-Акмам поцеловала её и подняла над головой, а затем она развернула письмо и прочла его и поняла его смысл и написала внизу такие стихи:

«О ты, чьё сердце любовью к нам охвачено, –

Потерпи, быть может в любви и будешь счастлив ты.

Как узнаем мы, что искренна любовь твоя,

И в душе твоей то же самое, что у нас в душе, –

Мы дадим тебе, свыше близости, близость равную,

Но препятствуют ведь сближению наши стражники.

Когда спустится над землёю ночь, от большой любви

Загорится пламя огней её в душе у нас.

И ложе наше прогонит сон, и, может быть,

Измучат муки жестокие все тело нам.

По закону страсти обязанность – таить любовь,

Опущенной завесы не вздымайте вы.

Моя внутренность уж полна, любви к газеленочку;

О, если бы не скрылся он из наших мест».

А окончив свои стихи, она свернула бумажку и отдала няньке, и та взяла её и вышла от аль-Вард-фи-льАкмам, дочери везиря. И её встретил царедворец и спросил: «Куда идёшь?» И старуха ответила: «В баню». А она испугалась его, и бумажка у неё выпала, когда она выходила из дверей, и смутилась.

Вот что было с нею; что же касается бумажки, то один евнух увидел её на дороге и поднял. А потом везирь вышел из гарема и сел на своё ложе. А евнух, который подобрал бумажку, направился к нему, и, когда везирь сидел на ложе, вдруг подошёл к нему этот евнух с бумажкой в руке и сказал ему: «О господин, я нашёл эту бумажку, обронённую в доме, и взял её».

И везирь взял бумажку у него из рук (а она была свёрнута), и развернул её, и увидел, что на ней написаны стихи, о которых было упомянуто раньше, и стал читать и понял их смысл, а потом он посмотрел, как они написаны, и увидел, что это почерк его дочери. И тогда он вошёл к её матери, так сильно плача, что увлажнил себе бороду, и его жена спросила его: «Отчего ты плачешь, о господин мой?» И везирь ответил: «Возьми эту бумажку и посмотри, что в ней». И жена везиря взяла бумажку и прочитала её и увидела, что бумажка содержит послание от её дочери аль-Вард-фи-ль-Акмам к Унс-альВуджуду. И тогда к ней пришёл плач, но она поборола себя и удержала слезы и сказала везирю: «О господин, от плача нет пользы, и правильное решение в том, чтобы нам придумать какое-нибудь дело для защиты твоей чести и сокрытия обстоятельств твоей дочери».

И она стала утешать его и облегчать его печаль, и везирь сказал ей: «Я боюсь для моей дочери любви. Разве ты не знаешь, что султан любит Унс-аль-Вуджуда великой любовью, и моему страху в этом деле есть две причины. Первая – из-за меня самого, так как это моя дочь, а вторая – из-за султана, так как Унс-аль-Вуджуд-любимец султана, и, быть может, из-за этого произойдёт великое дело. Каково твоё мнение об этом?..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят третья ночь

Когда же настала триста семьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда везирь рассказал жене о деле своей дочери и спросил её: «Каково твоё мнение об этом?» – она сказала: «Подожди, пока я совершу молитву о совете»[12]. А потом она совершила молитву в два раката, как установлено для молитвы о совете, и, окончив молитву, сказала своему мужу: «Посреди Моря Сокровищ есть гора, называемая «Гора лишившейся ребёнка» (а причина, по которой её так назвали, ещё придёт), и никто не может добраться до этой горы без труда. Устрой же там для нашей дочери жилище».

И везирь сказал своей жене, что он построит на этой горе неприступный дворец и в нем будет жить его дочь. И к ней будут доставлять припасы ежегодно, из года в год, и поместят с ней людей, которые будут её развлекать и служить ей. И потом он собрал плотников и строителей и измерителей и послал их на ту гору, и они выстроили для девушки неприступную крепость, – подобной ей не видали видящие. А затем везирь приготовил припасы и верблюдов и вошёл к своей дочери ночью и приказал ей собираться в дорогу. И сердце её почуяло разлуку. И когда девушка вышла и увидала людей в обличье путешественников, она заплакала сильным плачем и стала писать на дверях, оповещая Унс-аль-Вуджуда, какое она испытала волнение, – от него дыбом встают волосы на коже и тают крепкие камни и текут слезы. А написала она такие стихи:

«Аллахом прошу, о дом, любимый когда пройдёт,

Под утро, приветствуя словами влюблённых,

Привет передай от нас ему благовонный ты,

Теперь ведь не знаем мы, где вечером будем,

Не знаю, куда сейчас меня увезти хотят, –

Со мною уехали поспешно, украдкой,

Во мраке ночном и птицы, сидя в ветвях густых,

Оплакивали меня и горько стенали.

И молвил язык судьбы за них: «О погибель нам,

Когда разлучили вдруг влюблённых и верных».

Увидев, что чаша дали снова наполнена

И чистым питьё её рок пить заставляет,

К нему подмешала я терпенье прекрасное,

Но вас мае терпение забыть не поможет».

А окончив свои стихи, она села и поехала вместе со своими людьми, пересекая степи, пустыни, равнины и кручи, пока не достигла Моря Сокровищ. И разбили палатки на берегу моря и построили для девушки большой корабль, и посадили её туда вместе с её женщинами. И везирь приказал, чтобы, после того как они достигнут горы и отведут девушку и её женщин во дворец, люди возвратились бы на корабле назад, а сойдя с корабля, сломали бы его. И они уехали и сделали все, что приказал везирь, и вернулись, плача о том, что случилось.

Вот что было с ними. Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то он поднялся после сна и совершил утреннюю молитву, а затем сел на коня и отправился служить султану. И, как всегда, он проезжал мимо ворот везиря, надеясь, что, может быть, увидит кого-нибудь из приближённых везиря, которых он обычно встречал, и посмотрел на ворота и увидал, что на них написано стихотворение, ранее упомянутое.

И когда Унс-аль-Вуджуд увидел это стихотворение, мир исчез для него, и огонь загорелся в его груди, и он возвратился к себе домой, и не стало для него покоя, и его охватило нетерпение, и он тревожился и волновался, пока не пришла ночь. И Унс-аль-Вуджуд никому ничего не сказал и, перерядившись, вышел в темноту ночи и блуждал без дороги, не зная куда идёт. И он шёл всю ночь и следующий день, пока не усилился жар солнца и не запылали горы, и не почувствовал он сильную жажду. И увидел он дерево, и заметил подле него ручей с текучей водой, и направился к этому дереву, и сел на берегу ручья. И он хотел напиться, но вода не имела вкуса у него во рту, и цвет его лица изменился, и оно пожелтело, и ноги его распухли от ходьбы и утомления, и он горько заплакал и пролил слезы и произнёс такие стихи:

«Опьянён к любимым страстью любящий,

Чем сильней влюблён, приятней тем ему.

И блуждает от любви и бродит он,

Не нужна ему ни пища, ни приют.

Как же будет жизнь приятна любящим,

Что покинули любимых, я дивлюсь?

Я ведь таю, когда страсть во мне горит,

И текут обильно слезы по щекам.

Их увижу ль, иль увижу в стане их

Человека, что излечит сердце мне?»

А окончив свои стихи, он так заплакал, что увлажнил землю, а затем, в тот же час и минуту, поднялся и пошёл бродить. И когда он шёл по степям и пустыням, вдруг вышел лев, шею которого душили волосы, и голова его была величиной с купол, и пасть шире, чем ворота, а клыки, точно бивня слона. И при виде льва Унс-альВуджуд убедился, что умрёт и, обернувшись лицом к кыбле, произнёс исповедание веры и приготовился к смерти. А он знал из книг, что если смириться перед львом, то и лев перед тобой смирится, так как его укрощают хорошие слова и он делается гордым от похвал. И он начал говорить льву: «О лев из чащи, о храбрец пустыни, о витязь, о отец молодцов, о султан зверей, – я тоскующий влюблённый, и погубили меня любовь и разлука, и, расставшись с любимыми, я потерял верный путь. Выслушай же мои слова и сжалься над моей любовью и страстью».

И лев, услышав его слова, отошёл назад и сел, опершись на хвост, и поднял к нему голову и стал играть хвостом и передними лапами. И когда Унс-аль-Вуджуд увидал эти движения, он произнёс такие стихи:

«Лев пустыни, умертвишь ли ты меня,

Прежде чем я встречу тех, чьим стал рабом?

Я не дичь, о нет, и жира нет на мне –

Потеряв любимых, я недужен стал.

С милыми расставшись, сердцем я устал

И подобен телу в саване теперь.

Абу-ль-Харис[13], лев в бою, не дай же ты

Радости хулителям в тоске моей.

Я влюблённый, утопившийся в слезах,

И разлукой с милыми встревожен я.

И во мраке ночи ими занят я,

И любовь из бытия взяла меня».

А когда он окончил свои стихи, лев поднялся и пошёл к нему…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят четвёртая ночь

Когда же настала триста семьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи, лев поднялся и пошёл к с ласковым видом, и глаза его были полны слез, а подойдя к нему, он лизнул его языком и пошёл впереди него, сделав ему знак: «Следуй за мной!»

И Унс-аль-Вуджуд последовал за ним, и так они шли, пока лев не поднялся с ним на гору. А потом лев спустился с этой горы, и юноша увидал следы прошедших в пустыне и понял, что это следы тех, кто шёл с альВард-фи-ль-Акмам. И он пошёл по следам. И когда лев увидел, что юноша пошёл по следам и понял, что это след людей, прошедших с его возлюбленной, он повернул назад и ушёл своей дорогой.

Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то он шёл последу в течение дней и ночей, пока не пришёл к ревущему морю, где бились волны, и здесь след оборвался. И понял Унс-аль-Вуджуд, что дальше их путь пролегал по морю, и оборвались тут его надежды, и он пролил слезы и произнёс такие стихи:

«Далеко стремлений цель, и стойкость мала моя,

И как я найду их в пучине морской теперь?

И как буду стоек я, погибла когда душа –

От страсти к ним я со сном покончил для бдения,

С тех пор, как места родные бросив, ушли они, –

И сердце огнём горит моё, да и как горит!

Сейхуя и Джейхун[14] ток слез моих, или сам Евфрат,

Превысит теченье их потоп или дождь с небес,

И веки болят мои от слез, что текут из них,

А сердце спалил огонь и искры летучие,

Любви и страстей войска на сердце накинулись,

А войско терпения разбито и вспять бежит,

Я душу свою подверг опасности, их любя,

И душу считал из них легчайшей я жертвою.

Аллах, не взыщи с тех глаз, что в стаде смотреть могли

На прелесть, которая светлее луны была!

И ныне повергнут я глазами огромными,

Чьи стрелы без тетивы вонзаются в сердце мне.

Обманут я мягкостью был членов, что нежны так,

Как нежна на дереве ветвь ивы зелёная.

Желал я сближенья с ними, чтобы помочь себе

В печальных делах любви, в заботе и горести.

По стал я, как прежде был, печален и горестен,

И все, что со мной случилось, – глаз искушение».

А окончив свои стихи, он так заплакал, что упал, покрытый беспамятством, и провёл в бесчувствии долгий срок, а потом очнулся и повернулся направо и налево, но никого не увидал в пустыне.

И Унс-аль-Вуджуд испугался диких зверей и поднялся на высокую гору, и когда он стоял на этой горе, он вдруг услышал голос – человека, который говорил в пещере. И Унс-аль-Вуджуд прислушался, и вдруг оказалось, что это богомолец, который оставил мир и углубился в благочестие, и юноша постучался к нему в пещеру три раза, но богомолец не ответил ему и не вышел. И тогда Унсаль-Вуджуд стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:

«Достигну каким путём того, что желаю я,

И брошу заботы все и горе и тягости?

Все страхи и ужасы седым меня сделали,

И сердце и голова – седые в дни юности.

Помощника не нашёл себе я в любви моей

И друга, чтоб облегчить тоску и труды мои.

И сколько в любви моей боролся со страстью я,

Но, мнится, судьба моя идёт на меня теперь.

О, сжальтесь над любящим, влюблённым, встревоженным,

Покинутым, что разлуки чашу до дна испил!

Огонь и в душе моей и в сердце погас уже,

И разум мой похищен разлукой и горестью.

И не было дня страшней, чем тот, когда я пришёл

В жилище их и увидел надпись на их дверях.

Так плакал я, что вспоил я землю волнением,

Но тайну свою сокрыл от ближних и дальних я.

Молящийся, что в пещере скрылся, как будто бы

Вкус страсти попробовал и ею был похищен, –

Коль после всего того, что ныне я испытал,

Достигну я цели, нет ни горя ни устали».

А когда он окончил свои стихи, дверь пещеры вдруг открылась, и Унс-аль-Вуджуд услышал, кто-то говорит: «О милость!» И он вошёл в дверь и приветствовал богомольца, и тот ответил на его приветствие и спросил: «Как твоё имя?» – «Моё имя – Унс-аль-Вуджуд», – ответил юноша. И богомолец опросил: «А почему ты пришёл сюда?» И Унс-аль-Вуджуд рассказал ему свою историю с начала до конца и поведал ему обо всем, что с ним случилось, и богомолец заплакал и сказал ему: «О Унсаль-Вуджуд, я провёл в этом месте двадцать лет и не видел здесь никого до вчерашнего дня, а вчера я услышал плач и шум, и, посмотрев в сторону звуков, я увидел множество людей и палатки, расставленные на берегу моря, и люди построили корабль, и на него село несколько человек, и они поплыли по морю. А потом корабль вернулся с некоторыми из тех, кто сел на него, и они сломали корабль и ушли своей дорогой. И я думаю, что люди, которые уехали морем и не вернулись, и есть те, кого ты ищешь, о Унс-аль-Вуджуд. И забота твоя тогда велика, и беспокойство тебе простительно. Но не найдётся любящего, который не испытал бы печалей».

И затем богомолец произнёс такие стихи:

«Ты думал, Уис-аль-Вуджуд, что духом свободен я,

А страсть и любовь меня то скрутит, то пустит вновь.

Я страсть и любовь позвал давно уже, с малых лет,

Когда я ребёнком был, ещё молоко сосал.

Любовью я занят был срок долгий, узнал её:

Коль спросишь ты обо мне, так знает меня любовь.

И выпил я чашу страсти, горя и худобы,

И стад как бы стёртым я, так мягок я телом был.

Имел прежде силу я, но стойкость ушла моя,

И войско терпения разбито мечами глаз.

Сближенья нельзя желать в любви без жестокости,

Ведь крайности сходятся, ты знаешь, с начала дней,

Свершила любовь свой суд над всеми влюблёнными,

Забвенье запретно нам, как ересь мятежная».

А окончив говорить своё стихотворение, богомолец подошёл к Унс-альВуджуду и обнял его…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят пятая ночь

Когда же настала триста семьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что богомолец, окончив говорить своё стихотворение, подошёл к Унс-аль-Вуджуду и обнял его, и они так плакали, что горы загудели от их плача. И плакали они до тех пор, пока не упали, покрытые беспамятством. А очнувшись, они дали друг другу обет быть братьями ради Аллаха великого. И затем богомолец сказал Унс-аль-Вуджуду: «Сегодня ночью я помолюсь и спрошу для тебя у Аллаха совета». И Унс-аль-Вуджуд отвечал ему: «Внимание и повиновение!»

Вот что было с Унс-аль-Вуджудом. Что же касается аль-Вард-фи-ль-Акмам, то её привезли к горе и привели во дворец, и, взглянув на него, она увидала, как он устроен, и заплакала и сказала: «Клянусь Аллахом, это прекрасное место, но как недостаёт здесь любимого!»

И она увидела на острове птиц и велела одному из своих приближённых поставить силки и изловить нескольких, и всякий раз, как поймает, сажать птиц в клетки во дворце, и слуга сделал так, как она велела.

И аль-Вард-фи-ль-Акмам села у окна и стала вспоминать, что с ней случилось, и усилились её любовь, страсть и волненье, и она пролила слезы и сказала такое стихотворение:

«О, кому же посетую на любовь я,

На разлуку о возлюбленным и печали

И на пламя внутри меня? Но все это

Я не выдам, – боюсь доносчиков злобных,

Зубочистке подобна я ныне стала

От разлуки и пламени и рыданий,

Где любимый, чтоб глазом мог он увидеть,

Что лишённым ума теперь я подобна?

Заточили они меня не по праву

В таком месте, что милому не добраться.

Прошу солнце я тысячу пожеланий

Передать, как взойдёт оно или сядет,

Дорогому, что лик луны затмевает

Красотою, а тонкостью – ветку ивы»

Если роза напомнит мне его щеки,

«Нет, – скажу я, – коль не моя, не похожа».

Его губы слюны ручей источают,

И несёт он в огне горящему влагу.

Как забуду, когда он дух мой и сердце,

Хворь, недуги несёт, и врач, и любимый?»

А когда спустился на землю мрак, её страсть усилилась, и она вспомнила о том, что прошло, и произнесла такие стихи:

«Спустился на землю мрак, и боль взволновала страсть,

Тоска растревожила во мне все страдания,

Разлуки волнение в душе поселилось,

И мысли повергнули меня в небытие опять.

Любовью взволнована, тоской сожжена я вся,

И слезы открыли тайну, мною сокрытую.

И – нет положения, которое знала б я –

Так кости тонки мои, больна и слаба я так.

И сердца моего ад огнями горит давно,

И зной его пламени мне печень терзает, жжёт.

Проститься я не имела власти с любимыми,

Покинув их, о печаль моя и страдания!

О нет, кто им передаст о том, что со мной теперь –

Готова я выдержать все то, что начертано!

Аллахом клянусь, в любви я век не забуду их,

Ведь клятва людей любви есть клятва достойная!

О ночь! – передай привет любимым ты от меня

И, зная, свидетельствуй, что я не спала совсем!»

Вот что было с аль-Вард-фи-ль-Акмам. Что же касается Унс-аль-Вуджуда, то богомолец сказал ему: «Спустись в долину и принеси мне лыка с пальм». И Унсаль-Вуджуд спустился и принёс лыка. Богомолец взял лыко и свил из него сеть, как для соломы, а потом сказал: «О Унс-аль-Вуджуд, в глубине долины есть кусты, которые растут и сохнут на корнях, – спустись туда и наполни эту сеть; завяжи её и брось в море, а сам сядь на неё и выезжай на простор моря, – быть может, ты достигнешь своей цели. Тот, кто не подвергает себя опасности, не достигнет того, к чему стремится».

И Унс-аль-Вуджуд отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» А затем он простился с богомольцем и ушёл от него и приступил к исполнению того, что он приказал, испросив благословение старца.

И Унс-аль-Вуджуд пошёл в глубь долины и сделал так, как велел ему богомолец. А когда он доплыл на сети до середины моря, подул ветер и погнал его далеко, так что он скрылся из глаз богомольца. И он не переставая плыл по морской пучине, то поднимаемый одной волной, то опускаемый другой, и видел, какие в море диковины и ужасы, пока не выбросили его судьбы через три дня к Горе лишившейся ребёнка. И он вышел на сушу, точно оглушённый цыплёнок, страдая от голода и жажды, и увидал бегущие потоки, и птиц, чирикающих на ветвях, и плодоносные деревья, росшие парами и отдельно. И он поел плодов, и напился из потоков, и пошёл бродить, и увидел вдали что-то белое, и пошёл по направлению к нему. И, подойдя ближе, Унс-аль-Вуджуд увидел, что это дворец, неприступный и укреплённый. И он подошёл к воротам и увидел, что они заперты, и просидел возле них три дня, и, когда он сидел, вдруг ворота дворца открылись и оттуда вышел евнух. И он увидел Унс-альВуджуда и спросил его: «Откуда ты и что тебя сюда привело?» И Унс-аль-Вуджуд ответил: «Я из Испахана. Я плыл по морю с товаром, и корабль, на котором я был, разбился, и волны выбросили меня на этот остров». И евнух заплакал и обнял юношу и сказал: «Да продлит Аллах твою жизнь, о лик любимых! Испахан – моя страна, и у меня там есть двоюродная сестра, которую я любил, когда был молод, и я сильно был влюблён в неё. И на нас напали люди сильнее нас и захватили меня вместе с прочей добычей (а я был маленький) и оскопили меня, а потом меня продали в евнухи, и вот я в таком положении…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят шестая ночь

Когда же настала триста семьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что евнух, который вышел из дворца аль-Вард-фи-ль-Акмам, рассказал Унс-аль-Вуджуду обо всем, что случилось с ним, и сказал: «Люди, которые меня захватили, оскопили меня, и продали в евнухи, и вот я в таком положении».

И после того как евнух приветствовал Унс-аль-Вуджуда и пожелал ему долгой жизни, он ввёл его во двор дворца. Унс-аль-Вуджуд увидел там большой пруд, окружённый деревьями и кустами, и во дворе были птицы в серебряных клетках с золотыми дверцами, и клетки эти были повешены на ветвях, и птицы в них щебетали, прославляя владыку судящего. И Унсаль-Вуджуд подошёл к первой птице и вгляделся в неё, и вдруг это оказалась горлинка. И когда птица увидела юношу, она возвысила голос и сказала: «О благой!»

И Унс-аль-Вуджуда покрыло беспамятство. А очнувшись от беспамятства, он стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:

«Горлинка, безумна ль тоже ты, как я?

Так спроси владыку и скажи: «Благой!»

Если б знать, – твой возглас от восторга ли,

Или же от страсти, что в душе живёт?

Ты поешь ли с горя, потеряв друзей,

Иль забыта ими и болеешь ты?

Или потеряла милых ты, как я?

Ведь жестокость-признак, что была любовь

Тех, кто вправду любит, охрани Аллах!

Их я не забуду, хоть бы я истлел».

А окончив свои стихи, он так заплакал, что упал, покрытый беспамятством, а опомнившись, он шёл, пока не дошёл до второй клетки, и там он увидел вяхиря. И когда вяхирь увидел его, он проворковал: «О вечный, благодарю тебя!» И Унс-аль-Вуджуд стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:

«О вяхирь, что промолвил, воркуя, мне:

«О вечный, благодарен я в горести!»

Возможно, что Аллах своей милостью

Сведёт меня с любимым в пути моем.

Бывал со мной медовых властитель уст,

И страсть мою ещё сильней делал он.

И молвил я (а в сердце горел уже

Огонь любви, и душу он жёг мою,

И токи слез как кровь лились из очей,

И по щекам текли они струями):

«Нет тварей здесь» не знающих горестей,

Но все терпеть в беде моей буду я,

Когда Аллах – клянусь его силою! –

Сведёт меня с владыками, в светлый день,

Я все отдам, чтоб угостить любящих, –

Обычай их тадсов, каков обычай мой,

И выпущу из их темниц птичек я,

И горести докину для радости!».

А окончив свои стихи, он подошёл к третьей клетке и нашёл там соловья. И соловей защебетал при виде юноши, и тот, услышав его, произнёс такие стихи:

«Мне нравится соловьиный голое, – так нежен он,

Как голос влюблённого, от страсти погибшего.

О, сжальтесь над любящими! Сколько ночей они

От страсти волнуются и горя и напастей,

Как будто бы из любви великой сотворены, –

Ни утра, ни сна им дет, от страсти и горести.

Когда потерял я ум, влюбившись, прикован был

К любимому страстью я, когда ж я прикован был,

Ток слез полился, как цепь, и молвил я: «Цепи слез

Длинней теперь сделались, и ими прикован я.

Далеко они, и грусть все больше, и нет уже

Сокровищ терпения; тоскою встревожен я.

Коль будет рок справедлив и снова сведёт меня

С любимым, и вновь покров Аллаха покроет нас.

Одежду свою сниму я, милый чтоб видеть мог,

Как тело изнурено разлукой моей вдали».

А окончив свои стихи, он подошёл к четвёртой клетке и увидел в ней соловья другой породы, и соловей застонал и защебетал при вида Унс-аль-Вуджуда, а тот, услышав его щебетанье, пролил слезы и произнёс такие стихи:

«Соловья прекрасный голос на заре

Любящих забыть заставит прелесть струп.

На любовь Унс-аль-Вуджуд вам сетует

И на страсть, что стёрла след его совсем.

Часто слышали мы песни, что могли

От восторга сталь и камень размягчить,

И под утро ветерок вам весть давал

О садах, где расцвели уже цветы.

И вдыхать и слышать рады были мы

Ветерок и птичек пенье на заре.

Но мы вспомнили покинувших друзей

И пролили слез потоки, точно дождь.

И в душе зарделись пламя и огонь,

Загорелись, как искры уголёк.

Помешал Аллах влюблённым получить

От любимых или близость, или взгляд.

У влюблённых, право, оправданья есть,

Проницательный один лишь знает их».

А окончив свои стихи, он прошёл немного и увидел прекрасную клетку, – не было клетки лучше её – и, приблизившись, он нашёл в ней лесного голубя (а это вяхирь, известный среди птиц), и голубь щебетал от страсти, а на шее у него было ожерелье из драгоценных камней, редкостно красивое. И Унс-аль-Вуджуд всмотрелся в голубя и увидел, что он сидит в клетке, потеряв разум и ошеломлённый, и, увидав его в таком состоянии, юноша пролил слезы и произнёс вот эти стихи:

«О лесной мой голубь, шлю тебе привет,

Всех влюблённых Другу, от людей любви.

Сам влюблён в газель я стройную давно,

Чьи глаза острее лезвия меча,

Сожжены любовью сердце и душа,

Худоба владеет телом и болезнь,

Сладость пищи уж запретна для меня,

Как запретно сна приятность мне узнать.

Утешенье и терпение ушли,

А любовь, тоска и горе – те со мной.

Как мне будет жизнь приятна после них,

Когда в них моё желанье, цель и дух?»

А когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят седьмая ночь

Когда же настала триста семьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Унс-аль-Вуджуд окончил свои стихи, лесной голубь пробудился от оцепенения и, услышав его слова, стал кричать и стонать и умножил щебетанье и стоны, так что едва не заговорил с напеве, и язык обстоятельств сказал за него такие стихи:

«О влюблённый, ты на память мне привёл

Дни, когда погибла молодость моя,

И любимого, чей облик я любил,

Кто красою превосходной всех прельщал.

Его голос, тонкий, чистый, на ветвях

Он внимание к звукам флейты отвлекал.

Растянул силки ловец, поймал его,

И сказал он: «Чтоб оставил он меня».

Я же думал, что имеет жалость он

И смягчится, увидав мою любовь,

Но, Аллахом поражённый, грубо он

Разлучил меня с любимым навсегда.

И любовь моя все больше и сильней,

И огнями отдаленья я горю.

Сохранит же пусть всех любящих Аллах,

Знал кто страсть и испытал тоску мою.

Коль увидит любящий, что в клетке я,

Над любимым сжалившись, мне волю даст».

Потом Уис-аль-Вуджуд обратился к своему другу испаханцу и спросил его: «Что это за дворец, что в нем есть и кто его построил?» И испаханец ответил: «Построил его везирь такого-то царя для своей дочери, боясь для неё случайностей времени и ударов случая, и поселил её вместе с её людьми, и мы отпираем дворец только раз в год, когда к нам приходят припасы». И Унс-аль-Вуджуд сказал себе: «Досталось мне желаемое, но срок долог!»

Вот что было с Уяс-аль-Вуджудом. Что же касается аль-Вард-фи-ль-Акмам, то ей не было приятно ни пить, ни есть, ни сидеть, ни спать, и она поднялась (а её страсть, волненье и увлеченье усилились), и обошла все углы дворца, но не нашла для себя успокоения, и стала она лить слезы и произнесла такие стихи:

«Меня заперли жестоко от него

И вкусить в тюрьме мне дали страсть мою

И сожгли огнями страсти сердце мне,

Отвративши от любимых взоры глаз,

Заточили во дворце большом меня,

На горе, что родилась в пучине вод,

Коль хотели, чтоб забыла я его,

Так усилили страданье лишь в душе.

Как забуду я, раз все, что есть во мае,

Взгляд один на дик любимый причинил?

Целый день в печали горькой я живу,

Ночь же в мыслях о любимых провожу.

В одиночестве мне дума о нем друг,

Как подумаю, что встреча с ним вдали.

Если б знать мне после этого всего,

Согласится ли судьба, на что хочу?»

А окончив стихи, она поднялась на крышу дворца и, взяв баальбекские одежды, привязала себя к ним и спускалась, пока не достигла земли, – а она была одета в самые лучшие одежды, какие имела, и на шее у неё было ожерелье из драгоценных камней. И она шла по степям и пустыням, пока не дошла до берега моря. И увидела она рыбака в лодке, который ловил рыбу, и ветер забросил его к этому острову. И рыбак обернулся и увидел на этом острове аль-Вард-фи-ль-Акмам и, увидав её, испугался и уехал на своей лодке, убегая. И девушка стала его звать и делать ему знаки и произнесла такие стихи:

«Не бойся, о благой рыбак, дурного ты –

Поистине, я женщина, как люди все.

Хочу, чтобы на зов мой ты откликнулся

И повесть мою выслушал с начала ты.

О пожалей, хранимый богом, жар любви,

Увидишь коль любимого бежавшего.

Красавца полюбила я, чей чудный лик

Луну и солнце превзошёл сиянием.

Газель, когда увидит раз хоть взор его,

«Я раб твой», – скажет, снисхождения прося.

Написана красою вдоль щеки его

Строка с чудесным смыслом, но короткая:

«Кто видит свет любви, идёт тот правильно,

Кто заблудился, тот преступен, нечестив».

Коль хочет он пытать меня – прекрасно как!

Когда его увижу, то награда мне,

Как ожерелье из рубинов иль других

Камней, иль свежих жемчугов, иль яхонтов.

Желанное исполнит, может быть, мой друг

Душа моя растаяла, растерзана».

И когда рыбак услышал её слова, он стал плакать я стонать и жаловаться и вспомнил, что произошло в дни его юности, когда одолела его страсть, и сильна была его любовь, и велико было волненье и увлеченье, и сожгли его огни любви. И он произнёс такие стихи:

«Клянусь страстью, оправданье где ясней:

Всеми членами я болен, слезы лью.

Вот глаза, во мраке ночи что не спят,

И сердца, что как кремень секут огонь.

Испытали мы любовь, когда росли,

Отличали тяжкое от лёгкого,

А потом я продал душу, быв влюблён,

За сближение с любимым, что далёк,

И опасности подвергся, думая,

Что, быть может, торг мой будет выгодным.

Ведь обычно у влюблённых – кто купил

Близость с милым, тот сверхвыгодно купил».

А окончив эти стихи, рыбак подвёл лодку к берегу и сказал девушке: «Сойди в лодку, я переправлюсь с тобой, в какое ты захочешь место». И аль-Вард-фи-ль-Акмам сошла в лодку, и рыбак поплыл с нею, но, когда он немного отъехал от берега, на лодку подул сзади ветер, и она пошла быстро, так что берег скрылся с их глаз, и рыбак не знал, куда едет. И ветер (продолжал усиливаться в течение трех дней, а потом он утих по изволению Аллаха великого, и лодка плыла с ними, пока не приплыла к городу на берегу моря…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят восьмая ночь

Когда же настала триста семьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда лодка с рыбаком и аль-Вард-фи-льАкмам приплыла к городу у моря, рыбак хотел пристать к берегу. А там был царь, отличавшийся великой яростью, звали его Дирбас. Он в это время сидел со своим сыном в царском дворце, и они смотрели в окно и обратили взоры в сторону моря и увидели эту лодку. И они вгляделись в неё и увидали там женщину, подобную луне на склоне неба, и в ушах у неё были кольца с дорогими бадахшанскими рубинами, а на шее ожерелье из драгоценных камней. И царь понял, что она из дочерей вельмож и царей, и спустился из дворца и вышел через ворота, которые вели к морю, и увидал, что лодка уже пристала к берегу и девушка спит, а рыбак укрепляет лодку у причала. И царь пробудил девушку от сна, и она проснулась плача, и царь спросил её: «Откуда ты и чья ты дочь и почему ты прибыла сюда?» И аль-Вард-фи-ль-Акмам ответила ему: «Я дочь Ибрахима, везиря царя Шамиха, и причина моего прибытия сюда – дело великое и обстоятельство диковинное». И она рассказала ему всю свою историю с начала до конца, совершенно не боясь его, а затем испустила вздохи и произнесла такие стихи:

«Мне веки поранила слеза, необычную

Создав во мае грусть, когда лилась и текла она,

Причиной тому был друг, в душе поселившийся

Навек, но с ним близости в любви не имела я.

Прекрасны черты его, блистают, цветут они,

Арабов и турок он красою затмит своей.

И солнце и месяц сам склонились перед ним

Влюблено, и вежливость пред ликом его блюдут,

Глаза его колдовством чудесным насурмлены,

И в них ты увидишь лук, для выстрела поднятый.

О тот, кому о себе сказала я все, прося

Прощенья, будь кроток с той, кем страсть забавляется!

Любовью закинута я в вашу страну теперь,

Решимость моя слаба, от вас я жду помощи.

Всегда благородные, когда в их страну придёт

Просящий о помощи, защиту в нужде дают»

Покрой же позор людей любви, о предел надежд,

И будь ты сближения влюблённых причиною!»

А окончив эти стихи, она рассказала царю свою историю с начала до конца, и затем пролила слезы и сказала такие стихи:

«Мы жили и видели в любви той чудесное

Весь год, а ведь сказано: как в Реджеб[15] всегда живи,

И разве не чудо то, что в утро отъезда их

Водою слезы моей я пламя в груди зажгла,

А веко очей моих дождём серебро лило,

А поле щеки моей златые ростки дало.

И мнится, шафрана цвет, по ней разошедшийся, –

С рубахи Иосифа, в крови перемазанной».

И когда царь услышал слова девушки, он убедился в её любви и страсти, и его взяла жалость к ней, и он сказал ей: «Нет для тебя страха и испугаты достигла желаемого, и я обязательно приведу тебя к тому, что ты хочешь, и доставлю тебе то, что ты ищешь. Выслушай же от меня такие слова».

И он произнёс:

«Дочь знатных, достигла ты пределов желания –

Весть радостную узнай и тягот не бойся ты.

Сегодня я соберу богатства и их пошлю

Я к Шамиху, и пошлю коней я и витязей.

Пошлю мешки мускуса, парчу отошлю ему,

И белое серебро пошлю я, и золото.

О да, и поведает ему обо мне письмо,

Что близким его хочу я родичем сделаться,

А ныне я приложу усилия, чтоб помочь

Приблизить к тебе все то, чего ты хотела бы.

Я долго любовь вкушал, и знаю я вкус её,

И ныне прощаю тех, кто чашу любви испил».

А окончив эти стихи, царь вышел к своим приближённым и, призвав везиря, связал тюки с несметными богатствами и велел ему отправляться к царю Шамиху и сказал: «Обязательно привези ко мне человека по имени Унсаль-Вуджуд и скажи царю: «Царь Дирбас хочет с тобой породниться, выдав свою дочь замуж за Унс-аль-Вуджуда, твоего приближённого. Его необходимо послать со мною, чтобы мы написали брачный договор царевны в царстве её отца».

И потом царь Дирбас написал царю Шамиху письмо, где содержалось все это, и отдал его везирю и подтвердил, чтобы он привёз Унс-аль-Вуджуда, и сказал: «Если ты не привезёшь его ко мне, будешь отстранён от места». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И затем он отправился с подарками к царю Шамиху, а прибыв к нему, передал привет от царя Дирбаса и отдал письмо и подарки. И когда царь Шамих увидал дары и прочитал письмо и увидел имя Унс-аль-Вуджуда, он заплакал сильным плачем и сказал везирю, присланному к нему: «А где Унс-аль-Вуджуд? Он ушёл, и мы не знаем о нем ничего. Найди мне его, и я дам тебе во много раз большие подарки, чем ты привёз».

И потом он стал плакать, стонать и жаловаться и пролил слезы и произнёс такие стихи:

«Любимого мне верните!

Не надобно мне богатства!

Подарков я не желаю –

Ни жемчуга, ни рубинов.

Со мной жил полный месяц

На небе красот высоко;

Всех выше красой и свойством,

С газелями несравнимый.

На ветку походит станом,

Плоды на которой – нега,

Но нет ведь тех свойств у ветки,

Что разум людей пленяют.

Я нянчил его ребёнком

На лохе забот в неги,

Теперь же о нем горюю,

Им заняты мои мысли».

А потом он обратился к везирю, который привёз дары и послание, и сказал ему: «Ступай к твоему господину и скажи ему, что прошёл уже год, как Унс-аль-Вуджуда нет, и господин не знает, куда он отправился, и не имеет о нем вестей». – «О владыка, – ответил везирь, – мой господин сказал мне: «Если не приведёшь его ко мне, будешь отстранён от везирства и не войдёшь в мой город». Как же я вернусь без Унс-аль-Вуджуда?»

И тогда царь Шамих сказал своему везирю Ибрахиму: «Ступай с ним и с отрядом людей и разыщите Унс-аль-Вуджуда». И везирь отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

А затем он собрал отряд своих приближённых и взял с собою везиря царя Дирбаса, и они отправились искать Унс-аль-Вуджуда…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста семьдесят девятая ночь

Когда же настала триста семьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ибрахим, везирь царя Шамиха, собрал отряд своих приближённых и взял с собою везиря царя Дирбаса, и они отправились искать Унс-аль-Вуджуда. И всякий раз, как они проходили мимо кочевых арабов или оседлого племени, они спрашивали: «Проходил ли здесь человек, которого зовут так-то и облик его такой-то?» Но им отвечали: «Мы такого не знаем».

И они опрашивали во всех городах и селеньях и искали на равнинах и на горах, в степях и в пустынях, пока не пришли к берегу моря. И они потребовали лодку и сели в неё и ехали, пока не достигли Горы лишившейся ребёнка. И тогда везирь царя Дирбаса опросил везиря царя Шамиха: «Почему эту гору так назвали?» И везирь ответил: «Потому, что здесь поселилась в древние времена джинния, и была эта джинния из джиннов Китая. И она полюбила одного человека, и охватила её к нему страсть. Но джинния боялась своих родных. И когда увеличилась её страсть, она стала искать на земле места, где могла бы укрыть этого человека от своих близких, и нашла эту гору, пути к которой не может найти никто, ни человек, ни джинн. И она похитила своего возлюбленного и отнесла его на гору и стала улетать от своих и приходить к нему потихоньку. И так продолжалось долгое время, пока не родила она на этой горе много детей. И купцы, которые проезжали по морю мимо этой горы, слышали детский плач, похожий на плач матери, лишившейся детей (то есть потеряла их), и говорили: «Разве здесь есть лишившаяся ребёнка?» И удивился везирь царя Дирбаса этим словам.

Путники шли, пока не дошли до дворца, и постучали в ворота, и ворота раскрылись, и к ним вышел евнух, и узнал Ибрахима, везиря царя Шамиха, и поцеловал ему руки, а потом везирь вошёл во дворец и увидел на дворе среди евнухов одного факира. И это был Унс-аль-Вуджуд. И везирь спросил: «Откуда этот человек?» И ему оказали: «Это купец. Его имущество утонуло, но он сам спасся. Он одержимый».

И везирь оставил его и вошёл во дворец, но не увидел и следа своей дочери. И тогда он начал расспрашивать невольниц, которые были там, и они сказали: «Мы не знаем, как она ушла, и она пробыла с нами короткое время».

И везирь пролил слезы и произнёс такие стихи:

«Вот жилище, где певали стаи птиц,

И порог его цветами был покрыт»

Но пришёл влюблённый плачущий к нему

И увидел, что открыта его дверь.

Если б знать мае, что я душу потерял

Близ жилища, чьи владетели ушли!

Занято мыслью об исчезновении его дочери аль-Вард-филь-Акмам. И везирь царя Дирбаса пожелал отправиться в свою страну, не достигнув желаемого. И везирь Ибрахим, отец аль-Вард-фи-ль-Акмам, стал с ним прощаться, и везирь царя Дирбаса сказал ему: «Я хочу взять с собою этого факира – может быть, Аллах великий смягчит ко мне сердце царя по его благословению, ибо этот факир – восхищённый Аллахом. А потом я пошлю его в страну Испахан, так как она близко от нашей страны». – «Делай что хочешь», – сказал ему везирь Ибрахим, и каждый из них отправился своей дорогой. И везирь царя Дирбаса взял Унс-аль-Вуджуда с собой…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восьмидесятая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот восьмидесяти, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь царя Дирбаса взял с собою Унс-аль-Вуджуда, покрытого беспамятством, и ехал с ним три дня, – а юноша был без чувств, – и его везли на мулах, и он не знал, везут его или нет.

А очнувшись от беспамятства, он спросил: «В какой я местности?» И ему сказали: «Ты вместе с везирем царя Дирбаса». А потом пошли к везирю и рассказали ему, что Унс-аль-Вуджуд очнулся. И везирь послал ему розовой воды и сахару, и Унс-аль-Вуджуда напоили и оживили его, и ехали до тех пор, пока не приблизились к городу царя Дирбаса. И царь послал сказать везирю: «Если Унс-альВуджуда с тобою нет, не приходи ко мне никогда!» И везирь прочитал приказ царя, и ему стало от этого тяжело.

А везирь не знал, что аль-Вард-фи-ль-Акмам находится у царя, и не знал, почему его послали за Унс-аль-Вуджудом, и не знал, почему царь Дирбас хочет породниться с царём Шамихом.

И Унс-аль-Вуджуд не знал, куда его везут, и не знал, что везирь послан его искать. А везирь не знал, что это и есть Унс-аль-Вуджуд. И когда везирь увидел, что Унс-альВуджуд очнулся, он сказал ему: «Царь послал меня по одному делу, и оно не исполнено, и, когда царь узнал о моем прибытии, он прислал мне письмо, в котором велел мне не вступать в город, если дело не исполнено».

«А в чем нужда царя?» – спросил Унс-аль-Вуджуд. И везирь рассказал ему всю историю. Тогда Унс-аль-ВудЖУД сказал ему: «Не бойся! Иди к царю и возьми меня с собою, я ручаюсь, что Унс-аль-Вуджуд придёт». И везирь обрадовался и воскликнул: «Правда ли то, что ты говоришь?» И Унс-аль-Вуджуд ответил: «Да!» И тогда везирь сел на коня и взял с собой Унс-аль-Вуджуда и поехал с ним к царю.

И когда они прибыли к царю, тот спросил везиря: «Где Унс-аль-Вуджуд?» И Унс-аль-Вуджуд сказал: «О царь, я знаю местопребывание Унс-аль-Вуджуда». И царь приблизил юношу к себе и спросил его: «А где он?» И Унс-альВуджуд отвечал «Очень близко, но скажи мне, что ты от него хочешь, и я приведу его к тебе». – «С любовью и охотой, – ответил царь, – но только это дело требует уединения». И царь велел людям уйти и, войдя с Унс-аль-Вуджудом в уединённое место, рассказал ему всю историю, с начала до конца. И тогда Унс-аль-Вуджуд сказал ему «Принеси мне роскошную одежду и надень её на меня, и я быстро приведу к тебе Унс-аль-Вуджуда».

И царь дал ему роскошное платье, и Унс-аль-Вуджуд надел его и сказал: «Я Унс-аль-Вуджуд, горе завидующих!» А потом он метнул в сердца взорами и произнёс такие стихи:

«Дружна в одиночестве со мною о милом мысль,

И гонит она тоску, хоть я в отдалении.

Глаза мои во слезах, и лишь когда лью слезу

Из глаз я, вздыхать легко мне снова становится,

Тоска моя так сильна, что равной ей не найти,

И дивны дела мои в любви и влюблённости.

И ночи я провожу без сна, не смыкая глаз,

И в страсти своей мечусь меж раем и племенем,

Терпенье прекрасное имел, но утратил я,

И только усилилась любовь и беда моя.

И телом я тонок стал от мук отдаления,

И страсть изменила облик мой и лицо моё.

И веки очей моих болят от текущих слез,

Из глаз не могу я слез струящихся удержать.

Уж нет больше хитростей, и душу утратил я,

И долго ли горести я буду испытывать?

И сердцем и головой я сед одинаково,

Тоскуя по господам, чья прелесть превыше всех.

Расстались мы, вопреки желанью и воле их,

Желают они со мной лишь встречи и близости.

О, если бы знать нам, после дали и горести

Подарит ли мне судьба с любимым сближение?

И дали свернёт ли свиток, ею развёрнутый,

Сотрёт ли все тяготы сближения радостью?

И будет ли милый мне в дому сотрапезником

И сменит ли печаль чистейшей отрадою».

А когда он окончил свои стихи, царь сказал ему: «Клянусь Аллахом, вы поистине верные влюблённые, как две звезды, сияющие в небе красоты, я дело ваше удивительно, и обстоятельства ваши диковинны!» И потом он рассказал Унс-аль-Вуджуду повесть аль-Вард-фи-ль-Акмам до конца, и юноша спросил его: «А где же она, о царь времени?» И царь ответил: «Она теперь у меня»

И царь призвал судью и свидетелей и заключил договор девушки с Унс-аль-Вуджудом и выказал ему почёт и оказал ему милости, а потом царь Дирбас послал посланного к царю Шамиху и известил обо всем, что случилось у него с Унс-аль-Вуджудом и аль-Вард-фи-ль-Акмам.

И царь Шамих до крайности обрадовался этому и послал письмо, где стояло: «Раз заключение договора произошло у тебя, подобает, чтобы празднество и вход мужа к жене были у меня». И потом он снарядил верблюдов, коней и людей и послал за Унс-аль-Вуджудом и аль-Вард-фи-льАкмам. И когда посланные пришли к царю Дирбасу, царь помог юноше и девушке большими деньгами и отослал их в сопровождении многих воинов. И они ехали, пока не достигли города, и был этот день днём зрелища, великолепнее которого не видали. И царь Шамих собрал всех певиц с инструментами для пения и устроил пиры, и так провели семь дней. Каждый день царь Шамих награждал людей роскошными одеждами и оказывал им милости. А потом Унс-аль-Вуджуд вошёл к аль-Вард-фи-ль-Акмам и обнял её, и они сидели и плакали от чрезмерного счастья и радости, и аль-Вард-фи-ль-Акмам произнесла такие стихи:

«Веселье пришло, уняв заботы и горести,

И вместе сошлись мы вновь на горе завистникам.

Сближения ветерок подул благовонный к нам,

И сердце он оживил, и тело, и все внутри.

И дружбы сияние блеснуло прекрасной нам,

И бьёт барабан о нас со всех четырех сторон.

Не думайте, что от горя ныне мы плачем с ним –

Напротив, от радости глаза наши слезы льют.

Ведь сколько увидели мы страхов, но все ушло,

И вытерпели мы все, что горести нам несло.

В минуту сближения забыла я навсегда

Все страхи и ужасы, седины несущие».

А когда аль-Вард-фи-ль-Акмам окончила своё стихотворение, они обнялись и оставались обнявшись, пока не упали без чувств…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят первая ночь

Когда же настала триста восемьдесят первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Унс-аль-Вуджуд и аль-Вард-фи-ль-Акмам встретились, они обнялись и оставались обнявшись, пока не упали без чувств от сладости встречи, а когда они очнулись от бесчувствия, Унс-аль-Вуджуд произнёс такие стихи:

«О, как сладостны мне ночи дивные,

Когда милый справедливым стал ко мне!

Непрерывной стала близость наша тут,

И разлуки прекращение пришло.

И судьба к нам благосклонная идёт,

Хотя раньше отклонялась от нас.

И знамёна счастье ставит нам свои –

В чаше пили мы без примеси его.

Мы сошлись и жаловались на тоску

И на ночи, что нам горе принесли.

Мы забыли все былое, господа,

Милосердый нам минувшее простил.

Как приятна и как сладостна вам жизнь!

Обладая, я сильнее лишь люблю».

А когда он окончил своё стихотворение, они обнялись и легли в уединении и проводили время за беседой, стихами и тонкими повестями и рассказами, пока не потонули в море страсти. И прошло над ними семь дней, и они не отличали ночи от дня из-за охватившего их крайнего наслаждения и радости, счастья и веселья, и были эти семь дней точно один день, за которым нет второго, и они узнали, что пришёл седьмой день только по появлению певиц с инструментами[16]. И аль-Вард-фи-ль-Акмам выразила великое удивление и произнесла такие стихи:

«Завистникам всем, доносчикам всем на злобу

Достигли того, что жаждали мы с любимым,

Добились мы сближения и объятий

И шелка, и парчи блестящей, новой,

На кожаной постели, что набита

Пером и пухом птиц, престранных видом,

И от нужды в вине нас избавляет

Слюна любимого, что слаще мёда»

Сближенье так приятно, что не знаем

Ни дальнего, ни близкого мы часа

Уж семь ночей над нами пролетели,

А мы не знаем, сколько их, вот диво!

Поздравьте же с неделей и скажите:

«Продли, Аллах, сближение с любимым!»

А когда она окончила стихи, Унс-аль-Вуджуд поцеловал её больше сотни раз, а затем он произнёс такие стихи:

«День радости пришёл и поздравлений,

Явился милый, от разлуки спасшись

Развлёк меня он радостью сближенья

И вед со мной приятную беседу.

И так меня вином поил он дружбы,

Что я исчез из мира, упоённый,

И радостно и весело легли мы,

И за вино взялись мы и за песни.

От крайнего восторга не умели

Мы отличить день первый от второго»

Во здравие любимому сближенье,

И пусть, как к нам, к нему придёт веселье,

Пусть горечи не знает он разлуки,

И пусть господь его, как нас, поздравит».

А когда Унс-аль-Вуджуд окончил это стихотворение, они поднялись и вышли из своих покоев и пожаловали людям деньги и одежды и стали давать и одарять. И альВард-фи-ль-Акмам приказала очистить для себя баню и сказала Унс-аль-Вуджуду: «О прохлада моих глаз, я хочу видеть тебя в бане, мы будем там наедине, и с нами никого не будет».

И увеличилась их радость, и аль-Вард-фи-ль-Акмам произнесла такие стихи:

«О ты, кто издавна владеешь мною

(А новое от старого не помощь)»

О ты, кому замены не найду я,

Друзей иных себе не пожелаю,

Пойдём-ка в баню, свет моего глаза,

Увидим рай мы там, посреди ада[17]

А после алоэ и недд возьмём мы,

Чтобы повеял дух его прекрасный.

И все грехи судьбы мы ей отпустим,

Благодаря владыку всеблагого,

И я окажу, тебя увидя в бане:

«Любимый, на здоровье я на пользу!»

А когда аль-Вард-фи-ль-Акмам окончила своё стихотворение, они встали и пошли в баню и насладились в ней, и вернулись к себе во дворец и прожили там в приятнейших радостях, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучитедьница собраний. Да будет же слава тому, кто не изменяется и не прекращается и к кому все дела возвращаются!

Рассказ об Абу-Новасе и трех юношах (ночи 381–383)

Рассказывают также, что Абу-Новас остался в один день из дней наедине с собою и приготовил роскошное помещение, где расставил всякие кушанья и всевозможные блюда – все, чего пожелают уста и язык. А потом он вышел пройтись и поискать возлюбленного, подобающего этому покою, и сказал: «Боже мой, господин и владыка, прошу тебя, приведи мне кого-нибудь, кто подходит для этого покоя и годится, чтобы разделить со мной трапезу в сегодняшний день».

И не закончил он ещё своих слов, как увидел трех безбородых красавцев, подобных юношам райских садов, но только цвета они были разного, а прелести их были сходны своей необычайности. И гибкость их членов возбуждала надежду согласно словам сказавшего:

Увидел я двух юношей и молвил: «Влюбился я в вас», а юноши спросили: «И деньги есть?» Сказал я: «Есть и щедрость» Тогда они сказали: «Дело близко»

А Абу-Новас следовал этому толку и веселился и развлекался с красавцами, и срывал он розы с каждой цветущей щеки, как сказал поэт:

Вот старец великий, который влюблён.

Хорошеньких любит и радости он.

Хоть был он мосульцем в пречистой земле,

Один только Халеб он помнит всегда[18].

И Абу-Новас пошёл к этим юношам и приветствовал их пожеланием мира, и они встретили его с наилучшим приветом и уважением, а потом хотели уйти в какую-то сторону, но Абу-Новас удержал их и произнёс такие стихи:

«К другому вы не бегите –

Со мною залежи блага.

Со мной блестящий напиток,

Монах его приготовил,

И есть у меня барашек

И всякого рода птицы.

Поешьте же и напейтесь

Вина, что заботы гонит,

Друг к другу любовь познайте,

И суньте меня меж вами».

И когда он обманул юношей своими стихами, они почувствовали склонность удовлетворить его и ответили…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят вторая ночь

Когда же настала триста восемьдесят вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Абу-Новас обманул юношей своими стихами, они почувствовали склонность удовлетворить его и ответили ему вниманием и повиновением. Они пошли с ним в его жилище и увидели, что все, что он описал в своих стихах, находится в доме, и сели и принялись есть и пить, и наслаждались и веселились. И они попросили Абу-Новаса рассудить, кто из них лучше по блеску и красоте и стройнее станом и соразмернее. И АбуНовас указал на одного из них, поцеловав его сначала два раза, и произнёс такие стихи:

«Я душу за родинку отдам на щеке его,

Откуда мне денег взять, чтоб родинку ту купить?

Преславен, кто от волос очистил щеку его

И всей красоте отвёл жилище в той родинке!»

А потом он указал на второго, поцеловав его сначала в губы, и произнёс такие стихи:

«Возлюбленный! Он родинкой украшен,

Как мускусом на камфаре блестящей»

Её увидев, взор мой изумился,

Она же мне: «Молитесь о пророке!»[19]

А потом он указал на третьего, поцеловав его сначала десять раз, и произнёс такие стихи:

«В серебряном стакане плавит злато

Юнец, что выкрасил вином ладони.

Ходил он с кравчими и винной чашей,

Глаза же его с другими двумя ходили.

Прекрасный газеленок, дитя турок,

Влекут бока его Хонейна[20] горы.

Хотя в «кривом» душа и обитает,

Но сердцем среди «движущих» живу я.

Любовь ведёт один в долины Бекра,

Другой в страну мечетей её тянет».

А каждый из двух молодцов уже выпил по два кубка, и, когда дошла очередь до Абу-Новаса, он взял кубок и произнёс такие два стиха:

«Вино ты берёшь из рук газели изнеженной,

Что нежностью свойств тебе и винам подобна,

Вином насладиться могут пьющие лишь тогда,

Когда у поящего блистают ланиты».

И потом он выпил свою чашу, и она пошла кругом, и, когда очередь в другой раз дошла до Абу-Новаса, радость одолела его, и он произнёс такие стихи:

«Своим сотрапезником ты кубок с вином назначь,

Друг друга сменяющий, пей кубок за кубком.

Из рук яркоустого и дивно прекрасного,

Что нежен, когда поспит, как плод или мускус.

Вино ты бери из рук газели изнеженной –

Лобзанье щеки её приятней вина мне».

И когда опьянение одолело Абу-Новаса и он не мог отличить руки от головы, он склонился к юношам, целуя их и обнимая и свивая ноги с ногами, не задумываясь о грехе и позоре, и произнёс такие стихи:

«Вполне я наслаждаюсь лишь с юношей,

Что пьёт, и с ним прекрасные вместе.

Один поёт, другой же, когда его

Он тормошит, приветствует кубком.

И всякий раз, когда лобзанье нужно мне,

Кому-нибудь я губы целую.

На благо им! Приятен мой с ними день,

Дивлюсь я, как был он мне сладок.

И лью вино я чистым и смешанным

С условием: кто ляжет, тех любим!»

И когда они сидели так, вдруг кто-то постучал в дверь, и пришедшему позволили войти, и, когда он вошёл, оказалось, что это повелитель правоверных Харун ар-Рашид. И все поднялись перед ним и поцеловали землю меж его рук, и Абу-Новас очнулся от опьянения, так как боялся величия халифа.

И повелитель правоверных сказал ему: «Эй, Абу-Новас!» И Абу-Новас ответил: «Я здесь, о повелитель правоверных, да поддержит тебя Аллах!» И халиф спросил: «Что это за дело?» – «О повелитель правоверных, нет сомнения, что дела избавляют от нужды спрашивать», – ответил Абу-Новас. А халиф оказал: «О Абу-Новас, я спросил совета у Аллаха великого и назначил тебя кадием сводников». – «А тебе любезно такое назначение, о повелитель правоверных?» – спросил Абу-Новас. «Да», – отвечал халиф. И Абу-Новас спросил: «О повелитель правоверных, нет ли у тебя прошения, которое ты мне предъявишь?» И повелитель правоверных разгневался и, повернувшись, ушёл и оставил их, полный гнева. А когда спустилась ночь, повелитель правоверных провёл её в сильном гневе на АбуНоваса, а Абу-Новас провёл ночь самым радостным образом, развлекаясь и веселясь.

Когда же настало утро и светило засияло и заблистало, Абу-Новас распустил собрание и отослал юношей. Надев одежду торжеств, он вышел из дома и направился к повелителю правоверных. А повелитель правоверных имел обычай, распустив диван, приходить в приёмный зал. Затем он созывал туда поэтов, сотрапезников и музыкантов, и каждый садился на своё место, не преступая его. И случилось так, что в этот день халиф вышел из дивана в зал и призвал своих сотрапезников и посадил их на их места. А когда пришёл Абу-Новас и захотел сесть на своё место, повелитель правоверных позвал Масрура-меченосца и велел ему снять с Абу-Новаса одежду, привязать ему на спину ослиное седло, а на голову надеть повод, и на зад подхвостник и водить его по комнатам невольниц…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят третья ночь

Когда же настала триста восемьдесят третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что повелитель правоверных приказал Масруру-меченосцу снять с Абу-Новаса одежду и привязать ему на спину седло и надеть ему на голову повод и на зад подхвостник и водить его по комнатам невольниц и помещениям женщин и другим покоям, чтобы над ним смеялись, а после этого отрубить ему голову и привести её. И Масрур сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И принялся делать то, что велел ему халиф. Он стал водить Абу-Новаса по комнатам (а их было числом столько же, сколько дней в году), я Абу-Новас был смешон, и все, кто его видел, давали ему деньги, так что он вернулся не иначе, как с полным карманом денег. И когда он был в таком положении, вдруг приблизился Джафар Барматоид и вошёл к халифу (а он был в отлучке по важному делу повелителя правоверных) и увидал АбуНоваса в таком положении, и узнал его и сказал: «Эй, АбуНовас!» И Абу-Новас ответил: «Это я, о владыка наш!» А Джафар спросил его; «Какой ты совершил грех, что тебе досталось такое наказание?» – «Я не совершил греха, – ответил Абу-Новас, – я подарил владыке халифу прекраснейшие из моих стихов, а он подарил мне прекраснейшую из своих одежд». Услышав это, повелитель правоверных Засмеялся смехом, исходящим из сердца, полного гневом, и простил его и велел дать ему кошелёк денег.

Рассказ об Абд-Аллахе ибн Мамар (ночь 383)

Рассказывают также, что один из жителей Басры купил невольницу и отлично её воспитал и обучил. Он полюбил её великой любовью и истратил все свои деньги, развлекаясь и веселясь с нею так, что у него ничего не осталось, и жестокая бедность начала мучить его. И тогда (невольница сказала ему: «О господин, продай меня – ты нуждаешься из-за меня, и я сожалею, видя, как ты беден. Если ты продашь меня и будешь иметь полученные за меня деньги, это будет для тебя лучше, чем если я останусь. Может быть, Аллах великий расширит твой достаток».

И хозяин невольницы согласился на это из-за своего стеснённого положения и повёл её на рынок. И посредник предложил девушку эмиру Басры (а звали его Абд-Аллах ибн Мамар ат-Тайми), и она ему понравилась, и он купил её за пятьсот динаров и отдал деньги господину. И когда господин невольницы взял их и хотел уйти, девушка заплакала и произнесла такие два стиха:

«Во здравие тебе те деньги, что приобрёл теперь,

А мне остаётся горе и размышление,

И я говорю душе, тоскующей горестно:

«Прибавишь, убавишь ты, – любимого уже нет».

И когда господин невольницы услышал эти слова, он стал испускать вздохи и произнёс такие стихи:

«Когда не найдёшь в делах уловки и хитрости

И смерть лишь останется тебе – извини тогда.

И утром и вечером лишь память о них мне друг,

И с сердцем я говорю, что крепко задумалось.

Привет тебе! Посетить не можем друг друга мы,

Сближение может быть лишь волей ибн Мамара».

И когда Абд-Аллах ибн Мамар услышал их стихи и увидел их огорчение, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не буду помощником вашей разлуки, ясно, что вы друг друга любите. Возьми деньги и девушку, о человек, – да благословит тебя в этом Аллах! – разлука тягостна для влюблённых!..»

И оба поцеловали ему руки и ушли, и они пробыли вместе, пока не разлучила их смерть. Слава же тому, кого не постигает гибель!

Рассказ об узрите и его возлюбленной (ночи 383–384)

Рассказывают также, что был в племени Бену-Узра некий образованный человек, который ни одного дня не проводил без любви.

И случилось ему полюбить одну женщину, прекрасную станом. Несколько дней он посылал ей послания, но она была к нему сурова и чуждалась, пока страсть и любовь и волнение не измучили его вконец. И он заболел сильной болезнью и слёг на подушки и избегал сна, и люди узнали об этом, и распространилась молва о его любви…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят четвёртая ночь

Когда же настала триста восемьдесят четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что этот человек слёг на подушки и избегал сна, и люди узнали об этом, и распространилась молва о его любви.

И болезнь его усилилась, и велики стали его страданья, так что он едва не умер. И его родные и родные той женщины не переставали просить её, чтобы она его навестила, но она отказывалась, пока тот человек не приблизился к смерти. И ей рассказали об этом, и тогда она сжалилась над ним и оказала ему милость, посетив его. И когда он её увидел, из глаз его покатились слезы, и он произнёс с разбитым сердцем:

«Я жизнью молю твоей, носилки когда пройдут

Мои перед тобой (их четверо на плечах снесут), –

Последуешь ли за ними ты, чтобы приветствовать

Могилу погибшего и в яме зарытого?»

И женщина, услышав его слова, заплакала сильным плачем и воскликнула: «Клянусь Аллахом, я не думала, что любовь ко мне ввергнет тебя в руки гибели! Если бы я Знала это, я наверное тебе помогла бы и насладилась близостью с тобой».

И когда тот человек услышал слова женщины, его слезы потекли, как из облака, льющего дождь, и он произнёс слова поэта:

«Пришла она, но уж смерть меж нею и мной стоит,

И близость дала она, но в близости пользы нет».

И потом он издал вопль и умер, а женщина упала на него, целуя его и плача, и плакала до тех пор, пока не впала в беспамятство, а очнувшись, завещала своим родным похоронить её, когда она умрёт в его могиле. И она пролила из глаз слезы и сказала такие стихи:

«И были мы на хребте земли, – жизнь ясна была –

И стал наш был нами горд, и дом наш и родина,

Но вот разлучили нас превратности времени,

И саван нас единит в утробе земли теперь».

А окончив свои стихи, она заплакала сильным плачем и не переставая рыдала, пока не упала без памяти. И она пробыла в бесчувствии три дня и умерла, и её похоронили в могиле того человека, и это одно из дивных совпадений в любви.

Рассказ о везире Бедр-ад-дине (ночь 384)

Рассказывают также, что у владыки Бедр-ад-дина, везиря Йемена, был брат редкой красоты. Бедр-ад-дин стал искать человека, чтобы обучить своего брата, и нашёл старца, величавого, достойного, целомудренного и благочестивого, и поселил его рядом со своим жилищем. И старец провёл у него несколько дней, и ежедневно ходил из своего дома в дом владыки Бедр-ад-дина, чтобы учить его брата, а затем возвращался к себе домой. А потом в сердце старика запылала любовь к этому юноше и усилилась его страсть и поднялось в нем волнение, и однажды он пожаловался юноше на то, что с ним, и юноша сказал: «Как мне ухитриться, когда я не могу оставить брата ни ночью, ни днём – он постоянно со мною, как ты видишь!» – «Моё жилище рядом с твоим жилищем, – ответил старик, – и когда твой брат заснёт, ты можешь встать и уйти в покой уединения, и сделай вид, будто ты заснул, а потом подымись по стене на крышу, и я приму тебя из-за ограды. Ты пробудешь у меня один миг и вернёшься, и твой брат ничего не узнает». И юноша отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И старец приготовил всякие редкости, подходящие к сану юноши, и вот что было с ним.

Что же касается юноши, то он вошёл в покой уединения и подождал, пока его брат лёг на ложе, и, когда подошёл час ночного времени и брат погрузился в сон, юноша поднялся и подошёл к стене. И он увидел, что старик стоит и ждёт его, и тот протянул ему руку, и юноша взял его руку и вошёл в дом, а ночь была ночью полнолуния. И они сидели за трапезой, и между ними ходила чаша с вином. И старец запел, а луна бросала на них свои лучи. И пока они проводили время в веселье и радости, наслаждении, счастье и блаженстве, ошеломляющем ум и взоры и слишком великом для описания, владыка Бедр-ад-дин проснулся и не нашёл своего брата и поднялся испуганный и увидел, что дверь открыта. Тогда он вышел и услыхал звуки разговора. Поднявшись по стене на крышу, он увидел свет, сиявший в доме, и тех двоих за чашей вина.

И старец услышал его (а чаша была у него в руках) и Затянул напев и произнёс такие стихи:

«Вино слюны своей он дал мне выпить,

Приветствуя пушкой и тем, что рядом.

И слал со мной, щека к щеке, обнявшись,

Красавец, среди сущих бесподобный.

И полная луна на нас смотрела,

Её спроси, – она не выдаст брата».

И владыка Бедр-ад-дин был столь кроток, что, услышав эти стихи, он воскликнул: «Клянусь Аллахом, я не выдам вас». И ушёл и оставил их в полнейшей радости.

Рассказ о школьнике и школьнице (ночи 384–385)

Рассказывают также, что мальчик и девочка учились читать в школе, и мальчика охватила любовь к девочке…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят пятая ночь

Когда же настала триста восемьдесят пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что мальчика охватила любовь к девочке, и он полюбил её сильной любовью. И вот наступил какой-то день, и в минуту, когда дети не видели, мальчик взял доску девочки и написал на ней такие два стиха: «Что можешь о том сказать, болезнью кто измождён, От крайней любви к тебе, и стал он смущённым. Он сетует на любовь, тоску и страдание, И то, что в душе его, сокрыть он не может».

И когда девочка взяла свою доску, она увидела стихи, написанные на ней, и, прочитав их и поняв их смысл, она заплакала от жалости к мальчику и написала на доске под стихами мальчика такие строки:

«Когда мы влюблённого увидим, что измождён

Своею влюблённость!», мы милость окажем.

И цели своей в любви достигнет свободно он,

Хоть будет враждебна нам и все, что бывает».

И случилось так, что учитель вошёл к ним, когда его не видели, и нашёл эту доску и взял её и прочитал то, что на ней было, и пожалел мальчика и девочку и написал под их надписями такие два стиха:

«С возлюбленным будь близка и кары не бойся ты, –

Влюблённый, поистине, в любви растерялся.

И что до учителя – не бойся его совсем, –

Поистине, испытал он страсть не однажды».

И случилось так, что господин одной невольницы вошёл в ту минуту в школу и нашёл доску девочки и взял её и прочитал написанные там слова девочки и мальчика и учителя, и тогда он тоже написал на доске, под всеми надписями, такие два стиха:

«Аллах да не разлучит навеки обоих вас,

И пусть растеряется доносчик, устанет.

Учитель же – поклянусь Аллахом, глаза мои

Не видели сводника успешней, чем этот!»

И потом господин невольницы послал за судьёй и свидетелями и написал её запись с юношей в этой же комнате и устроил пир и оказал им великую милость. Так пребывали они вместе, наслаждаясь и радуясь, пока не застигла их Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний.

Рассказ об аль-Муталаммисе (ночь 385)

Рассказывают также, что аль-Муталаммис[21] убежал от ан-Нумана ибн аль-Мунзира и долго отсутствовал, так что подумали, что он умер.

У него была красивая жена, по имени Умейма, и её родные советовали ей снова выйти Замуж, но она отказалась. Но родные не отступали и принуждали её выйти замуж, так как к ней сватались многие. И она согласилась, чувствуя к этому отвращение. И её выдали за одного человека из её племени, а она любила своего мужа аль-Муталаммиса великой любовью.

Наступила та ночь, когда её должны были отвести к человеку, за которого заставили выйти замуж. Но в эту ночь пришёл её муж аль-Муталаммис. Он услышал в стане Звуки свирелей и бубнов и увидел признаки торжества и спросил у кого-то из детей, что это за торжество, и ему сказали: «Умейму, жену аль-Муталаммиса, выдали за такого-то, и вот он входит к ней сегодня ночью».

И когда аль-Муталаммис услышал эти слова, он ухитрился войти к невесте среди прочих женщин и увидел, что жених и невеста на ложе, и жених уже подошёл к ней. И тогда она глубоко вздохнула и заплакала и произнесла такой стих:

«О, если б могла я знать, – случайностей много ведь, –

В какой ты земле живёшь теперь, Муталаммис мой».

А её муж, аль-Муталаммис, был из числа знаменитых поэтов, и он ответил ей такими словами:

«Я рядом с тобою здесь, Умейма, ты это знай.

К тебе лишь стремился я, привал когда делали».

И тогда жених все понял, и поспешно вышел, произнося такие слова:

«Во благе я прежде жил, а ныне – наоборот,

И свёл нас друг с другом дом просторный и комната».

И он покинул их и ушёл, и с женщиной остался аль-Муталаммис, её муж, и жили они жизнью самой хорошей, ясной, и счастливой, и приятной, пока их не разлучила смерть. Слава же тому, по чьему велению стоят земля и небеса!

Рассказ о Харуне ар-Рашиде и Ситт-Зубейде (ночи 385–386)

Рассказывают также, что халиф Харун ар-Рашид любил Ситт-Зубейду великой любовью. Он устроил ей место для прогулок и сделал там прудик с водой и доставил изгородь из деревьев и пустил в пруд воду со всех сторон, и деревья сплелись над ним так, что, если кто-нибудь подходил к этому пруду, чтобы помыться, его никто не видел из-за обилия листьев на деревьях. И случилось, что Ситт-Зубейда пришла однажды к пруду…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят шестая ночь

Когда же настала триста восемьдесят шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что СиттЗубейда однажды пришла к пруду и стала смотреть на его красоту, и ей понравилось его сверканье и то, как сплелись над ним деревья. А было это в очень жаркий день, и Ситт-Зубейда сняла одежду и вошла в пруд и встала там (а вода не покрывала того, кто стоял в ней) и стала наполнять серебряный кувшин и поливать на себя. И халиф узнал об этом и вышел из своего дворца, чтобы подсмотреть за ней из-за листвы деревьев, и увидел её голую, и было видно у неё то, что бывает закрыто. И когда Ситт-Зубейда услышала повелителя правоверных, который был за листьями деревьев, и поняла, что он видел её голой, она повернулась и увидала его и, застыдившись, закрылась рукою, но не совсем, и её тело виднелось из-под руки. И халиф тотчас же повернулся, удивлённый этим, и произнёс такой стих:

«Глаз увидел моте гибель,

И горю я от разлуки».

И он не знал, что после этого сказать, и послал за АбуНовасом, призывая его. И когда поэт к нему явился, халиф сказал: «Скажи стихотворение, которое бы начиналось словами:

«Глаз увидел мою гибель

И горю я от разлуки».

И Абу-Новас сказал: «Слушаю и повинуюсь!» И в следующее мгновенье сымпровизировал и произнёс такие стихи:

«Глаз увидел мою гибель,

И горю я от разлуки,

От газели, меня сразу

Взявшей в плен, под сенью сидра[22],

Что водою обливалась

Из серебряных кувшинов.

Видя нас, его закрыла,

Но был виден из-под рук он,

О, когда б на нем побыть мне

Два часа или часочек».

И повелитель правоверных улыбнулся словам Абу-Новаса и оказал ему милость, и Абу-Новас ушёл от него довольный.

Рассказ о халифе, невольнице и Абу-Новасе (ночь 386)

Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид однажды иочью почувствовал сильное беспокойство. И он пошёл пройтись во все стороны по своему дворцу и увидел невольницу, которая покачивалась от опьянения (а халиф был влюблён в эту невольницу и любил её великою любовью). И он стал с ней играть и привлёк её к себе, и с неё упал плащ, и изар её развязался. И халиф стал просить её о сближении, и невольница сказала: «Дай мне отсрочку до завтрашнего вечера, о повелитель правоверных – я не приготовилась для тебя, так как не знала, что ты придёшь». И халиф оставил её и ушёл.

А когда пришёл день и засияли огни солнца, он послал к ней слугу, чтобы тот уведомил её, что халиф идёт к ней в комнату, но невольница послала сказать ему: «Слова ночные день уничтожает».

И ар-Рашид сказал своим сотрапезникам: «Скажите мне стих, где бы стояло: «Слова ночные день уничтожает».

И они отвечали: «Слушаем и повинуемся!»

И затем выступил вперёд ар-Раккаши и произнёс такие стихи: «Клянусь Аллахом, знай ты моё волненье, Покой ушёл бы от тебя тотчас же.

Ведь та оставила тебя безумным, Кто не идёт, но и не принимает.

А обещав, уйдёт и после скажет:

«Слова ночные день уничтожает».

А после этого вышел Абу-Мусаб к произнёс такие стихи:

«Когда проснулся ты с летящим сердцем

И, сна не знав, ночной покой утратил,

Ужели мало, что глаза льют слезы

И все внутри огонь, как тебя вспомню?

Но улыбнулся он и молвил гордо:

«Слова ночные день уничтожает».

А потом выступил Абу-Новас и произнёс такие стихи:

«Долга любовь, прервались посещенья,

Открылись мы, не помогло признанье,

Хмельною мне она явилась ночью,

Достоинством украсив опьяненье.

И покрывало с плеч её упало

В игре, и плащ прозрачный развязался,

И ветер бедра всколыхнул крутые

И ветку с парою гранатов малых.

И молвил: «Дай влюблённым обещанье».

Она же: «Завтра будет посещенье»,

И утром я сказал: «Обет!» – и слышу:

«Слова ночные день уничтожает!»

И халиф приказал дать каждому из поэтов по кошельку денег, кроме Абу-Новаса. Ему он велел отрубить голову и сказал: «Ты был с нами во дворце ночью!» – «Клянусь Аллахом, – ответил Абу-Новас, – я не спал нигде, кроме своего дома, но твои слова указали мне на содержание стихов, и сказал Аллах великий, – а он самый правдивый из говорящих: «А стихотворцы – за ними следуют обманщики; разве не видишь ты, что они во всякой долине блуждают и что говорят они то, чего не делают?»

И халиф простил его и велел ему выдать два кошелька денег, и потом поэты ушли от него.

Рассказ о Мусабе ибн аз-Зубейре и Аише (ночи 386–387)

Рассказывают также про Мусаба ибн аз-Зубейра, что он нашёл АЗЗУ в аль-Медине (а она была из разумнейших женщин) и сказал ей: «Я намерен жениться на Аише, дочери Тальхи, и мне хочется, чтобы ты пошла к ней и посмотрела, какова её наружность».

И Азза пошла к ней и потом вернулась к Мусабу и сказала: «Я видела лицо прекраснее, чем здоровье. У неё большие глаза, под которыми нос с горбинкой, и овальные щеки, и рот, подобный плоду граната, и шея, точно серебряный кувшин, а под всем этим грудь с сосками, подобными двум гранатам, и под нею втянутый живот с пупком, точно шкатулка из слоновой кости, а зад у неё, как кучка песку, и плотные бедра, и голени, подобные двум мраморным столбам, но я только видела, что её ноги велики. Ты будешь проводить с ней время в минуту нужды».

И когда Азза приписала Аише такие качества, Мусаб женился на ней и вошёл к ней…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят седьмая ночь

Когда же настала триста восемьдесят седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Азза приписала Аише, дочери Тальхи, такие качества, Мусуб женился на ней и вошёл к ней. А потом Азза позвала Аишу и корейшитских[23] женщин к себе домой и пропела (а Мусаб стоял тут же) такие стихи:

«И женщин уста издают аромат,

Сладка их улыбка и их поцелуй,

Вкусила лишь мысли свои я о нем,

Но судят за мысли ведь судьи у нас».

А в ночь, когда Мусаб входил к ней, он ушёл от неё только после семи раз, и его встретила одна из его вольноотпущенниц, когда он проснулся утром, и сказала: «Я выкуп за тебя! Ты был совершенен во всем, даже в этом».

А одна женщина говорила: «Я была у Аиши, дочери Тальхи, и вошёл её муж, и Аишу потянуло к нему, и он упал на неё, а она начала храпеть и стала делать движения чудесные, невиданные и диковинные, а я слушала. А когда он вышел от неё, я сказала: «Как ты можешь это делать при твоём благородстве, происхождении и положении, когда я у тебя в доме?» И она отвечала: «Женщина делает для своего мужа какие только может волнующие, диковинные движения, что же ты в этом порицаешь?» – «Лучше, чтобы это было ночью», – сказала я. И она отвечала: «Так днём бывает, а ночью я делаю ещё большее, так как, когда мой муж меня видит, в нем начинает двигаться страсть и поднимается похоть, и он тянется ко мне, а я ему послушна, и бывает то, что ты видишь».

Дошло до меня, что Абу-ль-Асвад купил невольницу косоглазую, из местных уроженок, и был доволен ею. И его родные стали порицать её перед ним, и Абу-ль-Асвад удивился им и, подняв ладони кверху, произнёс такие два стиха:

«Её предо мной бранят, хотя в ней порока нет,

Вот только в глазах её как будто бы пятнышко.

Но если в глазах её и есть порок, то она

Стройна в верхней части тела и тяжела внизу».

Рассказ о Харуде ар-Рашиде и невольницах (ночь 387)

Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид был однажды ночью между двух невольниц, – мединки и куфийки. И куфийка стала растирать ему руки, а мединка растирала ему ноги, и протянула руки к его телу, и тогда куфийка сказала ей: «Я вижу, ты раньше нас взяла капитал для себя одной. Дай и мне мою долю». И мединка ответила: «Говорил мне Малик со слов Хишама ибн Урвы, который передавал со слов своего отца, что пророк говорил: «Кто оживит мёртвое, – принадлежит оно ему и его потомству».

И тогда куфийка поймала мединку врасплох и оттолкнула её и взяла его всего обеими руками и сказала» «Говорил мне аль-Амаш со слов Хайсамы, передававшего со слов Абд-Аллаха ибн Масуда, что пророк говорил: «Дичь принадлежит тому, кто её поймал, а не тому, кто её согнал».

Рассказывают также, что Харул ар-Рашид лежат с тремя невольницами – мекканкой, мединкой и иракийкой. И мединка протянула руку к его товару, и тогда меккатака вскочила и потянула его к себе, и мединка сказала ей: «Что это за преступление! Говорил мне Малик со слов аз-Зухри, который передавал слова Абд-Аллаха ибн Салима, слышанные от Сайда ибн Зада, что пророк, – да благословит его Аллах и да приветствует! – говорил: «Кто оживит землю мёртвую, тому она принадлежит!» А мекканка сказала: «Передавал нам Суфьян слова Абу-з-Зинада, которые тот слышал от аль-Араджа, слышавшего их от Абу-Хурейры, что посланник Аллаха – да благословит его Аллах и да приветствует! – говорил: «Дичь принадлежит тому, кто её поймал, не тому, кто её согнал». И иракская невольница оттолкнула их и воскликнула: «Это будет моё, пока не окончится ваш спор».

Рассказ о мельнике и его жене (ночи 387–388)

Рассказывают также, что у одного человека была мельница и был у него осел, который молол зерно. А у этого человека была злая жена, и он любил её, но она его не терпела, и любила она своего соседа, а тот её ненавидел и отказывался от неё. И её муж увидел во сне, что кто-то говорит ему: «Копай в таком-то месте, на кругу осла у мельницы – найдёшь сокровище». И, пробудившись от сна, он рассказал жене о своём сновидении и велел ей скрывать это дело, а она рассказала об этом своему соседу…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят восьмая ночь

Когда же настала триста восемьдесят восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена мельника рассказала об этом своему соседу, которого любила, чтобы этим приблизиться к нему, и он обещал ей прийти к ней ночью. И он пришёл ночью и стал копать на кругу около мельницы, и они нашли сокровище и вынули его, и сосед женщины спросил её: «Как мы с этим поступим?» – «Мы разделим это на две части поровну, и ты расстанешься с твоей женой, а я ухитрюсь и оставлю своего мужа, а потом ты на мне женишься, и, когда мы соединимся, мы сложим все деньги вместе, и они окажутся у нас в руках», – ответила женщина. Но её сосед сказал: «Я боюсь, что сатана собьёт тебя с пути и ты возьмёшь не меня, – ведь золото в жилище, что солнце в мире. Правильное решение в том, чтобы все деньги были у меня и ты бы постаралась освободиться от мужа и прийти ко мне». – «Я также боюсь того, чего боишься ты, и не отдам тебе моей доли денег, – это я тебе их указала», – молвила женщина. И когда её сосед услышал эти слова, несправедливость побудила его убить женщину, и он убил её и бросил на то место, где был клад, но тут его застиг день и помешал ему спрятать женщину, и он подобрал деньги и вышел. И мельник пробудился от сна и не нашёл своей жены и пришёл на мельницу и, привязав осла к жёрнову, закричал на него, и осел пошёл и остановился. И мельник стал сильно бить осла, но всякий раз, как он его ударял, осел отступал назад, так как он пугался мёртвой женщины и не мог идти вперёд. А мельянок не знал, почему осел останавливается. И он взял нож и много раз колол осла, но тот не двигался с места, и тогда мельник рассердился на него, стал бить его ножом в бока, и осел упал мёртвый.

А когда взошёл день, мельник увидал, что осел мёртв и что жена его мертва, и нашёл он её на месте клада, и усилился его гнев, так как клад пропал и погибли его жена и осел. И охватила его тогда великая забота, и все это от того, что он открыл жене свою тайну, а не скрыл от неё.

Рассказ о воре и простаке (ночь 388)

Рассказывают также, что один простак шёл, держа в руке узду своего осла, которого он вёл за собой, и его увидали два человека из ловкачей, и один сказал другому: «Я похищу осла у этого человека». – «Как ты его похитишь?» – спросил тот. И ловкач ответил: «Следуй за мной, и я покажу».

И он последовал за ним, а ловкач подошёл к ослу и отвязал повод и отдал его товарищу, и тот надел повод себе на шею и шёл за простаком до тех пор, пока не убедился, что его товарищ ушёл с ослом, и тогда он остановился. И простак потянул за повод, но человек не пошёл, и простак обернулся и увидел, что повод надет ему на шею. «Что ты такое?» – спросил его простак. И человек ответил: «Я твой осел, и у меня дивная история. У меня была мать, праведная старуха, и в какой-то день я пришёл к ней пьяный, и она сказала: «О дитя моё, раскайся перед Аллахом великим в этих грехах». А я взял палку и побил мать, и она прокляла меня, и Аллах великий превратил меня в осла и отдал тебе в руки. И я провёл у тебя все это время, а сегодня моя мать вспомнила обо мне, и Аллах смягчил ко мне её сердце, и она помолилась за меня, и Аллах снова сделал меня человеком, как прежде». – «Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! – воскликнул простак. – Заклинаю тебя Аллахом, о брат мой, считай меня невиновным в том, что я с тобой сделал, – за езду на тебе и другое!»

И затем он пустил этого человека идти своей дорогой, и тот ушёл, а обладатель осла вернулся к себе домой, пьяный от заботы и огорчения. И жена спросила его: «Что тебя постигло и где осел?» И простак ответил: «Ты ничего не знаешь о деле с ослом? Я расскажу тебе его».

И он рассказал ей эту повесть, а жена воскликнула: «Горе нам от Аллаха великого! Как могло случиться такое, что мы заставляли себе служить сыновей Адама?» И потом она стала раздавать милостыню и просить у Аллаха прощенья, а тот человек просидел некоторое время дома, без работы. И жена его сказала: «До каких пор будет это сиденье дома, без работы? Иди на рынок, купи нам осла и работай на нем».

И её муж пошёл на рынок и остановился около ослов и вдруг видит, продают его осла! И, узнав осла, он подошёл к нему и приложил рот к его уху и сказал: «Горе тебе, злосчастный! Может быть, ты вернулся к пьянству или побил твою мать? Клянусь Аллахом, я больше никогда тебя не куплю!» А потом он оставил его и ушёл.

Рассказ о Ситт-Зубейде и Абу-Юсуфе (ночи 388–389)

Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид удалился однажды в полуденное время к себе в спальню, и, когда он поднялся на ложе, на котором спал, он увидел свежее семя у себя в постели. И это ужаснуло его, и его настроение сильно испортилось, и охватила его великая забота. И он позвал Ситт-Зубейду и, когда та явилась, спросил её: «Что это упало на постель?» И Ситт-Зубейда посмотрела и сказала: «Это семя, о повелитель правоверных». – «Скажи мне правду о причине этого семени, иначе я тебя сейчас же схвачу», – воскликнул халиф. И Ситт-Зубейда ответила: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я не знаю этому причины, и я невиновна в том, в чем ты меня заподозрил!»

И ар-Рашид потребовал судью Абу-Юсуфа и рассказал ему историю и показал ему семя, и судья Абу-Юсуф поднял голову к потолку и увидел в нем щель и сказал: «О повелитель правоверных, у летучей мыши семя такое же, как у человека, и это семя летучей мыши».

И он потребовал копьё и, взяв его в руку, ткнул им в щель, и мышь упала. И подозрение оставило Харуна ар-Рашида…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста восемьдесят девятая ночь

Когда же настала триста восемьдесят девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда судья Абу-Юсуф взял в руки копьё и ткнул им в щель, летучая мышь упала. И подозрение оставило Харуна ар-Рашида, я стала ясна невиновность Зубейды, и она прищёлкнула языком от радости, что оказалась невиновна, и объявила Абу-Юсуфу, что даст ему хорошую награду. А у неё был большой плод, поспевший не вовремя, и она знала про другой такой же в саду, и спросила: «О имам веры, какой плод тебе приятнее – присутствующий или отсутствующий?» – «По нашему толку, – ответил Абу-Юсуф, – отсутствующих её судят. Когда он явится, его будут судить».

И Зубейда велела принести ему оба плода, и АбуЮсуф поел того и другого, и, когда Зубейда спросила: «Какая между ними разница?», судья ответил: «Всякий раз, когда я хочу похвалить один из них, другой поднимается с доказательствами».

И, услышав его слова, ар-Рашид засмеялся и дал ему награду, и Зубейда тоже дала ему награду, которую обещала, и Абу-Юсуф ушёл от них радостный. Посмотри же, каковы достоинства этого имама, и как пришла через его руки невиновность Зубейды и выяснение причины дела.

Рассказ об аль-Хакиме и купце (ночь 389)

«Хвала Аллаху, создавшему в числе наших подданных человека, достаток которого Аллах так расширил, что он кормит халифа и его приближённых, не приготовляясь к этому, но лишь из остатков своего кушанья».

И затем он велел дать ему то, что было в казначействе из дирхемов, битых в этом году (а было их три тысячи тысяч и семьсот тысяч), и не сел на коня, пока их не принесли. И царь отдал деньги тому человеку и сказал: «Помогай себе ими в твоём положении – твоё благородство больше этого».

А потом он сел на коня и уехал.

Рассказ об Анушнрване и женщине (ночи 389–390)

Рассказывают также, что справедливый царь Кисра Ануширван[24] выехал однажды на охоту. Он отделился от приближённых, гонясь за газелью. И когда он помчался за газелью, то вдруг увидел вблизи деревню. А царю сильно хотелось пить, и он поехал в эту деревню и направился к воротам дома, стоявшего на его пути, и потребовал воды, чтобы напиться.

И к нему вышла женщина и увидела его и, вернувшись в дом, выжала один стебель сахарного тростника и смешала то, что выжала, с водой и налила воду в кубок, а в воду насыпала немного благовоний, похожих на пыль, и затем подала кубок Ануширвану. И царь посмотрел в кубок и увидел там что-то, похожее на пыль, и стал понемногу пить из кубка, пока не выпил до дна. А затем он сказал женщине: «О женщина, прекрасная это вода. Как она сладка! Если бы не этот сор, который был в ней и замутил её». – «О гость, – отвечала женщина, – я нарочно бросила в воду этот сор, который замутил её». – «А зачем ты это сделала?» – опросил царь. И женщина сказала: «Потому что я видела, что ты сильно хочешь пить, и побоялась, что ты выпьешь воду одним глотком, и это тебе повредит. Если бы в ней не было сора, ты бы, наверное, так и сделал».

И справедливый царь Ануширван изумился словам женщины и остроте её ума и понял, что сказанное ею есть следствие остроты ума и сообразительности и превосходного разума. «Из скольких стеблей ты выжала эту воду?» – спросил он женщину. И та ответила: «Из одного стебля». И Ануширван изумился и потребовал запись поземельной подати, которая приходилась с этой деревни, и увидел, что подать с неё небольшая. И задумал он по возвращении к себе в столицу увеличить подать с этой деревни и сказал: «Деревня, где в одном стебле столько воды, – как может быть подать с неё в столь малом количестве?»

А потом он уехал из этой деревни на охоту, и в конце дня вернулся обратно и проехал, уединившись, мимо тех ворот и потребовал воды, чтобы напиться.

И к нему вышла та самая женщина и, увидев царя, узнала его и вернулась, чтобы вынести ему воду, и замешкалась. И Ануширван поторопил её и спросил: «Почему ты замешкалась?..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяностая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до трехсот девяноста, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь Ануширван поторопил женщину и спросил: «Почему ты замешкалась?» И женщина отвечала: «Потому что из одного стебля я не смогла отжать столько, сколько тебе нужно, и я выжала три стебля, но из него тоже не вышло столько, сколько выходило из одного стебля». – «А в чем причина этого?» – спросил царь Ануширван. «Причина этого в том, что намерения султана изменились», – ответила женщина. «Откуда это стало тебе известно?» – спросил царь. И она сказала: «Мы слышали от разумных, что, когда меняются намерения султана, благоденствие изменяет людям и малым становится у них добро». И Ануширван засмеялся и изгнал из своей души то, что он задумал для этих людей. И он тотчас же взял ту женщину в жены, так как ему понравилась крайняя острота её ума и сообразительность и красота её речей.

Рассказ о водоносе и жене ювелира (ночи 390–391)

Рассказывают также, что был в городе Бухаре некий водонос, который носил воду в дом одного ювелира. Носил он её так тридцать лет. А у этого ювелира была жена – до предела красивая и прекрасная, блестящая и совершённая, и ей приписывали благочестие, скромность и добродетель. И однажды водонос пришёл, как обычно, и налил воду в водохранилища, а женщина стояла посреди двора. И водонос приблизился к ней и взял её за руку и стал её тереть и мять, а потом ушёл и оставил женщину. И когда её муж пришёл с рынка, она сказала ему: «Я хочу, чтобы ты сказал мне, что ты сделал сегодня на рынке такого, что разгневал Аллаха великого». – «Я не сделал ничего, что могло разгневать Аллаха великого», – ответил муж. И женщина воскликнула: «Да клянусь Аллахом, ты сделал что-то, что гневит Аллаха великого! И если ты не расскажешь мне, что ты сделал, и не будешь правдив в рассказе, я не останусь в твоём доме, и ты не увидишь меня, и я не увижу тебя». – «Я расскажу тебе о том, что я сегодня сделал, по правде, – отвечал муж. – Я сидел, как обычно, в своей лавке, и вдруг пришла ко мне женщина и велела мне выковать для неё браслет и ушла. И я выковал ей браслет из золота и отложил его, а когда она пришла, я принёс ей браслет, и она высунула руку и надела браслет. И я смутился из-за белизны её руки и красоты её кисти, которая пленяет взор, и мне вспомнились слова поэта:

Вот рука её! Красотой браслетов блестит она,

Как огонь горят над водой они текучей.

А рука её, что охвачена ярким золотом, –

Как вода, огонь охватившая любовно.

И я взял её руку и помял её, и повертел».

И жена ювелира воскликнула: «Аллах велик! Зачем ты это сделал! Поистине, человек водонос, который ходил к нам в дом в течение тридцати лет, и не видел ты в нем обмана, взял меня сегодня за руку и стал её мять и вертеть». – «Попросим у Аллаха пощады, о женщина!

Я раскаиваюсь в том, что было, попроси же для меня прощения», – отвечал её муж. И женщина молвила:

«Да простит Аллах нам и тебе и да наделят он нас прекрасным здоровьем…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто первая ночь

Когда же настала триста девяносто первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена ювелира сказала: «Да простит Аллах нам и тебе и да наделит он нас прекрасным здоровьем».

А когда настало следующее утро, пришёл тот человек водонос и бросился перед женщиной на землю и стал валяться в пыли и извиваться перед нею и сказал: «О госпожа, сделай меня свободным от того, на что меня подстрекнул сатана, который сбил меня с пути и ввёл в заблуждение!» И женщина сказала ему: «Иди своей дорогой. Эта ошибка была не от тебя – причиною её был мой муж, так как он сделал то, что сделал в лавке, и Аллах отплатил ему за это».

И говорят, что ювелир, когда жена рассказала ему о том, что сделал с ней водонос, воскликнул: «Удар за удар! Если бы я прибавил, наверное прибавил бы и водонос!»

И эти слова стали поговоркой, ходячей среди людей. И подобает женщине быть заодно с мужем и явно и в тайне и удовлетворяться от него малым, если он не властен на многое, и следовать примеру Аиши-правдивой и Фатимы-ясноликой[25] – да будет Аллах доволен ими обеими! – чтобы быть последовательницей благочестивых предков»

Рассказ о Ширин и рыбаке (ночь 391)

Рассказывают также, что Хосру[26] (а это царь из царей) любил рыбу.

И однажды он сидел в своих покоях вместе с Ширив, своей женой и к нему пришёл рыбак с большой рыбой, и поднёс её Хосру.

И царю понравилась эта рыба, и он велел дать рыбаку четыре тысячи дирхемов, а Ширин сказала: «Плохо то, что ты сделал». – «А почему?» – спросил Хосру. И Ширин сказала: «Потому что, если ты после этого дашь кому-нибудь из своей челяди такое количество денег, он сочтёт это ничтожным и скажет: «Он дал мне столько же, сколько дал рыбаку». А если ты дашь меньше, он скажет: «Он меня презирает и дал мне меньше, чем дал рыбаку». – «Ты права, – сказал Хосру, – но дурно, когда царь берет обратно подаренное, и это уже пропало». – «Я придумаю, как тебе получить подарок обратно», – молвила Ширин.

«А как так?» – спросил царь. И она оказала: «Когда ты этого захочешь, позови рыбака и спроси его: «Эта рыба самец или самка?» И если он скажет: «Самец», – скажи ему: «Мы хотели только самку». А если он скажет: «Самка», – скажи: «Мы хотели только самца».

И царь послал за рыбаком и тот вернулся (а этот рыбак обладал острым умом и сообразительностью), и царь Хосру спросил его: «Эта рыба самец или самка?» И рыбак поцеловал перед ним землю и ответил: «Эта рыба двуполая – не самец и не самка».

И Хосру засмеялся его словам и приказал дать ему другие четыре тысячи дирхемов. И рыбак пошёл к казначею и получил от него восемь тысяч дирхемов, и положил их в мешок, который был с ним, и взвалил его на спину и хотел выйти, но у него выпал один дирхем. И рыбак снял мешок с плеча и нагнулся за дирхемом и взял его (а царь и Ширин смотрели на него). Ширин тогда и говорит царю: «О царь, видел ли ты скаредность этого человека и его низость: когда у него упал дирхем, ему нелегко было оставить его, чтобы его поднял кто – нибудь из слуг царя».

Царь, услышав её слова, почувствовал к рыбаку отвращение и воскликнул: «Ты права, о Ширин!» А зятем он велел вернуть рыбака и сказал ему: «О низкий помыслами! Ты не человек! Помнишь, как ты, сняв с плеча мешок с деньгами, нагнулся ради дирхема, поскупившись оставить его?»

И рыбак поцеловал землю и сказал: «Да продлит Аллах век царя! Я поднял этот дирхем с земля не потому, что он был для меня значителен, – я потому поднял его с земли, что на одной из его сторон изображение царя, а на другой стороне – его имя. Я боялся, что кто-нибудь наступит на него, не зная этого, и будет этим оскорблено имя царя и его изображение, и с меня взыщется за этот грех».

И царь удивился словам рыбака и нашёл прекрасным то, что он сказал, и велел дать ему ещё четыре тысячи дирхемов и приказал глашатаю кричать в царстве: «Не должно никому следовать мнению женщин, – кто последует их мнению, потеряет с каждым своим дирхемом ещё два дирхема».

Рассказ о Яхье ибн Халиде и его госте (ночи 391–392)

Рассказывают, что Яхья ибн Халид аль-Бармаки вышел из дворца халифа, направляясь домой, и увидел у ворот своего дома человека. И когда он приблизился, этот человек поднялся на ноги и приветствовал Яхью и сказал: «О Яхья, я нуждаюсь в том, что есть у тебя в руке, и я сделаю Аллаха моим ходатаем перед тобой!»

И Яхья велел отвести этому человеку место в своём доме и приказал своему казначею доставлять ему каждый день тысячу дирхемов, и чтобы кушанье ему было из его личных кушаний, и человек этот провёл таким образом целый месяц. И когда месяц кончился, к нему пришло тридцать тысяч дирхемов, и человек побоялся, что Яхья возьмёт у него деньги из-за их множества, и тайком ушёл…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто вторая ночь

Когда же настала триста девяносто вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что тот человек взял деньги и тайком ушёл. И Яхье рассказали об этом, и он воскликнул: «Клянусь Аллахом, если бы он провёл у меня целую жизнь и весь свой век, я бы, право, не отказал ему в награде и не прекратил бы почёт и гостеприимство! Милости Бармакидов неисчислимы и достоинства их неисчерпаемы, в особенности Яхьи ибн Халида: он преисполнен славных достоинств, как сказал о нем поэт:

Я щедрость спросил: «Свободна ты?»

И сказала: «Нет, Рабыня в неволе я у Яхьи ибн Халида».

«Покупкою?» – я спросил. Сказала она: «О нет!

В наследство досталась я ему от отца к отцу».

Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночь 392)

Рассказывают, что у Джафара, сына Мусы аль-Хади[27], была невольница-лютнистка, по имени аль-Бедр-аль-Кебир.

И не было в то время никого прекраснее её лицом, стройнее станом, нежнее по качествам и искуснее в пении и игре на струнах. И была она до пределов красива и до конца изящна и совершенна. Про неё услышал Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды[28], и стал просить Джафара, чтобы тот продал ему эту девушку, но Джафар сказал: «Ты знаешь, что таким, как я, не подобает продавать невольниц и назначать цену за наложниц, и не будь она питомицей моего дома, я бы, право, отослал её к тебе и не пожалел бы её для тебя».

А потом Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, отправился однажды, с целью повеселиться, в дом Джафара, и тот велел подать ему то, что хорошо иметь среди друзей, и приказал своей невольнице аль-Бедр-аль-Кебир спеть и повеселить аль-Амина. Девушка настроила инструменты и спела самые приятные напевы. И Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, принялся за питьё и увеселения и велел кравчим побольше поить Джафара, чтобы напоить его пьяным. И потом он взял девушку с собою и отбыл домой и не протянул к ней руки, а с наступлением утра он велел позвать Джафара. Когда тот пришёл, он поставил перед ним вино и приказал невольнице петь ему из-за занавески. И Джафар услышал её голос и узнал её и разгневался, но не проявил гнева из-за благородства своей души и возвышенности своих помыслов и не выказал никакой перемены. А когда их встреча окончилась, Мухаммед аль-Амин, сын Зубейды, велел кому-то из своих людей наполнить челнок, на котором приехал Джафар, дирхемами и динарами и дивными богатствами. И слуга сделал то, что приказал ему альАмин, и положил в челнок тысячу кошельков и тысячу жемчужин, каждая жемчужина ценою в двадцать тысяч дирхемов, и клал туда разные редкости, пока матросы не завопили и не сказали: «Лодка не может поднять больше ничего!»

И аль-Амин приказал доставить все это в дом Джафара. Таковы-то помыслы великих, да помилует их Аллах!

Рассказ о Сайде ибн Салиме аль-Бахили (ночи 392–393)

Рассказывают, что Сайд ибн Салим аль-Бахили говорил: «Моё положение стало трудным во времена Харуна ар-Рашида, и у меня собралось много долгов, которые тяготили мою жизнь, и я был бессилен расплатиться. И хитрости стали для меня тесны, и я впал в замешательство, не зная что делать, так как мне было очень затруднительно уплатить долги. А заимодавцы окружили мои ворота, и толпились у меня взыскивавшие, и те, кому я был должен, не покидали меня. И иссякли мои хитрости, и усилились думы, и когда я увидел, что дела стали трудны и обстоятельства переменились, я направился к Абд-Аллаху ибн Малику аль-Хузан и попросил его подкрепить меня своими знаниями и привести меня к вратам облегчения своей прекрасной сообразительностью.

И сказал Абд-Аллах ибн Малик аль-Хузаи: «Никто не может освободить тебя от испытания, заботы, стеснения и горя, кроме Бармакидов». А я спросил его: «Кто может перенести их высокомерие и вытерпеть их самовластие?»

И Абд-Аллах ибн Малик сказал: «Вытерпи это, чтобы исправить своё положение…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто третья ночь

Когда же настала триста девяносто третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-Аллах ибн Малик аль-Хузаи сказал Сайду ибн Салиму: «Вытерпи это, чтобы исправить своё положение».

И я вышел от него и пошёл к аль-Фадлу и Джафару, сыновьям Яхьи ибн Халида, и рассказал им свою историю и изъяснил своё положение, и они сказали мне: «Да поддержит тебя Аллах своей помощью и да избавит тебя своей милостью от нужды в его тварях! Да осыплет он тебя великими милостями и да позаботится о твоём достатке прежде других – он властен в том, что желает, и с рабами своими милостив и пресведущ».

И я ушёл от них и вернулся к Абд-Аллаху ибн Малику со стеснённой грудью, смущённым умом и разбитым сердцем и повторил ему то, что они мне сказали, и Абд-Аллах ибн Малик молвил: «Тебе надлежит провести сегодняшний день у нас, и мы посмотрим, что определит Аллах великий».

И я просидел у него некоторое время, и вдруг пришёл мой слуга и сказал мне: «О господин, у наших ворот много мулов с тюками, и при них человек, который говорит: «Я поверенный аль-Фадла, сына Яхьи, и Джафара, сына Яхьи». И Абд-Аллах ибн Малик воскликнул: «Я надеюсь, что облегчение пришло к тебе! Поднимайся и посмотри, в чем дело». И я поднялся и быстро побежал домой и увидел у ворот человека, у которого была бумажка, где было написано: «Ты был у нас, и мы слышали твои слова, и после твоего ухода мы направились к халифу и осведомили его о том, что обстоятельства заставили тебя унизиться до просьбы, и халиф приказал доставить тебе из казначейства тысячу тысяч дирхемов. И мы сказали ему: «Эти деньги он отдаст заимодавцам и заплатит ими долги. Но где он достанет деньги на свои расходы?» И халиф приказал выдать тебе ещё триста тысяч дирхемов, и каждый из нас доставил к тебе из своих свободных денег тысячу тысяч дирхемов, а всего стало три тысячи тысяч и триста тысяч дирхемов, которыми ты поправишь свои обстоятельства и дела».

Посмотри же на великодушие этих великодушных, да помилует их Аллах великий!

Рассказ о женщине и рыбе (ночи 393–394)

Рассказывают, что одна женщина устроила со своим мужем хитрость и вот какую: муж принёс ей рыбу в день пятницы и велел её сварить и продать после пятничной молитвы, а сам ушёл по своим делам. И к женщине пришёл её друг и попросил её быть на свадьбе, и она послушалась и положила рыбу в кувшин и ушла со своим другом из дому до другой пятницы, а муж разыскивал её всюду и спрашивал во всех домах, но никто не сказал ему, что с нею. А потом она пришла на другую пятницу и вынула рыбу живой и собрала людей и рассказала им эту историю…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто четвёртая ночь

Когда же настала триста девяносто четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина пришла к своему мужу на другую пятницу и вынула из кувшина рыбу живой и собрала людей и рассказала им эту историю, и люди объявили её мужа лжецом и сказали: «Не может быть, чтобы рыба оставалась живой все это время». И они подтвердили, что он сумасшедший, и заключили его в тюрьму и стали над ним смеяться, и тогда он пролил из глаз слезы и произнёс такие стихи:

«Старуха, в дурных делах занявшая должность, –

Порок на лице её свидетелем будет.

Коль кровь у ней, сводит всех, а если чиста –

блудит, Весь век она то блудит постыдно, то сводит!»

Рассказ о женщине и лживых старцах (ночи 394–395)

Рассказывают также, что была в древние времена и минувшие века праведная женщина среди сынов Израиля, и была эта женщина богомольна и благочестива, и ходила каждый день в молельню. А рядом с этой молельней был сад, и когда эта женщина входила в молельню, она заходила в сад и совершала там омовение. А в саду были два старика, которые сторожили его, и эти два старика влюбились в ту женщину и стали её соблазнять, но она отказалась, и тогда старики сказали ей: «Если ты не дашь нам над собой власть, мы засвидетельствуем, что ты прелюбодействовала». – «Аллах избавит меня от вашего зла», – сказала им женщина. И тогда старики открыли ворота сада и стали кричать, и люди пришли к ним отовсюду и спросили: «Что у вас случилось?» И старики сказали: «Мы нашли эту женщину с юношей, который развратничал с нею, и юноша ускользнул у нас из рук». А люди в те времена кричали о позоре прелюбодея три дня, а после того били его камнями. И они три дня кричали о той женщине, чтобы опозорить её, а старики каждый день приближались к женщине и клали руки ей на голову и говорили: «Хвала Аллаху за то, что он ниспослал на тебя отмщенье!» И когда её хотели побить камнями, последовал за людьми Данияль[29] (а было ему двенадцать лет, и это первое его чудо – молитва и привет ему и нашему пророку!) – и следовал за ними до тех пор, пока не настиг их и сказал: «Не торопитесь побивать её камнями, пока я не рассужу вас».

И ему поставили скамеечку, и потом он сел и разлучил стариков (а он первый, кто разлучил свидетелей) и спросил одного из них: «Что ты видел?» И старик рассказал ему, что случилось, и Данияль спросил его: «В каком месте сада?» И старик сказал: «В восточной стороне, под грушевым деревом». А потом Данияль спросил второго, что он видел, и старик рассказал ему, чти случилось, и Данияль спросил: «В каком месте сада?..» И старик отвечал: «В западной стороне, под яблоней». И при всем этом та женщина стояла, подняв голову и руки к небу, и взывала к Аллаху об избавлении. И Аллах великий низвёл карающую молнию, и она сожгла обоих стариков. И Аллах великий сделал явной невиновность женщины, и это первое из случившихся чудес пророка Аллаха Данияля, мир с ним!

Рассказ о Джафаре Бармакиде и больном старике (ночь 395)

Рассказывают также, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид вышел в один из дней вместе с Абу-Якубом[30] – сотрапезником, Джафаром Бармакидом и Абу-Новасом, и они пошли по пустыне и увидели старца, опиравшегося на своего осла. «Спроси этого старика, откуда он?» – сказал Харун ар-Рашид Джафару. И Джафар спросил старика: «Откуда ты пришёл?» И тот отвечал; «Из Басры…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто пятая ночь

Когда же настала триста девяносто пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Джафар Бармакид спросил этого человека и сказал ему: «Откуда ты пришёл?»

И тот старик отвечал: «Из Басры». – «А куда ты шествуешь?» – спросил Джафар. «В Багдад», – отвечал старик. «А что ты будешь там делать?» – спросил Джафар. И старик сказал: «Буду искать лекарства для моего глаза». – «О Джафар, подшути над ним», – сказал Харун ар-Рашид. «Если я буду с ним шутить, услышу от него неприятное», – отвечал Джафар. Но халиф воскликнул: «Заклинаю тебя, пошути с ним!» И тогда Джафар спросил старика: «Если я пропишу тебе полезное лекарство, чем ты меня вознаградишь?»

«Аллах великий вознаградит тебя тем, что для тебя лучше, чем моё вознаграждение», – ответил старец. И Джафар сказал: «Слушай, я пропишу тебе лекарство, которое я никому не пропишу, кроме тебя». – «А что же это?» – спросил старик. И Джафар сказал: «Возьми три унции дуновенья ветра и три унции лучей солнца и три унции отблеска луны и три унции света светильника, смешай все это и оставь лежать на ветру три месяца, а потом после этого положи это в ступку без дна и толки три месяца, а когда истолчёшь, положи это в расколотую чашку, и поставь чашку на ветер на три месяца, а потом употребляй это лекарство каждый день по три драхмы, когда будешь ложиться спать, и продолжай так три месяца, – ты выздоровеешь, если захочет Аллах великий».

И когда старец услышал слова Джафара, он растянулся на своём осле и пустил зловредный ветер и сказал: «Возьми этот ветер в награду за то, что ты прописал мне лекарство. Когда я буду употреблять его и Аллах пошлёт мне здоровье, я дам тебе невольницу, которая станет тебе служить, пока ты жив, такой службой, что Аллах сократит ею твой срок, а когда ты умрёшь и Аллах поспешит направить твою душу в огонь, эта невольница намажет тебе лицо своим дерьмом с горя по тебе и будет плакать и бить себя по лицу и рыдать и скажет, оплакивая тебя: «О холоднобородый, как холодна твоя борода!»

И Харун ар-Рашид так рассмеялся, что упал навзничь и приказал дать этому человеку три тысячи дирхемов.

Рассказ о честном юноше (ночи 395–397)

Рассказывал шериф Хусейн ибн Райян, что повелитель правоверных Омар ибн аль-Хаттаб сидел в какой-то день, чтобы судить людей и творить суд над подданными, и подле него были вельможи из его сподвижников, люди верного мнения и догадки. И пока он сидел, вдруг подошёл к нему юноша из прекраснейших юношей, чисто одетый, и за него ухватились двое юношей – прекраснейшие юноши, которые тянули его за ворот. И они поставили его перед повелителем правоверных Омаром ибн аль-Хаттабом, и повелитель правоверных посмотрел на них и на юношу и велел им отпустить его и, приблизив его к себе, спросил юношей: «Какова ваша история?» – «О повелитель правоверных, – сказали они, – мы единоутробные братья и достойны следовать истине. У нас был отец, глубокий старик, обладавший хорошей проницательностью, и был он возвеличен среди племён, далёк от низостей и известен достоинствами. Он воспитал нас маленькими и оказал нам милости великие…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто шестая ночь

Когда же настала триста девяносто шестая ночь, она сказала: «Дошло до меля, о счастливый царь, что юноши сказали повелителю правоверных Омару ибн аль-Хаттабу: «Наш отец был возвеличен среди племён, отдалён от низостей и известен достоинствами. Он воспитывал нас сызмальства и оказал нам милости великие, и был он исполнен достоинств и добродетелей и достоин слов поэта:

Сказали мне: «Абу-с-Сакр Шейбана сын?» Молвил я:

«Нет, жизнью клянусь, Шейбан его порожденье.

Сколь часто ведь возвышал отца благородный сын

Адвана возвысил же посланник Аллаха»[31].

И он вышел однажды в свою рощу, чтобы прогуляться среди деревьев и сорвать спелые плоды на них, и этот юноша убил его и отклонился от прямого пути. Мы просим у тебя возмездия за то, что он совершил, и приговора, как повелел Аллах».

И Омар посмотрел на юношу устрашающим взором и сказал ему: «Ты выслушал речь этих юношей, что же ты скажешь в ответ?» А этот юноша был твёрд душой и смел на язык и снял одежду тревоги и совлек одеяние беспокойства. И он улыбнулся и заговорил красноречивейшим языком и приветствовал повелителя правоверных прекрасными словами, а затем сказал: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я храню в памяти то, что они утверждают, и они правы в том, что сказали, когда рассказывали, что случилось, и было веление Аллаха предопределено судьбой. Но я расскажу перед тобой свою историю, а повеление принадлежит тебе.

Знай, о повелитель правоверных, что я из лучших и чистокровных арабов, которые благороднее всех, кто под звёздным небом. Я вырос в жилищах пустыни, и поразила моё племя чернота враждебных лет, и я пришёл в окрестности этого города с женой, скотом и детьми. Я шёл по дороге и проходил мимо рощ, и со мной шли благородные верблюдицы, дорогие для меня, и среди них был самец, благородный происхождением, с большим потомством и красивый видом, и этот самец дал обильный приплод и ходил среди них как царь, увенчанный венцом. И одна из верблюдиц убежала к роще отца этих юношей, а деревья в ней были видны через стену, и захватила одно дерево губами, и я отогнал её от этого сада. Вдруг в просветах стены показался старик, и от пламени его гнева летели искры, и в правой руке его был камень, и старец раскачивался, как лев, когда он появляется. И он ударил верблюда тем камнем и убил его, так как попал в смертельное место. И, увидав, как верблюд упал, я почувствовал, что в моем сердце загорелись уголья гнева, и взял тот самый камень и ударил им старика, и это было причиной его гибели, и ему вернулось то, что он совершил, ибо его убили тем, чем он убил. И когда попал в него камень, он закричал великим криком и издал болезненный вопль, а я поторопился уйти с того места. Но эти юноши схватили меня и привели к тебе, и вот я стою перед тобою». И сказал Омар: «Да будет доволен им Аллах великий! Ты признался в том, что сделал, и затруднительно избавление; необходимо возмездие, и не время теперь для спасения!» И юноша отвечал: «Слушаю и повинуюсь тому, что вы постановили, и согласен на то, чего требует закон ислама! Но у меня есть маленький брат, у которого был старый отец. Отец выделил ему перед смертью большие деньги и благородное золото и поручил его дела мне, призвав в свидетели Аллаха, и сказал: «Это принадлежит твоему брату и будет у тебя; береги его достояние как можешь». И я взял эти деньги и закопал их, и никто не знает о них, кроме меня. И если ты теперь присудишь меня к убиению, деньги пропадут, и ты будешь виновником их пропажи, и маленький взыщет с тебя своё право в день, когда Аллах будет судить своих тварей. А если ты дашь мне три дня сроку, я поручу кому-нибудь вести дела мальчика и вернусь исполнить долг, у меня есть человек, который поручится за меня».

И повелитель правоверных опустил голову, а потом он посмотрел на присутствующих и сказал: «Кто поручится мне за него, что он вернётся обратно?» И юноша посмотрел на лица тех, кто был в собрании, и указал на Абу-Зарра[32] я сказал: «Этот за меня ответит и поручится за меня…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто седьмая ночь

Когда же настала триста девяносто седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что когда юноша указал на Абу-Зарра и сказал: этот за меня ответит и поручится за меня», – Омар, – да будет доволен им Аллах великий! – молвил: «О Абу-Зарр, слышал ли ты эти слова и поручишься ли ты мне за то, что этот юноша явится?» – «Да, о повелитель правоверных, – ответил Абу-Зарр, – я поручусь за него на три дня». И Омар согласился на это и позволил юноше уйти.

Когда же срок отсрочки приблизился к концу и время её почти истекло или даже прошло, а юноша ещё не вернулся в собрание Омара, сподвижники собрались вокруг халифа, как звезды вокруг луны, и пришёл Абу-Зарр. Оба противника юноши ждали и говорили: «Где обидчик, о Абу-Зарр? Вернётся ли тот, кто убежал? Но мы не сойдём с места, пока ты не приведёшь его к нам, чтобы мы ему отомстили». – «Клянусь владыкой всеведующим, если три дня пройдут и юноша не явятся, я выполню поручительство и отдам свою душу имаму», – сказал АбуЗарр. И Омар молвил (да будет доволен им Аллах!): «Клянусь Аллахом, если юноша опоздает, я совершу с Абу-Зарром то, что требует закон ислама!»

И полились слезы присутствующих, и раздались вздохи смотрящих, и поднялся великий шум. И знатные среди сподвижников предложили юношам взять выкуп и стяжать похвалу, но они отказались и не соглашались ни на что, кроме отмщения. И пока люди волновались и шумели, сожалея об Абу-Зарре, вдруг явился юноша и стал перед имамом и приветствовал его наилучшим приветом, и лицо его сияло и блестело, окаймлённое каплями пота. И он сказал повелителю правоверных: «Я передал мальчика братьям его матери и осведомил их о всех его обстоятельствах, и сообщил им, какие есть у него деньги, а затем я бросился в жар и зной и был верен верностью благородного».

И люди удивились его правдивости и верности и тому, что он пошёл навстречу смерти и был бесстрашен. И ктото сказал юноше: «Как благороден, о юноша, и как ты верен обету и долгу!» А юноша ответил: «Разве вы не уверились, что, когда явится смерть, никто от неё не спасётся. Я был веред, чтобы не сказали: «Исчезла верность среди людей!»

И сказал Абу-Зарр: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, я поручился за этого юношу, не зная, какого он племени, и я не видел его прежде, но когда он отвернулся от присутствующих и направился ко мне и сказал: «Вот кто поручится и ответит за меня», – я не счёл пристойным отвергнуть его, и благородство отказалось обмануть его стремление, ибо не худо ответить стремящемуся, чтобы не сказали: «Исчезло достоинство среди людей!»

И тогда сказали оба юноши: «О повелитель правоверных, мы подарили кровь нашего отца этому юноше, который заставил нас сменить отвращение на дружбу, чтобы не сказали: «Исчезла милость среди людей!»

И обрадовался имам прощению юноши и верности его и исполнению им долга, и счёл великим мужество АбуЗарра, в отличие от бывших вместе с ними, и одобрил намерение юношей сделать благое дело. И он восхвалил их хвалою благодарящего и произнёс такие слова поэта:

«Кто доброе сделает, тот будет вознаграждён,

И милость не пропадёт людей у Аллаха».

А затем он предложил уплатить юношам выкуп за их отца из казны, но они сказали: «Мы простили его, стремясь к лику Аллаха, а у кого намерения таковы, у тех вслед милости не идёт попрёк или обида».

Рассказ об аль-Мамуне и пирамидах (ночи 397–398)

Рассказывают, что, когда аль-Мамун, сын Гаруна ар-Рашида, вступил в Каир-охраняемый, он захотел разрушить пирамиды, чтобы взять то, что в них есть, но, когда он попытался их разрушить, он не смог сделать это, хотя и очень старался и истратил на это большие деньги…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто восьмая ночь

Когда же настала триста девяносто восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Мармун очень старался разрушить пирамиды и истратил на это большие деньги, но не смог их разрушить, а только пробил в одной из них маленькое отверстие. И говорят, что аль-Мамун нашёл в отверстии, которое он пробил, деньги – числом столько, сколько он истратил на то, чтобы его пробить, ни больше, ни меньше. И Аль-Мамун изумился этому, а затем он взял то, что там было, и отступился от своего намерения. А пирамид – три, и они из числа чудес света, и нет на лице земли им подобных по прочности, искусству постройки и высоте. И построены они из больших камней, и строители, которые их строили, просверливали камень с двух концов и вставляли в него стоймя железные палки, я просверливали второй камень и опускали его на первый, и плавили свинец и заливали им палки сверху, по правилам строительной науки, пока постройка не завершалась. И высота каждой пирамиды доходит до ста локтей, по мерке локтем, обычным в то время. А у пирамиды четыре грани, по одной с каждой стороны, сужающиеся к верхушке снизу вверх, и размер каждой стороны триста локтей.

И древние говорят, что внутри западной пирамиды тридцать кладовых из разноцветного кремня, наполненных дорогими камнями, обильными богатствами, диковинными изображениями и роскошным оружием, которое смазано жиром, приготовленным с мудростью, и не заржавеет до дня воскресения. И там есть стекло, которое свёртывается и не ломается, и разные смешанные зелья и целебные воды. А во второй пирамиде – рассказы о волхвах, написанные на досках из кремня, – для каждого волхва доска из досок мудрости и начертаны на этой доске его диковинные дела и поступки, а на стенах изображения людей, словно идолы, которые исполняют руками все ремесла, и сидят они на скамеечках.

И у каждой из пирамид есть сторож, который её сторожит, и эти сторожа охраняют пирамиды от ударов случайностей.

И смутили диковины пирамид обладателей проницательности и прозорливости, и много есть для описания их стихов, но не достанется тебе из них ничего стоящего. К этому относятся слова того, кто сказал:

Коль цари хотят, чтобы помнили величье их,

Говорят тогда языком они строений.

Иль не видишь ты – пирамиды крепко стоят ещё,

Не меняются под ударами событий.

И слова другого:

Посмотри же на пирамиды ты и послушай же,

Что доносят нам о годах они минувших.

Говорить могли б, так сказали бы они верно нам,

Что сделал рок и с мёртвыми и с последними.

И слова другого:

О други, найдётся ли под небом строение,

Похожее крепостью на те пирамиды две.

Постройки боится той судьба, а ведь все, что есть,

Теперь на лице земли судьбы опасается.

Гуляют глаза мои, дивясь на постройку их,

Но думам не разгуляться с мыслью, зачем они.

И слова другого:

Где тот, что пирамиды был строителем,

Кто родом он, где бился он, повержен где?

Остаётся след от оставивших за собой следы,

А их самих настигает смерть, они падают.

Рассказ о воре, обокравшем вора (ночи 393–399)

Рассказывают также, что один человек был вором и покаялся Аллаху великому, и прекрасно было его раскаяние. И он открыл давку, где продавал материи, и провёл так некоторое время. И случилось, что в один из дней он запер свою лавку и пошёл домой. И явился кто-то из хитрых воров и оделся в одежду хозяина и вынул из рукава ключи (а это было ночью) и сказал сторожу рынка: «Зажги мне эту свечу». И сторож взял свечу и ушёл, чтобы зажечь её…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Триста девяносто девятая ночь

Когда же настала триста девяносто девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что сторож взял свечу и ушёл, чтобы зажечь его, а вор открыл лавку и зажёг другую свечу, бывшую у него, и когда сторож вернулся, он нашёл вора сидящим в лавке со счётной тетрадью в руках, вор смотрел в неё и считал что-то по пальцам. И он делал так до зари, а потом сказал сторожу: «Приведи мне верблюжатника с верблюдом, чтобы он свёз мне некоторые товары». И сторож привёл ему верблюжатника с верблюдом, и вор взял четыре кипы материй и подал их верблюжатнику, и тот взвалил их на верблюда, а вор запер лавку и, дав сторожу два дирхема, пошёл за верблюжатником. Сторож думал, что это был хозяин лавки.

А когда наступило утро и засиял день, пришёл хозяин лавки, и сторож принялся его благословлять за дирхемы, но хозяин лавки стал отрицать то, что сторож говорил, и удивился этому. А открыв лавку, он увидел поток воска и брошенную тетрадь. И, осмотревшись, он обнаружил, что пропали четыре кипы материи. «Что случилось?» – спросил он сторожа, и тот рассказал ему, что делал вор ночью и как он разговаривал с верблюжатником про кипы, и хозяин лавки сказал ему: «Приведи мне верблюжатника, который носил с тобой на заре материю». И сторож отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» и привёл ему верблюжатника. И хозяин лавки спросил его: «Куда ты возил утром материю?» – «К такой-то пристани, – отвечал верблюжатник, – и я сложил их на лодку такогото. – «Пойдём со мной туда», – сказал хозяин лавки. И верблюжатник пошёл с ним на пристань и сказал: «Вот лодка, а вот её владелец». И хозяин лавки спросил лодочника: «Куда ты отвёз купца и материю?» – «В такое-то место, – ответил лодочник. – Купец привёл верблюжатника, и тот нагрузил материю на своего верблюда и ушёл, и я не знаю, куда он направился». – «Приведи мне верблюжатника, который увёз от тебя материю», – сказал ему хозяин лавки, и лодочник привёл его, и хозяин лавки спросил: «Куда ты с купцом отвёз материи с лодки?» – «В такое-то место», – ответил верблюжатник. «Пойдём со мной туда и покажи мне то место», – сказал хозяин лавки. И верблюжатник пошёл с ним в местность, далёкую от берега, и указал ему хан, в который он сложил материю, и кладовую того купца. И хозяин лавки подошёл к кладовой и открыл её и нашёл свои четыре кипы в таком же виде, неразвязанными, и подал их верблюжатнику. А вор положил свой плащ на материю, и хозяин материи его тоже отдал верблюжатнику, и тот взвалил все это на верблюда, а потом хозяин лавки запер кладовую и ушёл с верблюжатником.

И вдруг его встретил вор, и он последовал за ним, и, когда он сложил материю на лодку, вор сказал ему: «О брат мой, ты поручил себя Аллаху и взял свою материю, и из неё ничего не пропало; отдай же мне плащ».

И купец засмеялся и отдал ему плащ и не причинил ему огорчения, и каждый из них ушёл своей дорогой.

Рассказ о Масруре и ибн аль-Кариби (ночи 399–401)

Рассказывают, что повелитель правоверных Харун ар-Рашид однажды ночью испытывал сильное беспокойство. И сказал он своему везирю Джафару ибн Яхье Бармакиду: «Я сегодня ночью не сплю, и моя грудь стеснилась, и я не знаю, что делать». А его евнух, Масрур, стоял перед ним, и он засмеялся. И халиф спросил его: «Чему ты смеёшься? Смеёшься ли ты из презрения ко мне, или потому, что ты одержимый?» И Масрур отвечал: «О повелитель правоверных…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четырехсотая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Харун ар-Рашид спросил Масрура-меченосца: «Смеёшься ли ты из презрения ко мне, или потому, что ты одержимый?» И Масрур отвечал: «Нет, клянусь Аллахом, о повелитель правоверных! Клянусь своей близостью к господину посланных, я сделал это не по своей воле. Я вышел вчера из дворца пройтись и дошёл до берега реки Тигра и увидел, что собрался народ. Я остановился и увидел человека, который смешил людей, и зовут его ибн аль-Кариби. И теперь я вспомнил его слова, и меня одолел смех, и я прошу у тебя прощенья, о повелитель правоверных». – «Ко мне его сию же минуту!» – воскликнул халиф. И Масрур поспешно вышел и пришёл к ибн аль-Кариби и сказал ему: «Отвечай повелителю правоверных».

«Слушаю и повинуюсь!» – ответил ибн аль-Кариби. И Масрур сказал ему:

«Но с условием: когда ты придёшь к халифу и он пожалует тебе что-нибудь, то четверть из этого будет твоё, а остальное моё». – «Нет, тебе половина и мне половина», – сказал ибн аль-Кариби. Но Масрур отвечал: «Нет!»

И тогда ибн аль-Кариби сказал: «Тебе будет две трети, а мне треть!»

И Масрур согласился на это после больших колебаний, а затем ибн аль-Кариби вышел с ним, и, придя к повелителю правоверных, он приветствовал его, как приветствуют халифов, и встал перед ним. И повелитель правоверных сказал ему: «Если ты меня не рассмешишь, я ударю тебя этим мешком три раза». Тогда ибн аль-Кариби сказал про себя: «А что может быть от трех ударов этим мешком, если даже удары бича меня не терзают?» (А он думал, что мешок пустой.) И затем он повёл речи, которые могут рассмешить разгневанного, и стал рассказывать всякие смешные вещи, но повелитель правоверных не засмеялся и не улыбнулся. И тогда ибн аль-Кариби удивился и почувствовал тоску и испугался, а повелитель правоверных сказал ему: «Теперь ты заслужил удары». И он взял мешок и ударил ибн аль-Кариби один раз (а в мешке было четыре голыша, и каждый голыш весил два ритля), и удар пришёлся ему по шее, и он закричал великим криком и вспомнил об условии, которое было у него с Масруром, и сказал: «Прости, о повелитель правоверных! Выслушай от меня два слова». – «Говори, что пришло тебе на ум!» – молвил халиф. И ибн аль-Кариби сказал: «Масрур поставил мне условие, и я сговорился с ним о том, что из милости, которая достанется мне от повелителя правоверных, треть будет мне, а ему две трети, и он согласился на это только после больших стараний. И ты не наградил меня ничем, кроме ударов, и этот удар – моя доля, а два остальных удара – его доля. Я уже получил свою долю, а он – вон он стоит, о повелитель правоверных, – дай ему его долю».

И когда повелитель правоверных услышал его слова, он так рассмеялся, что упал навзничь, и, призвав Мансура, ударил его один раз, и Масрур закричал и сказал: «О повелитель право верных, довольно с меня одной трети, отдай ему две трети…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста первая ночь

Когда же настала четыреста первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Масрур сказал: «О повелитель правоверных, довольно с меня одной трети, отдай ему две трети…»

И халиф стал смеяться над ними и дал каждому по тысяче динаров, и они ушли, радуясь тому, что пожаловал им халиф.

Рассказ о благочестивом царевиче (ночи 401–402)

Рассказывают, что у повелителя правоверных Харуна ар-Рашида был сын, который достиг шестнадцати лет жизни, и жил он отвратившись от мира, шествуя по пути постников и богомольцев. И он выходил на кладбище и говорил: «Вы владели миром, но не спасло это вас, и пришли вы к могилам. О, если бы только я мог знать, что вы сказали и что было вам сказано!»[33] И он плакал плачем испуганного и устрашённого я произносил слова того, кто сказал:

Пугают меня носилки всегда и вечно,

И горько мне слышать плакальщиц рыданья.

И случилось, что его отец проезжал мимо него торжественным выездом, и его окружали везири и вельможи царства и обитатели его страны, и они увидели сына повелителя правоверных, и на теле его был кафтан из шерсти, а на голове плащ из шерсти, и одни люди говорили другим: «Этот юноша опозорил повелителя правоверных среди царей. Если бы халиф пожурил его, он наверное отступился бы от того, чем он занят».

И повелитель правоверных услышал их слова и заговорил об этом со своим сыном и сказал: «О сынок, ты позоришь меня тем, что ты делаешь». Но его сын посмотрел на него и ничего не ответил. А потом он взглянул на птицу, сидевшую на одной из бойниц дворца, и сказал: «О птица, заклинаю тебя тем, кто тебя сотворил, упадя на мою руку». И птица опустилась на руку юноши. А потом он оказал ей: «Вернись на своё место!» И птица вернулась на место. «Упади на руку повелителя правоверных», – сказал ей царевич, но птица не захотела упасть на его руку. И юноша сказал своему отцу, повелителю правоверных: «Это ты опозорил меня среди друзей Аллаха своей любовью к здешнему миру, и я решил расстаться с тобой такой разлукой, что вернусь к тебе только в последней жизни».

И затем он спустился в Басру и работал там с рабочими, меся глину, и зарабатывал каждый день только дирхем и даник, и на даник он кормился, а дирхем раздавал милостыней.

Говорил Абу-Амир аль-Басри: «У меня в доме упала стена, и я вышел на стоянку рабочих, чтобы присмотреть человека, который бы поработал для меня. И мой взор упал на прекрасного юношу со светлым ликом, и я подошёл к нему и приветствовал его и сказал: «О любимый, хочешь ты работать?» – «Да», – ответил он. И я сказал: «Ступай со мной строить стену». А юноша молвил: «На условиях, которые я тебе поставлю». – «О любимый, а каковы твои условия?» – спросил я. И юноша ответил: «Плата – дирхем и даник, и, когда прокричит муэдзин, ты отпустишь меня помолиться с людьми». И я сказал: «Хорошо». И взял его и пошёл с ним в дом, и он работал работой, подобной которой я не видел. И я напомнил ему об обеде. И он сказал: «Нет». И я понял, что он постится, а услышав призыв на молитву, он сказал мне: «Ты знаешь условие?» И я ответил: «Да».

И тогда он распустил пояс и занялся омовением и совершил омовение, лучше которого я не видывал, а потом он вышел помолиться и помолился с народом, а после этого вернулся к работе. Когда же раздался призыв к предзакатной молитве, он омылся и пошёл на молитву, а затем вернулся к работе, и я сказал ему: «О любимый, кончилось время работы – рабочие работают до предзакатной молитвы». Но он воскликнул: «Слава Аллаху! Моя работа до ночи». И не переставая работал до ночи.

Я дал ему два дирхема, и, увидев их, он спросил: «Что это?» И я ответил: «Это часть платы за твою старательную работу для меня!» Но он бросил мне дирхемы и сказал: «Я не хочу прибавки к тому, что было у словлено между нами».

И я стал его соблазнять, но не мог осилить и дал ему дирхем с даником, и он ушёл. Когда же настало утро, я рано пошёл на стоянку, но не нашёл его и спросил про него, и мне сказали: «Он приходит сюда только в субботу».

И когда пришла следующая суббота, я отправился к этому месту и нашёл его и сказал: «Во имя Аллаха! Пожалуй на работу!» А он молвил: «На условиях, которые ты знаешь». – «Хорошо», – сказал я. И пошёл с ним домой и встал и принялся смотреть на него, а он меня не видел. И он взял немного глины и положил её на стену, и вдруг камни стали ложиться друг на друга, и я воскликнул: «Таковы друзья Аллаха!»

И юноша проработал этот день, и сделал за день больше, чем прежде, и когда настала ночь, я дал ему его плату, и он взял её и ушёл.

Когда же пришла третья суббота, я пошёл на стоянку и не нашёл юноши, и спросил про него, и мне сказали:

«Он болен и лежит в палатке такой-то женщины». А эта женщина была старуха, известная своей праведностью, и у неё была палатка из тростника на кладбище. И я отправился к палатке и вошёл туда, и вдруг вижу, он лежит на земле и под ним ничего нет, и он положил голову на кирпич, и лицо его сияет светом. И я приветствовал его, и он возвратил мне приветствие, и тогда я сел у его изголовья, плача о том, что он молод годами и чужеземец и получил поддержку, повинуясь своему господу.

А потом я спросил его: «Есть у тебя в чем нужда?» И он ответил: «Да».

«Какая?» – спросил я. И юноша сказал: «Когда настанет завтрашний день, ты придёшь ко мне на заре и найдёшь меня мёртвым; ты обмоешь меня и выроешь мне могилу, и не скажешь об этом никому, а завернёшь ты меня в этот кафтан, который на мне, но сначала распори его и поищи в кармане: вынь то, что там есть, и храни это у себя, а когда ты помолишься обо мне и похоронишь, отправляйся в Багдад и выследи, когда халиф Харун ар-Рашид выйдет, и отдай ему то, что ты найдёшь у меня в кармане, и передай ему мой привет».

И затем он произнёс исповедание веры и восхвалил своего господа красноречивейшими словами и произнёс такие стихи:

«Залог передай того, кончина к кому пришла;

Его ар-Рашиду дай – награда ведь в этом.

«Изгнанник, – скажи ему, – стремился увидеть вас,

Хоть долго вдали он был, но шлёт вам привет он.

Вдали он не из вражды к тебе или скуки, нет!

К Аллаху он ближе стал, целуя вам руку.

Вдали от тебя, отец, теперь он лишь потому,

Что чуждо душе его стремленье к мирскому».

А после этого юноша принялся просить прощения у Аллаха…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста вторая ночь

Когда же настала четыреста вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что после этого юноша принялся просить прощения у Аллаха и воссылать привет господину благочестивых и прочитал некоторые стихи Корана, а потом произнёс такие стихи:

«О родитель мой, не дай счастью обмануть себя:

Жизнь ведь кончится, а счастье прекратится.

А когда узнаешь о людях ты, чей плох удел,

То знай, что ты о них вопрошён будешь.

А когда снесёшь носилки ты на кладбище,

То знай, снесут тебя потом за ними».

Говорил Абу-Амир аль-Басри: «И когда юноша окончил своё завещание и стихи, я ушёл от него и отправился к себе домой. Когда же настало утро, я пошёл к нему на заре и увидел, что он уже умер, – да будет милость Аллаха над ним! И я обмыл его и распорол его карман и нашёл там яхонт, стоящий много тысяч динаров, и тогда я воскликнул про себя: «Клянусь Аллахом, этот юноша был до крайности воздержан в этой жизни!» А потом, похоронив его, я отправился в Багдад и пришёл ко дворцу халифа и стал ждать выхода ар-Рашида. И когда он вышел и я встретил его на какой-то дороге, я отдал ему яхонт. И, увидав яхонт, ар-Рашид узнал его и упал, покрытый беспамятством. И слуги схватили меня, а когда ар-Рашид очнулся, он сказал слугам: «Отпустите его и отошлите со всею учтивостью во дворец».

И слуги сделали так, как он им приказал, и, придя во дворец, халиф призвал меня и ввёл в свои покои и спросил: «Что делает владелец этого яхонта?» И я отвечал: «Он умер». И описал халифу его положение. И халиф начал плакать и воскликнул: «Сын воспользовался, а отец обманулся! – А потом он крикнул: – О такая-то!»

И к нему вышла женщина, и, увидев меня, она хотела уйти обратно, но халиф сказал ей: «Подойди сюда, тебе не будет от него дурного». И женщина вошла и поздоровалась, и халиф бросил ей яхонт, и, увидев его, женщина закричала великим криком и упала без чувств, а очнувшись от беспамятства, она сказала: «О повелитель правоверных, что сделал Аллах с моим сыном?» – «Расскажи ей про него», – сказал халиф. И его начали душить слезы, а я рассказал женщине про юношу, и она стала плакать и говорила слабым голосом: «Как я стремлюсь тебя встретить, о прохлада моего глаза! О, если бы я тебя напоила, когда ты не нашёл поящего! О, если бы я развлекла, когда ты не нашёл развлекающего».

И затем она пролила слезы и сказала такие стихи:

«Я плачу об изгнанном, что умер и был один,

И друга он не нашёл, на грусть чтобы сетовать.

И после величия и близости к милым всем

Остался он одинок, не видел он никого.

Все люди ведь видят то, что дни за собой таят,

И смерть никому из нас остаться не даст навек.

Изгнанник! Судил господь ему быть в изгнании,

И сделался от меня далёк он, хоть близок был.

Хоть смерть отняла надежду встретить тебя, мой сын,

Мы все-таки встретимся, день счета когда придёт».

И я спросил: «О повелитель правоверных, разве это твой сын?» И халиф ответил: «Да. Раньше, чем я получил эту власть, он посещал учёных и сиживал с праведниками, а когда я получил власть, он стал меня избегать и отдалился от меня. И я сказал его матери: «Этот ребёнок предался Аллаху великому, и, может быть, постигнут его беды, и он будет бороться с испытаниями. Дай ему этот яхонт, он найдёт его в минуту нужды».

И она дала ему яхонт и упрашивала сына взять его, и тот исполнил её приказание и взял его, а потом он оставил наш земной мир и исчез от нас, и отсутствовал, пока не встретил Аллаха, великого, славного, чистый и богобоязненный».

«Поднимайся, покажи мне его могилу!» – сказал мне потом халиф, и я вышел с ним, и шёл до тех пор, пока не показал ему могилу. И халиф стал так рыдать и плакать, что упал без чувств, а очнувшись от беспамятства, он попросил прощения у Аллаха и воскликнул; «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» И помолился о благе своего сына. И затем он попросил меня о дружбе. И я сказал: «О повелитель правоверных, поистине в твоём сыне для меня величайшее назидание».

И я произнёс такие стихи:

«Изгнанник я, и нигде приюта мне больше нет.

Изгнанник я, хотя был бы я в родном городе!

Изгнанник я, ни семьи, ни сына у меня нет,

И больше ни у кого приюта я не найду!

Ищу я пристанища в мечетях, – нет, там живу,

И сердце оставить их не может моё вовек.

Да будет хвала Аллаху, господу всех миров,

За то, что он милостив и в теле оставил дух!»

Рассказ о влюблённом учителе (ночи 402–403)

Рассказывают также про одного из достойных, что он говорил: «Я проходил мимо школьного учителя, когда он учил детей писать, и увидел, что облик его прекрасен и он хорошо одет. И я подошёл к нему, и он встал и посадил меня рядом с собою, и я стал испытывать его в чтении, грамматике, поэзии и языке, и вижу – он совершенен во всем, что от него желательно. И тогда я сказал ему: «Да укрепит Аллах твою решимость! Ты знаешь все, что от тебя требуется!» И потом я вёл с ним дружбу некоторое время, и каждый день обнаруживал в нем что-нибудь хорошее. И я сказал себе: «Поистине, удивительно ожидать это от учителя, который учит детей, а ведь разумные сошлись на том, что недостаёт ума у тех, кто учит детей». И я расстался с учителем и каждые несколько дней навещал его и заходил к нему. И однажды я пришёл к этому учителю по привычке посещать его и увидел, что школа закрыта. Я спросил его соседей. И они сказали мне: «У него кто-то умер». И тогда я подумал: «Нам следует его утешить». И я пошёл к его воротам и постучал, и ко мне вышла невольница и спросила: «Что ты хочешь?» – «Я хочу твоего господина», – отвечал я. И невольница сказала: «Мой господин сидит один и горюет». – «Скажи ему: «Твой друг, такой-то, просит пустить его, чтобы утешить тебя», – оказал я. И невольница пошла и рассказала об этом учителю, и тогда тот сказал ей: «Дай ему войти!» И она позволила мне войти, и я вошёл к нему и увидел, что он сидит один, с повязанной головой, и сказал: «Да увеличит Аллах твою награду! Это путь, неизбежный для всякого, и тебе следует быть стойким. Кто у тебя умер?» – опросил я его потом. И он сказал: «Самый дорогой для меня человек и самый любимый». – «Может быть, это твой отец?» – спросил я. «Нет», – отвечал учитель. «Твоя мать?» – спросил я. И учитель сказал: «Нет». – «Твой брат?» – спросил я. «Нет», – отвечал учитель. И я спросил: «Кто-нибудь из твоих близких?» – «Нет», – отвечал учитель. «Какая же у тебя с ним связь?» – спросил я. «Это моя возлюбленная», – отвечал учитель. И я подумал: «Вот первое доказательство его малоумия!»

А потом я сказал ему: «Найдётся другая, лучше её». И учитель ответил: «Я не видел её, и не знаю, будет ли другая лучше её, или нет». – «Вот и второе доказательство», – подумал я и спросил: «Как же ты влюблён в ту, кого не видел?» – «Знай, – отвечал учитель, – я сидел у окна, и вдруг по дороге прошёл человек, который пел такой стих:

«Умм-Амр[34] (да воздаст тебе Аллах своей милостью),

Верни мою душу мне, куда б она исчезла…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста третья ночь

Когда же настала четыреста третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что учитель говорил: «И когда человек, проходивший по дороге, пропел стих, который я от него услышал, я сказал про себя: «Не будь эта Умм-Амр бесподобна в нашем мире, поэты не воспевали бы её». И меня охватила любовь к ней. А через два дня этот человек прошёл мимо, и он говорил такой стих:

«Ушёл и осел, Умм-Амр он увёл с собою;

Назад не пришла, осел не вернулся тоже».

И я понял, что она ушла, и опечалился, и прошло уже три дня, как я горюю».

И я оставил его и ушёл, убедившись в его малоумии.

Рассказ о глупом учителе (ночь 403)

Рассказывают также о малоумии учителей. Был один ученик в школе, и пришёл к нему знающий человек и стал его испытывать и увидел, что это законовед, грамматик, знаток языка и поэт, образованный, понятливый и приятный. И он удивился этому и оказал: «У тех, кто учит детей в школах, не бывает такого разума».

И когда он собрался уходить от учителя, тот сказал ему: «Ты мой гость сегодня вечером». И этот человек согласился быть гостем учителя, и они отправились к нему в дом. И учитель оказал ему уважение и принёс кушанье, и они поели и попили, а затем просидели за беседой до трети ночи, а после этого учитель приготовил гостю постель и удалился к себе в гарем. И гость прилёг и хотел заснуть, и вдруг в гареме поднялся крик, и гость спросил, в чем дело, и ему сказали: «С шейхом случилось великое дело, он при последнем вздохе!» – «Отведите меня к нему», – сказал гость. И его отвели к учителю, и, войдя к нему, он увидел, что учитель лежит без чувств и у него течёт кровь. И гость опрыскал его водой и, когда учитель очнулся, спросил его: «Что это такое? Ты ушёл от меня, до крайности довольный и здоровый телом, что же с тобой случилось?» И учитель отвечал: «О брат мой, уйдя от тебя, я сел и начал вспоминать творения Аллаха великого и сказал про себя: «Во всем, что создал Аллах, человеку есть польза, так как Аллах-слава ему! – сотворил руки, чтобы хватать, ноги, чтобы ходить, глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и так далее, и только от этих ядер нет пользы. И я взял бритву, что была у меня, и отрезал их, и со мною случилось такое дело».

И гость ушёл от него и сказал: «Прав тот, кто говорит, что у учителя, что учит детей, не бывает полного разума, хотя бы он и знал все науки».

Рассказ о неграмотном учителе (ночи 403–404)

Рассказывают также, что один служитель мечети не умел ни писать, ни читать, и он устраивал с людьми хитрости, и так добывал свой хлеб. И пришло ему на ум в один из дней открыть школу и учить в ней детей читать, он собрал доски и исписанные листы, и повесил их в одном месте и увеличил свой тюрбан[35] и сел у ворот школы, и люди проходили мимо него и смотрели на его тюрбан, на доски и листы, и думали, что он хороший учитель, и приводили к нему своих детей. И учитель приказывал одному: «Пиши!» И другому: «Читай!» И дети обучали друг друга. И когда этот человек однажды сидел, по обычаю, в воротах школы, он вдруг увидел женщину, подходившую издали, а в руках у неё было письмо. И тогда он сказал про себя: «Наверное, эта женщина направляется ко мне, чтобы я прочёл письмо, которое у неё! Как же мне быть, когда я не умею читать по писанному?»

И он хотел выйти, чтобы убежать от женщины, но та подошла к нему, прежде чем он успел уйти, и спросила: «Ты куда?» – «Я совершу полуденную молитву и вернусь», – ответил учитель. И женщина сказала: «Полдень далеко! Прочитай мне это письмо!»

И учитель взял от неё письмо, держа его верхом вниз, и стал смотреть в него, и он то тряс тюрбаном, то хмурил брови, выказывая гнев.

А муж женщины находился в отсутствии, и это письмо было от него. Женщина, увидев учителя в таком состоянии, решила про себя: «Нет сомнения, что мой муж умер, и этот учитель боится мне сказать, что он умер».

«О господин, если он умер, скажи мне», – молвила она, но учитель потряс головой и промолчал. И женщина спросила его: «Разорвать мне одежду?»

«Разорви», – отвечал учитель. «Бить мне себя по лицу?» – спросила она. И учитель сказал ей: «Бей!» И тогда женщина взяла письмо из его рук и вернулась домой и стала плакать со своими детьми. И соседи услышали плач и спросили, что с ней, и им сказали: «К ней пришло письмо о смерти мужа».

И тогда один человек сказал: «Эти слова – ложь, так как её муж прислал мне вчера письмо, где извещает, что он здоров, во здравии и благополучии и что через десять дней он будет с нами». И этот человек тотчас же поднялся и спросил её: «Где письмо, которое пришло к тебе?» И женщина принесла ему письмо, а он взял его и прочёл и вдруг видит – в нем написано: «А после того: я во здравии и благополучии и через десять дней буду у тебя, и я послал вам одеяло и жаровню».

И женщина взяла письмо и вернулась к учителю и спросила его: «Что тебя побудило обманывать меня?» и она передала ему, что говорил сосед о благополучии её мужа, который послал ей одеяло и жаровню.

«Твоя правда! – отвечал учитель. – Прости меня, о женщина, я был в ту минуту сердит…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста четвёртая ночь

Когда же настала четыреста четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда женщина спросила у учителя: «Что тебя побудило обмануть меня?» – он отвечал: «Я был в ту минуту сердит и занят умом и увидел: «Жаровня, завёрнутая в одеяло», и решил, что он умер и его похоронили.

А женщина не поняла уловки и сказала: «Ты прощён», и взяла письмо и ушла.

Рассказ о царе и женщине (ночь 404)

Рассказывают, что один царь из царей вышел тайком, чтобы посмотреть, как живут его подданные, и пришёл к большому селению и вошёл туда один. А ему хотелось пить, и он остановился у ворот одного из домов этого селения и попросил воды, и к нему вышла красивая женщина с кувшином и подала ему кувшин, и царь (напился воды. И когда царь посмотрел на женщину, он впал в искушение и стал соблазнять её. А женщина знала царя, и она ввела его к себе в дом и усадила его и вынесла ему книгу и сказала: «Посмотри это, пока я приберусь и вернусь к тебе».

И царь сел и стал читать книгу и вдруг видит, – там предостережение от распутства и те муки, которые Аллах уготовал людям прелюбодеяния. И волосы на коже царя поднялись, и он раскаялся перед Аллахом великим и, кликнув женщину, отдал ей книгу и ушёл.

А муж женщины отсутствовал. И когда он пришёл, она рассказала ему о случившемся, и он смутился и сказал в душе: «Я боюсь, что у царя возникло до неё желание», и не осмеливался попирать её после этого. И так он провёл некоторое время, и женщина осведомила своих близких о том, что произошло у неё с мужем, и они привели его к царю. И, представ перед царём, родные женщины сказали: «Да возвеличит Аллах царя! Этот человек взял у нас в аренду землю для посева и сеял на ней некоторое время, а потом оставил её под паром, но он не уходит с неё и мы не можем сдать её тому, кто её засеет, и сам не засевает, и земле причиняет вред, и мы боимся, что она испортится из-за его пренебрежения, так как земля, когда её не засевают, портится». – «Что препятствует тебе засевать твою землю?» – спросил царь. И тот человек сказал: «Да возвеличит Аллах царя! До меня дошло, что лев ступил на эту землю, и я устрашился его и не мог приблизиться к своей земле. Я знаю, мне не в мочь справиться со львом и боюсь его».

И царь понял, в чем дело, и сказал: «О человек, лев не попирал твою землю, и земля твоя хороша для посева. Засевай же её, да благословит тебя Аллах! Лев не преступит против неё».

И потом царь велел дать ему и его жене хороший подарок и отпустил их обоих.

Рассказ об яйце птицы рухх (ночи 404–405)

Рассказывают также, что один человек из жителей Магриба путешествовал по странам и проезжал через пустыни и моря. И судьбы закинули его на один остров, где он провёл долгое время. Вернувшись в свою страну, привёз с собой перо из крыла птенца птицы рухх[36] – а этот птенец был ещё в яйце и не вышел из него в мир. И оно вмещало бурдюк воды, и говорят, что длина крыла птенца птицы рухх, когда он выходит из яйца, – тысяча саженей. И люди дивились этому перу, когда видели его. А имя того человека было Абд-ар-Рахман аль-Магриби, я известен он был под прозванием Китаец, так как он долго жил в Китае. И он рассказывал чудеса, и, между прочим, он говорил, что однажды он ехал по Китайскому морю…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста пятая ночь

Когда же настала четыреста пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абд-ар-Рахман аль-Магриби-Китаец рассказывал чудеса, и, между прочим, говорил, что однажды ехал он по Китайскому морю с другими людьми, и они увидели вдали остров. И корабль их пристал к этому острову, и они увидели, что остров велик и обширен.

И люди, бывшие на корабле, вышли на этот остров, чтобы набрать воды и дров, и с ними был топор, верёвки и бурдюки, и тот человек сопровождал их. И они увидели на острове купол, большой белый и блестящий, длиною в сто локтей. И, увидав этот купол, люди направились к нему и подошли ближе и увидели, что это яйцо рухха. И они стали бить по нему топорами, камнями и палками, и яйцо раскололось, обнаружив птенца рухха. И люди увидели, что он подобен твёрдо стоящей горе, и выдернули перо из его крыла (а они могли его выдернуть, только помогая друг другу, хотя перья этого птенца ещё не вполне образовались). А потом они взяли сколько могли мяса этого птенца и унесли с собой, и срезали бородку пера со стержня. И распустили паруса на корабле и ехали всю ночь, до восхода солнца, и ветер был благоприятен. И пока они так ехали, вдруг прилетела птица рухх, точно большое облако, и в когтях у неё был камень величиной с огромную гору, больше корабля. И когда птица рухх догнала корабль, она бросила этот камень на него и на людей. Но корабль бежал быстро и опередил камень, и камень упал в море, и падение его вызвало великий ужас. Но Аллах начертал путникам благополучие и спас их от гибели, и они сварили мясо птенца рухх и съели его. А среди путников были старики с белыми бородами, и на следующее утро они увидали, что их бороды почернели, и не стал седым после этого ни один из тех, кто ел это мясо. И говорили они, что причиной возвращения к ним юности и исчезновения седины было то, что палка, которой они мешали в котле, была из дерева стрел, а некоторые говорили, что причина этого – мясо птенца рухха, и это дивное диво.

Рассказ об Ади ибн Зейде и Марии (ночи 405–407)

Рассказывают, что у ан-Нумана ибн аль-Мунзира, царя арабов, была дочь по имени Хинд, и она вышла в день пасхи (а это праздник христиан), чтобы причаститься в Белой церкви, и было ей одиннадцать лет жизни, и была она прекраснее всех женщин своего времени и века. А в этот день Ади ибн Зейд[37] прибыл в альХиру от Кисры к ан-Нуману с подарками и вошёл в Белую церковь, чтобы причаститься. А он был высок ростов и нежен чертами, с прекрасными глазами и блестящими щеками, и с ним были люди его племени, а с Хинд, дочерью ан-Нумана, была невольница по имени Мария, и Мария любила Ади, но только не могла к нему приблизиться.

И когда Мария увидела его в церкви, она сказала Хинд: «Посмотри аа этого юношу, он, клянусь Аллахом, прекраснее всех, кого ты видишь». – «А кто он?» – спросила Хинд. И Мария ответила: «Ади ибн Зейд». И тогда Хинд, дочь ан-Нумана, сказала: «Я боюсь, что он меня узнает, если я подойду к нему, чтобы посмотреть поближе». – «Откуда ему тебя знать, раз он никогда тебя не видел?» – сказала Мария. И тогда Хинд подошла к Ади, а он шутил с юношами, которые были с ним, и превосходил их красотою и прекрасными речами и красноречивым языком и роскошью бывших на нем одежд. И, увидав его, Хинд впала в искушение, и ум её был ошеломлён, и цвет её лица изменился. Когда Мария заметила её склонность к нему, она сказала: «Поговори с ним!»

И Хинд поговорила с ним и ушла, и когда Ади увидел её и услышал её слова, он впал в искушение, и его ум был ошеломлён, и сердце его задрожало, и изменился цвет его лица, так что юноши его заподозрили. И Ади потихоньку сказал одному из них, чтобы он последовал за девушкой и разузнал для него её обстоятельства, и юноша пошёл за нею и затем вернулся к Ади и сказал ему, что это Хинд, дочь ан-Нумана.

И Ади вышел из церкви, не зная, от сильной любви, где дорога, и произнёс такие два стиха:

«О друзья, помогите мне ещё больше,

И направьте свой путь со мною в эти страны!

К землям Хинд поверните вы, благородной,

И уйдите и весть о нас передайте».

А окончив эти стихи, он ушёл в своё жилище и провёл ночь в беспокойстве, не попробовав вкуса сна…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста шестая ночь

Когда же настала четыреста шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ади, окончив стихи, ушёл в своё жилище и провёл ночь в беспокойстве, не попробовав вкуса сна. А утром ему повстречалась Мария. И, увидав её, Ади посмотрел на неё с приветливостью (а раньше он не обращал к ней взгляда) и спросил: «Что ты хочешь?» – «У меня есть до тебя нужда», – отвечала Мария. И Ади молвил: «Скажи, в чем дело! Клянусь Аллахом, ты не спросишь вещи, которую бы я тебе не дал». И Мария рассказала ему, что она его любит и хочет с ним уединиться. И Ади согласился на это с условием, что она устроит хитрость с Хинд и сведёт её с ним.

И он привёл Марию в лавку виноторговца на одной из улиц аль-Хиры и упал на неё, и Мария вышла и пришла и сказала Хинд: «Не хочешь ли увидеть Ади?» – «А как это можно?» – спросила Хинд. «Страсть меня взволновала, и мне нет покоя со вчерашнего дня». – «Назначь ему такое-то место, и ты увидишь его из дворца», – сказала Мария. И Хинд молвила: «Делай что хочешь!»

И Мария сговорилась с нею о месте, и Ади пришёл, и когда Хинд увидела его, она едва не упала сверху, а потом она сказала: «О Мария, если ты не приведёшь его ко мне сегодня ночью, я погибла». И она упала без чувств, и её прислужницы унесли её и внесли во дворец, а Мария поспешила к ал-Нумалу и передала ему историю Хинд, рассказав все по правде, и оказала, что Хинд лишилась разума из-за Ади. И она осведомила его о том, что, если он не выдаст Хинд замуж, она огорчится и умрёт от любви к нему, а это будет позором для аи-Нумана среди арабов, и нет иной хитрости и этом деле, как отдать её в жены Ади. И ан-Нуман опустил на некоторое время голову, размышляя о её деле, и несколько раз воскликнул: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» А затем он сказал: «Горе тебе! Как же ухитриться выдать её за него замуж? Мне не хочется первому заговорить с ним об этом». – «Он влюблён сильней её и ещё больше её желает, и я ухитрюсь, чтобы он не знал, что тебе известно его дело, и ты не опозорил бы себя, о царь», – ответила Мария. А затем она пошла к Ади и рассказала ему об этом, и молвила: «Приготовь кушанье и позови царя и, когда питьё заберёт его, посватайся за Хинд – он тебя не отвергнет». – «Я боюсь, что это его разгневает и будет причиной вражды между нами», – сказал Ади. Но Мария молвила: «Я пришла к тебе лишь после того, как окончила разговор с ним». А потом она вернулась к ан-Нуману и сказала ему: «Потребуй, чтобы Ади угостил тебя в своём доме». И ал-Нуман отвечал: «В этом нет дурного!» И затем через три дня после этого ан-Нуман попросил Ади, чтобы он и его приближённые у него отобедали. И Ади согласился на это, и ан-Нуман отправился к нему в дом.

И когда вино забрало его, как оно забирает, Ади встал и посватался за Хинд, и ан-Нуман согласился и отдал её ему в жены, и Ади прижал её к себе через три дня. И Хинд прожила у него три года, и жили они сладостнейшей и приятнейшей жизнью…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста седьмая ночь

Когда же настала четыреста седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Ади прожил с Хинд, дочерью ан-Нумана ибн аль-Мунзира, три года, и жили они сладостнейшей и приятнейшей жизнью, а затем ан-Нуман разгневался на Ади и убил его. И Хинд горевала о нем великим горем, а потом она построила себе монастырь в окрестностях аль-Хиры и сделалась монахиней и сидела там, рыдая и оплакивая Ади, пока не умерла. И монастырь её известен до сих пор в окрестностях аль-Хиры.

Рассказ о Дибиле и Муслиме ибн аль-Валиде (ночь 407)

Рассказывают, что Дибиль аль-Хуэаи[38] говорил: «Я сидел у ворот квартала аль-Карх, и прошла мимо меня невольница, лучше которой и стройнее станом я не видывал, и она изгибалась на ходу и, изгибаясь, пленяла смотрящих. И когда мой взор упад на неё, мною овладело искушение, и душа моя задрожала, и я почувствовал, что сердце вылетает у меня из груди, и я произнёс, намекая на неё, такой стих:

«Глаза мои слезы льют струёю,

И сон моих век стеснён тоскою».

И девушка посмотрела на меня и отвернула лицо и быстро ответила мне таким стихом:

«То мало для тех, кого призвали,

Взглянув на них, взоры глаз истомных».

И она ошеломила меня быстротой своего ответа и красотой речи, и я сказал ей во второй раз такой стих:

«Но будет ли царь мой мягок сердцем

К тому, чья слеза струёю льётся?»

И девушка быстро ответила мне, без промедления, таким стихом:

«Коль хочешь от нас любви добиться, –

Любовь между нами долг взаимный».

И в мои уши не проникало ничего слаще этих слов, и я не видел лица ярче её лица. И я переменил в стихотворении рифму, чтобы испытать её, и, дивясь её словам, сказал ей такой стих:

«Как посмотришь ты, не порадует ли время

Единением, не сведёт ли страсть со страстью?»

И девушка улыбнулась (а я не видел рта прекраснее, чем у неё, и уст, слаще её уст) и быстро, без промедления, ответила мне таким стихом:

«Что же времени до суда меж нами, скажи ты мне?

Ты – время сам и встречей нас обрадуй».

И я быстро поднялся и стал целовать ей руки и оказал: «Я не думал, что время подарит мне такой случай. Идя же до моим следам без приказа и не испытывай отвращения, но по своей милости и из жалости ко мне».

И затем я подошёл, и она пошла сзади, но у меня не было в то время жилища, где я согласился бы встретиться с такой, как она. А Муслим ибн аль-Валид[39] был моим другом, и у него было хорошее жилище, и я направился к нему. И когда я постучал в ворота, он вышел, и я приветствовал его и сказал: «Для подобного времени приберегают друзей!» А он ответил мне: «С любовью и удовольствием! Входите!»

И мы вошли и увидели, что Муслим ибн аль-Валид в денежном затруднении, и он дал мне платок и сказал: «Отнеси его на рынок и продай и возьми, что нужно из кушаний и другого!»

И я поспешно отправился на рынок и продал платок и взял то, что было нам нужно из кушаний и прочего, а потом вернулся и увидел, что Муслим уже уединился с этой женщиной в погребе. И когда Муслим услышал меня, он подскочил ко мне и воскликнул: «Да воздаст тебе Аллах тем же, о Абу-Али, за ту милость, которую ты мне оказал, я да встретит тебя его награда, и да сделает это Аллах добрым делом из твоих добрых дел в день воскресения».

А потом он принял от меня кушанья и напитки и закрыл ворота перед моим лицом. И слова его разгневали меня, и я не знал, что делать, а он стоял за воротами и трясся от радости. И, увидав меня в таком состоянии, он сказал: «Ради моей жизни, о Абу-Али, кто это произнёс такой стих:

Спал я с нею, товарищ мой спал поодаль,

Телом чистый, но сердцем он осквернился».

И мой гнев на него усилился, и я отвечал: «Это тот, кто сказал такой стих:

Это тот, кто раз тысячу был рогатым,

Чьи рога возвышаются над Манафом»[40].

И потом я принялся его ругать и бранить за его безобразное дело и малое благородство, а он молчал и не говорил, а когда я кончил его бранить, он улыбнулся и сказал: «Горе тебе, дурак! Ты вступил в моё жилище, продал мой платок и истратил мои деньги. На кого же ты сердишься, о сводник?»

И он оставил меня и ушёл к женщине, а я сказал: «Клянусь Аллахом, ты прав, относя меня к дуракам и сводникам!» И потом я ушёл от его ворот в великой заботе, и её след остаётся новым в моем сердце до сегодняшнего дня. И я не получил той женщины и не слышал о ней вестей».

Рассказ об Исхаке Мосульском и девушке (ночи 407–409)

Рассказывают, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил: «Случилось так, что мне наскучило постоянно быть во дворце халифа и служить там, и я сел верхом и выехал утром, и решил объехать пустыню и прогуляться, и сказал моим слугам: «Когда придёт посланный от халифа или кто другой, скажите ему, что я с утра выехал по одному важному делу и что вы не знаете, куда я уехал».

И потом я отправился один и объехал город, а день был жарким, и я остановился на улице, называемой аль-Харам…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста восьмая ночь

Когда же настала четыреста восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Исхак, сын Ибрахима Мосульского, говорил:

«И когда день стал жарким, я остановился на улице, называемой аль-Харам, чтобы поискать тени от солнечного зноя, а у дома было широкое крыло, выступавшее на дорогу. И не прошло много времени, как подошёл чёрный евнух, который вёл осла, и я увидел на нем девушку, ехавшую верхом, и под нею был платок, окаймлённый жемчужинами, и одета она была в роскошные одежды, дальше которых нет цели. И я увидел у девушки прекрасный стан, и томный взор, и изящные черты и спросил про неё кого-то из прохожих, и мне сказали, что это певица. И любовь привязалась к моему сердцу, когда я посмотрел на неё, и я не мог усидеть на спине моего животного. И затем девушка въехала во двор дома, у ворот которого я стоял, и я принялся размышлять о хитрости, которая привела бы меня к ней. И пока я стоял, вдруг приблизились два человека – прекрасные юноши, и попросили разрешения войти, и хозяин дома им позволил, и они спешились, и я тоже спешился и вошёл вместе с ними, и юноши подумали, что хозяин дома меня позвал. И мы просидели некоторое время, и нам принесли кушанье, и мы поели, а затем перед нами поставили вино. После этого вышла невольница с лютнею в руках и запела, а мы стали пить. И я поднялся, чтобы удовлетворить нужду, и хозяин дома спросил про меня тех двух людей, и они сказали ему, что они меня не знают, и тогда хозяин дома воскликнул: «Это блюдолиз, но он приятен видом! Обходитесь с ним хорошо!»

И потом я пришёл и сел на своё место, и невольница запела нежную песню и произнесла такие два стиха:

«Скажи газели, которая не газель совсем,

И телёночку насурмленному – не телёнок он!

Кто с мужчиной любит один лежать, тот не женщина,

Кто, как дева, ходит, поистине не мужчина тот».

И она исполнила это прекрасным образом, и присутствующие выпили, и пение им понравилось. И затем девушка спела несколько песен с диковинными напевами, и пропела, между прочим, песню, сложенную мной, и она произнесла такие два стиха:

«Разорённая ставка – Её бросил любимый:

Одинока она без них, Опустела, исчезла».

И вторую песню она исполнила лучше, чем первую. И потом она спела ещё несколько песен на диковинные напевы из старых и новых, и среди них была песня, сложенная мною с такими стихами:

«Тем скажи, кто ушёл, браня,

И далёк, сторонясь тебя:

«Ты добился того, чего

Ты добился, хоть ты шутил!»

И я попросил её повторить эту песню, чтобы исправить её, и ко мне подошёл один из тех двух людей и сказал: «Мы не видели блюдолиза более бесстыдного, чем ты. Ты не довольствуешься тем, что приходишь незваный, ты ещё пристаёшь с просьбами! Оправдывается поговорка: «Он блюдолиз и пристаёт с просьбами».

И я потупился от стыда и не отвечал ему, и его товарищ стал удерживать его, но он не отставал от меня. А потом все встали на молитву, и я отступил немного и, взяв лютню, подвинтил колки и хорошо настроил её, и вернулся на своё место и помолился с ними. А когда мы кончили молиться, тот человек вернулся ко мне с укорами и упрёками и упорно задирал меня, а я молчал. И невольница взяла лютню и стала её настраивать, и что-то показалось ей подозрительным. «Кто настроил мою лютню?» – спросила она. И ей сказали: «Никто из нас не настраивал её». И она воскликнула: «Нет, клянусь Аллахом, её настроил человек искусный, выдающийся в этом деле, так как он поправил струны и настроил её, как настраивает знающий своё искусство». – «Это я настроил её», – сказал я невольнице. И она молвила: «Заклинаю тебя Аллахом, возьми её и сыграй что-нибудь!»

И я взял лютню и сыграл на ней диковинную и трудную песню, едва не умерщвлявшую живых и оживлявшую мёртвых, и произнёс под лютню такие стихи:

«Было сердце у меня, и с ним жил я,

По сожгли его огнём и сгорело,

Не досталась её страсть мне на долю –

Достаётся ведь рабам лишь их доля.

Если то, что я вкусил, – яства страсти,

Несомненно, всяк вкусил их, кто любит…».

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста девятая ночь

Когда же настала четыреста девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда Исхак, сын Ибрахима, мосулец, окончил свои стихи, среди собравшихся не осталось никого, кто бы не вскочил со своего места. «И они сели передо мной и сказали: «Заклинаем тебя Аллахом, господин наш, спой нам ещё одну песню». А я отвечал им: «С любовью и удовольствием!» И затем я сыграл как следует и произнёс такие стихи:

«О, кто же поможет сердцу, тающему в беде?

Печали со всех сторон верблюдов к нему ведут.

Запрета пускающим стрелу в глубь души моей

Вся кровь, им пролитая меж сердцем и рёбрами.

В разлуки день ясно стадо мне, что сближенье с ним,

Когда он далёк – лишь мысль, обманчиво-ложная.

Он пролил кровь, но её не пролил бы без любви,

И будет ли за ту кровь взыскатель и мститель мне?»

И когда он окончил свои стихи, среди собравшихся не осталось никого, кто бы не поднялся на ноги и не бросился бы потом на землю от сильного восторга, овладевшего им.

И я кинул лютню из рук, но люди сказали мае: «Ради Аллаха, не делай этого, дай нам услышать ещё одну песню, да прибавит тебе Аллах своей милости!» А я молвил: «О люди, что я буду прибавлять вам ещё песню, и ещё, и ещё! Но я осведомлю вас о том, кто я. Я Исхак, сын Ибрахима, мосулец. Я надменен с халифом, когда он меня требует, а вы заставили меня в сегодняшний день выслушать грубости, которых я не люблю. Клянусь Аллахом, я не произнесу ни звука и не буду сидеть с вами, пока вы не выведете отсюда этого буяна!» – «От этого я тебя предостерегал, и этого для тебя боялся!» – сказал тогда товарищ этого человека, и потом его взяли за руку и вывели, а я взял лютню и спел им со всем искусством те песни, которые пела невольница. А после того я потихоньку сказал хозяину дома, что эта невольница запала мне в сердце и я не могу быть без неё. «Она твоя, но с условием», – отвечал хозяин. «А каково оно?» – спросил я. И хозяин молвил: «Чтобы ты пробыл у меня месяц, и тогда невольница и то, что ей принадлежит из одежд и украшений, – твои». – «Хорошо, я это сделаю», – отвечал я. И целый месяц я пробыл у него, и никто не знал, где я, и халиф искал меня во всех местах и не имел обо мне вестей. А когда месяц кончился, хозяин дома вручил мне невольницу и дорогие вещи, которые ей принадлежали, и дал мне ещё евнуха, и я пришёл с этим в моё жилище, и мне казалось, будто я владею всем миром, так сильно я радовался невольнице.

И потом я тотчас же поехал к аль-Мамуну, и, когда я явился к нему, он воскликнул: «Горе тебе, о Исхак, и где это ты был?» И я рассказал ему свою историю. И аль-Мамун воскликнул: «Ко мне этого человека, сейчас же!» И я указал его дом, и халиф послал за ним, и, когда этот человек явился, он спросил его, как было дело. И он рассказал все, и тогда халиф воскликнул: «Ты человек благородный, и правильно будет, чтобы тебе была оказана при твоём благородстве помощь».

И он велел дать ему сто тысяч дирхемов, а мне сказал: «О Исхак, приведи невольницу!» И я привёл её, и она стала петь халифу и взволновала его, и его охватила из-за неё великая радость.

«Я назначаю её очередь на каждый четверг, – сказал он. – Пусть она приходит и поёт из-за занавесей».

И халиф приказал выдать ей пятьдесят тысяч дирхемов, и, клянусь Аллахом, я много нажил в эту поездку и дал нажить другим».

Рассказ о юноше, певице и девушке (ночи 409–410)

Рассказывают также, что аль-Утби говорил: «Однажды я сидел, и у меня было собрание людей образованных. И стали мы вспоминать предания о людях, и разговор наш склонился к рассказам о любящих, и всякий из нас стал что-нибудь рассказывать. А среди собравшихся был один старец, который молчал. И когда ни у кого не осталось ничего, что бы он не рассказал, этот старец молвил: «Рассказать ли вам историю, подобной которой вы никогда не слышали?» – «Да», – отвечали мы. И старец оказал: «Знайте, что у меня была дочь, и она любила одного юношу, и мы не знали об этом, а юноша любил певицу, а певица любила мою дочь. И однажды я пришёл в одно собрание, где был этот юноша…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста десятая ночь

Когда же настала четыреста десятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что старик говорил: «И в какой-то день я пришёл в одно собрание, где были этот юноша и певица, и она произнесла такие два стиха:

«Любви унижения знак – Влюблённых рыданье и плач.

Особенно плачут они, Коль сетовать некому им».

И юноша воскликнул: «Клянусь Аллахом, ты отлично спела, о госпожа. Позволишь ли ты мне умереть?» – «Да, если ты влюблённый», – сказала певица из-за занавески. И юноша положил голову на подушку и закрыл глаза. И, когда кубок дошёл до юноши, мы стали будить его и вдруг видим – он мёртв. И мы собрались около него, и замутилась наша радость, и мы огорчились и тотчас же разошлись. А когда я пришёл домой, моим родным показалось подозрительно, что я пришёл в столь необычное время. И я рассказал им, что случилось с юношей, чтобы удивить их этим. И дочь услышала мои слова и вышла из той комнаты, где был я, и вошла в другую комнату, и я вышел за ней и вошёл в ту комнату и увидел, что девушка прилегла на подушку так же, как я рассказывал про юношу. И я потрогал её и вдруг вижу – она умерла. И мы начали её обряжать и наутро вышли хоронить, и юношу тоже вынесли хоронить. И мы пошли по дороге на кладбище и вдруг видим третьи носилки, и мы спросили про них, и вдруг оказалось, что это носилки певицы: когда до неё дошла весть о смерти моей дочери, она сделала то же, что сделала та, и умерла. И мы похоронили их троих в один день, и это самое удивительное, что слыхано из рассказов о влюблённых».

Рассказ о влюблённых, погибших от любви (ночи 410–411)

Повествуют также, что аль-Касим ибн Ади рассказывал со слов одного человека из племени Бену-Тсмим, что тот говорил: «Однажды я вышел поискать заблудившуюся верблюдицу и пришёл к воде племени Бену-Тай, и увидел две толпы народа, одну около другой, и вдруг я слышу, что в одной толпе идёт такой же разговор, как и разговор людей другой толпы. И я всмотрелся и увидел в одной толпе юношу, которого испортила болезнь, и был он точно потёртый бурдюк. И когда я его рассматривал, он вдруг произнёс такие стихи:

«Зачем, зачем прекрасная не приходит –

То скупость от прекрасной или разлука?

Я заболел и всеми посещён был,

Но что же тебя с пришедшими не видел?

Была бы ты больна, я прибежал бы,

Угрозы бы меня не отдалили.

Тебя лишившись, среди них один я.

Утратить друга, мой покой, ужасно!»

И его слова услышала девушка из другой толпы и устремилась к нему, и её родные последовали за ней, но она стала от них отбиваться. И юноша услышал её и бросился к ней, но люди из той толпы устремились к нему и ухватились за него, и он стал от них вырываться, а девушка вырывалась от своих, пока они оба не освободились.

И тогда каждый из них бросился к другому, и они встретились между обеими толпами и обнялись и упали на землю мёртвые…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста одиннадцатая ночь

Когда же настала четыреста одиннадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда юноша и девушка встретились между обеими толпами, они обнялись и упали на землю мёртвые. И вышел из палаток старец и остановился над ними обоими и произнёс: «Поистине, мы принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся!» И заплакал сильным плачем и воскликнул: «Да помилует вас обоих Аллах великий! Клянусь Аллахом, поистине, если вы не соединились при жизни, я соединяю вас после смерти!» И он приказал обрядить их, и их вымыли и завернули в один саван, и вырыли им одну могилу, и люди помолились над ними, и их похоронили в – этой могиле, и ни в той, ни в другой толпе не осталось мужчины или женщины, которых я не видел бы плачущими об умерших и бьющими себя по лицу. И я спросил старика про этих двух, и он сказал: «Она – моя дочь, а он – сын моего брата, и любовь довела их до того, что ты видел». – «Да направит тебя Аллах! Почему ты не поженил их?» – воскликнул я. И старец сказал: «Я боялся срама и позора, и теперь они пали на меня!»

И это один из удивительных рассказов о любящих.

Рассказ об аль-Мубарраде и бесноватом (ночи 411–412)

Рассказывают, что Абу-ль-Аббас аль-Мубаррад[41] говорил: «Я направился с несколькими людьми в альБерид по делу, и мы проезжали монастырь Езекииля и остановились под его сенью. И к нам подошёл человек и сказал: «В монастыре есть бесноватые и среди них бесноватый, который изрекает мудрость. Если бы вы его увидали, вы, право, подивились бы его словам».

И мы все поднялись и вошли в монастырь и увидали человека, который сидел в комнате на кожаном ковре, и он обнажил голову и устремил взор на стену. И мы приветствовали его, и он возвратил нам приветствие, не взглянув на нас глазом. И один человек молвил: «Скажи ему стихи: когда он слышит стихи, он начинает говорить».

И я произнёс такие два стиха:

«О прекраснейший из рождённых Евой на свет людей!

Не будь тебя, не прекрасен мир, не хорош бы был!

И тот, кому показал Аллах твой светлый лик,

Получил бы вечность, седин не зная и дряхлости!»

И, услышав от меня это, бесноватый повернулся к нам и произнёс такие стихи:

«Аллах знает ведь, что тоскую я,

Не могу открыть, что я чувствую,

Две души во мне – одна в городе,

А другая – та в другом городе,

И далёкая сходна с близкою,

И то чувствует, что я чувствую».

И затем он спросил: «Хорошо я сказал или плохо?» И мы ответили: «Ты сказал не плохо, а хорошо и прекрасно». И безумный протянул руку к камню, лежавшему возле него, и взял его, и мы подумали, что он кинет его в нас, и убежали от него, но бесноватый стал только бить себя камнем в грудь и говорил: «Не бойтесь? Подойдите ко мне ближе и выслушайте от меня что-то, и учитесь этому у меня».

И мы приблизились к нему, и он произнёс такие стихи:

«Своих светло-рыжих пред зарёй привела они,

Её посадили, и верблюды отправились.

Глава моя из тюрьмы любимую видели»

И в горести я сказал, а слезы текли мои,

Вот сад светло-рыжих! Поверни, чтобы простился я

В разлуке, – в прощанье с ней срок жизяи моей сокрыт.

Обет я блюду, любовь мою не нарушил я,

О, если бы знал я, что с обетом тем сделали!»

А потом он посмотрел на меня и спросил: «Знаете ли вы, что они сделала?» И я сказал: «Да, они умерли, помилуй их Аллах великий!»

И лицо бесноватого изменилось, и он вскочил на ноги и воскликнул: «Как ты узнал об их смерти?» – «Будь они живы, они не оставили бы тебя так, в таком состоянии», – отвечал я. И бесноватый молвил: «Ты сказал правду, клянусь Аллахом, но мне тоже не мила жизнь после них». И потом у него задрожали поджилки, и он упал лицом вниз, и мы поспешили к нему и стали его трясти, и увидели, что он мёртв, да будет над ним милость Аллаха великого! И мы удивились и опечалились о бесноватом сильной печалью, а зачтём мы обрядили его и похоронили…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двенадцатая ночь

Когда же настала четыреста двенадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Мубаррад говорил: «Когда этот человек упал мёртвый, мы опечалились о нем, и обрядили его и похоронили. А по возвращении в Багдад я пришёл к аль-Мутаваккилю, и он увидел следы слез у меня на лице и спросил: «Что это?» И я рассказал ему всю историю, и ему стало тяжело, и он сказал: «Что побудило тебя к этому? Клянусь Аллахом, если бы я знал, что ты о нем не печалишься, я бы взыскал с тебя за него!»

И потом он горевал об этом весь остаток дня».

Рассказ о мусульманине и христианке (ночи 412–414)

Рассказывают, что АбуБекр ибн Мухаммед ибн аль-Анбари[42] говорил: «Я выехал из аль-Анбара, в одно из моих путешествий, в Аморию[43] в стране румов, и остановился по дороге в Монастыре Сияний, в селении поблизости от Аморви, и ко мне вышел начальник монастыря, глава монахов, которого звали Абд-аль-Масих[44], и привёл меня в монастырь, где я нашёл сорок монахов. И они почтили меня в этот вечер хорошим угощением. А наутро я уехал от них, и я видел у них великое рвение и благочестие, какого не видал у других. И я исполнил то, что было мне нужно в Амории, и вернулся потом в аль-Анбар. А когда настал следующий год, я отправился в паломничество в Мекку и, совершая обход вокруг храма, вдруг увидал Абд-аль-Масиха, монаха, который тоже совершал обход, и с ним было пять его сподвижников-монахов.

И когда я узнал его как следует, я подошёл к нему и спросил: «Ты Абд-аль-Масих-Страшащийся?» И он ответил: «Нет, я Абд-Аллах Стремящийся»[45]. И я стал целовать его седины и плакать. А потом я взял его руку и, отойдя в угол священной ограды, сказал ему: «Расскажи мне, почему ты принял ислам». – «Это дивное диво, – ответил Абд-аль-Масих, – и вот оно. Несколько мусульман-подвижников проходили через селение, в котором находится наш монастырь, и они послали одного юношу купить им еды. И юноша увидал на рынке девушку-христианку, которая продавала хлеб, – а она была из прекраснейших женщин по виду. И, увидав эту женщину, он влюбился в неё и упал ничком без сознания. А очнувшись, он возвратился к своим товарищам и рассказал им о том, что его постигло. И он сказал: «Идите к вашему делу – я не пойду с вами».

И они стали порицать и увещевать его, но юноша не посмотрел на них, и они ушли. А юноша пришёл в деревню и сел у дверей лавки той женщины, и она спросила его, что ему нужно, и юноша сказал, что он влюблён в неё, и христианка отвернулась от него. И юноша провёл на этом месте три дня, не вкушая пищи, и смотрел в лицо девушки. И когда та увидала, что он от неё не уходит, она пошла к своим родным и все рассказала про него. И на юношу натравили детей, и они стали кидать в него камнями и поломали ему ребра и рассекли голову, но он, при всем этом, не уходил. И тогда жители селения решили убить юношу; один человек пришёл ко мне и рассказал о его положении, и я вышел к нему и увидел, что он лежит. И я отёр кровь с его лица, и перенёс его в монастырь и стал лечить его раны, и он оставался у меня четырнадцать дней, а оказавшись в состоянии ходить, он ушёл из монастыря…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тринадцатая ночь

Когда же настала четыреста тринадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что монах Абд-Аллах говорил: «И я перенёс его в монастырь и стал лечить раны, и он оставался у меня четырнадцать дней, а оказавшись в состоянии ходить, он ушёл из монастыря, пошёл к дверям лавки той девушки и сидел, смотря на неё. И, увидав его, девушка вышла и сказала: «Клянусь Аллахом, я пожалела тебя! Не хочешь ли принять мою веру, и я выйду за тебя замуж!» – «Спаси Аллах от того, чтобы я совлек с себя веру единобожия и принял веру многобожия!» – воскликнул юноша. И девушка оказала: «Встань, войдя ко мне в дом, удовлетвори своё желание со мной и уходи прямым путём». Но юноша отвечал: «Нет, я не таков, чтобы уничтожить двенадцать лет благочестия в одно мгновение страсти». – «Тогда уходи от меня», – сказала девушка. «Моё сердце мне не повинуется», – ответил юноша. И девушка отвернула от него своё лицо. А потом дети догадались, где он, и, подойдя к нему, стали бросать в него камнями, и юноша упал ничком, говоря: «Поистине, покровитель мой Аллах, который ниспослал писание, и он покровительствует праведным».

И я вышел из монастыря, и отогнал детей от юноши, и приподнял с земли его голову, и услышал, что он говорит: «Боже мой, соедини меня с нею в раю». И я его повес в монастырь, и он умер, прежде чем я дошёл с ним до него, и тогда я вынос его из деревни и выковал ему могилу и похоронил его. А когда пришла ночь и миновала половина её, та женщина (а она была в постели); выпустила крик, и возле неё собрались жители селения и спросили её, что с ней, и она сказала: «Когда я спала, вдруг вошёл ко мне тот человек» мусульманин, и взял меня за руку и пошёл со мной в рай, но, когда он оказался со мною у ворот рая, сторож помешал мне войти и сказал: «Он запретен для неверных».

И я приняла ислам благодаря юноше и вошла с ним в рай и увидела в раю дворцы и деревья, которые мне невозможно вам описать. И потом он отвёл меня в один дворец из драгоценного камня и сказала «Этот дворец мой и твой, и я не войду в него иначе, как с тобою, и через пять ночей ты будешь в нем подле меня, если захочет Аллах великий».

Потом он протянул руку к дереву, бывшему у ворот этого дворца, сорвал с него два яблока, дал их мне и сказал: «Съешь эти и спрячь другое, чтобы его увидели монахи». И я съела одно яблоко – и не видела я яблока лучше этого…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста четырнадцатая ночь

Когда же настала четыреста четырнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка говорила: «Когда он сорвал яблоки, он дал их мне и сказал: «Съешь это и спрячь другое, чтобы его увидели монахи». И я съела одно яблоко, – и не видела я яблока лучше этого, – a потом он взял меня за руку и вышел со мною и довёл меня до моего дома. И, пробудившись от сна, – я почувствовала вкус яблока во рту, а второе яблоко у меня. И она вынула яблоко, и оно засияло во мраке ночи, точно яркая звезда. И женщину привели в монастырь, и она рассказала нам свой сон и вынула яблоко, и мы не видали чего-нибудь ему подобного среди всех плодов мира. И женщина взяла нож и разрезала яблоко на части, по числу моих товарищей, и мы не знали вкуса слаще и запаха приятнее, чем у него, и сказали мы: «Быть может, это сатана предстал перед ней, чтобы отвратить её от веры».

И родные взяли её и ушли, а потом она отказалась от еды и питья, и, когда настала пятая ночь, она встала с постели, вышла из дома я отправилась на могилу того мусульманина и бросилась на неё и умерла, и её родные не знали об этом. А когда наступило время утра, пришли в селение два старика мусульманина в волосяной одежде, и с ними били две женщины, одетые так же, и старики сказали: «О жители селения, у вас находится святая Аллаха великого, из числа его святых, и она умерла мусульманкой. Мы о ней позаботимся, а не вы».

И жители селения стали искать эту женщину и нашли её на могиле, мёртвую, и сказали: «Это наша подруга, она умерла в вашей вере, и мы о ней позаботимся». А старики сказали: «Нет, она умерла мусульманкой, и мы о ней позаботимся». И усилились между ними препирательства и споры, и один из стариков сказал: «Вот признак того, что она мусульманка: пусть соберутся сорок монахов, которые в монастыре, и потянут её с могилы, и если они смогут поднять её с земли, тогда она христианка, а если они не смогут этого сделать, выступит вперёд один из нас и потянет её, и если она за ним последует, значит она мусульманка».

И жители селения согласились на это, и собрались сорок монахов и, ободряя друг друга, подошли к девушке, чтобы поднять её, но не могли этого сделать. И тогда мы обвязали ей вокруг пояса толстую верёвку и потянули её, но верёвка оборвалась, а девушка не шевельнулась. И подошли жители селения и стали делать то же самое, но девушка не сдвинулась с места. И когда мы оказались не в силах это сделать никаким способом, мы сказали одному из старцев: «Подойди ты и подними её». И один из старцев подошёл к девушке и завернул её в свой плащ и сказал: «Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, и ради веры посланника Аллаха да благословит его Аллах и да приветствует!» – и поднял её на руках. И мусульмане унесли девушку в пещеру, бывшую тут же, и положили её там, и пришли те две женщины и обмыли её и завернули в саван, а потом старцы снесли её и помолились над нею и похоронили её рядом с могилой мусульманина и ушли, и мы были свидетелями всего этого.

И, оставшись наедине друг с другом, мы сказали: «Подлинно, истина наиболее достойна того, чтобы ей следовать». И стала истина для нас ясна по свидетельству и лицезрению, и нет для нас более ясного доказательства правильности ислама, чем то, что мы видели своими глазами. И потом я принял ислам, и приняли ислам все монахи из монастыря, и жители селения тоже, и затем мы послали к жителям аль-Джеэиры и призвали законоведа, чтобы он научил нас законам ислама и правилам веры, и пришёл к нам законовед, человек праведный, и научил нас благочестию и правилам ислама, и теперь обильно наше благо, и Аллаху принадлежит хвала и благодеяние».

Рассказ об Абу-Исе и Куррат-аль-Айн (ночи 414–418)

Рассказывают, что Амр ибн Масада говорил: «АбуИса, сын ар-Рашида, брат аль-Мамуяа, был влюблён в Куррат-аль-Айн, невольницу Али ибн Хишама, и она тоже была влюблена в него, но Абу-Иса таил свою страсть и не открывал её, никому не жалуясь и никого не осведомляя о своей тайне, и было это из-за его гордости и мужественности. И он стремился купить Куррат-аль-Айн у её господина всякими хитростями, но не мог этого сделать. И когда его терпение было побеждено и усилилась его страсть и он был не в силах ухитриться в деле этой девушки, Абу-Иса вошёл к аль-Мамуну в день праздника, после ухода от него людей, и сказал: «О повелитель правоверных, если бы ты испытал своих предводителей сегодня, в неожиданное для них время, ты распознал бы среди них людей благородных меж прочими и узнал бы место каждого я высоту его помыслов». (А хотел такими словами Абу-Иса лишь достигнуть пребывания с Куррат-аль-Айн в доме её господина.) «Это мнение правильное!» – оказал аль-Мамун. И потом он велел оснастить лодку, которую называли «Крылатая», и ему подвели лодку, и он сел в неё с толпой своих приближённых. И первый дворец, в который он вступил, был дворец Хумейда-длинного из Туса. И они вошли к нему во дворец, в неожиданное время, и нашли его сидящим…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста пятнадцатая ночь

Когда же настала четыреста пятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что аль-Мамун сел со своими приближёнными, и они ехали, пока не достигли дворца Хумейда-Длинного из Туса. И они вошли к нему во дворец в неожиданное время и нашли его сидящим на циновке, и перед ним находились певицы, в руках которых были инструменты для песен – лютни, свирели и другие.

И аль-Мамун посидел немного, а затем перед ним поставили кушанья из мяса вьючных животных, среди которых не было ничего из мяса птиц, и аль-Мамун не стал ни на что смотреть.

«О повелитель правоверных, – сказал Абу-Иса, – мы пришли в это место неожиданно, хозяин не знал о твоём прибытии. Отправимся же в помещение, которое для тебя приготовлено и тебе подходит».

И халиф с приближёнными поднялся (а с ним вместе был его брат Абу-Иса), и они отправились к дому Али ибн Хишама.

И когда ибн Хишам узнал об их приходе, он встретил их наилучшим образом и поцеловал землю меж рук халифа, и затем он пошёл с ним во дворец и отпер покои, лучше которых не видали видящие: пол, колонны и стены были выложены всевозможным мрамором, который был разрисован всякими румскими рисунками, а на полу были постланы циновки из Синда[46], покрытые басрийскими коврами, и эти ковры были изготовлены по длине помещения и по ширине его.

И аль-Мамун посидел некоторое время, оглядывая комнату, потолок и стены, и затем сказал: «Угости нас чем-нибудь!» И Али ибн Хишам в тот же час и минуту велел принести ему около ста кушаний из куриц, кроме прочих птиц, похлёбок, жарких и освежающих. А после аль-Мамун сказал: «Напои нас чем-нибудь, о Али!» И Али принёс им вина, выкипяченного до трети, сваренного с плодами в хорошими пряностями, в сосудах из золота, серебра и хрусталя, а принесли это вино в комнату юноши, подобные месяцам, одетые в александрийские одежды, вышитые золотом, и на груди их были повешены хрустальные фляги розовой воды с мускусом. И аль-Мамун пришёл от того, что увидел, в сильное удивление и сказал: «О Абу-ль-Хасан!» И тот подскочил к ковру и поцеловал его, а затем он встал перед халифом и сказал: «Я здесь, о повели гель правоверных!» И халиф молвил: «Дай нам услышать какие-нибудь волнующие песни!» – «Слушаю и повинуюсь, о повелитель правоверных!» – ответил Али, и затем он сказал кому-то из своих приближённых: «Приведи невольницпевиц!» И тот отвечал: «Слушаю и повинуюсь!» И евнух скрылся на мгновение и пришёл, и с ним было десять евнухов, которые несли десять золотых скамеечек, и они поставили их, и после этого пришли десять невольниц, подобных незакрытым лунам или цветущим садам, и на них была чёрная парча, а на головах у них были венцы из золота. И они шли, пока не сели на скамеечки, и стали они петь на разные напевы, и аль-Мамун взглянул на одну из невольниц и прельстился её изяществом и прекрасной внешностью.

«Как твоё имя, о невольница?» – спросил он. И девушка ответила: «Моё имя Саджахи, о повелитель правоверных». – «Спой нам, о Саджахи», – молвил халиф. И невольница затянула напев и произнесла такие стихи:

«Иду я, испуганный беседой с любимою,

Походкою низкого, двух львов увидавшего.

Покорность – мой меч, и сердце в страхе, влюблено? –

Страшны мне глаза врагов, глаза соглядатаев.

И к девушке я вхожу, что в неге воспитана,

Похожей на лань холмов, дитя потерявшую».

«Ты отлично спела, о невольница! – сказал халиф. – Чьи это стихи!» – «Амра ибн Мадикариба аз-Зубейдй, а песня – Мабада»[47], – отвечала невольница. И аль Мамун, Абу-Иса и Али ибн Хишам выпили, а потом невольницы ушли, и пришли ещё десять невольниц, и на каждой из них быля шёлковые, йеменские материи, затканные золотом. И они сели на скамеечки и стали петь разные песни, и аль-Мамун посмотрел на одну из невольниц, подобную лани песков, и спросил её: «Как твоё имя, о невольница?» И невольница отвечала: «Моё имя Забия, о повелитель правоверных». – «Спой нам, о Забия», – сказал аль-Мамун. И девушка защебетала устами и произнесла такие два стиха:

«Девы вольные, что постыдного не задумали –

Как газелей в Мекке ловить их нам запретно.

За речь нежную их считают все непотребными,

Но распутничать им препятствует их вера».

О А когда она окончила свои стихи, аль-Мамун сказал ей: «Твой дар от Аллаха…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста шестнадцатая ночь

Когда же настала четыреста шестнадцатая ночь, она оказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда невольница кончила декламировать, аль-Мамун сказал ей: «Твой дар от Аллаха! Чьи это стихи?» – «Джерира, – ответила девушка, – а песня – ибн Сурейджа»[48].

И аль-Мамун и те, кто были с ним, выпили, и невольницы ушли. А после них пришли десять других невольниц, подобных яхонтам, и на них была красная парча, шитая золотом и украшенная жемчугом и драгоценными камнями, и были они с непокрытыми головами. И они сели на скамеечки и стали петь разные песни, и аль-Мамун посмотрел на невольницу среди них, подобную дневному солнцу, и спросил её: «Как твоё имя, о невольница?» – «Моё имя Фатии, о повелитель правоверных», – отвечала она. И халиф сказал ей: «Спой нам, о Фатин». И она затянула напев и произнесла такие стихи:

«Подари мне близость – ведь время ей пришло теперь,

Достаточно разлуки уж вкусила я.

Ты тот, чей лик все прелести собрал в себе,

Но терпение я покинула, на него смотря,

Я жизнь свою истратила, любя тебя,

О, если бы за это мне любовь иметь!»

«Твой дар от Аллаха, о Фатин! Чьи это стихи?» – спросил халиф. И девушка отвечала: «Ади ибн Зейда, а песня – древняя». И аль-Мамун с Абу-Исой и Ал и ибн Хишамом выпили. Затем эти невольницы ушли, и пришли после них десять других невольниц, подобные жемчужинам, и была на них материя, шитая червонным золотом, а стан их охватывали пояса, украшенные драгоценными камнями. И невольницы сели на скамеечки и стали петь разные песни. И аль-Мамун спросил одну из невольниц, подобную ветви ивы: «Как твоё имя, о невольница?» И девушка отвечала: «Моё имя Раша, о повелитель правоверных». – «Спой нам, о Раша», – сказал халиф. И девушка затянула напев и произнесла такие стихи:

«Как ветвь, темноглазый, тоску исцелит,

Газель он напомнит, коль взглянет на нас.

Вино я пригубил» ладит его в честь,

И чашу тянул я, пока он не лёг,

Со мною на ложе проспал он тогда,

И тут я сказал: «Вот желанье моё!»

«Ты отлично спела, о девушка, – воскликнул аль-Мамун, – прибавь нам!» И невольница встала и поцеловала Землю меж рук халифа и пропела такой стих:

«Она вышла взглянуть на пир тихо-тихо,

В одеянье, пропитанном духом амбры».

И аль-Мамун пришёл от этого стиха в великий восторг, и, когда девушка увидала восторг аль-Мамуна, она стала повторять напев с этим стихом. А после этого аль-Мамун оказал: «Подведите Крылатую!» И хотел садиться и уехать, и тут поднялся Али ибн Хишам и сказал: «О повелитель правоверных, у меня есть невольница, которую я купил за десять тысяч динаров, и она взяла все моё сердце. Я хочу показать её повелителю правоверных. Если она ему понравится и он будет ею доволен, она принадлежит ему, а нет пусть послушает её пение», – «Ко мне с нею!» – воскликнул, халиф, и вышла девушка, подобная ветви ивы, – у неё были глаза прельщающие и брови, подобные двум лукам, а на голове её был венец из червонного золота» украшенный жемчугом и драгоценными камнями, под которым была повязка и на повязке был выведен топазом такой стих:

Вот джинния, у неё есть джинн, чтоб учить её

Искусству разить сердца из лука без тетивы.

И эта невольница прошла, как блуждающая газель, и искушала она богомольного. И она шла до тех пор, пока не села на скамеечку…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста семнадцатая ночь

Когда же настала четыреста семнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что девушка прошла, как блуждающая газель, и искушала она богомольного. И она шла до тех пор, пока не села на скамеечку.

Когда аль-Мамун увидел её, он изумился её красоте и прелести, и Абу-Иса почувствовал боль в душе, и цвет его лица пожелгел и вид его изменился.

«О Абу-Иса, сказал ему аль-Мамун, – твой вид изменился». И Абу-Иса ответил: «О повелитель правоверных, это по причине болезни, которая иногда на меня нападает». – «Знал ли ты эту невольницу раньше?» – спросил это халиф. И Абу-Иса ответил: «Да, о повелитель правоверных, и разве бывает сокрыт месяц?» – «Как твоё имя, девушка?» – спросила аль-Мамун. И невольница ответила: «Моё имя Куррат-аль-Айя, о повелитель правоверных!»

«Спой нам, о Куррат-аль-Айн», – сказал халиф. И девушка пропела такие два стиха:

«Вот уехали все возлюбленные ночью,

Они тронулись с паломниками под утро,

Раскинули палатки славы вокруг шатров

И завесились занавескою парчовой».

«Твой дар от Аллаха! – сказал ей халиф. – Чьи это стихи?» И девушка ответила: «Адбиля аль-Хузаи, а песня Зарзура-младшего».

И посмотрел на неё Абу-Иса, и слезы стали душить его, и удивились ему люди, бывшие в помещении, а девушка повернулась к аль-Мамуну и сказала: «О повелитель правоверных, позволишь мне переменить слова?» – «Пой что хочешь», – отвечал ей халиф. И она затянула напев и произнесла такие стихи:

«Когда лишь угоден ты, и друг твой с тобою хорош

Открыто – так тайно будь вернее ещё в любви.

И сплетников речь ты разъясни – не случается,

Чтоб сплетник не захотел влюблённого разлучить.

Сказали: «Когда влюблённый близок к любимому,

Наскучит он, а когда далёк он – любовь пройдёт».

Лечились по-всякому, но все же нездоровы мы,

И все же жить в близости нам лучше, чем быть вдали.

Но близость домов помочь не может совсем тогда,

Когда твой возлюбленный не знает к тебе любви».

А когда она окончила эти стихи, Абу-Иса сказал: «О повелитель правоверных…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста восемнадцатая ночь

Когда же настала четыреста восемнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, (когда Куррат-аль-Айн окончила эти стихи, Абу-Иса сказал: «О повелитель правоверных, выдав себя, мы находим отдых! Позволишь ли ты мне ответить ей?» – «Да, говори ей что хочешь», – ответил халиф. И Абу-Иса удержал слезы глаз и произнёс такие два стиха:

«Я промолчал, не высказал любви я,

И скрыл любовь от собственной души я.

И если любовь в глазах моих увидят,

То ведь луна светящая к ним близко».

И взяла лютню Куррат-аль-Айн и затянула напев и пропела такие стихи:

«Будь правдой все то, что утверждаешь,

Надеждой бы ты не развлекался,

И стоек перед девушкой бы не был,

Что дивна по прелести и свойствам

Но то, что теперь ты утверждаешь,

Одних только уст слова – не больше».

И когда Куррат-аль-Айн окончила эти стихи» Абу-Иса стал плакать, рыдать, жаловаться и дрожать, и затем он поднял к ней голову и, испуская вздохи, произнёс такие стихи:

«Одеждой скрыта плоть изнурённая,

В душе моей забота упорная.

Душа моя болезнью всегда больна,

Глаза мои потоками слезы льют,

И только лишь с разумным встречаюсь я,

Тотчас меня за страсть бранит горько он.

О господи, нет силы для этого!

Пошли же смерть иль помощь мне скорую».

Когда же Абу-Иса окончил эти стихи, Али ибн Хишам подскочил к его ноге и поцеловал её и сказал: «О господин, внял Аллах твоей молитве и услышал твои тайные речи, и согласен он на то, чтобы ты взял её со всем её достоянием, редкостями и подарками, если нет у повелителя правоверных до неё охоты. «Если бы у нас и была до неё охота, – сказал тогда аль-Мамун, мы бы, право, дали преимущество перед нами Абу-Исе и помогли бы ему в его стремлении».

И потом аль-Мамун вышел и сел в Крылатую, а АбуИса остался сзади, чтобы взять Куррат-аль-Айн. И он взял её и уехал с нею в своё жилище, и грудь его расправилась.

Посмотри же, каково благородство Али ибн Хишама!

Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночи 418–419)

Рассказывают также, что аль-Амин, брат аль-Мамуна, пришёл в дом своего дяди Ибрахима ибн АльМахди и увидал там невольницу, игравшую на лютне, – а она была из прекраснейших женщин. И склонилось к ней сердце аль-Амина, и это стало ясно по его виду для дяди его Ибрахима. И когда это стало ему ясно до его состоянию, он послал к нему эту девушку с роскошными одеждами и дорогими камнями. И, увидев её, альАмин подумал, что его дядя Ибрахим познал её, и сделалось ему уединение с ней из-за этого ненавистно, и он принял то, что было с нею из подарков, и возвратил ему девушку.

И Ибрахим узнал об этом от кого-то из евнухов и взял рубашку из вышитой материи, написал на её подоле золотом такие два стиха:

Клянусь я тем, перед кем все лбы падают,

Не знаю я, под одеждой что есть у ней.

И уст её не познал я и мысленно,

И были одни лишь речи и взгляды глаз.

А затем он надел эту рубашку на девушку и дал ей лютню и послал её к аль-Амину второй раз, и, войдя к нему, девушка облобызала землю меж рук халифа и настроила лютню и пропела под неё такие два стиха:

«Завесу ты поднял с души, дар вернув,

И всем ты открыл, что расстался со мной.

Но если не любишь того, что прошло

Отдай халифату минувшее в дар».

А когда она окончила свои стихи, аль-Амин посмотрел на неё и увидеть то, что было на подоле рубашки, и её мог он владеть своей душой…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста девятнадцатая ночь

Когда же настала четыреста девятнадцатая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что альАмин посмотрел на девушку и увидел то, что было на подоле рубашки. И он не мог владеть своей душой, и приблизил к себе девушку и поцеловал её, и отвёл ей комнату из числа комнат, и поблагодарил дядю своего Ибрахима, и пожаловал ему управление арРеем.

Рассказ об аль-Мутеваккиле и ибн Хакане (ночь 419)

Рассказывают также, что аль-Мутеваккиль выпил лекарство, и люди стали подносить ему диковинные подарки и всякие приношения, и аль-Фатх ибн Хакап подарил ему невинную невольницу высокогрудую из числа прекраснейших женщин своего племени и прислал вместе с нею хрустальный сосуд с красным питьём и красную чашку, на которой были написаны чернью такие стихи:

Как кончит имам целебное пить лекарство, Что хворь приведёт к здоровью и исцелению, Лекарством лучшим будет ему выпить Из этой чаши этой винной влаги, И сломит пусть печать ему отданной, – Оно полезно будет вслед лекарству.

А когда невольница вошла с тем, что было с нею, к халифу, у того находился Юханна, врач[49]. Увидав эти стихи, врач улыбнулся и сказал: «Клянусь Аллахом, о повелитель правоверных, поистине, аль-Фатх лучше меня знает искусство врачевания! Пусть же не ослушается его повелитель правоверных я том, что ев ему провисал».

И халиф согласился с мнением врача, и употребил это лекарство, как того требовало содержание стихов, и исцелил его Аллах и оправдал её надежду.

Рассказ об учёной женщине (ночи 419–423)

Рассказывают также, что некий достойный человек говорил: «Я не видел женщины с более острым умом, лучшей сообразительностью, более обильным знанием, благородной природой и тонкими свойствами, чем одна женщина-увещательнида из жителей Багдада, которую звали Ситт-аль-Машаих.

Случилось, что она пришла в город Хама, в год пятьсот пятьдесят первый[50] и увещевала людей целительным увещанием, сидя на скамеечке, и заходили к ней в жилище многие из изучающих фикх[51], обладателей знания и вежества, и беседовали с ней о предметах законоведения и вступали с ней в прения о спорных вопросах, и я пошёл к ней, и со мною был товарищ из людей образованных, и когда мы сели подле неё, она поставила перед нами поднос с плодами, а сама села за занавеску. А у неё был брат, прекрасный лицом, который стоял рядом с нами, прислуживая. И, поевши, мы начали беседу о законоведении, и я задал ей законоведный вопрос, заключавший разногласия между имамами, и женщина начала говорить в ответ, и я внимал ей, но мой товарищ смотрел на лицо её брата и разглядывал его прелести и не слушал её. А женщина смотрела на него из-за занавески. И, окончив говорить, она обратилась к нему и сказала: «Я думаю, что ты из тех, кто предпочитает мужчин женщинам».

«Так», – отвечал он. И она спросила: «А почему это?» И мой товарищ отцветил: «Потому что – Аллах поставил мужчину выше женщины…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцатая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот двадцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх ответил ей словами: «Потому то Аллах поставил мужчину выше женщины, а я люблю предпочитаемое и питаю неприязнь к предпочтённому».

И женщина засмеялась, а затем она спросила: «Будешь ли ты справедлив ко мне в прении, если я вступлю с тобой в спор об этом предмете?» – «Да», – отвечал шейх. И женщина спросила: «В чем же доказательство предпочтения мужчины женщине?» – «В передаваемом и познаваемом, – отвечал шейх. – Что до передаваемого, то это Книга и Установления[52], а в Книге слова его – велик он! – мужчины да содержат женщин[53] на то, в чем дал им Аллах преимущество друг над другом. И слова его – велик он! – и если не будут двое мужчин, то мужчина и две женщины. И слова его – велик он! – относительно наследства: и если его братья и сестры, мужчины и женщины, то мужчине столько же, сколько на долю двух женщин. И Аллах – слава ему и величие! – поставил мужчину выше женщины в этих местах и поведал, что женщина – половина мужчины, так как он достойней её. А в Установлениях – то, что передают о пророке, – да благословит его Аллах и да приветствует! – который назначил виру за женщину в половину виры за мужчину. Что же касается познаваемого, то мужчина – действующий, а женщина предмет действия».

И увещательница молвила: «Ты отлично сказал, о господин, но клянусь Аллахом, ты высказал мои доводы против тебя своим языком и произнёс доказательства, которые против тебя, а не за тебя. А именно, Аллах – слава ему и величие! – поставил мужчину выше женщины одними лишь свойствами мужского пола, и в этом нет спора между мной и тобой. Но по этим свойствам равны и ребёнок, и мальчик, и юноша, и зрелый человек, и старик, и между ними в этом нет разницы, и если преимущество досталось им лишь благодаря свойствам мужского пола, твоей природе надлежит питать такую же склонность, и душе твоей так же отдыхать со старцем, как она отдыхает с мальчиком, раз между ними нет разницы в отношении мужского пола. Но между мной и тобой возникло разногласие лишь о желательных качествах в прекрасной дружбе и наслаждении, и ты не привёл доказательства преимущества в этом юноши над женщиной.

«О госпожа, – сказал ей шейх, – разве ты не знаешь, что юноше присуща стройность стана, розовые щеки, прекрасная улыбка и нежные речи. Юноши в этом достойнее женщин. А доказательство этому то, что передают со слов пророка, – да благословит его Аллах и да приветствует! – который сказал: «Не смотрите постоянно на безбородых, взгляд на них – взгляд на большеглазых гурий». Предпочтение мальчика девушке не скрыто ни от кого из людей, и как прекрасны слова Абу-Новаса:

Вот меньшее из достоинств, присущих им:

Их кровь тебе не опасна и тягость их.

А вот слова поэта:

Сказал имам Абу-Новас (а ведь за ним

Стезёй распутства и веселья следуют):

«Народ, душок их любящий, воспользуйся

Усладою, которой не найти в раю!»

И также, когда описывающий старается, описывая невольницу, и хочет скорее сбыть её, упоминая её прекрасные черты, он сравнивает её с юношей…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать первая ночь

Когда же настала четыреста двадцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что шейх говорил: «И также, когда описывающий старается, описывая невольницу, и хочет скорее сбыть её, упоминая её прекрасные черты, он сравнивает её с юношей из-за его преимуществ, как сказал поэт:

Их бедра, как у мужчин. Коль любят, дрожат они,

Как ветвь сотрясается под северным ветром.

И если бы юноша не был достойнее и прекраснее, девушку не уподобляли ты ему. И знай – да хранит тебя Аллах великий! – что юношу легко вести, он согласен с желаниями, прекрасен в общении и по качествам, и склоняется от противоречия к согласию, в особенности если у неё пробивается пупок, и зеленеют его усы, и течёт алая юность до щеке его, так что становится он подобен новой луне. Как прекрасны слова Абу-Теммама[54] Сказали мне сплетники: «Пушек на щеках его!»

Я молвил:

«Не говорите много! То не порок,

Коль бедра имеет он, что книзу его влекут,

И вьётся на жемчуге ланиты пух молодой,

И роза поклялась нам упорною клятвою,

Что щёк его не оставит диво их дивное.

Вот с ним я заговорил безгласными веками,

А то, что ответил он, – словечко его бровей.

Краса его та же все, как прежде я зная её,

А кудри хранят его от тех, кто преследует.

И слаще, прекраснее черты его той порой,

Когда заблестит пушок и юны его усы»

И все, кто бранит меня теперь за любовь к нему,

Коль речь о нас с ним зайдёт: «Он друг его», – говорят.

А вот слова аль-Харири[55] – и он хорошо сказал:

Сказали хулители: «Зачем эта страсть к нему?

Не видишь ли – волосы растут на щеках его!»

Я молвил: «Клянусь Аллахом, если хулящий нас

Увидит в глазах его путь правый – не будет твёрд.

Кто жил на такой земле, где вовсе растений нет,

Уедет ли из неё, как время весны придёт?»

А вот слова другого:

Сказали хулители: «Утешился!» Лгут они!

К кому прикоснулась страсть, забыть тот не может,

Его не забыл бы я, будь розы одни на нем;

Так как же забуду я рейхан вокруг розы.

И слова другого:

О, как строен он! Глаза его и пушок его?

Заодно друг с другом людей лишают жизни.

Он пролил кровь мечом нарцисса отточенным,

А вожен перевязь его из мирты.

И слова другого:

Не вином его опьянялся я – его локоны

Людей всегда хмельными оставляют.

Его прелести завидуют одна другой,

И все они пушком бы быть желали.

Вот достоинства юношей, которые не дарованы женщинам, и достаточно в этом у юношей перед ними заслуги и преимущества».

«Да сделает тебя здоровым Аллах великий! – сказала женщина. – Ты сам себя обязал спорить и говорил, ничего не упуская, и привёл те доказательства, которые упомянул. Но теперь стала явна истина, не отклоняйся же от пути её, а если ты не удовлетворён доказательствами в общем, я тебе изложу их по отдельности. Заклинаю тебя Аллахом! Куда юноше до девушки и кто сравнивает ягнёнка с антилопой! Девушка нежна в речах и прекрасна станом, она подобна стеблю базилика, с улыбкой как ромашка и волосами как узда. Её щеки как анемон и лицо как яблоко, губы как вино и грудь как гранаты; её члены гибки как ветви, и она обладает стройным станом и нежным телом; нос её как блестящее острие меча, лоб её светел и брови сходятся, и глаза её насурмлены. Когда она говорит, свежий жемчуг рассыпается из её уст, и привлекает она сердца нежностью своих свойств, а когда она улыбнётся, подумаешь ты, что луна заблистала меж её губ; если же взглянет она, то мечи обнажаются в её глазах. У ней предел прелестей, я к ней стремятся кочующий и оседлый, и её губы румяны и нежнее сливочного масла и слаще на вкус, чем мёд…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать вторая ночь

Когда же настала четыреста двадцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что женщина-увещательница, описывая девушку, говорила: «И её губы румяны и нежнее сливочного масла, и слаще на вкус, чем мёд». А после этого она сказала: «И её грудь подобна большой дороге меж гор, и на ней соски, точно шкатулки из слоновой кости, и живот с нежными боками, подобный расцветающему цветку, с мягкими складками, покрывающими друг друга, и плотные бедра, словно столбы из жемчуга, и ягодицы, которые волнуются как хрустальное море или горы света, и у неё тонкие ноги, и руки, похожие на слитки самородного золота. О бедняга, куда людям до джиннов! Не знаешь ты разве, что цари-водители и благородные владыки всегда женщинам покорны и полагаются на них в наслаждении. А они говорят: «Мы овладели шеями и похитили сердца!» Женщина скольких богатых сделала бедными и скольких великих унизила и скольких благородных превратила в слуг! Женщины прельщают образованных, посрамляют благочестивых и разоряют богатых, и делают счастливых несчастными, но при всем том лишь сильнее у разумных к ним любовь и уважение, и не считают они это бедой и унижением. Сколько рабов ослушалось из-за них своего господа и прогневало отца и мать, и все это из-за победы страсти над сердцами. Разве не знаешь ты, о бедняга, что для женщин строятся дворцы и перед ними опускаются занавески; для них покупают невольниц, из-за них льются слезы, и для них приготовляют благовонный мускус, драгоценности и амбру. Ради них собирают войска и возводят беседки, для них копят богатства и рубят головы, и тот, кто сказал: «Земная жизнь означает: женщины», был прав. А то, что ты упомянул из благородных преданий, было доводом против тебя, а не на тебя, таи как пророк – да благословит его Аллах и да приветствует! – сказал: «Не смотрите постоянно на безбородых: взгляд на них взгляд на большеглазых гурий», – и уподобил безбородых большеглазым гуриям, а нет сомнения, что то, чему уподобляют, достойнее уподобляемого. Не будь женщины достойнее и прекраснее, с ними бы не сравнивали других. А касательно твоих слов, что девушку сравнивают с юношей, то дело обстоит не так; напротив, юношу сравнивают с девушкой и говорят: «Этот юноша – точно девушка». Стихи же, которые ты приводил в доказательство, возникают от уклона природных свойств в этом отношении. Что же касается преступников из потомков Лота[56] и непослушных развратников, которых осудил в своей славной книге Аллах великий, не одобряя их отвратительных действий, то Аллах великий сказал: «Познаете ли вы мужчин среди людей и оставите ли вы сотворённых для вас вашим господом жён ваших? Нет, вы племя преступающее». Это те, кто сравнивают девушку с юношей, так как они погружены в разврат и непокорны и следуют своей душе и шайтану, и даже говорят, что женщина подходит для обоих дел сразу, и уклоняются от того, чтобы идти путём истины среди людей, как сказал старейшина их Абу-Новас:

Она стройна, подобная мальчику,

Годна и сыну Лота и бдуднику.

А касательно того, что ты упомянул о красоте растущего пушка и зеленеющих усов и о том, что юноша становится от них красивее и прелестнее, то, клянусь Аллахом, ты уклонился от пути и сказал неправильно, так как пушок изменяет красоту прелестей на дурное».

И затем ода произнесла такие стихи:

«Явился пушок на лице и отметил

За тех, кто любил и обижен им был.

Когда на лице его вижу я дым,

Всегда его кудри как уголь черны,

Когда вся бумага его уж черна,

Как думаешь ты, где же место перу?

И если другому его предпочтут,

То только по глупости явной судьи».

А окончив свои стихи, она сказала тому человеку: «Слава Аллаху великому…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать третья ночь

Когда же настала четыреста двадцать третья ночь, она сказала: «Дошло до мета, о счастливый царь, что женщина-увещательница, окончив своё стихотворение, сказала тому человеку: «Слава Аллаху великому! Как может быть от тебя скрыто, что совершённое наслаждение – в женщинах, и вечное и постоянное счастье бывает только с ними? И ведь Аллах – слава ему и величие! – обещал пророкам и святым в раю большеглазых гурий, и назначил их в награду за праведные дела, а если бы знал Аллах великий, что усладительно пользоваться другим, он этим наградил бы праведников и это бы им обещал. И сказал пророк: (да благословит его Аллах и да приветствует!) «Любезны мне из благ вашей жизни три: женщины, благовония и прохлада глаз моих – молитва». И Аллах назначил юношей лишь слугами для пророков и святых в раю, так как рай – обитель счастья и наслаждения, а оно не бывает совершенно без услуг юношей. А употребление их не для услуг – это безумие и гибель, и как хороши слова того, кто сказал:

Нуждается коль мужчина в муже, это беда,

А склонные к вольным, те и сами свободны.

Как много изящных, ночь проспав вблизи мальчика,

Наутро окажутся торговцами грязью.

Как разница велика меж ними и тем, кто спал

С прекрасной, чей чёрный глаз чарует нас взором!

Поднявшись, даёт она ему благовония,

Которыми весь их дом пропитан бывает».

А потом она сказала: «О люди, вы вывели меня за пределы законов стыда и среды благородных женщин и привели к неподобающему для мудрых пустословию и непристойности. Но сердца свободных – могилы тайн, и собрания охраняются скромностью, а деяния судятся лишь по намерениям. Я прощу у великого Аллаха прощения для себя и для вас и для всех мусульман, – он ведь прощающий, всемилостивый!»

И затем она умолкла и ничего не отвечала нам после этого, и мы вышли от неё, радуясь тому, что приобрели полезное в беседе с нею, и жалея, что с нею расстались.

Рассказ об Абу-Сувейде и старухе (ночи 423–424)

Рассказывают также, что Абу-Сувейд говорил: «Случилось, что мы с толпою моих друзей вошли однажды в один сад, чтобы купить там кое-каких плодов, и увидели в углу сада старуху с прекрасным лицом, но только волосы у неё на голове были белые, и она расчёсывала их гребнем из слоновой кости. Мы стали около неё, и она не обратила на нас внимания и не прикрыла головы, и я сказал ей: «О старуха, если бы ты сделала свои волосы чёрными, ты была бы красивее девушки; что удерживает тебя от этого?»

И старуха подняла ко мне голову…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать четвёртая ночь

Когда же настала четыреста двадцать четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что Абу-Сувейд говорил: «Когда я сказал старухе эти слова, она подняла ко мне голову и, уставившись на меня глазами, ответила такими двумя стихами:

«Я окрасила то, что временем было крашено, –

Мой цвет сошёл, а краска дней осталась».

В те дни, когда в платье юности я куталась, Бывала я по-всякому любима», И я сказал ей: «От Аллаха твой дар, о старуха! Как ты правдива, когда предаёшься запретному, и как лжёшь, утверждая, что каешься в грехах!»

Рассказ об ибн Тахире и Мунис (ночь 424)

Рассказывают также, что Али ибн Мухаммеду ибн Абд-Аллаху ибн Тахиру показали невольницу по имени Мунис, которую продавали, и была она достойна и образованна и умела слагать стихи. «Как твоё имя, о девушка?» – спросил Али. И она ответила: «Да возвеличит Аллах эмира, моё имя Мунис». А эмир знал её имя раньше, и он опустил на некоторое время голову, а затем поднял голову к девушке и произнёс такой стих:

«Что скажешь о том, кого недуг истощил любви

К тебе, и он стал теперь смущён и растерян?»

«Да возвеличит Аллах эмира!» – ответила девушка. И она произнесла такой стих:

«Коль видим влюблённого, которого мучает

Любовный недуг, ему мы делаем милость».

И невольница понравилась Али, и он купил её за семьдесят тысяч дирхемов и сделал её матерью УбейдАллаха ибн Мухаммеда, обладателя достоинств.

Рассказ об Абу-ль-Айна и двух женщинах (ночь 424)

Говорил Абу-ль-Айна: «На нашей улице были две: женщины, и одна из них: любила мужчину, а другая любила безбородого юношу.

И однажды вечером они встретились на крыше одного из домов, который был близко от моего дома (а они не знали обо мне), и подруга безбородого сказала другой: «О сестрица, как ты терпишь его жёсткую бороду, когда он падает тебе на грудь при поцелуях и его усы попадают тебе на губы и на щеки?» – «О дурочка, – ответила другая, – разве украшает дерево что-нибудь, кроме листьев, а огурец что-нибудь, кроме пушка? Видела ли ты на свете что-нибудь безобразнее плешивого, общипанного? Не знаешь ты разве, что борода у мужчины – все равно, что кудри у женщины, и какая разница между щекой и бородой? Разве не знаешь ты, что Аллах-слава ему и величие! – сотворил на небе ангела, который говорит: «Слава Аллаху, который украсил мужчин бородой, а женщин кудрями!» А если бы борода не была равна по красоте кудрям, он бы не соединил их, о дурочка!»

И подруга юноши вняла её словам и воскликнула: «Я забыла моего друга, клянусь господином Каабы!»

Рассказ о купце Али египтянине (ночи 424–434)

Рассказывают также, что был в городе Каире одна человек, купец, и было у него много имущества и наличных денег, и дорогие камни, и металлы, и владения неисчислимые, и звали его Хасан-ювелир, багдадец. И наделил его Аллах сыном с прекрасным лицом, стройным станом и румяными щеками, блестящим совершённым, красивым и прелестным, и назвал его отец Алием-египетским и научил его Корану и богословию и красноречию и хорошему поведению, и стал мальчик выделяться во всех науках, и был он подручным в торговле у отца.

«И постигла его отца болезнь, и ухудшилось его состояние, и убедился он, что умрёт, и призвал своего сына…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать пятая ночь

Когда же настала четыреста двадцать пятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что купец-ювелир из Багдада, когда заболел и уверился в смерти, призвал своего сына, которому имя было Али-египетский, и сказал ему: «О дитя моё, поистине, дольняя жизнь преходяща, а последняя жизнь вечна, и всякая душа вкусит смерть.

Теперь, о дитя моё, приблизилась ко мне кончина, и я хочу оставить тебе завещание, – если станешь поступать согласно ему, не прекратится твоя безопасность и счастье, пока не встретишь ты Аллаха великого, а если не станешь поступать согласно ему, постигнут тебя великие тяготы и раскаешься ты в том, что преступил мой завет». – «О батюшка, – отвечал ему сын, – как мне тебя не послушаться и не поступить согласно твоему завету, когда повиноваться тебе мне предписано и внимание к твоим словам для меня обязательно?»

И тогда отец ему сказал: «О дитя моё, я оставил тебе владения, поместья, утварь и деньги, которых не счесть, так что если бы ты стал расходовать из них каждый день пятьсот динаров, ничто от этого у тебя не убавилось бы, но только, о сын мой, надлежит тебе бояться Аллаха и следовать избранному – да благословит его Аллах и да приветствует! – в том, что, как передают, он повелел или запретил в своём законе. Будь прилежен в совершении добрых дел, расточай милости и дружи с людьми блага, праведниками и учёными. Заботься о бедняках и нищих, сторонись скаредности и скупости и дружбы злых и творящих дела сомнительные. Взирай на слуг твоих и на семью с кротостью, и на жену твою также, ибо она из дочерей вельмож и носит от тебя – быть может, Аллах тебя наделит от неё потомками праведными».

И он не переставал наставлять его и плакать, говоря:

«О дитя моё, проси Аллаха предоброго, господа великого престола, чтобы он освободил тебя от всякого стеснения, которое постигнет тебя, и послал бы тебе близкую помощь».

И заплакал юноша сильным плачем и воскликнул:

«О батюшка, я растаял от этих речей! Ты как будто говоришь слова того, кто прощается». – «Да, о дитя моё, – ответил ему отец, – я знаю своё положение: не забудь же того, что я завещал».

И затем этот человек стал произносить исповедание веры и читал Коран, пока не пришло время определённое, и тогда он сказал своему сыну: «Подойди ко мне ближе, о сын мой». И юноша подошёл к нему, и отец поцеловал его и вскрикнул, и покинула душа его тело, и преставился он к милости Аллаха великого. Крайняя горесть постигла тогда его сына, и поднялись вопли в его доме, и собрались у него друзья его отца, и юноша начал обряжать его и приготовлять и сделал ему великолепный вынос. И носилки его снесли в молельню и помолились над ним, и пошли с носилками на кладбище, и закопали умершего, и почитали над ним, сколько пришлось, из великого Корана, и вернулись в его дом и стали утешать сына, а потом все ушли своей дорогой. И сын справлял по отцу пятничные обряды и устраивал чтения до конца сорока дней, и оставался в доме, не выходя никуда, кроме молельни, и от одной пятницы до другой пятницы он навещал своего отца. И он не прекращал молитв, чтений и поклонения Аллаху в течение некоторого времени, и наконец вошли к нему его сверстники из детей купцов, и приветствовали его и сказали: «До каких пор эта печаль, которой ты предаёшься, и прекращение дел и торговли и встреч с друзьями? Это продлилось над тобой, и постигнет из-за этого твоё тело великий вред».

А когда они вошли к нему, был с ними Иблис-проклятый, который нашёптывал им, и они стали уговаривать Али выйти с ними на рынок. И Иблис подстрекал его согласиться, пока юноша не согласился выйти с ними из дома…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать шестая ночь

Когда же настала четыреста двадцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что дети купцов вошли к купцу Али-египетскому, сыну купца Хасана-ювелира, Четыреста и стали его уговаривать выйти с ними двадцать шестая да рынок, и он согласился на это, ради ночь дела, угодного Аллаху, – величие и слава ему! – и вышел с ними из дома, и они сказали ему: «Садись на твоего мула и поедем с нами в такой-то сад. Мы там погуляем, и пройдёт твоя печаль и размышление».

И юноша сел на мула и взял с собою раба и поехал с ними в сад, в который они направлялись, а когда они оказались в саду, один из них ушёл и приготовил обед и принёс его в сад, и все поели и стали веселиться и просидели, разговаривая, до конца дня, а потом они сели и уехали, и каждый из них отправился домой. И они проспали ночь, а когда наступило утро, юноши пришли к Али и сказали: «Пойдём с нами!» – «Куда?» – спросил он. И юноши ответили: «В такой-то сад – он лучше и приятнее, чем первый».

И Али сел верхом и поехал с ними в тот сад, в который они направлялись. Когда они оказались в саду, один из них ушёл и приготовил обед и принёс его в сад и принёс вместе с обедом опьяняющего вина. И они поели, а затем подали вино, и юноши сказали Али-египетскому: «Вот это прогоняет печаль и снимает покров с радости». И они уговаривали его до тех пор, пока не взяли над ним верх. И он выпил с ними, и они продолжали беседовать и пить до конца дня, а потом отправились по домам, но только у Али-египетского сделалось от вина головокружение. И он вошёл к своей жене, и та спросила: «Что это ты изменился?» И Али ответил: «Мы сегодня веселились и развлекались, и один из наших друзей принёс нам воды, и мои товарищи её выпили, и я выпил с ними, и у меня сделалось такое головокружение». – «О господин, – сказала ему жена, – разве ты забыл завет своего отца? Ведь он запретил тебе общаться с сомнительными людьми». – «Это дети купцов, а не сомнительные люди, это люди удовольствия и веселья», – ответил Али. И он продолжал жить со своими друзьями таким образом, и каждый день они ездили в то или другое место, и ели и пили, пока ему не сказали: «Наша очередь кончилась и очередь теперь за тобой». – «Приют и уют, добро пожаловать!» – ответил Али и наутро принёс полностью все, чего требовали обстоятельства, из еды и питья – вдвойне столько, сколько приготовляли они, и взял с собой поваров и слуг и кофейщиков, и они отправились на остров ар-Рауду к пиломеру и пробыли там целый месяц за едой, питьём, пением и развлечениями.

Когда же прошёл месяц, Али увидел, что он истратил внушительную сумму денег, но Иблис-проклятый обманул его и сказал: «Если бы ты тратил каждый день столько, сколько ты теперь истратил, твоих денег бы не убавилось». И Али не стал думать о деньгах и провёл таким образом три года, и жена его давала ему советы и напоминала ему о завете его отца, но юноша не слушал её, пока не вышли все наличные деньги, какие у него были. И тогда он стал брать драгоценные камни и продавать их и тратил вырученное за них, пока не израсходовал и это. А потом он принялся продавать дома и недвижимость, так что ничего у них не осталось. А когда все было продано, он начал продавать деревни и сады, один за другим, пока и это не ушло, и у него не осталось никакого имущества, кроме дома, в котором он жил. И стал он выламывать мрамор и балки, и кормился на это, пока не сгубил все, и тогда он посмотрел на себя и не нашёл ничего, что можно было бы продать. И он продал дом и истратил все деньги.

А после этого пришёл к нему тот, кто купил у него дом, и сказал: «Присмотри для себя помещение – мне нужен мой дом». И Али подумал и не нашёл у себя ничего, что бы нуждалось в помещении, кроме его жены (а она родила от него сына и дочь), и не осталось у него слуг, кроме него самого и его семьи. И он нанял себе комнату в каком-то дворе и стал в ней жить после величия и изнеженности, и множества слуг и денег. Теперь же не было у него пищи и на один день.

И жена его сказала ему: «От этого я предостерегала тебя и говорила: «Храни завет твоего отца!» Но ты не послушал моих слов. Нет мощи и силы, кроме как у Аллаха, высокого, великого! Откуда будет пища малым детям? Подымайся и обойди твоих друзей, сыновей купцов – может быть, они дадут тебе что-нибудь, чем мы сегодня прокормимся».

И Али поднялся и отправился к своим друзьям, одному за другим, но всякий из тех, к кому он направился, прятал от него своё лицо и заставлял его слушать слова неприятные и болезненные, и никто из них ничего ему не дал.

И Али вернулся к своей жене и сказал ей: «Они мне ничего не дали». Тогда она пошла к соседям, чтобы чего-нибудь у них попросить…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать седьмая ночь

Когда же настала четыреста двадцать седьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что жена Али-египетского, сына купца Хасана-ювелира, когда её муж вернулся к ней ни с чем, пошла к соседям, чтобы попросить у них что-нибудь, чем бы им прокормиться в этот день, я отправилась к одной женщине, которую она знала в прежние дни. И когда она вошла к этой женщине и та увидала её состояние, она поднялась и приняла её приветливо и заплакала и спросила: «Что с вами случилось?»

И жена Али рассказала ей обо всем, что было с её мужем, и женщина воскликнула: «Добро пожаловать!

Приют и уют! Все, что тебе нужно, требуй от меня без возмещения!» – «Да воздаст тебе Аллах благом!» отвечала жена Али. И потом её соседка дала ей достаточно для неё и её семьи, чтобы содержать их целый месяц, и она взяла это и отправилась в своё помещение. И когда её муж увидал её, он заплакал и спросил: «Откуда у тебя это?» И она ответила: «От такой-то. Когда я рассказала ей, что с нами произошло, она ничего не упустила и сказала: «Все, что тебе нужно, проси у меня». – «Раз у тебя это есть, – сказал ей муж, – я пойду и отправлюсь в одно место – быть может, Аллах великий поможет нам».

И он простился с женою и поцеловал детей и вышел, не зная, куда направиться, и шёл до тех пор, пока не достиг Булака. И он увидел там корабль, отплывавший в Дамиетту, и его увидел один человек, который был дружен с его отцом, и приветствовал его, и спросил: «Куда ты хочешь ехать?» – «Я хочу ехать в Дамиетту – у меня есть друзья, о которых я расспрошу, и я навещу их, а потом вернусь», – сказал Али.

И тот человек взял его к себе в дом и оказал ему уважение, и приготовил для него пищу, а потом он дал ему несколько динаров и посадил его на корабль, отправлявшийся в Дамиетту, а по прибытии туда Али сошёл с корабля, и не знал он, куда направиться. И он шёл, и увидел его человек из купцов и пожалел его и взял с собою в своё жилище, и Али пробыл у него некоторое время, а потом он сказал себе: «До каких пор будет это пребывание в чужих домах?» – и вышел – из дома того купца. И он увидел корабль, отплывавший в Дамаск, и тот человек, у которого он жил, приготовил ему пищу и посадил его на этот корабль, и Али ехал, пока не вступил в Дамаск.

И когда он шёл по улице, вдруг увидел его человек из людей добра и взял его в своё жилище, и Али прожил у него некоторое время, а после этого он вышел и увидал караван, направлявшийся в Багдад, и ему пришло на ум уйти с этим караваном. И он вернулся к тому купцу, у которого жил, и простился с ним и выехал с караваном, и Аллах-слава ему и величие! – внушил одному из купцов к нему жалость, и тот взял его к себе. И Али пил и ел с ним, пока между ними и Багдадом не осталось расстояние в один день. И тогда на караван напала шайка перерезающих дороги, и они взяли все, что было у путников, и спаслись из них лишь немногие, и всякий, кто был в караване, укрылся в каком-нибудь месте, чтобы там приютиться.

А что до Али-египетского, то он направился в Багдад и достиг города на закате солнца, и не дошёл он ещё до городских ворот, как увидел, что привратники хотят запирать ворота. «Дайте мне войти в город», – сказал он им. И привратники ввели его к себе и спросили: «Откуда ты пришёл и куда идёшь?» – «Я из города Каира, – ответил Али, – и со мной были товары, мулы, тюки, рабы и прислужники. Я опередил их, чтобы присмотреть место, где бы мне сложить свои товары. И когда я опередил их верхом на муле, мне повстречалась шайка разбойников, и они взяли моего мула и мои пожитки, и я спасся от них при последнем издыхании».

И привратники оказали ему почёт и сказали: «Добро пожаловать! Проведи у нас ночь до утра, а потом мы присмотрим для тебя подходящее место». И Али поискал у себя в кармане и нашёл динар, оставшийся от динаров, которые ему дал купец в Булаке и отдал этот динар одному из привратников и сказал ему: «Возьми его и разменяй и принеси нам чего-нибудь поесть». И привратник взял динар и пошёл на рынок и разменял деньги и принёс Али хлеба и вареного мяса. И Али поел с привратниками и проспал у них до утра. А затем один из привратников взял его и отправился с ним к одному человеку из купцов Багдада, и Али рассказал ему свою историю, и этот человек поверил ему и подумал, что он купец и с ним есть товары. И купец привёл Али к свою лавку к оказал ему почёт и, послав к себе домой, велел принести для него великолепное платье из своих одежд и сводил его в баню.

«И я пошёл с ним в баню, – говорил Али-египетский, сын купца Хасана-ювелира, – и когда мы вышли, он взял меня и отправился со мною в свой дом, и нам принесли обед, и мы поели и повеселились, а потом купец сказал одному из своих рабов: «О Масуд, возьми твоего господина и покажи ему те два дома, которые в таком-то месте. Какой из них ему понравится, от того дай ему ключи и приходи».

И я пошёл с рабом, и мы пришли в улицу, где было три дома, стоявшие рядом, новые, запертые, и раб отпер первый дом, и я осмотрел его, и мы вышли и пошли во второй дом, и раб отпер его, и я его осмотрел. «От которого из них дать тебе ключ?» – сказал раб. И я спросил: «А этот большой дом чей?» – «Наш», – сказал раб. И я молвил: «Открой его, мы его осмотрим». – «Нет тебе до этого нужды», – сказал раб. «А почему это?» – спросил я. И он сказал: «Потому что в нем обитают джинны, и всякий, кто в нем поселится, на утро оказывается мёртвым. Мы не открываем его ворот, чтобы вынести умершего, а поднимаемся на крышу одного из этих двух домов и так вынимаем мертвеца. Оттого и оставил его мой господин, и он сказал: «Я больше не отдам его никому». – «Открой его для меня, чтобы я его осмотрел», – сказал я и подумал про себя: «Вот то, что я ищу! Я» переночую там и на утро буду мёртв и избавлюсь от того положения, в котором я нахожусь».

И раб открыл дом, и я вошёл туда и увидел, что это большой дом, которому нет подобного, и сказал рабу: «Я хочу только этот дом, дай мне ключ от него». – «Я не дам тебе ключа, пока не посоветуюсь с моим господином», – сказал раб…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать восьмая ночь

Когда же настала четыреста двадцать восьмая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что раб сказал: «Я не дам тебе ключа, пока не посоветуюсь с моим господином». И затем он отправился к своему господину и сказал ему: «Египетский купец говорит: «Я поселюсь только в большом доме».

И купец поднялся и пошёл к Али-епипетскому и сказал ему: «О господин, нет тебе нужды до этого дома». Но Аля-египетский сказал: «Я поселюсь только в нем и не стану обращать внимания ни на какие слова!» – «Напиши между нами условие: если с тобой что-нибудь случится, мне не будет до тебя никакого касательства», – сказал купец. И Али молвил: «Пусть так». И купец призвал свидетеля из суда и написал Али условие и взял его к себе и отдал Али ключ. И Али взял ключ и вошёл в дом, и купец прислал ему с рабом постель, и раб постлал ему на каменной скамье, которая за воротами, и вернулся.

И после этого Али-египетский поднялся и вошёл в дом. И увидел во дворе колодец и над ним ведро, и, наполнив его, омылся и сотворил полагающиеся молитвы, а затем он немного посидел, и раб принёс ему ужин из дома своего господина и принёс ему светильник, свечу с подсвечником, таз, кувшин и кружку и оставил его и отправился в дом своего господина. И Али зажёг свечу и поужинал, чувствуя себя приятно, и совершил вечернюю молитву и потом сказал себе: «Вставай, поднимись наверх, возьми постель и ляг лучше там, чем здесь».

И он взял постель и отнёс её наверх, и увидел большую комнату, где потолок был позолочен, а пол и стены выложены разноцветным мрамором. И он постлал себе постель и сел почитать кое-что из великого Корана, и не успел он опомниться, как вдруг кто-то позвал его и говорит: «О Али, о ибн Хасан, спустить ли мне к тебе золото?» – «А где Золото, которое ты спустишь?» – спросил Али. И не сказал он ещё этого, как говоривший стал лить на него золото, точно из метательной машины, и золото не переставало литься, пока не наполнило комнату. А когда поток Золота прекратился, голос произнёс: «Освободи меня, чтобы я ушёл своей дорогой, – моя служба кончилась: я доставил тебе порученное». И Али сказал: «Заклинаю тебя Аллахом великим, расскажи мне, откуда взялось это золото». И голос ответил ему: «Это золото было заколдовано твоим именем с древних времён. Ко всякому, кто входил в этот дом, мы приходили и говорили: «О Али, о ибн Хасан, спустить ли нам золото?» И он пугался наших слов и вскрикивал, и мы спускались к нему и ломали ему шею. А когда пришёл ты и мы назвали тебя по имени и назвали имя твоего отца и спросили тебя: «Спустить ли нам золото?» – ты оказал: «А где золото?» И мы поняли, что ты его владелец, и спустили его к тебе. А у тебя осталось ещё сокровище в земле аль-Йемен, и если ты поедешь туда и возьмёшь его, это будет для тебя самое лучшее. И я хочу, чтобы ты освободил меня теперь и я ушёл бы своей дорогой». – «Клянусь Аллахом, я не отпущу тебя, пока ты не принесёшь мне сюда то, что в стране аль-Иемен», – сказал Али. И говоривший спросил его: «А если я тебе принесу, освободишь ли ты меня и освободишь ли слугу этого сокровища?» – «Да», – ответил Али. «Поклянись мне», – сказал голос, и Али поклялся, и говоривший хотел удалиться, но Али-египетский сказал ему: «У меня есть до тебя нужда». – «Какая?» – спросил джинн. И Али сказал: «У меня остались жена и дети в Каире, на такой-то улице; тебе следует доставить их ко мне, спокойно, без вреда для них». – «Я доставлю их к тебе с пышностью, на носилках, со слугами и челядью, вместе с сокровищем, которое мы принесём тебе из аль-Йемена, если захочет Аллах великий», – отвечал джинн. И затем он взял у Али разрешение на три дня с тем, что все это тогда у него будет, и отправился.

А наутро Али стал искать в комнате место, где бы спрятать золото, и увидел на краю возвышенной части мраморную плиту, в которой был винт. И он повернул винт, и вдруг плита сдвинулась, и перед ним появилась дверь, и Али открыл её и вошёл и увидел большую кладовую, где были мешки, сшитые из материи. И он взял мешки и стал наполнять их золотом и сносил их в кладовую, пока не переправил все золото и не отнёс его в кладовую, и тогда он запер дверь и повернул ключ, и плита вернулась на место.

И Али вышел и спустился и сел на скамью, которая была за воротами, и пока он сидел, вдруг кто-то постучал в ворота. И Али поднялся и открыл ворота, и увидел, что это раб хозяина дома. И когда раб увидел, что Али сидит, он поспешно вернулся к своему господину…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста двадцать девятая ночь

Когда же настала четыреста двадцать девятая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда пришёл раб хозяина дома и постучал в ворота Али-египетского, сына купца Хасана, тот открыл ему двери, и, увидав, что Али сидит, раб поспешно вернулся к своему господину, чтобы его порадовать. А придя к своему господину, он сказал: «О господин, купец, который поселился в доме, обитаемом джиннами, здоров и благополучен, и он сидит на скамейке, которая за воротами».

И его господин поднялся радостный и отправился к тому дому, неся с собою завтрак. Увидев Али, он обнял его и поцеловал между глаз: «Что сделал с тобой Аллах?» И Али отвечал: «Добро, и я спал не иначе, как наверху в комнате, выложенной мрамором». – «А пришло к тебе что-нибудь, и ты что-нибудь видел?» – спросил хозяин. И Али отвечал: «Нет! Я прочитал сколько пришлось из великого Корана и спал до утра, а потом я поднялся, совершил омовение, помолился и сошёл вниз и сел на эту скамью». – «Слава Аллаху за благополучие!» – воскликнул хозяин. А затем он ушёл и прислал и нему рабов, невольников, невольниц и ковры, и они подмели ему дом, наверху и внизу, И постлали великолепные ковры, и у него остались трое невольников, трое рабов и четыре рабыни, чтобы прислуживать, а остальные отправились в дом своего господина. И когда услышали о дедах Али купцы, они прислали ему в подарок всякие прекрасные пещи, даже из съестного, напитков и одежд, и взяли его к себе на рынок и спросили: «Когда придёт твоя кладь?» – «Через три дня она сюда вступит», – ответил Али. И когда три дня миновали, пришёл к нему служитель первого сокровища, который спускал к нему золото в доме, и сказал: «Поднимайся, встречай сокровище, которое я принёс тебе из аль-Йемена, и твою семью, и вместе с ними, среди сокровищ, богатства в виде великолепных товаров. И все, что есть с ними – и мулы, и кони, и верблюды, и слуги, и невольники, – все они из джиннов».

А этот прислужник отправился в Каир и увидал, что жена Али и его дети голые и голодные, и он вынес их на носилках за стены Каира, и одел их в великолепные одежды из тех, что были в йеменском сокровище. И когда он пришёл к Али и сообщил ему эту весть, Али поднялся и пошёл к купцам и сказал им: «Поднимайтесь, выйдем за город встречать караван, с которым наши товары, и почтите нас присутствием ваших женщин, чтобы они встретились с нашими женщинами». И купцы ответили ему: «Слушаем и повинуемся!» И послали за своими женщинами, и все вышли вместе и сели в саду из городских садов и сидели за беседой. И пока они разговаривали, вдруг поднялась из глубины пустыни пыль, и купцы встали посмотреть, что за причина этой пыли. И пыль рассеялась, и показались за нею мулы, и люди, и погонщики, и слуги, и фонарщики. Они шли с пением и плясками, пока не пришли. И начальник погонщиков подошёл к Али-египетскому, сыну купца Хасана-ювелира, и поцеловал ему руку и сказал: «О господин, мы задержались в пути. Мы хотели войти вчера, но побоялись перерезывающих дороги и провели четыре дня, оставаясь на месте, пока не отвёл их от нас Аллах великий». И тогда купцы поднялись и сели на своих мулов и поехали с караваном, а женщины оставались позади возле женщин купца Алиегиптянина, пока те не поехали с ними. И они вступили в город в великолепном шествии, и купцы дивились на мулов, нагруженных сундуками, а жены купцов дивились на платье жены купца Али и её детей и говорили: «Поистине, это такие одежды, которым не найти подобных у царя Багдада и ни у кого другого среди всех царей, вельмож и купцов». И они ехали в шествии, мужчины с купцом Али-египетским, а женщины с его женой, пока не прибыли в дом…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тридцатая ночь

Когда же настала ночь, дополняющая до четырехсот тридцати, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что они ехали в шествии – мужчины с мужчинами, а женщины с его женой, пока не прибыли к дому. И тогда они спешились и, выведя мулов с их кладью на середину двора, сняли тюки и сложили их в кладовые, а женщины с женой Али поднялись в комнату и увидели, что она подобна густо заросшему саду и устлана великолепными коврами. И они сидели, радуясь и веселясь, и просидели до времени полудня, и тогда к ним подняли наверх обед из самых лучших, какие есть, кушаний и сластей, и женщины поели и напились великолепных напитков и надушились после этого розовой водой и куреньями, а затем все простились с Али и разошлись по своим жилищам, и мужчины и женщины.

И когда купцы вернулись домой, они стали посылать Али подарки сообразно своему состоянию, а женщины принялись одаривать его жену, так что у них оказалось множество невольниц, рабов и невольников и всевозможные припасы вроде круп, сахару и прочих благ, которых не исчислить. А что до багдадского купца, владельца этого дома, где был Али, то он остался у Али и его не покинул и сказал ему: «Теперь прикажи рабам и слугам отвести мулов и других животных в какой-нибудь дом, чтобы они отдохнули». Но Али отвечал: «Они сегодня ночью уезжают в такое-то место».

И он дал им разрешение выйти за город, а когда наступит ночь, уйти. И едва джинны уверились, что он дал им на это разрешение, они простились с Али и вышли за город и полетели по воздуху в свои жилища. А купец Али просидел с хозяином дома, в котором он находился, до трети ночи, и потом их беседа прекратилась, и хозяин ушёл к себе. И Али поднялся к своим родным и приветствовал их и спросил: «Что случилось с вами после меня за это время?»

И его жена рассказала ему, как они терпели голод, наготу и усталость, и Али сказал: «Слава Аллаху за благополучие! А как вы приехали? – «О господин, – сказала ему жена, – я спала с детьми вчера ночью, и не успела я опомниться, как кто-то поднял с земли меня и детей, и мы стали лететь по воздуху, но нас не постигло зло. И мы летели до тех пор, пока не опустились на землю в одном месте, похожем на стан кочевых арабов, и мы увидели там нагруженных мулов и носилки на двух больших мулах, а вокруг них были слуги-мальчики и мужчины. И я спросила их: «Кто вы, и что это за тюки, и в каком мы месте?» И они мне ответили: «Мы слуги купца Али-египтянина, сына купца Хасана-ювелира, и он послал нас, чтобы мы вас взяли и доставили к нему в город Багдад». И я спросила: «А путь между нами и Багдадом далёкий или близкий?» И они мне сказали: «Близкий, между нами и городом только темнота ночи». И потом нас посадили в носилки, и едва наступило утро, как мы уже были возле вас, и нас не постиг никакой вред». – «А кто дал вам эти одежды?» – спросил Али. И она сказала: «Начальник каравана открыл сундук из тех сундуков, что были на мулах, и вынул из него эти платья, и одно платье он надел на меня, и на каждого из твоих детей он тоже надел по платью, а потом он запер сундук, из которого взял платья, и дал мне ключ от него и сказал: «Береги его, чтобы отдать его твоему мужу». И вот он у меня спрятан». И она вынула ключ, и Али спросил её: «Узнаешь ты этот сундук?» – «Да, я его узнаю», – ответила жена. И он поднялся и пошёл с ней в кладовые и показал ей сундуки, и она сказала: «Вот тот сундук, из которого он взял платья».

И Али взял у неё ключ и вложил его в замок и открыл сундук и увидел в нем много платьев. Он нашёл там ключи от всех сундуков, и взял их оттуда и стал открывать сундуки один за другим и смотреть на лежавшие в них драгоценные камни и металлы из сокровищниц, которым не найти подобных ни у одного царя, а затем он запер сундуки и, взяв ключи от них, поднялся со своей женой в комнату и сказал ей: «Это по милости Аллаха великого».

И после этого он взял жену и отправился с ней к мраморной плите, в которой был винт, и повернул его и открыл дверь в кладовую, и, войдя туда с женою, показал ей золото, которое туда сложил. И жена спросила его: «Откуда пришло к тебе все это?» И Али ответил: «Это пришло ко мне по милости моего господина. Я ушёл от тебя из Каира…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тридцать первая ночь

Когда же настала четыреста тридцать первая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что, когда купец Али-египетский показал своей жене золото, она спросила:

«Откуда пришло к тебе все это?»

И Али ответил: «Это пришло ко мне по милости моего господина. Я ушёл от тебя из Каира, и пошёл, не зная куда направиться, и шёл до тех пор, пока не достиг Булака, и там я увидел корабль, отплывавший в Дамиетту, и сел на этот корабль. А когда я достиг Дамиетты, мне повстречался один человек, купец, который знал моего отца, и он принял меня и оказал мне уважение и спросил меня: «Куда ты держишь путь?» И я отвечал ему: «Я хочу поехать в Дамаск сирийский – у меня там друзья…»

И Али рассказал своей жене о том, что с ним случилось, с начала до конца, и жена его сказала: «О господин, все это по благословенной молитве твоего отца, когда он молился за тебя перед, смертью и говорил: «Прошу Аллаха, чтобы он не вверг тебя в беду, не подав тебе близкой помощи! Да будет же слава Аллаху великому, который пришёл тебе на помощь и дал больше, чем то, что от тебя ушло. Ради Аллаха, о господин, не возвращайся к прежней дружбе с людьми сомнительных дел и бойся Аллаха великого и втайне и явно!»

И она стала его наставлять, а Али сказал ей: «Я принял твоё наставление и прошу Аллаха великого, чтобы он отвратил от нас злых сверстников и оказал нам помощь в повиновении ему и следовании обычаям пророка, да благословит его Аллах и да приветствует!»

И Али с женой и детьми зажили приятнейшей жизнью, а потом он взял себе лавку на рынке купцов и сложил там кое-что из драгоценных камней и дорогих металлов и сидел в лавке, и возле него были его дети и невольники, и сделался он почтеннейшим из торговцев в городе Багдаде.

И услышал о нем царь Багдада и прислал к нему посланного, требуя его, и, когда посланный пришёл, он сказал ему: «Отвечай царю, он тебя требует!» И Али отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И затем он собрал для царя подарки и, взяв четыре блюда из червонного золота, наполнил их драгоценными камнями и металлами, подобных которым не найти у царей, и, захватив блюда, отправился с ними к царю. А войдя к нему, он поцеловал перед ним землю и пожелал ему вечной, славы и благоденствия, и отличился в том, что высказал. И царь сказал ему: «О купец, ты возвеселил наши страны» – «О царь, – молвил Али, – твой раб принёс тебе подарок, и он надеется, что по твоей милости ты его примешь». И потом он поставил все четыре блюда перед царём, и царь открыл их и посмотрел на них и увидел там такие камни, подобных которым у него не было, и цена их равнялась многим мешкам денег. «Твой подарок принят, о купец, и если захочет Аллах великий, мы отплатим тебе подобным же», – сказал царь, и Али поцеловал царю руку и ушёл от него.

А царь призвал вельмож своего царства и спросил их: «Сколько царей среди царей сватали мою дочь?» И ему ответили: «Много!» И царь спросил: «А подарил ли мне хоть кто-нибудь из них подобный подарок?» И все сказали: «Нет, так как не найдётся ни у кого из них ничего подобного этому».

«Я попрошу совета у Аллаха великого о том, чтобы выдать мою дочь замуж за этого купца. Что вы скажете?» – опросил царь. И ему ответили: «Дело будет таково, как ты посмотришь».

И царь велел евнухам унести эти четыре блюда с тем, что на них было, и отнести их к нему во дворец, а потом он свиделся со своей женой и поставил блюда перед нею, и она открыла их и увидала на них нечто такое, подобного чему у неё никогда не было. «От какого это царя? – спросила она. – Может быть, это от одного из царей, которые сватались к твоей дочери?» – «Нет, – ответил ей Царь, – это от одного человека, каирского купца, который пришёл в наш город. Когда я услышал о его приходе, я послал к нему посланного, чтобы тот провёл его к нам, и мы бы стали с ним дружны – быть может, мы найдём у него какие-нибудь камни и купим их у него в приданое нашей дочери. И он последовал нашему приказанию и доставил нам эти четыре блюда, которые поднёс нам в подарок, и я увидал, что это красивый юноша, почтённый и обладающий совершённым умом и приятным видом, – чуть что не из сыновей царя. И когда я его увидел, моё сердце склонилось к нему, и моя грудь из-за него расширилась, и мне захотелось женить его на нашей дочери. Я показал этот подарок вельможам моего царства и спросил их: «Сколько царей сватались к моей дочери?» И они сказали: «Много!» И тогда я спросил: «А разве кто-нибудь принёс мне подобное этому?» И все сказали: «Нет, клянёмся Аллахом, о царь времени, потому что ни у кого из них ничего такого не найдётся». И я сказал им: «Я спрошу совета у Аллаха великого о том, чтобы отдать мою дочь ему в жены. Что вы скажете?» И они отвечали: «Дело будет таково, как ты посмотришь». – «Что же скажешь ты мне в ответ?..»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тридцать вторая ночь

Когда же настала четыреста тридцать вторая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь города Багдада, показав своей жене подарок, рассказал ей о качествах купца Али-ювелира и о том, что он хочет женить его на своей дочери, и спросил её: «А что скажешь ты мне в ответ?» И жена его ответила: «Власть у Аллаха и у тебя, о царь времени, что Аллах захочет, то и будет». – «Если захочет Аллах великий, мы не выдадим её ни за кого, кроме этого юноши», – сказал царь. И они проспали эту ночь, а когда наступило утро, царь вышел в диван и велел привести купца Али-египетского и всех купцов Багдада, и они все явились. И когда они предстали пред очами царя, тот велел им сесть, и они сели, а затем царь сказал: «Приведите судью дивана». И судья явился к царю, и тот сказал: «Судья, напиши запись моей дочери с купцом Али-египтянином». И Али-египтянин оказал: «Прощенье, о владыка наш султан! Не годится, чтобы был зятем царя купец, подобный мне». – «Я пожаловал тебе это и сан везиря», – сказал царь, и тотчас же облачил его в одежду везиря. И тогда Али сел на везирское кресло и сказал: «О царь времени, ты пожаловал мне это, и мне оказан почёт твоей милостью, но выслушай от меня слово, которое я тебе скажу». – «Говори и не бойся», – молвил царь. И Али сказал: «Раз вышел благородный приказ о выдаче твоей дочери замуж, надлежит, чтобы брак её был с моим сыном». – «Разве у тебя есть сын?» – спросил царь. «Да», – ответил Али. И царь сказал: «Пошлая за ним сию же минуту!» И Али отвечал: «Слушаю и повинуюсь!»

И он послал одного из своих невольников за сыном, и невольник привёл его, и сын Али, представ пред очами царя, поцеловал перед ним землю и встал, соблюдая вежливость, и царь посмотрел на него, и увидел, что он красивее его дочери и прекраснее её по стройности тела и соразмерности и блеску и совершенству. «Как твоё имя, о дитя моё?» – спросил он юношу. И тот ответил: «О владыка султан, моё имя Хасая!» А было его жизни тогда четырнадцать лет. И царь сказал судье: «Напиши запись моей дочери Хусн-аль-Вуджуд и Хасана, сына купца Алиегипетского». И судья написал его запись с нею, и дело завершилось наилучшим образом. И все, кто был в диване, ушли своей дорогой, и купцы шли вслед за везирем Алиегипетским, пока тот не достиг своего жилища (а он был в должности везиря).

И купцы поздравили его с этим и удалились своей дорогой, а везирь Али-египетский вошёл к своей жене, и та увидела, что он одет в облачение везиря, и спросила: «Что это?» И Али рассказал ей всю историю с начала до конца и сказал: «Царь выдал свою дочь за Хасана, моего сына». И жена его обрадовалась из-за этого великой радостью. И затем Али проспал эту ночь, а когда наступило утро, он поднялся в диван, и царь встретил его ласково и посадил с собою рядом и приблизил к себе и сказал: «О везирь, мы намерены устроить торжество и ввести твоего сына к моей дочери». – «О владыка султан, то, что ты считаешь хорошим, то хорошо», – ответил Али, и царь приказал устроить торжество, и город украсили, и торжество продолжалось тридцать дней, и все пребывали в блаженстве и радости, а по окончании тридцати дней Хасан, сын везиря Али, вошёл к дочери царя и насладился её красотой и прелестью. А что касается жены царя, то она, увидав мужа своей дочери, полюбила его сильной любовью и также обрадовалась великой радостью из-за его матери. И потом царь велел построить Хасану, сыну везиря, дворец, и ему быстро построили большой дворец, и сын везиря поселился там, и его мать проводила у него по нескольку дней, а потом уходила домой.

И жена царя сказала своему мужу: «О царь времени, мать Хасана не может жить у своего сына и оставить везиря. И не может жить у везиря я оставить своего сына». – «Ты права», – ответил царь и велел построить третий дворец, рядом с дворцом Хасана, сына везиря. И построили третий дворец в короткий срок. И царь велел, чтобы имущество везиря перенесли в этот дворец. И его перенесли, и везирь поселился там. А все три дворца сообщались один с другим. И когда царь хотел поговорить с везирем, он приходил к нему вечером или посылал за ним. И так же делали Хасан, его мать и отец. И они жили все вместе в положении, угодном Аллаху, приятною жизнью…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тридцать третья ночь

Когда же настала четыреста тридцать третья ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что везирь и его сын продолжали жить некоторое время вместе, в положении, угодном Аллаху, приятнейшей жизнью. А затем на царя нашла слабость и усилилась его болезнь, и он призвал вельмож своего царства и сказал им: «На меня напала сильная болезнь и, может быть, это болезнь смертельная, и я призвал вас, чтобы с вами посоветоваться об одном деле. Посоветуйте же мне то, что сочтёте хорошим». – «А каков замысел, о котором ты с нами советуешься, о царь?» – спросили они. И царь сказал: «Я стал стар и заболел я опасаюсь зла для царства из за своих недругов. И хочу я, чтобы вы все сошлись на ком-нибудь, и я бы присягнул ему на царство при жизни, и вы были бы спокойны».

И все вельможи сказали: «Мы все сошлись на муже твоей дочери, Хасане, сыне везиря Али. Мы видим его разум, совершенство и понятливость, и он знает место великого и малого». – «Вы согласны на это?» – спросил царь. И вельможи сказали: «Да!» – «А может быть, вы говорите это передо мной из смущения, а за спиной моей говорите другое?» – спросил царь. И все вельможи сказали: «Клянёмся Аллахом, наши слова и явно и тайно одни и те же и не меняются, и мы порешили об этом со спокойным сердцем и расправившейся грудью». – «Если дело таково, – сказал царь, – то призовите завтра судью священного закона и всех царедворцев, наместников и вельмож царства ко мне и завершим дело наилучшим образом».

И вельможи сказали: «Слушаем и повинуемся!» И ушли от царя и предупредили всех учёных и знатных лиц из эмиров. А когда настало утро, они пришли в диван и послали к царю, прося у него разрешения войти к нему. И царь позволил им, и они вошли и приветствовали его и сказали: «Мы все предстали пред очами твоими». И царь спросил их: «О эмиры Багдада, кого вы согласны поставить над собою царём после меня, чтобы я привёл к присяге его при жизни, перед смертью, в присутствии вас всех?» И все они сказали: «Мы сошлись на Хасане, сыне везиря Али и муже твоей дочери». – «Если дело таково, – сказал царь, – поднимайтесь все и приведите его ко мне». И все вельможи поднялись и пошли во дворец Хасана, и сказали ему: «Иди с нами к царю». – «Зачем?» – спросил их Хасан. И они сказали: «За делом, в котором будет устроение и для нас и для тебя».

И Хасан вышел с ними и вошёл к царю и поцеловал Землю меж его рук, и царь сказал ему: «Садись, дитя моё». И Хасан сел, и тогда царь сказал: «О Хасан, эмиры все вместе согласились насчёт тебя и сговорились, что сделают тебя над собой царём после меня, и я хочу привести людей к присяге тебе при жизни, чтобы закончить дело».

И тут Хасан встал и поцеловал землю меж рук царя и сказал ему: «О владыка наш царь, среди эмиров есть люди старше меня годами и выше саном избавьте меня от этого дела!» Но все эмиры сказали ему: «Мы согласны, чтобы только ты был царём над нами!» – «Мой отец старше меня, и мы с отцом – одно, и не годится ставить меня впереди его», – сказал Хасан. Но его отец молвил: «Я соглашусь лишь на то, на что согласились мои братья, а они согласились насчёт тебя и сговорились о тебе; не прекословь же приказу царя и приказу твоих братьев».

И Хасан склонил голову к земле от стыда перед царём и перед своим отцом, и царь спросил эмиров: «Годен ли он вам?» И они ответили: «Годен!» И все прочитали после этого фатаху семь раз. А потом царь сказал: «О кади, напиши законное свидетельство об этих эмирах, что они согласились объявить султаном Хасана, мужа моей дочери, и что он будет над ними царём». И кади написал об этом свидетельство и подписал его, после того как все присягнули Хасану на царство, и царь присягнул ему и велел ему сесть на престол царства. И все поднялись и поцеловали руки царю Хасану, сыну везиря, и выразили ему повиновение, и Хасан творил в этот день великий суд, и наградил он вельмож царства роскошными одеждами. А потом диван разошёлся, и Хасан вошёл к отцу своей жены и поцеловал ему руки, и тот сказал ему: «О Хасан, тебе должно бояться Аллаха, управляя подданными…»

И Шахразаду застигло утро, и она прекратила дозволенные речи.

Четыреста тридцать четвёртая ночь

Когда же настала четыреста тридцать четвёртая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что царь и Хасан, когда покончил с диваном, вошёл к отцу своей жены и поцеловал ему руки, и тот сказал ему: «О Хасан, тебе должно бояться Аллаха, управляя подданными». И Хасан отвечал: «Твоими молитвами за меня, о батюшка, достанется мне поддержка свыше».

И потом он пошёл к себе во дворец, и его встретила его жена со своей матерью и прислужницами, и они поцеловали ему руки и сказали: «День благословенный!» И поздравили его с царской властью.

А затем Хасан вышел из своего дворца и пошёл во дворец своего родителя, и они сильно обрадовались тому, что Аллах пожаловал Хасану назначение на царство.

И отец Хасана наставлял его бояться Аллаха и быть кротким с подданными. И Хасан провёл эту ночь до утра радостный и довольный, а затем он совершил положенные молитвы, прочитал должную часть Корана и прошёл в диван, и прошли туда все воины и обладатели должностей.

И Хасан творил суд между людьми, призывая к благому и удерживая от порицаемого, и назначал и отставлял, и он не переставал судить до конца дня, а затем диван закончился наилучшим образом, и воины удалились, и всякий из них ушёл своей дорогой. А Хасан поднялся и пошёл во дворец и увидел, что отца его жены отяготила болезнь.

«С тобой не будет беды», – сказал он ему. И отец его жены открыл глаза и сказал: «О Хасан!» – «Я здесь, о господин», – отвечал Хасан. И старец молвил: «Теперь приблизился мой срок; заботься же о твоей жене и её родительнице, будь богобоязнен и почтителен к родителям.

Страшись величия царя судящего и знай, что Аллах повелевает быть справедливым и милостивым». И царь Хасан сказал ему: «Слушаю и повинуюсь!» И прежний царь прожил после этого три дня и преставился к милости Аллаха великого, и его обрядили и завернули в саван и устраивали по нем чтения и произнесения Корана до конца сорока дней. И царь Хасан, сын везиря, остался один правителем, и подданные обрадовались ему, и все дни его были радостью, а его отец все время был великим везирем правой стороны, и Хасан взял себе другого везиря, и обстоятельства выправились.

И оставался Хасан царём в Багдаде долгое время, и получил он от дочери царя троих детей мужеского пола, которые унаследовали власть после него. И жили они прекраснейшей и приятнейшей жизнью, пока не пришла к ним Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний. Да будет же слава тому, кому принадлежит вечность и в чьей руке отмена и утверждение!

Сноски

1

Тайласан – кусок накрахмаленной материи, который наматывается поверх тюрбана, так что концы его спадают на плечи. Сначала этот головной убор носили только судьи и богословы, позднее он стал принадлежностью костюма высших сановников при мамлюкском дворе.

2

Аль-Хаким биамр-Аллах («Судящий по велению Аллаха») – халиф из династии Фатымидов, правил 996-1021 годы.

3

Рынок Вардана находился в старом Каире. В географической литературе арабов название его связывается с личностью некоего Вардана-грека, который принимал участие в завоевании арабами Египта.

4

Эбеновое (или чёрное) дерево известно арабам с древних времён Из него выделывались различные украшения, шахматные фигуры; ему приписывались и целебные свойства.

5

Слегка изменённая цитата из Корана.

6

Сана – древний город в южной Аравии.

7

Страна Фарс – так арабы называли Персию.

8

То есть «всё перевернулось». Слова в кавычках – термины средневековой арабской астрономии.

9

Выражение, часто встречающееся в Коране.

10

Унс-аль-Вуджуд – услада – мира.

11

Сад – одна из букв арабского алфавита, по форме несколько напоминает глаз.

12

Молитва о совете совершается, чтобы получить якобы от Аллаха совет при сомнении или нерешительности. Нередко она соединяется с гаданием по Корану.

13

Абу-ль-Харис – означает: отец захватывающего добычу.

14

Сейхун и Джейхуа – арабское название рек АмуДарьи и Сыр-Дарьи.

15

Реджеб – седьмой месяц мусульманского года; ещё до ислама был месяцем перемирия; в течение этого времени воспрещались всякие военные действия и устраивались празднества, совпадающие с ярмаркой.

16

На седьмой день после свадьбы по мусульманскому обычаю жена принимает своих подруг, а муж – своих друзей. При этом на ту и на другую половину приходят певицы с музыкальными инструментами.

17

В мусульманской бане существует горячее и холодное отделение, между которыми находится комната с промежуточной температурой».

18

Жители города Халеба (Алеппо), в северной Сирии, по представлению остальных мусульман, отличались распущенностью нравов.

19

Молитесь о пророке – восклицание, обращаемое к тому, кто выражает какие-либо неблагочестивые чувства.

20

Хонейн – название долины близ Мекки – смысл этой строки: части тела, примыкающие снизу к бокам, так же тяжелы, как горы.

21

Аль-Муталаммис – известный доисламский поэт, жил во второй половине VI века.

22

Сидр – кустарник из семейства лотосовых, имеет вкусные ягоды.

23

Корейшиты – арабское племя, обосновавшееся близ Мекки. Пророк Мухаммед был родом корейшит.

24

Кисра (Хосрой) Ануширван – один из царей династии Сасанидов (царствовал 531–579 гг.).

25

Аиша – любимая жена Мухаммеда, дочь его преемника, халифа Абу-Бекра. Фатима – дочь Мухаммеда, бывшая замужем за четвёртым халифом Али (правил 656–661 годы), мать его сыновей, аль-Хасана и аль-Хусейна.

26

Хосру (Хосров) – персидский царь Хосрой II (годы правления 590–628) – из династии Сасанидов. Рассказ о его любви к Ширин послужил темой ряда поэтических произведений.

27

Муса аль-Хади – четвёртый халиф из династии Аббасидов.

28

Мухаммед аль-Амин – сын халифа Харуна ар-Рашида и его любимой жены Ситт-Эубейды.

29

Данияль – библейский Даниил.

30

Абу-Якуб, по прозванию ан-Надим (застольник) – один из любимых сотрапезников халифа Харуна ар-Рашида; имя его часто упоминается на страницах «1001 ночи».

31

То есть имя Алдана (легендарного родоначальника многих арабских племён) было возвышено его потомком, пророком Мухаммедом.

32

Абу-Зарр – один из сподвижников Мухаммеда.

33

Намёк на допрос, которому, по мусульманскому поверью, подвергают умерших два ангела, Мункар и Накир, спускающиеся в могилу к покойнику.

34

Умм-Амр означает: мать Амра.

35

Чем больше тюрбан, тем большим почётом пользуется носящий его. Большой тюрбан – отличительный признак учёных.

36

Рухх – сказочная птица огромных размеров.

37

Ади ибн Зейд – поэт, христианин по происхождению. В 604 г. убит ан-Нуманом в тюрьме.

38

Дибиль («старая верблюдица») – прозвище порта аббасидского периода, Мухаммеда аль-Хузаи (765–860).

39

Муслим ибн аль-Валид – выдающийся поэт, современник аль-Хузаи.

40

Манаф – имя языческого божества, которому поклонялись до ислама предки Мухаммеда из племени корейтоитов. В данном стихе обыгрывается слово «манаф», которое значит «возвышение».

41

Аль-Мубаррад – знаменитый филолог IX века.

42

Абу-Бекр ибн Мухаммед ибн аль-Анбари – филолог, рассказчик преданий (ум. в 939 или 940 г.).

43

Амория (Амориум) – византийский город в древней Фригии, на пути из Константинополя в Киликию, неоднократно подвергался осаде арабских войск; в 838 году был завоёван арабами и сравнён с землёй.

44

Абд-аль-Масих – значит: «раб Мессии».

45

Игра слов, основанная да двойном значении арабского слова «аррахиб», означающего «страшащийся» и «монах». «Абд-Аллах» – значит, «раб Аллаха».

46

Синд – арабское название долины реки Инда.

47

Амра ибн Мадикариб аз-Зубейди (умер, по преданию, в 643 г.) – поэт первых времён ислама. Мабад – известный певец.

48

Джерир – знаменитый придворный поэт, славился своими сатирами. Ибн Сурейдж – известный певец.

49

Юханна ибн Бахтишу – один из членов семьи врачей сирийцев, которые пользовались большой славой в эпоху первых аббасидских халифов.

50

Хама – город в Сирии. 561 и год продолжался в октября 1162 по ноябрь 1166 г.

51

Фикх – законоведение.

52

Книга – Коран; Установления – Сунна (правила поведения, установленные на основании преданий о словах и делах пророка Мухаммеда).

53

Слова Корана, встречавшиеся в нескольких местах этой книги.

54

Абу-Теммам – известный поэт, живший в IX веке.

55

Аль-Харири (1054–1122) – автор знаменитого сборпика новелл «Макамы» («Беседы», «Собрания»).

56

Библейский Лот, племянник Авраама. Одним из пороков, которым предавалось племя Лота, было мужеложство.

Content

Тысяча и одна ночь. Том VII

Рассказ об Абу-Хассане-аз-Зияди (ночи 349–351)

Триста пятидесятая ночь

Триста пятьдесят первая ночь

Рассказ о ювелире и трех незнакомцах (ночь 351)

Рассказ о багдадце, который увидел сон (ночи 351–352)

Триста пятьдесят вторая ночь

Рассказ об аль-Мутеваккиле и его невольнице (ночи 352–353)

Триста пятьдесят третья ночь

Рассказ о женщине и медведе (ночи 353–355)

Триста пятьдесят четвёртая ночь

Триста пятьдесят пятая ночь

Рассказ о девушке и обезьяне (ночи 355–357)

Триста пятьдесят шестая ночь

Триста пятьдесят седьмая ночь

Рассказ о коне из чёрного дерева (ночи 357–371)

Триста пятьдесят восьмая ночь

Триста пятьдесят девятая ночь

Триста шестидесятая ночь

Триста шестьдесят первая ночь

Триста шестьдесят вторая ночь

Триста шестьдесят третья ночь

Триста шестьдесят четвёртая ночь

Триста шестьдесят пятая ночь

Триста шестьдесят шестая ночь

Триста шестьдесят седьмая ночь

Триста шестьдесят восьмая ночь

Триста шестьдесят девятая ночь

Триста семьдесят семидесятая ночь

Триста семьдесят первая ночь

Рассказ об Унс-аль-Вуджуде и аль-Вард-фи-ль-Акмам (ночи 371–381)

Триста семьдесят вторая ночь

Триста семьдесят третья ночь

Триста семьдесят четвёртая ночь

Триста семьдесят пятая ночь

Триста семьдесят шестая ночь

Триста семьдесят седьмая ночь

Триста семьдесят восьмая ночь

Триста семьдесят девятая ночь

Триста восьмидесятая ночь

Триста восемьдесят первая ночь

Рассказ об Абу-Новасе и трех юношах (ночи 381–383)

Триста восемьдесят вторая ночь

Триста восемьдесят третья ночь

Рассказ об Абд-Аллахе ибн Мамар (ночь 383)

Рассказ об узрите и его возлюбленной (ночи 383–384)

Триста восемьдесят четвёртая ночь

Рассказ о везире Бедр-ад-дине (ночь 384)

Рассказ о школьнике и школьнице (ночи 384–385)

Триста восемьдесят пятая ночь

Рассказ об аль-Муталаммисе (ночь 385)

Рассказ о Харуне ар-Рашиде и Ситт-Зубейде (ночи 385–386)

Триста восемьдесят шестая ночь

Рассказ о халифе, невольнице и Абу-Новасе (ночь 386)

Рассказ о Мусабе ибн аз-Зубейре и Аише (ночи 386–387)

Триста восемьдесят седьмая ночь

Рассказ о Харуде ар-Рашиде и невольницах (ночь 387)

Рассказ о мельнике и его жене (ночи 387–388)

Триста восемьдесят восьмая ночь

Рассказ о воре и простаке (ночь 388)

Рассказ о Ситт-Зубейде и Абу-Юсуфе (ночи 388–389)

Триста восемьдесят девятая ночь

Рассказ об аль-Хакиме и купце (ночь 389)

Рассказ об Анушнрване и женщине (ночи 389–390)

Триста девяностая ночь

Рассказ о водоносе и жене ювелира (ночи 390–391)

Триста девяносто первая ночь

Рассказ о Ширин и рыбаке (ночь 391)

Рассказ о Яхье ибн Халиде и его госте (ночи 391–392)

Триста девяносто вторая ночь

Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночь 392)

Рассказ о Сайде ибн Салиме аль-Бахили (ночи 392–393)

Триста девяносто третья ночь

Рассказ о женщине и рыбе (ночи 393–394)

Триста девяносто четвёртая ночь

Рассказ о женщине и лживых старцах (ночи 394–395)

Рассказ о Джафаре Бармакиде и больном старике (ночь 395)

Триста девяносто пятая ночь

Рассказ о честном юноше (ночи 395–397)

Триста девяносто шестая ночь

Триста девяносто седьмая ночь

Рассказ об аль-Мамуне и пирамидах (ночи 397–398)

Триста девяносто восьмая ночь

Рассказ о воре, обокравшем вора (ночи 393–399)

Триста девяносто девятая ночь

Рассказ о Масруре и ибн аль-Кариби (ночи 399–401)

Четырехсотая ночь

Четыреста первая ночь

Рассказ о благочестивом царевиче (ночи 401–402)

Четыреста вторая ночь

Рассказ о влюблённом учителе (ночи 402–403)

Четыреста третья ночь

Рассказ о глупом учителе (ночь 403)

Рассказ о неграмотном учителе (ночи 403–404)

Четыреста четвёртая ночь

Рассказ о царе и женщине (ночь 404)

Рассказ об яйце птицы рухх (ночи 404–405)

Четыреста пятая ночь

Рассказ об Ади ибн Зейде и Марии (ночи 405–407)

Четыреста шестая ночь

Четыреста седьмая ночь

Рассказ о Дибиле и Муслиме ибн аль-Валиде (ночь 407)

Рассказ об Исхаке Мосульском и девушке (ночи 407–409)

Четыреста восьмая ночь

Четыреста девятая ночь

Рассказ о юноше, певице и девушке (ночи 409–410)

Четыреста десятая ночь

Рассказ о влюблённых, погибших от любви (ночи 410–411)

Четыреста одиннадцатая ночь

Рассказ об аль-Мубарраде и бесноватом (ночи 411–412)

Четыреста двенадцатая ночь

Рассказ о мусульманине и христианке (ночи 412–414)

Четыреста тринадцатая ночь

Четыреста четырнадцатая ночь

Рассказ об Абу-Исе и Куррат-аль-Айн (ночи 414–418)

Четыреста пятнадцатая ночь

Четыреста шестнадцатая ночь

Четыреста семнадцатая ночь

Четыреста восемнадцатая ночь

Рассказ об аль-Амине и невольнице (ночи 418–419)

Четыреста девятнадцатая ночь

Рассказ об аль-Мутеваккиле и ибн Хакане (ночь 419)

Рассказ об учёной женщине (ночи 419–423)

Четыреста двадцатая ночь

Четыреста двадцать первая ночь

Четыреста двадцать вторая ночь

Четыреста двадцать третья ночь

Рассказ об Абу-Сувейде и старухе (ночи 423–424)

Четыреста двадцать четвёртая ночь

Рассказ об ибн Тахире и Мунис (ночь 424)

Рассказ об Абу-ль-Айна и двух женщинах (ночь 424)

Рассказ о купце Али египтянине (ночи 424–434)

Четыреста двадцать пятая ночь

Четыреста двадцать шестая ночь

Четыреста двадцать седьмая ночь

Четыреста двадцать восьмая ночь

Четыреста двадцать девятая ночь

Четыреста тридцатая ночь

Четыреста тридцать первая ночь

Четыреста тридцать вторая ночь

Четыреста тридцать третья ночь

Четыреста тридцать четвёртая ночь

Сноски