О. Таглина

Илья Репин

Илья Ефимович Репин относится к тем известным живописцам, чьи картины приходят в нашу жизнь с детства. Он был художником от Бога, художником по судьбе, художником по призванию. Когда-то одна из его учениц спросила: «Довольны ли вы, Илья Ефимович, что вы художник, и если бы возвратилось ваше юное время, пошли ли бы опять по дороге художников?» Репин ответил: «Я так доволен и рад, что если бы мне давали генерала, нет, что – митрополита, нет – министра, нет – в ад или в рай, я бы захотел быть художником…»

Но жизнь его не была легкой и гладкой, ему многое пришлось пережить, он знал о тяготах и невзгодах не понаслышке.

Родился Илья Ефимович Репин 24 июля 1844 года в городе Чугуеве Харьковской губернии, в семье военного поселенца Ефима Васильевича Репина и его жены Татьяны Степановны, урожденной Бочаровой.

В начале ХIХ века Чугуев был маленьким провинциальным городком. Это был центр военных поселений в восточной Украине – как Красноград, Купянск, Балаклея и Пятницкое. И хотя средств для таких поселений царское правительство выделяло немало, казаки в военные поселенцы шли неохотно, поскольку не особо жаловали муштру, из-за чего, собственно, и взбунтовались в 1817 году. Среди непокорных поселенцев был и дед Репина. Художник невероятно гордился этим фактом и сравнивал себя с Тарасом Шевченко, дед которого принимал участие в Колиивщине.

Военными поселенцами в те годы называли людей, которые в мирное время крестьянствовали на земле, но при первой же необходимости должны были встать под ружье. Позже художник, говоря о своем происхождении, отмечал, что «военные поселенцы были людьми презираемыми и находились на положении рабов».

Отец будущего великого художника, Ефим Васильевич, служил рядовым Чугуевского уланского полка. Он исполнял обязанности фуражира и квартирмейстера – размещал военных на квартиры, снабжал провиантом. В составе Чугуевского полка Ефим Репин объехал Персию, Турцию, Молдавию, Кавказ и Крым, получил боевые награды. После 27 лет военной службы он ушел в отставку.

Его сын Илья родился в Чугуеве в бабушкином доме. Когда Северский Донец изменил свое русло, дом этот затопило, и Репины переехали на Никитинскую улицу (сегодня здесь музей-усадьба великого художника). Вообще дома военных поселенцев были настолько одинаковыми, что Илья Ефимович, вспоминая свое детство, шутил, что даже голуби часто ошибались и залетали в соседние дворы.

Но дом Репиных считался, в общем-то, богатым, потому что хлебопашеством они не занимались, а состояли на положении торговцев и промышленников: у них был постоялый двор.

В своих воспоминаниях Илья Ефимович пишет, что домом правила бабушка. Замотанная в черный платок, из-под которого виден был только бледный крупный нос, она с раннего утра уже ворчала и бранилась с работниками и работницами, переворачивая проветривавшиеся кадки и громадные чугуны.

Вокруг большого светлого двора громоздились сараи, заставленные лошадьми и телегами заезжего люда. Днем широкие ворота на улицу оставались открытыми, и через них поминутно въезжали и выезжали проезжие люди. Они останавливались на дворе или в сараях и хозяйничали у своих телег: подпирали дугами, снимали колеса и подмазывали их дегтем. Хозяин, Ефим Васильевич, занимался торговлей лошадьми и в домашние дела не вмешивался. Каждую весну он отправлялся в «Донщину» и приводил оттуда табун диких лошадей, которых затем перепродавал.

Маленький Илья очень любил одного из работников – Гришку Копьева и был совершенно счастлив, когда тот сажал его на лошадь и брал с собой на водопой. Мальчик сидел впереди него и замирал от страха, когда лошадь входила в глубокую воду: бездонная пропасть казалась ему ужасной. Но когда Илья видел в воде облака, он переставал бояться и с восторгом смотрел на брызги, которые во все стороны летели из-под копыт лошади.

Вообще невероятная красота коней потрясала маленького Илюшу: «Чудо! А какие красавцы! В яблоках! И как это яблоки точно разрисованы: яблоки, яблоки. А копытца! Фу ты! Как выступают! Вот красота!.. Картины! Ах, какие картины! Хвосты длинные, пушистые, белые, как серебро. Неужели это наши лошади? Я долго смотрел им вслед, пока не скрылись под горку, к мелкому песчаному месту у Волового парка…»

В цепкой памяти Репина осталась и детская история с новыми сапогами, подаренными ему отцом со словами: «Вот тебе! Надень-ка: не малы ли? Если малы, так их Ивану отдадим». Когда Илья надел сапоги, то что-то больно стало колоть его в пятки, но он терпел и ходил на цыпочках. «Что же ты кривишься? Что ты так поджимаешь ноги? – спросила сестра. – Тебе больно? Маменька, должно быть, ему малы сапоги!»

Оказалось, что в сапогах не были забиты гвозди. Отец удивился: «Как это он терпел! Смотри-ка, мать, даже гвоздики мокры от крови. Ну как же можно в них ходить!..»

Ефим Васильевич недолго жил с женой и детьми – его забрали в солдаты. Семья словно осиротела, жизнь стала совсем иной.

«…У нас было и бедно и скучно, и мне часто хотелось есть, – пишет в своих воспоминаниях Репин. – Очень вкусен был черный хлеб с крупной серой солью, но и его давали понемногу. Мы всё беднели».

Мать, стараясь хоть что-то заработать, стала шить шубы на заячьем меху. Из обрезков маленький Илья делал удивительных лошадок, а потом их сменили кони, вырезанные из бумаги. Эти фигурки дети наклеивали на оконные стекла, и проходящие мимо дети и взрослые останавливались у этих окон, чтобы получше рассмотреть животных. «Вот и нехитрое начало моей художественной деятельности, – замечает Илья Ефимович. – Она была не только народна, но даже детски простонародна. И Осиновка твердо утаптывала почву перед нашими окнами, засыпая ее шелухой от подсолнухов».

Однажды на рождественские праздники Илью навестил его двоюродный брат Трофим Чаплыгин, который работал мальчиком в мастерской у портного для «господ военных». Он принес свои рисунки, краски и кисточки. Трофим даже знал названия всех этих красок: желтая – гуммигуд; синяя – лазурь; красная – бакан и черная – тушь.

«Красок я еще никогда не видал, – вспоминает Репин, – и с нетерпением ждал, когда Трофим будет рисовать красками. Он взял чистую тарелку, вывернул кисточку из бумажки, поставил стакан с водою на стол, и мы взяли Устину азбуку, чтобы ее некрашеные картинки он мог раскрашивать красками. Первая картинка – арбуз – вдруг на наших глазах превратилась в живую, то, что было обозначено на ней едва черной чертой, Трофим крыл зелеными полосками, и арбуз зарябил нам в глаза живым цветом; мы рты разинули. Но вот было чудо, когда срезанную половину второго арбузика Трофим раскрасил красной краской так живо и сочно, что нам захотелось даже есть арбуз, и когда красная краска высохла, он тонкой кисточкой сделал по красной мякоти кое-где черные семечки – чудо! чудо!»

Трофим оставил свои краски маленькому Илье, и тот стал рисовать сутками, с трудом отрываясь, когда его звали обедать. Но юного художника подводило здоровье: «…у меня пошла из носу кровь и долго шла, и ее долго не могли остановить, и я совсем побледнел. Помню, как кровь моя студнем застыла в глубокой тарелке, как мне мочили холодной водой затылок и прикладывали к шее большой железный ключ от погреба; надо было еще поднимать высоко правую руку: кровь текла из левой ноздри. Оправился я кое-как только дня через три. Кровь перестала идти, и я сейчас же – за красочки. Но недолго я наслаждался: вдруг, к моему ужасу, большая красная капля капнула на мой рисунок, другая, третья, и опять полила, полила.

Ах, какая досада! Опять надо было сидеть смирно, поднявши голову, и правую руку держать вверх».

Мальчик серьезно заболел. Соседи говорили его матери: «Не жилец он у вас, Степановна, посмотрите, какие у него ушки бледные, и носик совсем завострился. Помрет… Это – верная примета, когда носик завострится, это уже не к житью…»

Одна из таких «сердобольных» соседок прямо сказала ребенку, что он умрет, и добавила: «А чего тебе бояться умирать? До семи лет младенец – отрастут крылышки и полетишь прямо в рай. Грехов у тебя нет, не то что мы, грешные, тут бьемся-колотимся. По тебе мы и голосить не будем. И за нас и за своих родителей там будешь Богу молиться».

Илья вдруг спросил, есть ли в раю бумага и краски и можно ли там будет рисовать? Он уже был во власти того пронзительного, неизбывного и всеохватывающего желания, которое сделало его впоследствии великим художником.

И все же мальчик не умер. Через какое-то время ему стало легче и он тут же вернулся к рисованию и нарисовал куст розы – темную зелень листьев и яркие розовые цветы. За окнами была зима, а на бумаге цвело лето и говорило о том, что все еще впереди, все сбудется, мир прекрасен.

Настоящий праздник наступал для Илюши, когда он расписывал яйца к Пасхе. Позже Илья Ефимович признавался, что всегда вспоминал об этом священнодействии с трепетом. Он хорошо помнил, как выбирались свежие утиные или куриные яйца побольше, как затем в них делались два прокола – в остром и тупом конце, и сквозь эти маленькие дырочки медленно-медленно выпускалось все содержимое яйца. После этого яйцо долго чистилось пемзой, особенно куриное (утиные, по своей нежности и тонкости, требовали мало чистки), и, вычищенное, получало какую-то розовую прозрачность, и краска с тонкой кисточки приятно впитывалась в его сферическую поверхность. На одной стороне рисовалось Воскресение Христа, оно обводилось пояском какого-нибудь затейливого орнамента с буквами «Х.В.». На другой стороне можно было рисовать или сцену преображения, или цветы – всё, что подходило к Великому дню. После окончания зарисовки этой тончайшей миниатюры на яйце оно покрывалось спиртовым белейшим лаком; в дырочки продергивался тонкий шнурок с кисточками и завязывался.

За такое произведение в магазине Павлова Илюше Репину платили полтора рубля. С какой осторожностью он нес свой ящичек, чтобы не разбить невзначай эти хрупкие писанки, переложенные ватой!

Увы, за столь ювелирную работу плата была совсем небольшой, но Илья был более чем доволен, настолько это было важно для семьи.

«Скучно и тяжело вспоминать про это тяжелое время нашей бедности, – признавался Репин. – Какие-то дальние родственники даже хотели выжить нас из нашего же дома, и маменьке стоило много стараний и много слез отстоять наши права на построенный нами для себя на наши же деньги дом… Все родные нас покинули, и некому было заступиться…»

Только с возвращением отца жизнь большого семейства Репиных наконец переменилась к лучшему. У Ефима Васильевича дела пошли хорошо, и благодаря этому Илья стал ходить в корпус топографов и начал учиться чистописанию.

Репин так описывает место своей учебы: «…после долгих ожиданий и мечтаний я попал, наконец, в самое желанное место обучения, где рисуют акварелью и чертят тушью, – в корпус топографов; там большие залы были заставлены длинными широкими столами, на столах к большим доскам были прилеплены географические карты, главным образом частей украинского военного поселения; белые тарелки с натертою на них тушью, стаканы с водою, где купаются кисти от акварельных красок, огромные кисти… А какие краски! Чудо, чудо! (Казна широко и богато обставляла топографов, все было дорогое, первого сорта, из Лондона.) У меня глаза разбегались.

…По стенам висели также огромные карты: земного шара из двух полушарий, карта государства Российского, Сибири и отдельные карты европейских государств. Мне почему-то особенно нравилась карта Германского союза и Италии. Но больше всего мне нравилось, что на многих тарелках лежали большие плитки ньютоновских свежих красок. Казалось, они совсем мягкие: так сами и плывут на кисть».

Так начинался долгий путь гениального художника.

Три года мальчик учился в чугуевском корпусе военных топографов, старательно упражняясь в живописи, тщательно изучая натуру, тренируясь в рисунке.

С тех пор сохранилась лишь одна-единственная акварель, нарисованная им во время учебы, – «Вид на школу военных топографов в Чугуеве». Сегодня эта бесценная работа находится в экспозиции Третьяковской галереи.

С упразднением военных поселений школа военных топографов была закрыта, и Илья продолжил профессиональную учебу у местного иконописца И. Бунакова. Вместе с ним он расписал не одну церковь в соседних деревнях. Это была хорошая практика, а Репин всегда был прилежным и творческим учеником.

Позже Илья Ефимович вспоминал, что когда он еще мальчиком лет двенадцати-тринадцати копировал на железе икону Александра Невского у своего учителя живописца Бунакова, приехал некий академик немец Ленник из Полтавы – пригласить кого-нибудь из чугуевских живописцев для своих иконостасных работ. Зайдя в мастерскую, где работали два мастера – хозяин и Репин, – он стал нахваливать юного художника, уговаривать его, чтобы он отпросился у родителей и поехал с ним в Полтаву. «Я вас не оставит, я вас в Академию поместит… ваш не будет проиграль, выграль будет…»

И хотя Илье очень хотелось уехать, чтобы учиться дальше, он понимал, что для настоящей высокопрофессиональной учебы время еще не пришло.

Через два года, почувствовав способность самостоятельно работать уже на правах мастера, пятнадцатилетний подросток ушел от Бунакова. За спиной у него были первые рисовальные уроки у Трофима Чаплыгина, создание пасхальных писанок для магазина Павлова, многочисленные рисунки, церковные росписи.

Молодой Репин быстро рос в творческом плане – он был талантлив и очень много работал. Но стоит признать, что не оставляла его и госпожа Удача. Позже художник писал: «Мне было пятнадцать лет, и тогда уже так же везло, как и впоследствии: я всегда был скоро отличаем, и моя благодетельная судьба не скупилась одаривать славой мои труды в искусстве. Часто мне даже совестно становилось за незаслуженность моего счастья».

Заслуженным или незаслуженным было это счастье – не нам судить… Понятно, что ничего случайным не бывает. Да, была удача, но был и самоотверженный труд, жажда самосовершенствования, способность отказаться от всего остального в пользу творчества.

За четыре года самостоятельной работы Репин написал множество портретов родных и знакомых, участвовал в росписи Малиновской церкви, работал на иконописных работах в Купянском уезде и в Воронежской губернии. Он показал себя наблюдательным художником, для которого правда жизни превыше всего. Он считался в Чугуеве самостоятельным мастером, и случалось, что за ним приезжали подрядчики за сто-двести верст и звали на работу «в отъезд». Роспись церквей и иконостасные образа были весьма востребованными, правда, платили за них мало, а подрядчики часто прогорали, потому что их было слишком много.

К 1859 году у мальчика была одна мечта – поехать в Петербург в Академию художеств: «…меня разбирали опять и опять мечты о Петербурге… Хотелось даже плакать от тоски… Да полно, есть ли он на свете, этот Петербург? Может быть, это все одни россказни». Он потратил много сил, чтобы вырваться из бедности и завоевать себе право учиться дальше. Заработав деньги на дорогу в Петербург, в 1863 году Илья покидает родину, чтобы осуществить свою мечту. Но навсегда, на всю жизнь сохранил художник любовь к тем местам, где он родился и вырос. Позже в переписке с Львом Толстым Репин напишет: «Здесь, в Чугуеве, – я так наслаждаюсь красотами природы!! Что за диво!!! И я никогда не предполагал, что я родился и провел детство, отрочество и юность среди такой необыкновенной и грандиозной природы!»

Вот как вспоминает художник места своей молодости: «В то время Чугуев начал сильно процветать и богатеть. Летом на царские маневры съезжалось туда много господ не только из столиц, больших ближайших городов, но также и из помещичьих имений, где каждый неограниченный повелитель своих деревень, иногда многих тысяч душ, устраивался дома по-царски, а в городе занимал лучшие дома под постоянные квартиры, задавал пиры и, следовательно, давал шибко торговать купцам самых лучших магазинов. И лавки наши все увеличивались в числе и щеголяли лучшими продуктами.

Мастерские всех родов и статские и военные портные были завалены работой. Ночи напролет многие места Чугуева и его окрестности оглашались звуками музыки бальных оркестров, большею частью в садах на танцевальных «ротондах».

Да, в Чугуеве жилось весело: даже в самых бедных и многочисленных (как же иначе?) помещичьих дворнях часто слышалась повторяемая крепостными на разные лады пословица: «Хоть есть нечего, так жить весело».

Лично моя жизнь этого времени была также самая веселая. Подростком, за компанию с сестрою, я попадал на балы и вечера молодежи, на маевки в самое цветущее время весны в Староверском лесу, с хорами трубачей. Дикий терн, дички груши, черешни и вишни – все сады бесконечного южного склона от Осиновки и Пристена до самых «Матерей», облитые, как молоком, обильными букетами цветов, – все улыбалось нашим весельям вскладчину.

Нашим излюбленным местом был Староверский лес, по южному склону к Донцу.

…Детьми лет пять ранее мы целой оравой пировали свои пиры в заповедных тенистых прохладах Староверского леса. Приносили с собой пирожки и всякие домашние лакомства, запивали их медом, разведенным на ключевой воде староверской криницы…»

Деньги на поездку в Петербург появились благодаря работе на Луганщине – Репина пригласили в село Сиротино Троицкого района для росписи иконостаса церкви Введения Богородицы в храм. Искусствоведы считают, что Илья Ефимович оставил после себя в Сиротино большое творческое наследие. Поскольку жалованье ему, как и другим художникам, выдавали редко, а жить на что-то надо было, он подрабатывал в свободное время тем, что писал под заказ местных крестьян небольшие иконки-образки.

В своей автобиографической книге «Далекое близкое» Илья Ефимович очень тепло и сердечно говорит о пребывании в Сиротино, о людях, с которыми там познакомился и подружился. «В Сиротине я имел успех со своими образами, – вспоминал он. – Я пользовался, конечно, необходимыми указаниями и канонами, по которым пишется всякое изображение святых или целых сцен (у каждого живописца сундучок наполнен гравюрами), и был поощряем доверием и интересом всего прихода и даже своего подрядчика, который хвалил меня не только из собственной заботы об успехе общего порядка, но и потому, что действительно любил живопись и сам был живописцем не без способностей.

Все мужики, и особенно староста Семен, побывали у меня на лесах и даже вблизи подолгу разглядывали мои образа, каких они прежде никогда не видывали. А я, подбадриваемый вниманием, ощутил в себе большую смелость и свободу творчества, и кисти мои вольно играли священными представлениями: я позволял себе смелые повороты и новые эффектные освещения сцен и отдельных фигур. Свежесть и яркость красок, необычная в религиозной живописи, была для меня обязательна, так как мои образа публика видела только снизу, на расстоянии трех-пяти сажен. Видевшие же работу близко у меня на лесах еще более дивились: как это издали «оказывается» так тонко и хорошо, хотя вблизи другое».

Особенный успех имела репинская «Мария Магдалина». Публику буквально очаровывали заплаканные глаза Магдалины.

В огромной работе над иконостасом принимало участие много мастеров, и Репин сумел со всеми подружиться. Хотя народ был разный – кто талантливый, а кто и откровенно бездарный. Одного из мастеров, успевшего поработать в Академии художеств, Репин тайком подправил. Старый мастер заметил репинскую «правку», но одобрил ее.

Илья работал с увлечением, забывая обо всем. Он даже как-то едва не упал с высоченных лесов на каменный пол церкви, когда писал «Святую Троицу», потому что у него была привычка отскакивать во время работы от изображаемого, чтобы посмотреть на него со стороны.

В Сиротино Репин приобрел бесценный опыт самостоятельной, большой работы.

К сожалению, судьба сиротинских икон художника, впрочем как и самой церкви, в которой он работал, печальна. Церковь разрушили во время Великой Отечественной войны и на этом месте построили военный аэродром. Иконы из нее передали местным крестьянам для хранения. Только некоторые из них сбереглись до наших дней, в частности иконы «Вознесение» и «Иисус в терновом венце».

Репин поступил в Академию в самом начале 1864 года, а окончил ее осенью 1871 года. За это время он трижды посетил Чугуев. Но первые три года Илья вообще не мог отлучиться из Петербурга – он экономил деньги. Лишь в 1866 году молодой художник, уже имевший немного свободных денег, отправился в дальнюю поездку. В родной город Репин вернулся с серебряной медалью и со званием «свободного художника».

Первые шаги в Петербурге были непростыми для него – он неуютно чувствовал себя «в холодном море жизни большого города, кишащего в каком-то бурном водовороте». Молодому человеку было страшно, как никогда в жизни, его давило жуткое одиночество в далеком, совершенно незнакомом месте. Но «Рубикон был перейден», и возврата назад не было.

Поначалу Репин поступил в рисовальную школу – там можно было заниматься только два вечера в неделю и утро воскресенья, в отличие от Академии художеств, где занятия шли каждый день с утра и до семи часов вечера.

Позже Илья Ефимович вспоминал, что главным лицом в рисовальной школе был директор Дьяконов. Высокий старик с белыми курчавыми волосами не останавливаясь величественно проходил иногда из своей директорской комнаты куда-то через все классы. Лицо его было так серьезно, что все замирали в семи классах и глядели на него. Одет он был во все черное, очень чисто и богато.

Об учителях рисовальной школы Репин отзывался восторженно: «У нас два учителя – Церм и Жуковский. Несколько рисунков Церма висят на стенах как оригиналы для подражания. Они нарисованы с таким совершенством великолепной техники и чистоты отделки, что на них всегда глазеют ученики, не оторвать глаз – дивная работа. Нигде не притерто: так чисто рассыпаются красивые штрихи, такая сила в темных местах…

Неужели это простыми руками на бумаге человек мог сделать! Какая чистота!!!

Вот, вероятно, про такие рисунки писал Персанов Яше Логвинову в Чугуев: «Рисуют – как печать». Да это лучше самой печати: я таких эстампов не видал еще. Чудо! Великолепно!..»

Молодой художник пытался подражать Церму, но безуспешно: ему казалось, что его собственные рисунки выглядели как будто грязнее и хуже. Неверие в собственную исключительность и гениальность, сомнение в своем законном первенстве осталось, в общем-то, в Репине навсегда. Он любил называть себя «посредственным тружеником» и всю жизнь ежедневным каторжным трудом отрабатывал свое громкое имя.

А пока Илья Ефимович самозабвенно работает, первый раз в жизни рисуя на бумаге – раньше ведь он писал иконы, образа, рисовал контуры с эстампов. Вскоре после поступления Репина в школу и недолгого рисования в классе орнаментов и масок наступил рождественский перерыв в занятиях. Все, что ученики рисовали в классах, оценивалось строгими учителями. Сначала Илья не нашел своей фамилии в списке. Но потом оказалось, что она стояла первой, а он от волнения просто ее не заметил.

Нельзя не отметить, какую роль в образовании Репина сыграл знаменитый русский художник Иван Николаевич Крамской.

Их первая встреча произошла в рисовальном классе. Позже Илья Ефимович вспоминал, что он увидел худощавого человека в черном сюртуке, входившего твердой походкой в класс, и никак не мог поверить, что это именно Крамской, ведь он представлял его себе совсем другим.

Худое скуластое лицо, черные гладкие волосы до плеч, жидкая бородка – так выглядел в то время Крамской. «Какие глаза! – восторгался Репин. – Не спрячешься, даром что маленькие и сидят глубоко во впалых орбитах; серые, светятся. Вот он остановился перед работой одного ученика. Какое серьезное лицо! Но голос приятный, задушевный, говорит с волнением… Ну и слушают же его! Даже работу побросали, стоят около, разинув рты, видно, что стараются запомнить каждое слово».

Остановившись перед работой Репина, Крамской заметил: «А, как хорошо! Прекрасно!» Потом поинтересовался: «Вы в первый раз здесь?» Затем он перешел к подробностям рисунка, отметил ошибки, дал Репину свой адрес и пригласил побывать у него.

Через несколько дней вечером Илья отправился на квартиру Крамского на Васильевском острове. Он позвонил, и ему ответили, что хозяина нет дома, но что через час он, вероятно, будет. Коротая время, Илья Ефимович бродил по бульвару Седьмой линии в надежде встретить Крамского, идущего домой. Потом он еще раз позвонил, но хозяина по-прежнему не было. Наконец, в третий раз его встретил Крамской и, улыбаясь, заметил: «А, знаю, знаю, вы приходили уже два раза. Это доказывает, что у вас есть характер – добиться своего».

Несмотря на позднее время, Крамской предложил Илье попить чаю и поговорить. За чаем он оживился, стал говорить о Христе. «Сначала я плохо понимал его, – признавался Репин. – Мне очень странным казался тон, которым он начал говорить о Христе: он говорил о нем, как о близком человеке. Но потом мне вдруг стала ясно и живо представляться эта глубокая драма на земле, эта действительная жизнь для других. «Да, да, конечно, – думал я, – ведь это было полное воплощение Бога на земле». И далее я был совершенно поражен этим живым воспроизведением душевной жизни Христа. И казалось, в жизнь свою я ничего интереснее этого не слыхал. Особенно искушение в пустыне».

Илья был глубоко потрясен беседой и долго оставался под впечатлением этого вечера. Он стал частым посетителем в доме Крамского. «Крамской бывал всегда так разнообразен и интересен в разговорах, что я часто уходил от него с головой, трещавшей от самых разнообразных вопросов, – вспоминал Илья Ефимович. – По вечерам он обыкновенно что-нибудь рисовал черным соусом: большею частью это были заказные портреты с фотографий».

Сдав осенью 1864 года вступительные экзамены, Репин поступил в Академию художеств. «Цепкость» молодого живописца, сумасшедшее трудолюбие и мечта о получении хорошего образования сделали его образцовым студентом. Первый год обучения Илья назвал «медовым годом счастья». За долгие годы мечтаний, стремлений, отчаяния он наконец попал в желанную среду, среду, в которой была возможность учиться, расти в духовном и профессиональном плане.

В середине шестидесятых годов XIX века академия была свободной, грязной, закоптелой, душной и тесной от разнородной толпы учащихся. В рисовальных классах нумерованных мест не хватало, ученики сидели даже на поленьях, кое-как положенных у самого пьедестала натурщика.

Однажды была задана тема: «Ангел смерти истребляет первенцев египетских». Репин задумал передать этот сюжет весьма реалистично. Вот как он об этом рассказывал: «Была, разумеется, изучена обстановка роскошных спален царевичей Египта: кровати их ставились на платформах из нескольких ступеней…

И вот я вообразил, как ночью ангел смерти прилетел к юноше-первенцу, спящему, как всегда, нагим, схватил его за горло, уперся коленом в живот жертвы и душит его совершенно реально своими руками. Мои эскизы не раз уже замечались товарищами, и этот при появлении вызвал большой интерес, но многие повторяли: “Однако за это достанется; эскиз, наверно, снимут и унесут в инспекторскую”».

Так и случилось. Целая серия эскизов была снята, и репинский в том числе. Илья уже стал побаиваться, что его накажут и переведут в вольнослушатели. Но инспектор сказал ему: «Совет заинтересовался вашим эскизом, и вам разрешается обработать его на медаль. Вот он. Ну, конечно, вы перекомпонуете слишком реально трактованную сцену. Ведь это дух – ангел смерти, зачем же ему так физически напрягать свои мускулы, чтобы задушить, – достаточно простертых рук. Но вы сами обдумайте, вы совершенно свободны трактовать как хотите, как вам представляется. Я только передаю вам мнение совета».

Репин выполнил этот эскиз и получил Малую серебряную медаль.

«Вообще с этих пор мне повезло, – признавался он. – После экзамена, когда залы были наполнены учениками всей Академии, массы галдели перед работами и перебегали от одной к другой, я частенько видел целую толпу перед своими эскизами и рисунками. Этюдов с натурщика масляными красками я написал очень мало, всего шесть этюдов. Весь день заниматься в Академии я уже не мог: для существования надо было исполнять кое-какие заказишки, бегать на уроки. Но этюды мои, за исключением первого, бывали всегда удостаиваемы близких номеров, и я скоро был удостоен Малой и Большой серебряными медалями, что давало право выступать на конкурс».

Обучаясь в Академии художеств у П. В. Васина, А. Т. Маркова, Репин охотно прислушивался к советам И. Н. Крамского, позже П. П. Чистякова, также он посещал рисовальные вечера Санкт-Петербургской артели художников. И практически все свои рисунки после академических экзаменов он приносил Крамскому. «Меткостью своих суждений он меня всегда поражал, – писал Илья Ефимович. – Особенно удивляло меня, как это, не сравнивая с оригиналом, он совершенно верно указывал мне малейшие пропуски и недостатки. Именно этот полутон был сильнее, это я уже заметил на экзамене, и глазные орбиты снизу, и нижняя плоскость носа – с плафона – действительно были шире. А вот ведь академические профессора-то, наши старички, сколько раз подходили, подолгу смотрели, даже карандашом что-то проводили по моим контурам, а этих ошибок не заметили, а ведь как это важно: совсем другой строй головы получается. Мало-помалу я потерял к ним доверие, интересовался только замечаниями Крамского и слушал только его».

Крамской был для Репина и внимательным учителем, и прекрасным собеседником. Часто, увлекаясь чем-нибудь, он рассказывал много интересного и важного. Однажды Крамской так живо, увлекательно и образно изложил теорию Дарвина о происхождении видов, что впоследствии, когда Илья Ефимович читал оригинал, он показался ему менее увлекательным, чем живой рассказ. «Почитайте-ка Гете, Шиллера, Шекспира, Сервантеса, Гоголя, – советовал Репину Крамской. – Настоящему художнику необходимо колоссальное развитие, если он сознает свой долг – быть достойным своего призвания».

Крамской считал, что русское искусство пребывает в рабстве у академии, а она сама является рабой западного искусства, и задача русских художников – освободиться от этого рабства. Репин разделял его взгляды, стремился быть достойным своего призвания.

В период учения Илья Ефимович общался с широким кругом демократически настроенной молодежи, был увлечен идеями Чернышевского. Через Крамского он сблизился с Петербургской артелью художников, бывал на ее «четвергах». Об отношении Репина к общественным событиям эпохи свидетельствует рисунок, на котором изображен Д. В. Каракозов перед казнью, 4 апреля 1866 года стрелявший в царя в Летнем саду в Петербурге, но промахнувшийся. По приговору суда Каракозов был повешен. Репин присутствовал на казни и нарисовал его портрет.

Вообще раннее творчество художника было весьма разносторонним. Он работал над академическими «программами» религиозного содержания, трактуя их более в психологическом, чем в возвышенно-отвлеченном духе. Такова картина «Иов и его друзья», отмеченная Малой золотой медалью. В свободное время Репин пробовал себя в бытовом жанре (свидетельством тому служит картина «Приготовление к экзамену»), писал портреты родных и друзей.

В то время Илья познакомился с художниками Василием Дмитриевичем Поленовым, Василием Максимовичем Максимовым, Константином Аполлоновичем Савицким. Общение с ними также имело влияние на его творческую судьбу.

Однажды Савицкий уговорил Репина поехать на пароходе вверх по Неве писать этюды. Илья Ефимович впервые выбрался за город, шумно восторгался Невой, роскошными особняками и дачами, расположенными на ее берегах, с удовольствием рассматривал пеструю праздничную толпу. А когда пароход уже приближался к берегу, эту нарядную картину заслонила другая, безрадостная, унылая… Репин даже не сразу понял, в чем дело, и спросил у Савицкого, что это. Ответ его потряс: «А! Это бурлаки бечевой тянут барку; браво, какие типы! Вот увидишь, сейчас подойдут поближе, стоит взглянуть…»

Репин вспоминает, что когда бурлаки приблизились, он действительно был потрясен: «О боже, зачем же они такие грязные, оборванные? У одного разорванная штанина по земле волочится и голое колено сверкает, у других локти повылезли, некоторые без шапок; рубахи-то, рубахи! Истлевшие – не узнать розового ситца, висящие на них полосами, и не разобрать даже ни цвета, ни материи, из которой они сделаны. Вот лохмотья! Влегшие в лямку груди обтерлись докрасна, оголились и побурели от загара… Лица угрюмые, иногда только сверкнет тяжелый взгляд из-под пряди выбившихся висячих волос, лица потные блестят, и рубахи насквозь потемнели… Вот контраст с этим чистым ароматным цветником господ!..»

«Вот невероятная картина! – воскликнул Илья Ефимович. – Никто не поверит! Люди вместо скота впряжены! Савицкий, неужели нельзя как-нибудь более прилично перевозить барки с кладями, например буксирными пароходами?». «Да, такие голоса уже раздавались, – заметил Константин Аполлонович, хорошо знавший жизнь. – Но буксиры дороги; а главное, эти самые вьючные бурлаки и нагрузят барку, они же и разгрузят ее на месте, куда везут кладь. Поди-ка там поищи рабочих-крючников! Чего бы это стоило!»

Увиденным Репин был поражен, он все думал о контрасте пестрой толпы и сборища обездоленных людей, вынужденных работать за гроши.

Размышляя о жестоком бурлацком труде, художник задумал написать картину о бурлаках. Он стал набрасывать эскизы, на которых была показана яркая толпа и на ее фоне – задавленные тяжелым трудом бурлаки. Но позже Илья Ефимович отказался от этого замысла.

Произошло это так. Его друг художник Федор Васильев, увидев эскизы «Бурлаков», сказал: «А, бурлаки! Задело-таки тебя за живое? Да, вот она, жизнь, это не чета старым выдумкам убогих старцев… Но, знаешь ли, боюсь я, чтобы ты не вдался в тенденцию. Да, вижу, эскиз акварелью… Тут эти барышни, кавалеры, дачная обстановка, что-то вроде пикника; а эти чумазые уж очень как-то искусственно «прикомпоновываются» к картинке для назидания: смотрите, мол, какие мы несчастные уроды, гориллы. Ох, запутаешься ты в этой картине: уж очень много рассудочности. Картина должна быть шире, проще, что называется – сама по себе… Бурлаки так бурлаки! Я бы на твоем месте поехал на Волгу – вот где, говорят, настоящий традиционный тип бурлака, вот где его искать надо…»

Репин прислушался к этим словам. К тому же Крамской тоже поддержал идею поездки на Волгу. Это удалось осуществить довольно скоро. Группа собралась немаленькая: Репин, его брат Василий, приехавший из Чугуева, Федор Васильев и художник Макаров.

Почти все лето 1870 года Репин провел на Волге – в Ширяевом буераке в пятнадцати верстах от Самары. Он окунулся в самую гущу быта бурлаков, написал множество эскизов, познакомился с одним из любимейших своих героев – бурлаком Каниным, которого назвал «вершиной бурлацкой эпопеи».

«Что-то в нем было восточное, древнее. А вот глаза, глаза! Какая глубина взгляда, приподнятого к бровям, тоже стремящимся на лоб… А лоб – большой, умный, интеллигентный лоб; это не простак», – писал Илья Ефимович о Канине.

Этот бурлак был человеком непростой судьбы. Расстриженный священник, он обладал философским складом ума, мудростью и могучей физической силой. На картине Репина личность Канина значительней всех, будто известно ему больше, чем остальным – не только подноготная жизни, но и та лучшая доля, то безоблачное счастье, о котором все грезят…

Когда художник писал этюды, свидетелей было немного – только бурлаки. Канин, прицепив лямку к барке и влезши в нее грудью, повисал, опустив руки, а Репин полностью погружался в работу, созерцая и копируя его колоритную внешность. Канин позировал серьезно, умело выносил непривычное положение, был невероятно терпелив.

Как-то один из бурлаков подошел к Репину и спросил: «Тиртисенью лессируете?» Илья Ефимович обомлел: «А вы что же, живописью занимаетесь?» Оказалось, что этот бурлак в свое время был отдан к иконописцу в ученье – писать образа.

На Канина художник смотрел влюбленными глазами. «…Вот история, вот роман! – писал он в своих воспоминаниях. – Да что все романы и все истории перед этой фигурой! Боже, как дивно у него повязана тряпицей голова, как закурчавились волосы к шее, а главное – цвет его лица! Что-то в нем восточное, древнее. Рубаха ведь тоже набойкой была когда-то: по суровому холсту пройдена печать доски синей окраски индиго; но разве это возможно разобрать? Вся эта ткань превратилась в одноцветную кожу серо-буроватого цвета… Я иду рядом с Каниным, не спуская с него глаз. И все больше и больше нравится он мне: я до страсти влюбляюсь во всякую черту его характера и во всякий оттенок его кожи и посконной рубахи. Какая теплота в этом колорите!»

Была в лице бурлака особая незлобивость человека, стоящего неизмеримо выше своей среды. Много лет спустя Илья Ефимович вспомнил Канина, когда увидел, как Лев Толстой в посконной, пропотелой насквозь рубахе проходил по борозде с сохой за лошадью.

На Волге Репин встретил и множество других ярких типов, послуживших прообразами для картины, среди них были мальчик Ларька, бывший моряк Илько, Константин (тот самый, что был в прошлом иконописцем) и многие другие.

Из этой поездки художник привез целый альбом рисунков и множество этюдов. «Этой картины еще не существовало, – вспоминает о «Бурлаках» Стасов, – а уже все, что было лучшего между петербургскими художниками, ожидало от Репина чего-то необыкновенного: так были поразительны небольшие этюды масляными красками, привезенные им с Волги. Что ни холст, то тип, то новый человек, выражающий целый характер, целый особый мир. Я живо помню и теперь, как вместе с другими радовался и дивился, рассматривая эскизы и этюды Репина в правлении Академии; там было точно гулянье, так туда толпами и ходили художники и останавливались подолгу перед этими небольшими холстами, привезенными без подрамников и лежавшими на полу».

Впервые Репин показал «Бурлаков» на выставке в Обществе поощрения художеств в 1871 году. Но художник остался недоволен своей работой: он еще раз съездил на Волгу и переписал картину. Ее замысел постепенно менялся, в результате осталась только песчаная отмель, раскаленная палящим солнцем, небо, вода и одиннадцать людей, труд которых ценится в гроши. Картина зазвучала как стон, как протяжная русская песня обездоленного народа.

Появление «Бурлаков» Репина пришлось на ту пору, когда революционно-демократическая интеллигенция России горячо протестовала против нового закабаления крестьян, которое последовало за аграрной реформой 1861 года. Вся Россия знала знаменитые некрасовские строки: «Выдь на Волгу: чей стон раздается над великою русской рекой? Этот стон у нас песней зовется – то бурлаки идут бечевой…»

Правда, замысел картины Репина не был навеян этими некрасовскими строками. Художник позже признавался, что «Размышления у парадного подъезда» Некрасова он прочел только через два года после написания картины. Но это лишь подтверждает тот факт, что сходные идеи просто витали в воздухе. Стихи и картина слились воедино, поскольку говорили об одном и том же, вызывали одинаковые эмоции, звучали в унисон.

В «Бурлаках на Волге» с полной силой проявился живописный гений Репина. Всех поразил удивительный солнечный колорит картины. Художник сумел передать ощущение знойного летнего дня, безбрежной речной шири и трагедию людей, низведенных до положения вьючных животных, но не сломившихся, все еще надеющихся на другую жизнь…

Репин любил этих людей. Для каждого он тщательно продумал позу, выражение лица, жест, малейшую черту характера. Впереди всей группы – два «коренника», широкоплечие вожаки, с натруженными сильными руками, за ними бредут безучастный ко всему худощавый белорус, покуривающий трубку, отставной солдат, цыган и в центре – совсем еще юный парень, который безумно устал от тяжелой лямки. Все они проходят «крупным планом», слитые в четкую, строгую композицию. Глядя на картину, зритель как бы сам чувствует тяжесть бурлацкой лямки, давящей на этих сильных людей. Репин возвеличил своих героев, воспел их как людей высокой душевной красоты и физической силы.

«Никогда еще горькая судьба вьючного людского скота не представала перед зрителем на холсте в такой страшной массе, в таком громадном пронзительном аккорде, – писал В. В. Стасов. – Эти одиннадцать человек, шагающих в одну ногу, натянувши лямки и натужившись грудью, что это за людская мозаика с разных концов России!.. Это могучие, бодрые, несокрушимые люди, которые создали богатырскую песню «Дубинушку»: «Эй, ухнем, эй, ухнем, айда, айда», – под грандиозные звуки которой, быть может, еще много поколений пройдет у нас, только уже без бечевы и лямки. Все это глубоко почувствовала вся Россия, и картина Репина сразу сделалась знаменита повсюду».

Стасов назвал «Бурлаков на Волге» первой картиной всей русской школы. «Она сделалась для нашего поколения такой же знаменитостью, какой для предыдущего был “Последний день Помпеи”», – утверждал он.

Но и критиков картины было множество. Консерваторы из академического лагеря называли ее «величайшей профанацией искусства», консервативные газеты возмущались «простонародностью» сюжета, его «лапотностью».

«Бурлаки на Волге» привлекли внимание Павла Михайловича Третьякова – российского предпринимателя и мецената, собирателя произведений русского изобразительного искусства. Именно благодаря этой картине они с Репиным и познакомились. Но «Бурлаки», к великому огорчению Ильи Ефимовича, попали не к Третьякову. Картина была куплена по предварительному условию великим князем Владимиром Александровичем: будучи вице-президентом Академии художеств, великий князь по должности обязан был «поощрять таланты». Третьяков был вынужден уступить картину князю, сам же купил другой вариант «Бурлаков», написанный Репиным тогда же.

Восторженно принял «Бурлаков» Достоевский: «Чуть только я прочел в газетах о бурлаках господина Репина, то тотчас же напугался. Даже самый сюжет ужасен: у нас как-то принято, что бурлаки более всего способны изображать известную социальную мысль о неоплатном долге высших классов народу…К радости моей, весь страх мой оказался напрасным: бурлаки, настоящие бурлаки и более ничего. Ни один из них не кричит с картины зрителю: «Посмотри, как я несчастен и до какой степени ты задолжал народу!» И уж это одно можно поставить в величайшую заслугу художнику».

Время работы Репина над картиной «Бурлаки на Волге» совпало со сроком окончания учебы в академии, и он должен был писать картину на соискание премии – первой золотой медали. Тема была библейская – «Воскрешение дочери Иаира». Победитель награждался Большой золотой медалью и правом шесть лет жить за границей на казенный счет.

Главными претендентами на Большую золотую медаль были два друга: Илья Ефимович Репин и Василий Дмитриевич Поленов. Они познакомились еще на уроках рисования с натуры. «Поленов, – вспоминал Илья Ефимович, – очень любил плафон и всегда отдавал не имевшему места свой номер в бельэтаже. На скамьях амфитеатра полукругом сидело более полутораста человек. Но тишина была такая, что скрип ста пятидесяти карандашей казался концертом кузнечиков, сверчков или оркестром малайских музыкантов».

Кроме страсти к учебе и одинакового возраста (и Поленов, и Репин родились в 1844 году), у них не было ничего общего – они были совершенными противоположностями. Репин был невысок, быстр в движении, темпераментен, а Поленов напротив – высок, спокоен и рассудителен. Сын военного поселенца из Харьковской губернии, приехавший в столицу со ста рублями, был явно не ровней коренному петербуржцу из дворянской семьи. Отец Поленова был известным дипломатом и археологом, а сам Василий Дмитриевич параллельно с академией учился в университете на юриста.

Оба претендента стали работать над картинами.

Предложенный сюжет был непростым и требовал большого душевного напряжения и жизненного эмоционального опыта. По сказанию святых Евангелистов, Иисус Христос во время земной своей жизни воскресил трех умерших: дочь Иаира, сына вдовы Наинской и Лазаря. Иаир был начальником синагоги, его двенадцатилетняя дочь заболела. Он пошел к Иисусу и попросил вылечить ее: «Приди и возложи на нее руку, и она будет жива». Иисус тотчас же отправился к больной, но по дороге им встретился слуга, который сказал Иаиру: «Дочь твоя скончалась, не беспокой Учителя». Иаир был потрясен этим известием, но Иисус сказал ему: «Не бойся, только веруй, и спасена будет». Иисус пришел в дом Иаира, увидел в нем смятение и плачущих и сказал: «Что смущаетесь и зачем плачете? Девица не умерла, но спит». Многие из присутствовавших не поверили Учителю, потому что твердо знали, что девочка скончалась.

Иисус выслал всех из комнаты, кроме троих учеников – Петра, Иакова и Иоанна, и отца с матерью. Он подошел к умершей, взял ее за руку и громко сказал: «Девица, тебе говорю, встань!» И произошло чудо – девочка встала. Иисус Христос строго приказал родителям воскресшей не говорить никому об этом, но слух о воскрешении дочери Иаира скоро разнесся по всей стране.

Картину на такой сюжет мог писать только художник, знающий, что такое смерть близкого человека, каковы чувства и переживания, связанные с этим горем.

Василий Дмитриевич Поленов по тем временам не имел еще такого печального опыта и сразу же решил отказаться от изображения мертвой девушки, а выбрал само мгновение чуда. На его картине уже ожившая девочка держит за руку Иисуса, а удивленные присутствующие, среди которых мать и отец, радостно смотрят на них.

Репин же построил картину иначе. Сначала он долго занимался композицией, переставлял фигуры, изменял их движение и главным образом искал красивые линии и классические формы. Но все, что получалось, художника не удовлетворяло, у него даже появились мысли бросить и картину, и академию.

Но однажды, когда до конкурса оставалось уже совсем немного времени, Илья Ефимович, возвращаясь от Крамского, вдруг совершенно ясно увидел, какой должна быть эта картина. На него нахлынуло то настроение, которое он переживал, когда умерла сестра Устя. Он вдруг снова ощутил эту трагедию, вспомнил, как это поразило всю семью, все как-то потемнело, сжалось в горе, давило.

Наутро Репин без сожаления стер тряпкой всю свою предыдущую четырехмесячную работу, взял уголь и стал писать заново. «Холст начал втягивать меня своим мрачным тоном. К вечеру моя картина была уже столь впечатляюща, что у меня самого проходила какая-то дрожь по спине», – признавался художник. Чтобы постоянно пребывать в нужном трагическом состоянии, он просил брата Василия, ученика консерватории, играть ему Бетховена: «Музыка переносила меня к моему холсту, я наслаждался этими звуками до бесконечности, они трогали меня до слез».

Илья Ефимович вспоминал впоследствии, что когда он делал подмалевок картины, располагая основные массы светотени, то «общее впечатление было почти “музыкальным”». Он сумел сохранить эту музыкальность и в дальнейшем как в расположении света и тени, так и в красочной гамме картины и в ее ритмическом построении.

Дочери Иаира было всего двенадцать лет, сестра Ильи Ефимовича Устя умерла почти в том же возрасте. Репин был поражен самой мыслью: как мало, в сущности, изменились люди со времен Христа – по-прежнему «знают», что есть смерть, и не верят в Воскресение, горько усмехаются, когда им говорят о вечной жизни. А на картине Ильи Ефимовича Иаир пытается верить изо всех сил. Но – только он один. На лицах его родственников нет никакой надежды: «Незачем было приходить! Девочка все равно уже умерла».

Картина как бы разделена на две части – светлую у изголовья девочки, где стоит Иисус, и темную – где находятся удрученные родственники. Это свет надежды на Воскресение и мрак смерти, которую невозможно преодолеть…

Репин увидел сюжет картины как реальную сцену смерти близкого человека, наполнив евангельское событие собственными трагическими воспоминаниями.

Окончить картину к сроку Илья Ефимович не успел. Но и в таком виде она произвела потрясающее впечатление на конкурсе. В ее высокой оценке сходились и профессора академии, и противники академической живописи. Эта картина, равно восхищавшая профессоров-академиков и художников-передвижников, была признана лучшей из дипломных живописных работ, и Репин был удостоен за нее высшей награды – первой золотой медали.

Поленов вспоминал: «Я прошел в мастерскую к Репину и сел на кушетку в ожидании судьбы». Тут дверь распахнулась, и вошел их общий друг: «Ну, братья, поздравляю!» Оба художника получили Золотые медали и оба могли ехать за границу.

После «Дочери Иаира» Репин долго не брался за религиозные сюжеты. Он объяснял это тем, что такие сюжеты далеки от современности, а люди плохо знают Евангелие и не понимают его. Возможно, Репин был прав. Крамской, написавший «Христа в пустыне», был почти не понят, Достоевский, опубликовавший «Бесов», назван сумасшедшим, а репинские «Бурлаки» висели в бильярдной комнате великого князя, и он жаловался художнику, что стена вечно пуста, потому что картину постоянно просят на разные европейские выставки.

Но тем не менее, именно «Воскрешение дочери Иаира» стала судьбоносной картиной в жизни Репина. Он завершил учебу в академии и теперь мог жениться.

Когда Илья Ефимович учился в Академии художеств, он познакомился и подружился с сыном известного архитектора Шевцова Алексеем. Приятели много времени проводили вместе. Сестра Алексея – Вера Шевцова охотно и с завидным терпением позировала Репину.

Так случилось, что в семье профессора архитектуры Шевцова Илье Репину в невесты прочили старшую дочь, и было непонятно, почему жених медлит с предложением. А Илья Ефимович был тайно влюблен в младшую Шевцову – Веру. Они познакомились, когда ей было всего девять лет. Теперь она стала шестнадцатилетней девушкой, но родители все еще считали ее ребенком. Репин решил, что сделает ей предложение только тогда, когда закончит академию. Каково же было изумление семьи, когда заканчивающий учебу художник сделал предложение младшей дочери архитектора, еще не окончившей институт, совсем по виду девочке. (Кстати, старшая сестра спустя несколько лет вышла замуж за младшего брата художника – оркестранта петербургского оперного Мариинского театра).

Вскоре после окончания академии, в феврале 1872 года Репин женился на семнадцатилетней Вере Шевцовой. Он очень любил ее, о чем свидетельствует в том числе и известный портрет, написанный им в 1869 году, на котором тогда еще четырнадцатилетняя Верочка сидит в кресле, устремив на зрителя проникновенный взгляд своих больших выразительных темных глаз.

Вера была благодарной слушательницей Репина, вдумчиво относилась к рассуждениям художника об искусстве, разделяла его интересы. Она была натурой творческой, немного лепила и рисовала. Эта девочка-подросток была для Репина очень близким и родным по духу человеком. Постепенно Илья Ефимович привык к ее обществу и тосковал, когда они подолгу не виделись. В такие моменты он писал ей нежные письма.

Молодые обвенчались 11 февраля 1872 года, а осенью в семье появилась дочь, которую назвали Верой. Через два года, уже в Париже родилась Надя, а позже – Юрий и Татьяна. Репин очень нежно относился к своим детям и делал все, чтобы они были счастливы. Он очень любил рисовать своих домашних. Есть полотна, на которых изображена уставшая к вечеру от бесконечных хлопот молодая мама, маленькая черноволосая «парижанка» Наденька. Эти картины наполнены домашним покоем и уютом, насыщены тихим светом семейного счастья.

В 1873 году вместе с женой и недавно родившейся дочерью Верочкой Илья Ефимович в качестве пенсионера академии отправился за границу – в Париж.

На протяжении всей своей жизни Репин был примером беззаветной преданности искусству. Художник признавался: «Искусство я люблю больше добродетели… Люблю тайно, ревниво, как старый пьяница, – неизлечимо. Где бы я ни был, чем бы ни развлекался, как бы ни восхищался, чем бы ни наслаждался, – оно всегда и везде в моей голове, в моем сердце, в моих желаниях – лучших, сокровеннейших. Часы утра, которые я посвящаю ему, – лучшие часы моей жизни. И радости, и горести – радости до счастья, горести до смерти – все в этих часах, которые лучами освещают или омрачают все прочие эпизоды моей жизни».

Основное место, где Репин живет и работает за границей, – это Франция, Париж. Здесь он написал картины «Парижское кафе» и «Садко», сделал ряд пейзажных этюдов. Много внимания уделял художник изучению работ старых европейских мастеров и молодых французских импрессионистов.

Репин с увлечением пишет пейзажи. Общение с природой приносит художнику подлинную радость и творческие удачи.

К таким удачам искусствоведы относят небольшой этюд «Дорога на Монмартр в Париже», построенный на благородном соотношении серебристо-серых тонов. Живой непосредственностью, свежестью, сочностью живописи привлекает написанный тогда же портрет двухлетней дочери Репина – Веры.

Приступая к работе над картиной «Садко», Репин писал Стасову: «Сообщаю Вам под глубочайшим секретом тему будущей моей картины: Садко богатый гость на дне морском; водяной царь показывает ему невест. Картина самая фантастичная, от архитектуры до растений и свиты царя». Художник сам дал объяснение своей живописной легенде о Садко, попавшем в морское царство: это новгородский купец выбирает себе в невесты молодую русскую девушку среди иноплеменных красавиц всех других стран. Понятно, что свое, родное, русское для Репина всегда ближе и лучше.

Искусствоведы отмечали, что в картине есть зрелое мастерство и патриотическое чувство к России, но нет творческого раскрытия предмета изображения, где бы талант Репина мог проявить себя по-настоящему. Эта картина говорит о том, что художнику уже под силу совершать небывалое, но это только предчувствие.

Художник выставил своего «Садко» в парижском Салоне в 1876 году. За границей картина успеха, понятное дело, не имела, зато в России она была куплена наследником престола, будущим императором Александром III, а Илья Ефимович за «Садко» получил звание академика.

Репин был убежден, что только на родине он может плодотворно работать и получить признание. Около трех лет художник провел в Париже, но его тянуло домой, в Россию, он писал своему другу искусствоведу Стасову: «Учиться нам здесь нечему… у них принцип другой, другая задача, миросозерцание другое». Вместе с тем, художник признавался, что он «ужасно заинтересован Парижем, его вкусом, грацией, легкостью, быстротой и этим глубоким изяществом в простоте».

Крамской был недоволен позицией Репина: «Я одного не понимаю, как могло случиться, что Вы это писали?.. Я думал, что у вас сидит совершенно окрепшее убеждение относительно главных положений искусства, его средств и специальная народная струна… Человек, у которого течет в жилах хохлацкая кровь, наиболее способен… изображать тяжелый, крепкий и почти дикий организм, а уж никак не кокоток». «Никогда, сколько мне помнится, я не давал клятву писать только дикие организмы, – отвечал Репин, – нет, я хочу писать всех, которые произведут на меня впечатление». Он считал, что художник имеет право на творческую свободу.

Репину была свойственна широта интересов. В одно и то же время он способен был работать над очень разными картинами, делая их в различной манере. За это Илью Ефимовича упрекали в художественной неразборчивости: «Сегодня он пишет из Евангелия, завтра народную сцену на модную идею, потом фантастическую картину из былин, жанр иностранной жизни, этнографическую картину, наконец, тенденциозную газетную корреспонденцию, потом психологический этюд, потом мелодраму либеральную, вдруг из русской истории кровавую сцену и т. д. Никакой последовательности, никакой определенной цели деятельности; все случайно и, конечно, поверхностно…» На что Репин отвечал: «Что делать, может быть, судьи и правы, но от себя не уйдешь. Я люблю разнообразие».

Три года пребывания в Италии и Франции для художника не прошли даром. Здесь он окончательно осознал свое предназначение. Репин чутко и жадно улавливал в искусстве Франции все, что ему было необходимо. Созданные там работы убедительно говорят об этом: пейзажные этюды «Окраина Парижа», «Лошадь для сбора камней в Вёле», уже упоминавшаяся «Дорога на Монмартр», этюды к картине «Парижское кафе». Но вот что Илья Ефимович писал из Италии Стасову летом 1873 года: «Нет, я теперь гораздо больше уважаю Россию! Вообще поездка принесет мне так много пользы, как я и не ожидал. Но долго здесь не пробуду. Надо работать на родной почве. Я чувствую, во мне происходит реакция против симпатий моих предков: как они презирали Россию и любили Италию. Так мне противна теперь Италия с ее условной до рвоты красотой».

А вот письмо из Парижа от 26 января 1874 года: «Не знаю других сфер, но живопись у теперешних французов так пуста, так глупа, что сказать нельзя. Собственно, сама живопись талантлива, но одна живопись, содержания никакого… Для этих художников жизни не существует, она их не трогает. Идеи их дальше картинной лавочки не поднимаются».

Акaдeмия xyдoжecтв пocлaлa Репина за рубеж для «осознания красоты европейской живoпиcи, европейской природы», но в любой стране он видел, «как тяжeлo лeжит paбoтa нa кaждoй coгнyтoй cпинe». «В самом деле, – писал он Крамскому, – мы eдeм cюдa иcкaть идeaльнoгo пopядкa жизни, cвoбoды, гpaждaнcтвa, и вдpyг – в Beнe, нaпpимep, oдин тщeдyшный чeлoвeк вeзeт нa тaчкe пyдoв тpидцaть бaгaжy, вeзeт чepeз вecь гopoд (знaeтe вeнcкиe кoнцы!), oн yжe cнял cюpтyк, xoтя дoвoльнo xoлoднo, pyки eгo дpoжaт, и вcя pyбaшкa мoкpa, вoлocы мoкpы, oн и шaпкy cнял… лoшaди дopoги». Cлoвoм, Peпин вcюдy нaxoдил бypлaкoв – и в Poccии, и в Итaлии, и в Aвcтpии. Он ощущал тяжесть чyжoй paбoты так, бyдтo этa paбoтa лeжит нa его плeчax, бyдтo oн caм, зaмeняя лoшaдь, вeзeт в тaчкe чepeз вcю Beнy тpидцaтипyдoвыe гpyзы. Это пoвышeннaя зopкocть, умение чувствовать тяжесть чyжoгo бpeмeни, чyжoгo тpyдa cдeлaлa Репина пoдлинным художником. Однако он сам инoгдa нe зaмeчaл в ceбe этoгo кaчecтвa и cчитaл, что всецело находится вo влacти эcтeтизмa.

В 1876 году Илья Ефимович раньше срока вернулся в Россию и поселился в Чугуеве, а через год семья переехала в Москву.

По пути из Парижа Репины на короткое время остановились в Петербурге, где появилась очаровательная картина «На дерновой скамье», вся пронизанная светом, ощущением покоя и счастья. На ней изображена жена художника В. А. Репина с дочерьми, ее родители и брат с супругой. «На дерновой скамье» – это групповой портрет в пейзаже, о котором художник И. Э. Грабарь написал, что эта блестящая по мастерству, свежая и сочная картина принадлежит к лучшим пейзажным мотивам, когда-либо написанным Репиным.

Пленэрная живопись, свободная, преисполненная своеобразного изящества, свидетельствовала о профессиональном мастерстве молодого художника, а по настроению, полному тихой радости и спокойствия, картина отражала душевное состояние Репина, лишь недавно оказавшегося на родине после нескольких лет разлуки.

Но художник стремился в родные места – в Чугуев. Из блестящего Парижа, столичного Петербурга – в далекую глухую провинцию… Именно она была так желанна и так необходима Репину.

Илья Ефимович с удовольствием окунулся в самую гущу народной жизни. «Свадьбы, волостные собрания, ярмарки, базары – все это теперь оживленно, интересно и полно жизни», – писал он Стасову.

Обилие образов, сюжетов, новых тем буквально захлестнуло художника. Он работал много и очень плодотворно. Именно здесь, в Чугуеве, окончательно сложилось то направление в творчестве Репина, которое было намечено в «Бурлаках» и давало основание считать его художником истинно национальным и глубоко народным. О великой народности Репина говорят его портреты мужиков: «Мужичок из робких», «Мужик с дурным глазом». Таких образов в русской живописи еще не было.

На картине «Мужичок из робких» изображен человек сложного характера и непростой судьбы – загадочная крестьянская душа. Авторское отношение в картине как будто отсутствует, автор ничего не навязывает зрителю, он словно говорит: «Вот интересный человек, я сам еще не ведаю его тайн, давайте вместе попытаемся разгадать их». Эта картина – один из шедевров Репина, яркий пример русского психологического портрета. За внешним обличием бедного крестьянина, запуганного, сгорбившегося под ударами судьбы, скрывается сильный, порой непредсказуемый характер человека, способного на протест. Не случайно критик В. В. Стасов дал другое название этому портрету – «Мужичок разбойничек».

На картине «Мужик с дурным глазом» тоже предстает незаурядная личность. Репин интуитивно чувствовал и понимал мир простого крестьянина, простого мужика. Недаром позже Лев Толстой скажет, что Репин «лучше всех русских художников изображает народную жизнь».

В Чугуеве Илья Ефимович написал еще один замечательный портрет – «Протодиакон». Художник так охарактеризовал свой живописный персонаж: «А тип преинтересный! Это экстракт наших дьяконов, этих львов духовенства, у которых ни на одну йоту не попадается ничего духовного – весь он плоть и кровь, лупоглазие, зев и рев бессмысленный, но торжественный и сильный, как сам обряд в большинстве случаев. Мне кажется, у нас дьяконы есть единственный отголосок языческого жреца славянского еще, и это мне всегда виделось в моем любезном дьяконе, как самом типичном, самом страшном из всех дьяконов. Чувственность и артистизм своего дела, больше ничего!»

Моделью для картины послужил дьякон соборной церкви Чугуева Иван Уланов. Интресно, что этот портрет первоначально был задуман Репиным как этюд для дьякона в картине «Крестный ход в дубовом лесу», но в процессе работы он приобрел значение полноценного картинного образа.

В отличие от портретов крестьян портрет протодиакона воплотился в образе поистине монументальном: мощный торс, большие сильные руки, пышущее жаром старческое лицо в венце седых волос, взлетающие вверх черные брови, пронзительный хищный взгляд, словом, это сложная личность, обреченная на духовное лицемерие. Мусоргский сравнивал репинского «Протодиакона» со своим и пушкинским Варлаамом.

Восхищение Репина характерностью и выразительной силой натуры сказалось в темпераменте, с которым был написан «Протодиакон». Илья Ефимович до этого не писал так широко и сочно. В изображении лица и рук протодиакона Репин великолепно передает натуру: некоторую опухлость щек, струящуюся массу седых волос бороды, узловатость рук. Это та живописная манера, в которой художник будет затем долго работать, характеризующаяся большой экспрессивностью выражения эмоций, тяготением к чувственному выявлению духовной жизни изображаемых персонажей. Именно в этой манере он напишет картины «Царевна Софья» и «Иван Грозный», портреты Забелина, Пирогова, Стрепетовой.

Чугуевские портреты были как бы проверкой сил перед работой над картиной «Крестный ход» – одного из центральных произведений в творчестве Репина. Замысел ее был грандиозен. Под палящими лучами солнца по пыльной дороге мимо срубленной рощи, на месте которой торчат одни пеньки, движется процессия с хоругвями. В огромном шествии художник отчетливо показывает каждое лицо, и не только главных героев, но и дальних планов, причем все образы даны психологически глубоко. Каждый персонаж картины живет своей жизнью и в то же время является органичной частью целого.

Толпа кажется бесконечной, будто перед нами в движении вся Россия, весь многомиллионный русский народ. Все вместе единым нескончаемым потоком устремлены к неведомой цели. У зрителя возникает образ великой страны и ее великого исторического пути, по которому она идет. Зачем? Куда?

Репин показал публике «Крестный ход в Курской губернии» только в 1883 году. Современники увидели в картине правдивый образ пореформенной России и высоко оценили ее. Третьяков купил это полотно для своей галереи.

Как уже упоминалось, из Чугуева семья Репиных переехала в Москву. Город поначалу очень понравился Илье Ефимовичу своей патриархальностью и стариной. Многие картины, созданные в этот период, навеяны московской атмосферой тех лет.

В 1878 году Репин писал Стасову: «Я все езжу и хожу пешком по окрестностям Москвы. Какие места на Москве-реке! Какие древности еще хранятся в монастырях…»

Безусловно, Репину лучше работалось на родине!

Семье тоже было хорошо в Москве. Жена Репина, Вера Алексеевна, после целого утомительного дня, уложив свою ватагу ребят, встречала мужа: «И вот придет Илья, начнет рассказывать о своей работе в тот день над своими картинами – и усталость моя мгновенно исчезает. Ложусь спать счастливая, полная энергии на будущий день. Тогда я забываю и свое, надоевшее мне лицо, которое утром, когда я причесывалась, приводило меня, в зеркале, прямо в отчаяние своей некрасивостью». На самом деле Вера Алексеевна была очень мила и для многих знакомых семьи осталась идеалом душевной женственности, идеалом подруги художника.

После посещения Новодевичьего монастыря и знакомства с судьбой царевны Софьи, жившей тут в заключении, после осмотра ее кельи с окнами, затянутыми решетками, где она томилась долгие годы, Репин решил писать картину на историческую тему – «Царевна Софья в Новодевичьем монастыре». Он работал с историческими материалами, проводил много времени в Оружейной палате, изучал предметы и обстановку XVII века, а после этого приступил к созданию сюжета картины.

Опальная царевна изображена Репиным в трагический момент ее жизни – уже десять лет она находится в заточении. В 1698 году стрельцы подняли восстание в пользу бывшей правительницы, которое было подавлено ее братом Петром с чудовищной жестокостью. Он приказал казнить всех участников мятежа, и 195 стрельцов были повешены непосредственно у стен монастыря, а трое – прямо под окнами Софьи. Репин показывает зрителю сестру Петра в ту минуту, когда надежда уже покинула ее, Софья понимает, что не сможет вернуть себе ни власть, ни свободу.

Мастер психологического портрета, художник писал Софью с трех разных женщин: одна позировала, когда он рисовал фигуру, у матери художника Серова он взял устремленный прямо перед собой напряженный взгляд, в котором ярко выражена вся безнадежность положения царевны, а последней натурщицей была домашняя портниха. Репина привлекло ее лицо с красивым разрезом глаз, нахмуренными вразлет бровями, с выражением грубоватой решительности и жестокости.

Софья на картине полна бессильного бешенства. С большой выразительностью изображает Репин гневное лицо царевны с нахмуренными бровями, широко раскрытыми глазами, раздувающимися ноздрями и плотно сжатыми губами. Судорожно скрещены на груди руки, и вся ее застывшая фигура выражает скованную силу и энергию. По словам Крамского, которому эта картина нравилась даже больше, чем «Бурлаки», Софья походит здесь на запертую в железной клетке тигрицу.

Картина была окончена в 1879 году и стала первым историческим полотном Репина.

В 1882 году семья художника переезжает в Петербург, где в течение следующих нескольких лет Илья Ефимович напишет свои главные шедевры, оказавшие огромное влияние на всю последующую историю русской живописи. Глядя на произведения Репина, на тщательность их отделки, понимая разнообразие затронутых им тем, трудно поверить, что все это мог написать один человек. Работал Илья Ефимович всегда неистово, с великой страстью.

Корней Иванович Чуковский писал: «В течение многих лет я был завсегдатаем в мастерской Репина и могу засвидетельствовать, что он буквально замучивал себя работой до обморока, что каждая картина переписывалась им вся, без остатка, по десять-двенадцать раз, что во время создания той или иной композиции на него нередко нападало такое отчаяние, такое горькое неверие в свои силы, что он в один день уничтожал всю картину, создававшуюся в течение нескольких лет, и на следующий день снова принимался, по его выражению, «кочевряжиты» ее».

Почти вся сознательная жизнь Ильи Ефимовича непосредственно связана с Товариществом передвижных художественных выставок – творческого союза, объединившего на реалистической платформе все крупнейшие силы русского изобразительного искусства второй половины XIX века, или с людьми, создавшими это объединение. Появление репинских картин на ежегодных выставках этого объединения каждый раз становится настоящим событием общественной и художественной жизни. Репин начал выставляться в Товариществе с 1874 года, а в 1878 году был избран его членом. Затем он шел вместе с передвижниками в течение долгих десятилетий. Правда, отношения их не были ровными. В 1887 году Репин выбыл из Товарищества на год. Более длительным был выход в 1891 году – Илья Ефимович вернулся в объединение только семь лет спустя. Но даже выходя из Товарищества, Репин всегда оставался в среде передвижников, продолжал почти ежегодно участвовать на выставках общества. С передвижниками он был и в трудные 1900-е и 1910-е годы. Даже жизненный путь его сходен с путем большинства передвижников.

В разгар народнического движения Илья Ефимович пишет несколько картин, посвященных революционерам, в которых он видел одиноких фанатиков. Репин попытался создать образ борца с самодержавием, героически непреклонного, но в то же время трагически отчужденного от обычной жизни.

Картина «Не ждали», вероятно, самое значительное произведение Репина на революционную тематику. Художник изобразил революционера, возвратившегося в родной дом из ссылки. Он не уверен, узнают ли его близкие, примут ли отца, отсутствующего много лет, дети.

Репину удалось мастерски передать сложную гамму разнообразных чувств: испуганно смотрит на незнакомого мужчину девочка (ясно, что когда отца забрали, она была слишком мала и потому забыла его), изумлением полны глаза жены, сидящей у рояля, а на лице мальчика – радостная улыбка, говорящая о том, что ребенок догадался, кто стоит перед ним.

Репин написал эту картину очень быстро, буквально на одном дыхании, однако затем стал ее изменять. По первоначальному замыслу его герой должен был иметь мужественный облик, но потом художник решил показать не это, а муки и душевные переживания человека, на много лет оторванного от родного дома и семьи.

Известно, что Репин трижды переписывал лицо и наклон головы входящего, придавая ему то более возвышенное, героическое и прекрасное, то более страдающее и усталое выражение. Наконец, в последнем, четвертом варианте он добился правильного решения, сообщив энергичному лицу и всему облику возвратившегося выражение неуверенности, сочетая в его лице героизм и страдание одновременно.

Картина имеет два варианта. Первый, относящийся к 1883 году, был начат Репиным на даче в Мартышкине, под Петербургом. Комнаты этой дачи и изображены на картине. Интересно, что в первом варианте картины в семью возвращалась девушка, а ее встречала женщина и две другие девушки, предположительно сестры.

Этот первый вариант полотна Репин писал прямо с натуры, у себя на даче, разместив в комнате в качестве действующих лиц своих родных и знакомых. Они же послужили моделями и для большой картины: жена возвратившегося героя картины написана с жены художника и с В. Д. Стасовой, старуха мать – с тещи, Шевцовой, девочка за столом – с Веры Репиной, мальчик – с С. Костычева, горничная в дверях – с прислуги Репиных.

«Не ждали» – выдающаяся картина Репина по красоте и мастерству ее живописного решения. Она написана в технике пленэра, полна света и воздуха, в ней звучит лирическая нота.

По сути, Репин был первым художником, обратившимся к теме революционно-народнического движения. Революционеры периода «Народной воли» предстают на репинских полотнах непреклонными борцами с самодержавием. Под впечатлением революционной борьбы народников Репин написал восемь картин. Три из них – «Под конвоем», «Экзамен в сельской школе», «Арест пропагандиста» – отразили «хождение в народ», а остальные – борьбу «Народной воли»: «Отказ от исповеди перед казнью» (первоначальное авторское название «Исповедь»), «Иван Грозный и сын его Иван», «Сходка», «В одиночном заключении», «Не ждали».

В картине «Отказ от исповеди», небольшой по размерам и очень сдержанной по цвету, Репин рисует образ революционера.

В сырой и темной тюремной камере, на тонущей в предрассветных сумерках железной койке сидит узник в сером арестантском халате. Перед ним – тюремный священник с крестом в руках, пожилой, потухший, привыкший к своей жуткой обязанности провожать на смерть людей, приговоренных к казни. Ни трагических жестов отчаяния и гнева, ни напряженных контрастов цвета, только на лице узника читаются одновременно смертельная тоска, гордость и достоинство, несломленная воля и уверенность в истинности избранного пути. Позой, скрещенными руками, выражением лица отвергает он последнюю исповедь.

Своего героя Репин не выдумал. В те годы проходили громкие процессы землевольцев, народовольцев, террористов, то и дело появлялись сообщения о новых покушениях на царя, губернаторов, жандармских генералов, о судебных процессах и жестоких приговорах, побегах с каторги, самоубийствах, смертных казнях, отказах осужденных от последней исповеди и причастия… Очень популярной в радикальных кругах была драматическая поэма Минского (псевдоним Н. М. Виленкина) «Последняя исповедь», опубликованная в первом номере газеты «Народная воля» за 1879 год. Она-то и вдохновила И. Е. Репина на создание картины «Отказ от исповеди».

Поэма «Последняя исповедь» имела подзаголовок – «Посвящается казненным». Вот сцена из нее.

Тюремный каземат. Утро. Священник обращается к заключенному: «Я мир душе твоей несу. Покайся, сын, в грехах…»

В ответ он слышит: «Я не совсем бессилен, – умереть осталось мне, и грозное оружье я на врагов скую из этой смерти… Я кафедру создам из эшафота и проповедь могучую безмолвно в последний раз скажу перед толпой! Как надо жить, тебя не научил я, но покажу, как надо умирать». И, обращаясь к священнику, осужденный говорит: «Из всех врагов – презреннейшие – вы! Трусливые, со сладкими глазами, изменники, лжецы и лицемеры!»

Все это повлияло на Репина, отразилось в его картине. Спустя много лет Стасов писал Илье Ефимовичу: «Я помню, как мы с Вами вместе, лет десяток тому назад, читали «Исповедь» и как мы метались, словно ужаленные и чуть не смертельно пораненные… Ну, вот у такого чувства и бывают такие художественные всходы потом. Все остальное без такого «ужаления» ложь, вздор и притворство в искусстве».

Репин не забыл того впечатления, которое произвела на него «Последняя исповедь», не случайно картину «Отказ от исповеди» он подарил поэту Н. Минскому, написавшему эту поэму.

Художник не был революционером в жизни, но с народниками его объединяла ненависть к деспотизму, самодержавию, официально-казенной церкви. Репин разделял идеалы свободолюбия, патриотизма, готовности к смерти и мукам во имя правды, добра и справедливости. Так что он не случайно написал эти картины, и они стали его творческим и гражданским подвигом.

Реальные герои «Народной воли» – Андрей Желябов и Софья Перовская, Николай Желваков и Степан Халтурин, Константин Неустроев и Александр Ульянов, точно так же, как герой картины Репина, шли на смерть, отказываясь от благословения священников. Идея картины усматривается не только в моральном превосходстве революционеров-смертников над врагами, но и в несокрушимости движения, представленного этими людьми, даже перед лицом смерти не падающими духом и не изменяющими своим убеждениям. Не зря царские власти запретили демонстрацию «Отказа от исповеди».

Примерно в то же время Репин написал картину «Революционерка перед казнью» (другое название – «В одиночном заключении»), но она скоро была забыта и до 1948 года не упоминалась даже в специальной литературе о Репине. В 1948 году И. С. Зильберштейн установил, что эта картина экспонировалась в Петербурге в 1896 году под названием «Тоска», и сюжет ее, по изустному преданию, Репин почерпнул из «процесса 14-ти», причем молодежь и в 1890-е годы открыто называла картину «Вера Фигнер в тюрьме».

Искусствоведы представляют полотна «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди» и «Не ждали» в виде своеобразного триптиха, который отражает жизнь русского революционера 1870—1880-х годов, жизнь, исполненную самоотверженного героизма и трагического одиночества.

А в 1881 году под впечатлением расправы царизма с народовольцами Репин задумал картину «Иван Грозный» – как иносказательное обличение террора.

Казнь первомартовцев потрясла художника – он был свидетелем ее. «Ах, какие это были кошмарные времена, – вздыхал Илья Ефимович, вспоминая об этом много лет спустя. – Сплошной ужас… Я даже помню на груди каждого дощечки с надписью «Цареубийца». Помню даже серые брюки Желябова, черный капор Перовской».

Именно этот ужас расправы с народовольцами натолкнул Репина на мысль о картине как иносказательном обличении современности. «Какая-то кровавая полоса прошла через этот год, – рассказывал Илья Ефимович о рождении своего замысла. – Страшно было подходить – не сдобровать… Естественно было искать выхода наболевшему трагизму в истории… Началась картина вдохновенно, шла залпами. Чувства были перегружены ужасами современности».

В обстановке, когда царизм душил освободительное движение, уничтожая молодость нации, эта картина, изображающая, как царь-деспот убивает собственного сына, походила на взрыв протеста против царского деспотизма.

«Ивана Грозного» Репин писал одновременно с картинами, о которых уже говорилось: «Арест пропагандиста», «Отказ от исповеди», «Сходка», «Не ждали», «Революционерка перед казнью»; закончено было полотно в январе 1885 года.

В этой картине художник достиг высочайшего творческого подъема. Он писал ее в величайшем душевном напряжении. «Я работал как завороженный, – вспоминал он позже. – Минутами мне становилось страшно. Я отворачивался от этой картины. Прятал ее. На моих друзей она производила то же впечатление. Но что-то звало меня к этой картине, и я опять работал над нею».

Образ Ивана Грозного потрясает: безумные, как бы затянутые бельмом, уже ничего не видящие глаза, напряженная рука, едва удерживающая тяжелеющее тело сына, волосы, вставшие дыбом от ужаса. Это выписано с поистине шекспировской, гениальной мощью. С такой же силой написан царевич: его глаза стекленеют, в пальцах правой руки последнее трепетание жизни, левая рука беспомощно гнется под тяжестью слабеющего тела. Трагизм этой сцены производил на первых зрителей просто ошеломляющее впечатление, они буквально замирали от ужаса.

Эта картина, которую чаще всего называют «Иван Грозный убивает своего сына», на самом деле имеет название «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года». Сюжетом для нее послужил подлинный исторический факт – убийство царем Иваном IV своего старшего сына Ивана. Об этом говорит и точная дата в названии картины.

Конкретная композиция картины родилась не сразу. Сначала были карандашные наброски, самый общий эскиз; кроме Ивана Грозного и его сына присутствовали стольные бояре, вбежавшие на шум, была женщина, застывшая на пороге какого-то дальнего покоя. Но уже в следующем эскизе бояре и женщина исчезли – Репину стало ясно, что на картине нужно изобразить только царя и его сына.

Началась большая работа. Задумав писать большое полотно, художник принялся изучать историческую обстановку времен Ивана Грозного. Дворцовая палата воссоздана Репиным по одной из комнат музея «Дом боярина XVII века», отброшенное царем кресло, зеркало и кафтан царевича написаны с натуры в Оружейной палате, царский посох – с жезла в Царскосельском дворце, а сундук художник нашел в Румянцевском музее. Все эти предметы написаны с невероятным живописным мастерством: зритель словно ощущает и пушистость ковра, и шелковистость ткани халата.

Художник десятки раз переделывал уже готовые фрагменты, картины. «Писал – залпами, – вспоминал он впоследствии, – мучался, переживал, вновь и вновь исправлял уже написанное, упрятывал с болезненным разочарованием в своих силах, вновь извлекал и вновь шел в атаку».

Так продолжалось три года.

А первые шаги на пути решения художественных образов картины Репин сделал с помощью своего учителя Павла Петровича Чистякова. Художник бывал у профессора на даче в Царском Селе, и здесь Павел Петрович показал ему старика, который и стал прототипом царя на картине. Потом в этот образ были добавлены черты чернорабочего, встреченного случайно на Лиговском рынке (этюд с него был написан прямо под открытым небом). А для головы царя, уже во время работы над холстом, Репину позировали художник Г. Г. Мясоедов и композитор П. И. Бларамберг. Какие-то детали для лица царевича Репин взял с этюда, сделанного с художника Менка, но в основном в роли царевича выступал писатель В. Гаршин. «У него было лицо человека, обреченного погибнуть. Это было то, что нужно для моего царевича», – писал Репин.

Репинский Иван Грозный поистине страшен. Это тиран, деспот, убийца, одной ногой уже стоящий в могиле, весь в крови… И не только в крови своего сына, но и в крови жителей Новгорода и Пскова, Твери и Полоцка, в крови тех, кого он считал «изменниками». В своем неограниченном самовластии Иван Грозный освободил себя от всех нравственных законов, и человеческая жизнь для него уже давно не представляла никакой цены. Однако только что царь Грозный убил своего сына и преемника, продолжателя всех своих начинаний. Отцовская любовь, ужас, горе, раскаяние, вся буря чувств, охвативших его после приступа безудержной ярости, – эти сложнейшие переживания Ивана IV переданы Репиным с непревзойденной экспрессией.

Игорь Грабарь отмечал, что «успех пришел к Репину именно потому, что он создал не историческую быль, а страшную современную быль о безвинно пролитой крови».

В цветовом построении картины преобладает интенсивный красный цвет. Репин писал чистой красной краской, без всяких примесей, поэтому красный цвет разработан у художника с чрезвычайным разнообразием оттенков. Алая кровь, текущая из раны на виске царевича, красные, похожие на кровь тени в складках его кафтана, темно-красная лужа крови на красном ковре – все это создает невероятную напряженность колорита.

Завершенную картину Репин показал на выставке в петербургском доме князя Юсупова на Невском проспекте. Успех был просто ошеломляющий. «Как написано, Боже, как написано! – восторгался репинским полотном И. Крамской. – В самом деле, вообразите – тьма крови, а вы о ней и не думаете, и она на вас не действует, потому что в картине есть страшное, шумно выраженное отцовское горе и его громкий крик, а в руках у него сын – сын, которого он убил!»

Такие восторженные чувства картина вызвала не у всех. В первые дни выставки начались разговоры о запрете ее экспонирования. Правда, административных мер Репину в Петербурге удалось избежать, но они настигли его в Москве. В апреле 1885 года по представлению обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева картина была снята с выставки. Купивший полотно П. М. Третьяков получил предписание хранить его в недоступном для посетителей месте. Однако уже через три месяца по ходатайству художника А. П. Боголюбова, близкого ко двору, запрет был снят. Понятно, что столь серьезные меры были неслучайны – и друзья и недруги Репина сознавали, сколь злободневна идея картины. «Тут, – писал Репину Лев Толстой 1 апреля 1885 года, – что-то бодрое, сильное, смелое и попавшее в цель».

А К. П. Победоносцев говорил царю: «Картина просто отвратительна. И к чему тут Иоанн Грозный? Кроме тенденции известного рода не приберешь другого мотива».

Спустя почти 30 лет картина «Иван Грозный и сын его Иван» пережила еще одно испытание. В январе 1913 года Третьяковскую галерею посетил иконописец из старообрядцев Абрам Балашов. Постояв недолго около суриковской «Боярыни Морозовой», он внезапно метнулся к картине Репина и с криком «Довольно крови!» нанес полотну три удара ножом, заранее припрятанным за голенищем сапога. Удары пришлись по лицам Ивана Грозного и царевича Ивана.

Восстанавливал картину сам Репин, который специально для этого приехал из Куоккалы, где тогда жил. Художник заново написал голову царя в манере, свойственной ему к 1913 году. Кусок новой репинской живописи заплатой лег на старую картину. Через несколько часов Игорь Грабарь, возглавлявший Третьяковскую галерею, насухо стер положенные Репиным краски, «заправил», как выражаются специалисты, потерянные места акварелью и покрыл их лаком. Спустя несколько месяцев Репин вновь оказался в Третьяковской галерее, долго стоял перед своей картиной, но так ничего и не заметил, а может, сделал вид, что не заметил.

Кроме картин художник оставил потомкам уникальную галерею портретов своих современников, не имеющую равных в истории русской живописи. Это бесконечное разнообразие личностей, характеров, внутренних страстей. Портреты необычайно достоверны, живы, непосредственны, смелы, а порой и безжалостны по отношению к изображенным на них людям.

Одно перечисление имен и фамилий тех, чей образ оставил художник в своих работах, вызывает чувство восхищения и благодарности: Толстой, Тургенев, Суриков, Серов, Римский-Корсаков, Мусоргский, Сеченов, Рубинштейн, Пирогов, Павлов, Шаляпин, Писемский, Третьяков, Стрепетова, Поленов, Крамской, Леонид Андреев, Витте, Победоносцев, Глазунов, Бородин, Мясоедов, Ге, Менделеев, Куинджи, царь Александр III, царь Николай II…

Репинская портретная галерея замечательна не только отображением определенных исторических лиц, она является отражением жизни того времени. В. В. Стасов считал, что Репин-портретист отличается от всех других мастеров портрета тем, что он «попробовал в некоторых своих портретах то, чего никогда никто и нигде, кажется, еще не пробовал: это изобразить творческую и работающую, внутри головы, мысль великого человека».

Чем интереснее был для Репина человек, тем легче и быстрее он писал его портрет. Так, портрет писателя Аксакова он создал за три дня. Вспоминая впоследствии, через двадцать пять лет, о том, как он писал, Репин говорил: «Вообще у нас многие странно понимают художество. Я реалист и никогда не приукрашивал и не скрывал натуры. Припоминается случай с Иваном Сергеевичем Аксаковым. Начинаю писать его, он мне и говорит: «Вот что, Илья Ефимович, если вы хотите писать меня как следует, убавьте мне лицо, рожи у меня много!» Действительно, лицо у Ивана Сергеевича Аксакова было красное, мясистое и массивное. Но это-то мне и показалось очень типичным в этой фигуре, а он просил сделать ему тонкое и бледное лицо».

Репин, как и всегда, не стал «приукрашивать» натуру. И тем не менее, Аксакову портрет очень понравился, и он благодарил Третьякова за знакомство с Ильей Ефимовичем Репиным: «Он очень симпатичный и талантливый художник, с широкою кистью. Мне кажется, портрет удался». «Портрет очень хорошо удался», – писала и жена Аксакова А. Ф. Тютчева.

Репин пробыл у Аксакова четыре дня и, кроме портрета, написал интересный пейзаж. О создании этого пейзажа хорошо рассказал хозяин дома, наблюдавший работу Репина: «К сожалению, у него не было акварельных красок или цветных карандашей, а к еще большему сожалению, погода, сначала солнечная, обратилась в пасмурную, потом в холодную с дождем и ветром. Тем не менее, он, под дождем и ветром, прямо на полотно масляными красками, широкою талантливою кистью перенес прелестный вид… Сделано чрезвычайно живо и талантливо, хотя, разумеется, без отделки, всего ведь в несколько часов».

Портрет Аксакова был выставлен Репиным на Первой периодической выставке картин Общества любителей художеств в Москве в январе 1881 года и вызвал восторженную оценку критики. «Русский курьер» писал, что «портрет написан бойкой кистью, но просто, без всякой погони за эффектами, тем не менее, художник постарался здесь выдвинуть перед глазами зрителя внутреннего человека, его психию, а это и составляет, по нашему мнению, главную задачу портретиста». «Художественный журнал» отмечал: «Общее внимание привлекает портрет И. С. Аксакова, написанный И. Репиным. Аксаков, с энергическими, блестящими глазами, выделяется на темном фоне полотна, точно живой, он как будто сейчас вот заговорит, черты его лица как бы в движении, напряжены, и кисть Репина с одного, видимо, сеанса уловила эти черты, прочувствовала их и вылила в одну жизненную форму».

Другим портретным шедевром Репина является портрет великого русского композитора Модеста Петровича Мусоргского. Художник восхищался музыкой Мусоргского и писал о нем: «Какая глубина души, изящество мысли и добродушие в поступках… А какое чутье Руси! Какая способность вытаскивать из летописной пыли живые перлы характеров, животрепещущих былей и оживлять всю эту силу поддонную».

Репин и Мусоргский были очень близки по духу своего творчества. Высказывая в письме к Репину свое восхищение «Бурлаками», Мусоргский говорил, что и он стремится к тому же, к раскрытию в музыке образа народа: «То-то вот: народ хочется сделать: сплю и вижу его, ем – и помышляю о нем, пью – мерещится он мне, он один цельный, большой, не подкрашенный и без сусального… Какая неистощимая руда для хватки всего настоящего, жизнь русского народа! Только ковырни – напляшешься, если истинный художник!» Мусоргский называл «тройкой» Репина, Антокольского и себя, причем «коренником» этой великой тройки он считал именно Репина.

В феврале 1881 года прочитав в газетах заметку о болезни Мусоргского, Илья Ефимович поехал в Петербург и там, в Николаевском военном госпитале, где лежал Мусоргский, за четыре дня написал портрет композитора.

Портрет Мусоргского был показан на IX Передвижной выставке и восторженно принят посетителями и критикой. Больше всех восхищался портретом В. В. Стасов. Он писал П. М. Третьякову, купившему этот портрет для своей галереи: «…поздравляю Вас с чудной высокой жемчужиной, которую Вы прибавили теперь к Вашей великолепной народной коллекции! Портрет Мусоргского кисти Репина – это одно из величайших созданий всего русского искусства… вчера с утра я привез портрет на Передвижную выставку, все наши лучшие художники… в один голос трубили славу Репину!»

16 марта 1881 года Мусоргский умер. Узнав о его смерти, Репин отдал полученный им от Третьякова гонорар за портрет на сооружение памятника композитору.

На портрете Репина Мусоргский изображен больным, с мешками под глазами и со спутанными волосами. Чувствуется, что жить ему осталось недолго. Но большой чистый лоб, светло-голубые глаза, словно видящие далеко вперед, глубокая мысль, освещающая все лицо Мусоргского, показывают нам того композитора, который говорил про себя: «…и теперь, и вчера, и недели тому назад, и завтра всё дума – одна дума выйти победителем и сказать людям новое слово дружбы и любви, прямое во всю ширь русских полян, правдой звучащее слово скромного музыканта».

Еще одна известная работа Репина – это портрет знаменитой актрисы Пелагеи Антипьевны Стрепетовой. «Это тип, а не портрет», – точно определил Третьяков. Художник показал главное, что характеризует Стрепетову, – пламенную страсть, горение, порыв. Не случайно этот портрет считают одной из лучших репинских работ; да он и сам придавал ему особое значение. Так, художник отказался продать его Третьякову для галереи, ответив, что портрет актрисы «останется у меня еще долгое, и, может быть, очень долгое время. Не в том дело, что он мне понадобится, а он бывает нужен мне очень часто. Может быть, он поступит в вашу галерею, когда меня уже не будет в живых». Несомненно, Репин считал этот портрет одним из самых удачных своих полотен и поэтому не хотел с ним расставаться.

В мае 1881 года, когда Москва готовилась к встрече знаменитого русского хирурга Николая Ивановича Пирогова, приезжавшего в Москву в связи с празднованием в Московском университете 50-летнего юбилея его врачебной деятельности, Репин решил написать портрет великого хирурга. Художник обратился к Павлу Михайловичу Третьякову с просьбой помочь ему, ведь брат того – Сергей Михайлович – был в ту пору московским городским головой. Третьяков выполнил просьбу Репина, и Илье Ефимовичу удалось побывать и на перроне вокзала, где встречали Пирогова, и на юбилейных торжествах. «Это самое большое торжество образованного человечества! – восклицал Репин. – Сколько говорилось там глубокого, правдивого, человеческого. Особенно сам Пирогов, он говорил лучше всех!»

Получил Репин и сеансы для работы над портретом с натуры. Илья Ефимович сделал портрет Пирогова, а затем вылепил его бюст. Хорошо написал о портрете Пирогова Игорь Грабарь: «Он так соблазнительно легко и просто сделан, с такой непринужденностью и свободой, так красива цветистая мозаика его мазков и так безошибочно и безупречно они лежат по форме на характерной, энергично вздернутой кверху голове, что этот портрет стал вскоре любимым из всех репинских, даже Писемского».

Ныне портрет и бюст Пирогова находятся в Третьяковской галерее.

В это же время по заказу Третьякова Илья Ефимович написал портрет Антона Рубинштейна. «Интересная голова, на льва похожа», – говорил художник. Но все же Репин боялся, что портрет не получится – слишком мало времени мог уделить Антон Рубинштейн на сеансы, да и позировал «скверно». Однако портрет «вышел», и не один, а даже два погрудных – прямо и сбоку.

Первый портрет поступил в Третьяковскую галерею (где находится и ныне), второй же, незавершенный, остался у Репина. Через пять лет художник вернулся к нему, но уже написал Рубинштейна дирижирующим.

В 1878 году в Москве Репин написал портрет Павла Михайловича Третьякова. Работал он долго, портрет давался трудно, к тому же Третьяков, человек необычайной скромности, явно тяготился этим и, даже подчинившись настойчивым требованиям Репина и согласившись позировать, всячески оттягивал сеансы.

И тем не менее, работа удалась. Третьяков изображен сидящим на стуле в своей галерее, у стены, увешанной картинами. Задумчивый взгляд, руки с тонкими, красивыми пальцами, умный, душевный, красивый человек…

Позже, уже после смерти Третьякова, Репин написал второй портрет Павла Михайловича, изобразив его во весь рост, рассматривающим свои художественные сокровища. Высокий, худой, с воспаленными глазами – Третьяков на портрете такой, каким описывают его современники. Вдали чуть видны «Богатыри» Васнецова и «У омута» Левитана.

Но вернемся к историческим полотнам. Из всех репинских картин своей колоритностью выделяются «Запорожцы» (полное название «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»).

История этой картины такова. Летом 1878 года художник гостил у друзей в подмосковном имении Абрамцево. В один из вечеров туда приехал знаменитый украинский ученый Дмитрий Яворницкий – один из лучших знатоков истории Запорожской Сечи. Он достал из кармана лист старой измятой бумаги и стал читать. Это была копия знаменитого письма, которое запорожцы написали турецкому султану! Все гости от души хохотали над письмом и весь вечер цитировали самые «смачные» выражения из него. А Репину так понравилось общее настроение, вызванное текстом письма, что он решил написать по его мотивам картину и даже сделал карандашный эскиз.

Это было начало многолетней работы над полотном, которое художник закончил лишь в 1891 году.

Как всегда, Репин стал изучать исторические материалы и реалии, чтобы почувствовать суть и аромат эпохи. Он дважды ездил на юг, чтобы проникнуться духом той земли, образ которой собирался создать, – побывал в Киеве и Одессе, тщательно рассматривал в музеях исторические древности Украины. А потом несколько лет спустя ездил на Кубань и искал там модели. Для картины художнику были нужны лица героев – хитрые и бесстрашные, веселые и хмурые, лица, которые бы излучали нечеловеческую мощь и силу.

Прототипами многих главных героев стали украинские друзья Репина. Запорожский писарь на полотне – это Дмитрий Яворницкий, кошевой Иван Сирко – киевский генерал-губернатор Михаил Драгомиров, еще один персонаж картины – украинский дворянин и меценат Василий Тарновский; все они специально позировали художнику.

Репин находился под обаянием персонажей своей картины. И действительно, «Запорожцы» – это символ невероятной сплоченности мужского коллектива, объединенного единым порывом.

Произнося свои извинения за молчание в ответ на письмо В. В. Стасова, Репин пишет: «…всему виноваты «Запорожцы», ну и народец же!! Где тут писать, голова кругом идет от их гаму и шуму… Недаром про них Гоголь писал, все это правда! Чертовский народ!.. Никто на всем свете не чувствовал так глубоко свободы, равенства и братства!..»

А вот строки из другого письма: «…до учреждения этого рыцарского народного ордена наших братии десятками тысяч угоняли в рабство и продавали, как скот, на рынках Трапезонта, Стамбула и других турецких городов. Так дело тянулось долго… И вот выделились из этой забитой, серой, рутинной, покорной, темной среды христиан – выделились смелые головы, герои, полные мужества, героизма и нравственной силы. “Довольно, – сказали они туркам, – мы поселяемся на порогах Днепра, и отныне – разве через наши трупы вы доберетесь до наших братьев и сестер…”»

Безусловно, Репин романтизировал запорожцев, но ведь он был не ученым-историком, а художником, имеющим право на это великолепное, жизнерадостное произведение о независимом и горячем характере народа.

С необыкновенной силой пластической выразительности и психологической экспрессии созданы запорожцы, собравшиеся вокруг писаря. В картине масса фигур, невероятное разнообразие поз, лиц, характеров. Картина буквально звучит – так много в ней веселья и смеха! Это целая мажорная гамма – от раскатистого басового хохота запорожца в красном жупане до визгливого с присвистом смеха старика.

Типы смеющихся запорожцев многообразны и написаны с такой выразительностью, какой не достигал никто ни до, ни после Репина. А какое богатство аксессуаров! Разнообразные костюмы, вооружение, утварь, тяжелые и легкие ружья в драгоценной инкрустированной оправе, кривые сабли, рога для пороха, фляги для вина, разные трубки, люльки, ложки…

Задний план картины заполнен синим дымом костров, движущимися вдали фигурами казаков, пиками, копьями, что создает впечатление общего возбуждения Сечи и увязывает в единое целое группу гомонящих там, у костров, с группой хохочущих запорожцев на переднем плане. Точно остроты и шутки, грохот смеха прокатываются и туда, вдаль.

Художественный образ запорожской вольницы у Репина вышел полным жизненной энергии, веселья, гордого чувства независимости. Художник понимает запорожцев как сплоченную, дружную, братскую общину.

В поисках наиболее точного художественного решения Илья Ефимович переписывал картину вновь и вновь, меняя отдельные фигуры и их размещение, соотношение фона и переднего плана. В результате художник сделал фигуру писаря центральной точкой композиционного круга, по которому в два ряда разместил участвующих в написании письма запорожцев. В последнем варианте картины круг замыкается фигурой развалившегося на бочке казака с бритой головой, повернувшегося к зрителю спиной и затылком. Эта рельефная спина была удачной находкой художника в позднем варианте картины. Ради нее он уничтожил прекрасно написанную фигуру смеющегося казака. Репин признавался, что он два года не решался на эту жертву. Однако в итоге она оказалась необходимой. В результате передний и задний планы слились воедино, получилась законченная и удивительно целостная композиция, которая не распадается на отдельные куски, а воспринимается как живое и яркое целое.

Картина была признана шедевром мировой живописи. Сам автор считал ее совершенной. «Запорожцы» имели безумный успех на международных выставках. Произведение вызвало фурор в Чикаго, Будапеште, Мюнхене, Стокгольме. Яркое и эмоциональное полотно будто зачаровывало зрителей. Картина поразила российского императора Александра ІІІ, и он не колеблясь выложил за нее 35 тысяч карбованцев – неслыханную по тем временам сумму.

«Запорожцы» были названы самым оптимистичным и самым веселым произведением русской живописи. Критики писали, что на этом полотне есть все разновидности человеческого смеха – от громкого хохота до сдержанной улыбки.

Картина до сих пор хранится в Петербургском государственном музее. Автор говорил: на этом полотне нельзя ни убрать, ни добавить мазка…

Не все знают, что картина «Запорожцы» имеет четыре варианта.

Первый вариант художник дописал в 1891 году. Но, еще не завершив его, Репин в 1889-м начал работу над другим вариантом, который закончил через шесть лет. Эту вторую версию картины «Запорожцев» можно увидеть в Харьковском художественном музее. Эта работа заметно отличается от предыдущей, которую в 1892 году купил император Александр III. Здесь другая композиция: казаки стоят полукругом, у стола – свободное место, которое словно приглашает зрителя. В картине больше свободы, раскованности в движениях и позах персонажей.

В пору работы над «Запорожцами» Репин пережил тяжелую душевную драму – в 1887 году он развелся с женой.

Биограф живописца Софья Пророкова пишет: «Никто точно не скажет, когда в доме поселился раздор, но виноваты в нем были одинаково оба. Репин был человеком горячим и вспыльчивым, увлекающимся всем: искусством, людьми, природой, книгами. Он никогда не был примерным супругом и своими частыми увлечениями доставлял немало горя жене».

При переезде в Петербург семейство Репиных зажило «открытым» домом, как в девическую пору Веры Алексеевны. Но как же изменилась ее роль по сравнению с беззаветными годами! Теперь Репин – открытый для общения, обаятельный человек – был известный художник. К нему тянулись все новые и новые знакомые – писатели, ученые, художники, появлялись и женщины, которые одаривали хозяина дома знаками внимания и считали за счастье позировать ему. И в обстановку такого многолюдного, бурлящего салона никак не вписывалась тихая, обремененная домашними хлопотами жена хозяина. На ней лежали обязанности по воспитанию четверых детей, заботы об их здоровье и развитии, она постоянно держалась в тени общительного супруга, словом, никак не подходила на роль достойной хозяйки великосветского салона.

Репин страстно тянулся к новым знакомым, к красивым женщинам, блиставшим умом и образованностью, а жена не успевала за ним, да и по складу характера не стремилась быть светской львицей. К тому же она считала, что может управлять мужем. Репин разочаровался в жене именно тогда, когда она решила, что достигла полного благополучия и может давать указания вроде «не вносить грязных бурлаков с Волги к себе домой!» Так что самоуверенность Веры Алексеевны привела к разрушению призрачного счастья. Попытка вмешаться в скрытый мир таланта, якобы ей уже принадлежащий, закончилась для нее полным крахом семьи.

Те, кто бывал в то время у Репиных, вспоминали, что отношения между супругами были не просто драматическими, но порой трагичными. Дети, к сожалению, не всегда понимали отца. Как позже вспоминала одна из дочерей, в их доме атмосфера была настолько накалена, что «за обедом иногда тарелки летали».

Ситуация в семье накалялась. После очередного увлечения Ильи Ефимовича жена потребовала разрыва отношений. Старшие дочери остались с отцом, а Юрий и Татьяна – с матерью. Воспоминаниями о той тяжелой для супругов поре поделилась с потомками Вера Веревкина, одна из учениц художника, в которую он был влюблен.

«Мне было глубоко жаль его жену – блеклую, какими бывают растения и женщины, оставленные в тени. Но моя старая привязанность к виновнику этой тени брала верх…» – писала свидетельница непростых отношений супругов Репиных.

Однако собственные частые увлечения прекрасным полом не мешали художнику ревновать свою жену. Однажды он не сдержался и выгнал из дома сына знаменитого художника Перова, у которого случился короткий роман с Верой Алексеевной. Правда, после этого случая многие знакомые изменили свое мнение о жене художника в худшую сторону. Валентин Серов даже позволил себе резко охарактеризовать свое отношение к ней: «…нет во мне к ней ни симпатии, ни уважения».

Вероятно, подобные мнения складывались в том числе и благодаря откровенным рассказам Ильи Ефимовича о непростых семейных отношениях – между супругами, между родителями и детьми. Репины то расходились, то сходились вновь. А окончательный разрыв произошел только после переезда художника в Куоккалу под Петербургом.

Расставшись с женой, Репин мечтал встретить женщину, способную захватить его целиком. Долгое время он дружил с дочерью Льва Толстого – Татьяной, был увлечен одной из талантливейших своих учениц, уже упоминавшейся Верой Веревкиной. Но самой сильной любовью стала для него молодая художница Елизавета Николаевна Званцева. Репин написал пять ее портретов. Единственный сохранившийся из них по завещанию художника был передан в дар музею «Атенеум» в Хельсинки.

Елизавета Николаевна Званцева – одна из последних владелиц Тарталейской усадьбы, правнучка Петра Павловича Званцева – сына турецкого паши, погибшего при взятии крепости Жванец в 1769 году. Попечение о турецком мальчике взял на себя Павел I, крестил его именем Петр, а отчество по обычаю дал Павлович. Фамилия же была образована от названия крепости – Жванцов, которая впоследствии трансформировалась в Званцов, а затем в Званцев.

В 1796 году Павел пожаловал своему крестнику Тарталеи – село в Бутурлинском районе Нижегородской области. Так же называлась и дворянская усадьба Званцевых близ одноименного села – место, о котором Репин всегда вспоминал с восторгом.

Знакомство Лизы и Репина произошло в Петербурге в доме ее тетки Е. Н. Гаевской, где собирались виднейшие литераторы, художники, музыканты. Как уже говорилось, конец 1880-х годов был нелегким для Ильи Ефимовича в личном плане. На нем тяжело сказался разрыв с женой. Их непонимание зашло так далеко, что совместная жизнь лишилась всякого смысла. Но и душевное одиночество, и неудовлетворенность работой, и недовольство собой – все отступило в сторону, когда в мастерской Репина появилась новая ученица – юная Лизанька Званцева. Она была само совершенство молодости – и по летящей походке, и по восторгу, с которым она смотрела на картины, зная, чему хочет научиться, и по твердости отказа еще женатому Репину, влюбившемуся в нее до беспамятства.

Выросшая в семье, где приоритетом были духовные ценности, чуткое восприятие искусства, Лизанька Званцева излучала обаяние утонченной, яркой индивидуальности. Казалось, что все ее существо, все ее помыслы далеки от земных проблем. Но это впечатление, усиленное необычной, экзотической красотой девушки, было обманчивым. Дочь коллежского асессора, обласканная счастливой судьбой, обладала цепким взглядом, беспокойным нравом и аналитическим умом.

Несмотря на то что Лиза часто выезжала с матерью за границу, вращалась в высших московских и петербургских кругах, она с удовольствием вновь и вновь возвращалась в Тарталеи, в тенистый липовый парк, окружавший усадьбу. Летом жизнь в Тарталеях была прекрасной. В усадебном доме была выстроена небольшая сцена с уютным зрительным залом. Ставились домашние спектакли: «Барышня-крестьянка», «Русалка», «Каменный гость», «Скупой рыцарь» Пушкина, а также «Таланты и поклонники», «Последняя жертва» Островского, «Ревизор»

и «Женитьба» Гоголя. Актерами и режиссерами были обитатели этой и соседних усадеб.

«Тарталеи! Чудный, упоительный сон!» – так воскликнул Репин, покидая усадьбу гостеприимных Званцевых в 1890 году. «Живя в Тарталеях, я так был очарован и необыкновенной любезностью хозяев, и роскошью природы, и великодушием ко мне царицы Тарталей Елизаветы Николаевны, что рад был как-нибудь отразить свою благодарность», – писал Репин Петру Ивановичу Званцеву.

Романтическая встреча в Тарталеях так и осталась единственной. Не закончив Академию художеств, Елизавета в 1897 году вместе со своим другом детства К. Н. Сомовым отправилась в Париж, где работала в известных школах французских художников. Вернувшись в Москву в 1899 году, она открыла художественную школу, в которой преподавали известные художники, в частности К. Коровин и В. Серов. В 1906-м Елизавета Николаевна открыла студию рисования и живописи в Петербурге, которая просуществовала до 1916 года. Там, Е. Н. Званцевой преподавали такие известные художники, как Лев Бакст, Мстислав Добужинский, Кузьма Петров-Водкин.

Все это время Репин внимательно следил за творческой жизнью своей ученицы и при необходимости приходил ей на помощь. Их дружба сохранилась на долгие годы, и никогда не угасал в них интерес к делам друг друга.

Портрет Елизаветы Николаевны Званцевой – один из лучших в репинской галерее портретов. Репин писал ей: «Стасов пришел в восторг от вашего портрета, говорит, что это лучшее, что я до сих пор сделал». Еще бы! Ведь кистью художника водило не только мастерство, но и любовь.

Илья Ефимович понимал бесперспективность своих чувств, но ошибался в природе этой бесперспективности. Ему казалось, что помехой в их отношениях является его демократическое происхождение. На самом деле Елизавета Николаевна восхищалась Репиным, но не любила его. Большой, настоящей, всеохватывающей любви в жизни Званцевой не случилось. Вечные поиски себя и своего места в искусстве оттеснили для нее любовь на второй план. А возможно, она ждала «принца на белом коне», чуда, которое так и не пришло. Но удивительно, с каким тактом девушка вышла из этого непростого положения и вывела из него своего учителя. Теплые дружеские отношения будут связывать их всю жизнь. В первых письмах Репина после отъезда из Тарталей еще звучит горечь безответного чувства. «Могу ли я когда-нибудь забыть, как Вы сели со мной в тарантас и проводили меня через весь Княгинин. Долго я смотрел вслед, как Вы удалялись… я загадал, если она обернется, но… Вы не обернулись». «О, милая, прекрасная, жестокая, бессердечная Елизавета Николаевна, если бы Вы знали, как Вы меня бесите Вашим загадочным отношением ко мне!»

Илья Ефимович посетил Тарталеи в июне 1890 года, но «тарталейская тема» еще долго звучала в его письмах. Почти каждую неделю в Тарталеи летели конверты с петербургским штемпелем. «Когда Вы приедете из Тарталей? Какой приедете? И приедете ли еще?»

В более поздних письмах Репин дает советы своей ученице: «…я советую Вам приезжать в Питер… рисовать будете по вечерам в Академии, днем – в моей мастерской. Займитесь хорошенько». «Как Вы наивны, полагая, что меня избаловала публика и рецензенты! Для меня это такая отдаленная мишура, что я никогда не придавал ей значения». В письмах звучат и жалобы художника, позволительные только с близким другом: «Нет, зло, раздражительность и отчаянность происходят от надорванных сил, от непосильных порывов, от невозможности приблизиться к идеалу…»

Судьба не всегда дает нам возможность получить желаемое.

После революции Елизавета Николаевна некоторое время жила в Нижнем Новгороде, затем переехала в Москву. Семьи у нее не было, и все нерастраченное чувство материнства она перенесла на беспризорных детей, когда работала в московском детском доме.

Сохранились письма, которые Репин писал Званцевой с 1888 до 1893 года. Вот строки одного из них: «Как я Вас люблю! Боже мой, боже, я никогда не воображал, что чувство мое к Вам вырастет до такой страсти. Я начинаю бояться за себя… Право, еще никогда в моей жизни, никогда никого я не любил так непозволительно, с таким самозабвением… Даже искусство отошло куда-то, и Вы, Вы – всякую секунду у меня на уме и в сердце. Везде Ваш образ. Ваш чудный, восхитительный облик, Ваша дивная фигура с божественно-тонкими, грациозными линиями и изящнейшими движениями!! Как я прежде не видел всего этого? Удивляюсь, не понимаю! Как не мог видеть раньше Ваших душевных особенностей, Вашей нравственной красоты. Ваша душа так неподражаема, так изящна, в ней столько простоты, и правды, и глубины ума…»

Из репинского пиcьмa к E. H. Звaнцeвoй oт 8 ноября 1891 гoда известно, что он eщe в вocьмидecятыx гoдax нaпиcaл вocпoминaния o cвoeм дeтcтвe и oтpoчecтвe, нo пoтoм уничтожил написанное. «Cкoлькo я cжeг нeдaвнo cвoиx вocпoминaний! – cooбщaeт художник в этoм пиcьмe. – Paд, чтo cжeг. К чeмy paзвoдить этoт xлaм».

Репин часто проявлял нежелание говорить о себе.

Тогда, в 1887 году Илья Ефимович пережил не только развод. Он вышел из Товарищества художественных передвижных выставок, с которым был тесно связан на протяжении тридцати лет. Ему не нравилось, что передвижники замыкаются в себе, почти не принимают новых членов, особенно молодых. «С тех пор как товарищество все более и более увлекается в бюрократизм, мне становится невыносима эта атмосфера. О товарищеских отношениях и помину нет: становится какой-то департамент чиновников», – писал он художнику Савицкому.

После всех этих потрясений Репин чувствовал себя усталым, здоровье его пошатнулось. Владевшее им многие годы страстное творческое напряжение стало постепенно ослабевать. В 1892 году на деньги, полученные от продажи «Запорожцев», Репин приобрел в Витебской губернии, на берегу Западной Двины имение Здравнёво. Работал в это время мало и писал одной из своих знакомых: «Я не могу ни на чем из моих занятий остановиться серьезно – все кажется мелко, не стоит труда…»

Но жизнь предложила Репину новые сферы деятельности. В 1894 году он принял предложение академии занять вакантное место профессора и с увлечением отдался новому делу – преподаванию.

Л. А. Шевцова-Споре, которой довелось жить в академической квартире Репина в Петербурге в течение трех лет – с 1897 по 1900 год, так вспоминала об этом времени: «До этого я, девочка-подросток, училась в гимназии в Польше, где мой отец, полковник артиллерийской службы А. А. Шевцов (брат жены И. Е. Репина), находился на службе в армии. Но вот отца перевели в Подмосковье (в Нахабино), и я осталась без учебного заведения. Было решено отдать меня к дяде в Петербург, где я могла учиться вместе с младшей дочерью Ильи Ефимовича – Таней. Так и было сделано. Я стала ученицей Василеостровской женской гимназии».

Шевцова-Споре пишет, что дом Репиных был открыт и доступен широкому кругу столичной интеллигенции. Кого тут только не было! Кроме тех, кто позировал художнику, здесь постоянно толпились студенты, его ученики. На молодежных вечеринках, обыкновенно в субботу, собирались десятки людей. Особенно велики были собрания в день рождения хозяйки дома – Веры Алексеевны, с которой, как уже говорилось, художник то сходился, то расходился в течение долгих лет.

Шевцова-Споре вспоминает именитых людей, бывших завсегдатаями репинской квартиры. Это известный гравер на дереве и офортист Василий Васильевич Матэ и художник и педагог Павел Петрович Чистяков. Оба жили при академии. Квартира Чистякова была во дворе, в отдельном доме, а Матэ жил тут же, в самой академии. Они бывали у Репиных особенно часто, а Матэ заходил буквально по нескольку раз в день. Кроме примелькавшихся художников в доме Репина постоянно бывали писатели, артисты, деятели науки и культуры, например Д. И. Менделеев и В. М. Бехтерев. У Менделеева брала частные уроки дочь художника Надежда.

Иногда, большей частью в праздничные дни, Репин по просьбе детей рисовал что-нибудь им в альбомы. Для этой цели у каждого из детей был заведен свой альбом. Кто просил нарисовать пожарного, кто матроса. Однажды какой-то из девочек Илья Ефимович нарисовал иллюстрацию к «Войне и миру» – момент, когда юная Наташа Ростова впервые появилась на взрослом балу.

Свою дочь Веру Репин откровенно любил больше других детей. Энергичная, веселая, предприимчивая девушка, она в полном смысле слова являлась душой семьи. С Верой никогда не было скучно, и Илья Ефимович выделял ее именно за то, что ему самому было приятно беседовать с ней. Фактически Вера была второй, молодой хозяйкой дома и могла принять кого угодно, свободно вела беседу с любым именитым гостем.

Бывало и так, что свое «привилегированное» положение Вера использовала в своих интересах и, в частности, для решения щекотливых денежных вопросов. Отец ей никогда не отказывал.

В бытовой жизни Репин был чрезвычайно прост и даже несколько скуп. Он был очень неприхотлив, воздержан от всяких излишеств. Но по большому счету, это все же не было скаредностью – Репин мог неожиданно потратить большие деньги на разные благотворительные дела, помощь молодым талантам или же пожертвовать их на общественно полезные нужды.

У Ильи Ефимовича за его счет жили три молодых художника – ученики его мастерской при академии: Вещилов, Чахров и Тряпичников. Им была предоставлена отдельная комната в большой казенной квартире Репина, и они столовались за общим столом. Летом же художник брал их с собой на свою дачу в Здравнёво. Нередко за столом у Репина можно было встретить и других его учеников.

Илья Ефимович презирал роскошь и всеми силами боролся с проявлениями барства. Любя все простое, он требовал и от молодежи простоты во всем: во внешнем поведении, одежде, пище. К примеру, семгу, шоколад, торты и прочие деликатесы Репин считал ненужной, праздной едой, а ананасы, апельсины и тому подобную снедь называл «азиатской роскошью».

Илья Ефимович всегда носил простую, удобную одежду и требовал, чтобы его дети одевались так же. А это не всегда вызывало их согласие. Например, Надя проявляла склонность к странным, дорогим нарядам, и отец вынужден был соглашаться с этими причудами. Но однажды, когда младшая дочь Таня сама сшила себе какой-то странный халат, с претензией на показное пренебрежение к моде, Репину это не понравилось, и он сказал: «Давай сейчас же одевайся, едем покупать материю, сшей себе другую хламиду получше. Безобразие!»

Шевцова-Споре вспоминает один из разговоров Ильи Ефимовича с Верой, которая была актрисой во второстепенном театре, содержавшемся на деньги издателя А. Суворина. Отцу ее игра не нравилась, и однажды он спросил Веру: «Сколько ты получаешь в твоем театре?» – «Ну сколько – рублей пятьдесят», – ответила Вера. И тут Репин предложил: «Знаешь, я тебе буду аккуратно выплачивать каждый месяц твои полсотни, только уходи, пожалуйста, из театра». Но Вера всегда поступала так, как ей хотелось, потому что знала слабость отца по отношению к ней. Так, совершенно не смущаясь, она могла взять рисунки и акварели из папок отца и продать их. Но так как в Петербурге продавать их было все же неудобно, Вера иногда передавала их для продажи в Москву.

Словом, жизнь в семье Репиных была не безоблачной.

Илья Ефимович приучал детей к строгости, режиму и аккуратности. Они вставали и ложились всегда точно, по «звоночному времени». Но как только отца поздно вечером не было дома (а это случалось нередко), дети давали волю шалостям и забавам.

Завтрак, обед и ужин были всегда в одно и то же время. Однажды будильник подвел – испортился, и с обедом запоздали. Вспыливший Илья Ефимович в сердцах бросил будильник на пол и разбил его. А на следующий день он привез в дом несколько будильников – в каждую комнату по одному. Комичность ситуации заключалась в том, что все они ходили по-своему, и с небольшими интервалами из разных комнат доносились звонки будильников. Дети веселились над этим от души!

Вся семья вставала рано утром, еще затемно, потому что надо было успеть на уроки. Завтракали обычно молча, Илья Ефимович сидел за столом вместе с детьми. Завтрак был самый скромный: хлеб, голландский сыр, калачи и чай.

У Репиных устраивались «четверги», проводились чтения, беседы, веселые игры. Часто были танцы, инициатором которых всегда выступала Вера. Нередко в этих юношеских увеселениях принимал участие и сам Илья Ефимович. Он лихо пускался в пляс, притопывал ногами, встряхивал густой шевелюрой. Когда дети пели, он подпевал густым баском.

Репин впервые вошел в семью Шевцовых в середине шестидесятых годов, и за шестьдесят пять лет дружеских отношений с ними художник много раз рисовал членов этой семьи. Когда девятнадцатилетний Репин познакомился со всеми детьми архитектора Шевцова – Софьей (позже она стала женой брата художника Василия), Александром, Алексеем и Верой, своей будущей женой, он сразу же решил, что будет их рисовать. Не прошло и года, как Илья Ефимович написал чудесную картину, в которой фигурируют оба сына архитектора. Картина называется «Приготовление к экзамену». Оба персонажа картины, вместо того чтобы заниматься науками, сибаритствуют и бездельничают; старший брат Александр в ленивой позе лежит на диване, а Алексей посылает воздушный поцелуй девушке, выглядывающей из окна противоположного дома.

Иногда Репин приглашал близких в качестве натурщиков для этюдов к своим картинам. Например, Алексей Шевцов позировал для «Запорожцев». С него же писана картина «Гайдамак».

Широко известна тщательно написанная картина «За чайным столом», на которой изображена семейная сцена в доме младшей дочери художника – Татьяны Репиной, по мужу Язевой. Хорошо получилась на этой картине внучка художника Тася. Ее младшая сестренка – грудной младенец Любочка – сидит на руках у няни (Любочка умерла в раннем возрасте).

В картине «На меже» изображена жена художника с двумя дочерьми на переднем плане – Верой и Надей, а вдали видна няня с Юрой на руках. Эта картина побывала на передвижной выставке.

Репин был хорошим педагогом, и практически все его ученики очень хорошо к нему относились. А. Н. Бенуа, который стал бывать в доме у Ильи Ефимовича с 1889 года, так вспоминал об их первой встрече: «Одной из моих любимых прогулок был Екатерингофский парк, тогда еще не совсем запущенный, обладавший еще своим поэтическим дворцом, от которого к взморью тянулся прямой линией канал. Однажды, возвращаясь из Екатерингофа на империале конки, я очутился рядом с Репиным, тоже возвращавшимся вместе с дочерью с какой-то пригородной экскурсии. Он необычайно приветливо ко мне отнесся и, доехав до своего дома у Калинкина моста, усиленно стал звать к себе, обещал показать «Казаков», над которыми он тогда работал и о которых с напряженным любопытством говорил весь город. В ближайший же четверг я пришел, застал у него многолюдное собрание и даже удостоился поворачивать страницы «Крейцеровой сонаты», исполнение которой явилось одним из номеров музыкальной программы того вечера. Но мне было не до «Крейцеровой сонаты». Я был весь охвачен счастьем, что увидал «Казаков», и если в это чувство счастья и входила доля тщеславия, радость, что я смогу похвастать перед товарищами такой «привилегией», то все же в основе этого счастья лежало опять-таки художественное наслаждение – восторг от сборища этих живых и характерных лиц. Еще больший восторг от благородного сочетания красок, сдержанно и все же из какой-то глубины сиявших всей своей свежестью…боже мой, чем она была тогда, когда она была только что рождена волей художника! Какая сила изливалась из нее, и как эта сила изумляла и покоряла. Какой картина казалась нужной, необходимой, в высшей мере важной. Как радостно и бодряще действовала она на те чувства, которые можно назвать “художественным патриотизмом”».

Бенуа вспоминал, что Репин был весь светлый, приятный, без тени чванства, доступный, непосредственный, отзывчивый. С ним приятно было говорить об искусстве. Илья Ефимович был далек от всяких предвзятостей и пылок в своих увлечениях. Ему были неведомы зависть и злоба. Даже самые оскорбительные нападки критиков художник принимал с искренней незлобивостью, со смешливым снисхождением. Будучи уверен в преимуществе своего положения и в своей непревзойденности, он был вообще необычайно широк в оценке чужого творчества.

Репин не любил споров, а предпочитал, улыбаясь своей чуть лукавой усмешкой, слушать, как другие спорят, и лишь в перерыве вставлять какое-либо замечание, чаще всего на профессиональные темы. В беседах же с художественной молодежью он оставлял всякое «лукавство» и раскрывался весь без остатка.

В эти годы Репин переживал зенит своей славы, своей значительности, своего авторитета и какого-то личного счастья от сознания своей исключительной востребованности.

Бенуа высоко ценил те часы, которые он проводил за спиной у Репина, наблюдая, как он рисует: «Когда из-под его кисти на полотне загорелись жизнью глаза, заиграла улыбка на влажных губах, когда засветилась матовая белизна кожи, оттененная черной бархоткой, эти часы остались в моей памяти как самые сладостные. Я, обыкновенно чересчур подвижной и шумливый, сидел, затаив дыхание, и только испытывал беспредельное блаженство от того, что вижу самую магию процесса живописного творчества, не знавшую у Репина ни колебания, ни «раскаяния», ни робости. При этом в манере работы Репина не было ничего хлесткого, никакого щегольства. Писал он необычайно просто, почти методично, без показной «бравуры» и как-то «сосредоточенно-уютно», весь поглощенный вниманием к натуре и не вступая в разговоры со своей моделью…»

Невероятное богатство впечатлений вносил Илья Ефимович в юные души своих учеников уже одним своим присутствием, чрезвычайной наблюдательностью, большим умом, переплетенным с лисьей, очаровательной хитростью и меткостью. Он был всегда интересен и вкрадчиво уютен.

Скульптор И. Я. Гинцбург, знавший Репина с детства, так писал о нем: «Меня всегда поражала замечательная черта в Репине – его работоспособность. Я ничего подобного не видел ни у кого за всю жизнь. Все художники, как правило, любят искусство и служат ему верой и правдой, но Репин был какой-то особенный. Карандаш и альбом были с ним буквально всегда. Сидит ли он на концерте, на каком-нибудь парадном обеде, на собрании – везде вынимает свой альбом и скромно, чтобы никто не видел, садится в уголок и рисует. Для него изучение зримого мира, и в первую очередь человека, было величайшим наслаждением».

Репин необычайно дорожил временем, своим и чужим, и не любил пустых разговоров. Причем в его беседе всегда чувствовалось, что это был разговор художника: беседуя, он неустанно изучал человека, с которым разговаривал. Нередко он неожиданно спрашивал: «Может быть, вы зайдете ко мне на минуту, я маленький набросок сделаю?»

Гинцбург вспоминает, что во время работы Репина над образом Льва Толстого художник сделал в Ясной Поляне более пятидесяти набросков. Толстой позволял Репину зарисовывать себя даже тогда, когда он работал или отдыхал в лесу. Художник был просто влюблен в Толстого, он даже стал вегетарианцем на это время, принимал толстовские идеи и слушался его во всем, даже в мелочах.

Например, когда после купания в реке Репин стал было вытираться полотенцем, Толстой его остановил: «Что вы делаете? Тело должно само на солнце высохнуть. Учитесь у природы. Животные обсыхают естественно, когда выходят из воды». Репин немедленно подчинился авторитету Толстого и бросил полотенце. После этого он всем говорил, ссылаясь на Толстого: «Очень советую вам никогда не вытираться полотенцем после купания».

Илья Ефимович и Лев Николаевич познакомились в Москве. Уже с первых встреч между этими двумя великими людьми возникла взаимная симпатия, перешедшая вскоре в большую дружбу, продолжавшуюся в течение трех десятилетий, вплоть до смерти писателя.

Почти ежедневные свидания в Москве, когда оба они жили там, переписка и встречи с Толстым в Москве и в Ясной Поляне, куда чуть ли не ежегодно приезжал художник, были плодотворны и для Репина, и для Толстого. Илья Ефимович создал целую галерею портретов Льва Николаевича – и маслом, и акварелью, и пером, и карандашом.

Репин писал: «Боже мой, какая всеобъемлющая душа у этого Толстого! Все, что только родилось, живет, дышит, и вся природа – все это верно отразилось в нем, без малейшей фальши и, прочтенное раз, так и остается перед глазами на всю жизнь с живыми движениями, страстями, словами… все это родные, близкие люди, с которыми, кажется, жил с самого детства».

Посетив в первый раз мастерскую Репина, Толстой высказал свое мнение по поводу некоторых репинских картин. Илья Ефимович поначалу беспрекословно принял эти замечания, согласился с ними. Так, он пишет Стасову: «Меня он очень хвалил и одобрял… А более всего ему понравились малороссийские «досвитки» – помните, которую Вы и смотреть не стали, а он ее удостоил названием картины, прочие – этюды только. В «Запорожцах» он мне подсказал много хороших и очень пластических деталей первой важности, живых и характерных подробностей… И хотя он ни одного намека не сказал, но я понял, что он представлял себе совершенно иначе «Запорожцев» и, конечно, неизмеримо выше моих каракулей. Эта мысль до того выворачивала меня, что я решился бросить эту сцену – глупой она мне показалась; я буду искать другую у запорожцев; надо взять полнее, шире (пока я отложил ее в сторону и занялся малороссийским казачком «На досвитках»). «Крестный ход» ему очень понравился как картина, но он сказал, что удивляется, как мог я взять такой избитый, истрепанный сюжет, в котором он не видит ровно ничего; и знаете ли, ведь он прав! Конечно, я картину эту окончу после, уж слишком много работаю над ней, много собрано материала, жаль бросать. Да, много я передумал после него, и мне кажется, что даже кругозор мой несколько расширился и просветлел».

Но вскоре Репин понял, что Толстой был неправ в своей оценке. Спустя несколько дней он с любовью возобновил работу над «Запорожцами».

Толстой писал Н. Н. Страхову: «Репина… я так же высоко ценю, как и вы, и сердечно люблю… Я знаю, что он меня любит, как и я его».

Портрет Толстого был выполнен Репиным в двух вариантах. В первом варианте Лев Николаевич сидит в кресле за большим письменным столом. Фоном служит большой книжный шкаф. На столе – книги, бумага, корреспонденция, чернильница. В руке Толстого – брошюра. Этот вариант не понравился Репину, и он сделал второй портрет. Здесь художник отбросил все бытовые аксессуары: нет книжного шкафа, убрано все со стола. Все внимание сосредоточено на Толстом. Книга в руке писателя раскрыта, но он не читает ее. Поток мысли заставил его отложить чтение. Толстой весь сосредоточен, он раздумывает над прочитанным. Зритель видит, чувствует эту работу ума великого мыслителя.

«Это – крупный исторический памятник, – писал о портрете В. В. Стасов П. М. Третьякову, – но вместе – один из изумительнейших жанров всей русской школы. А как наш Репин идет вперед – просто гигантскими шагами!»

Великолепна и картина Репина «Лев Толстой на пашне». Илья Ефимович сам в своих воспоминаниях рассказал, как создавались подготовительные материалы к картине и какой жизненный факт он отобразил. Репин пишет: «В один жаркий августовский день, в самую припеку… Лев Николаевич собирался вспахать поле вдовы… Шесть часов, без отдыха, он бороздил сохой черную землю, то поднимаясь в гору, то спускаясь по отлогой местности к оврагу. У меня в руках был альбомчик, и я, не теряя времени… ловлю чертами момент прохождения мимо меня всего кортежа… А великий оратаюшка все так же неизменно методически двигался взад и вперед, прибавляя борозды. Менялись только тени от солнца да посконная рубаха его становилась все темнее и темнее, особенно на груди, на лопатках и плечах от пота и черноземной садившейся туда пыли».

Этой картиной художник очень дорожил и горячо защищал ее идею в спорах. Так, когда П. М. Третьяков высказал мнение, что неудобно изображать Толстого за плугом, это, мол, будет похоже на рекламу, и что-де с прежних писателей подобных картин не писали, Репин ответил, что он никогда в жизни с этим не согласится: «А что не писали этюдов с натуры с прежних гениев – это очень жаль. Я дорого бы дал теперь за картинку из жизни Пушкина, Гоголя, Лермонтова и др. Тут есть какое-то брюзгливое ворчанье современников к новым явлениям – черта мне антипатичная и ничем, кроме ссылки на прежде, не оправданная».

После посещения Ясной Поляны, в августе 1887 года Репин писал В. Г. Черткову – близкому другу Толстого, редактору и издателю его произведений: «Много и часто думаю я теперь о Льве Николаевиче, вспоминаю наши разговоры. Влияние сильной, гениальной личности таково, что решительно не находишь возражений. Все кажется неотразимо, как сама истина. Однако здесь, передумывая о всем, у меня всплывает много возражений, и я с ними постоянно колеблюсь: то мне кажется, что я прав, то кажется опять, что его положения несравненно глубже и вечнее. Главное, я никак не могу помириться с его отрицанием культуры… Со своей веревочной сбруей и палочной сохой Лев Николаевич мне жалок. А при виде яснополянских обитателей в черных, грязных избах, с тараканами, без всякого света, прозябающих по вечерам у керосинового, издающего один смрад и черную копоть фитиля, мне делалось больно, и я не верю в возможность светлого, радостного настроения в этом Дантовом аду. Нет! Какая же любовь к этим существам может смириться с такой юдолью. Нет!! кто может, пусть следует благородному Прометею! Пусть он несет божественный огонь этим утлым, омертвелым существам. Их надо осветить, пробудить от прозябания… Спуститься на минуту в эту тьму и сказать: я с вами – лицемерие. Погрязнуть с ними навсегда – жертва. Подымать! Подымать до себя, давать жизнь – вот подвиг». Это письмо подводит итог коренным противоречиям во взглядах Толстого и Репина. Непротивление злу, помощь нуждающимся в виде пахоты, тачания сапог у Толстого и решительное, твердое убеждение Репина, что помощь заключается не в этом, а в том, чтобы подымать их до себя, иначе говоря, надо заниматься большим, нужным и единственно правильным делом – пробуждать людей, просвещать их, чтобы они поняли, что так дальше жить нельзя.

Репинская иконография Льва Николаевича Толстого насчитывает 12 портретов, 25 рисунков, 8 зарисовок членов семьи Толстого и 17 иллюстраций к толстовским произведениям. Кроме того, Репин вылепил три бюста Льва Николаевича. Огромная и великолепная картинная галерея!

Восхищаясь великими людьми, сам Репин, как уже упоминалось, был в высшей степени скромен. Он не гнался за славой и не стремился быть известным. Когда друзья Ильи Ефимовича хотели устроить юбилей по случаю тридцатилетия его художественной деятельности, он решительно воспротивился и послал им письменное обращение с просьбой, что если они его любят и уважают, то пусть не чествуют официально.

Ученик Репина А. А. Куренной вспоминал, что между учениками Академии художеств ходили странные, нелепые слухи об Илье Ефимовиче: будто он завидует своим ученикам и потому не учит их тому, чему следует, и так, как надо для полного овладения живописной техникой. Но его работа с Репиным показала обратное. Куренной на собственном опыте убедился, что Илья Ефимович искренне поправляет работы своих учеников и говорит то, что должен говорить профессор и великий художник.

Однажды Куренной сказал Репину: «Илья Ефимович, у меня к вам большая просьба. Я хотел вас просить, чтобы вы никогда не хвалили меня в глаза, то есть мои работы, потому что у меня такой характер, я тогда перестаю стараться. И потом, если у меня есть что хорошее, то оно останется, а если вы недостатки мне укажете, это мне будет полезнее. Да у нас, собственно, все удивляются, что вы всех нас хвалите». Илья Ефимович даже покраснел, встал с места и начал шагать по комнате: «Вы что же думаете, что я неискренне говорю? Если бы я был уверен в себе, как немецкие профессора, а то что же вы поделаете, когда у меня не удается что-нибудь, и, придя в студию, мне кажется, что у всех вас лучше, чем у меня».

В начале осени и части зимы 1894/95 учебного года, когда Репин начал заниматься в студии Академии художеств, он жил на частной квартире очень далеко от академии и приезжал оттуда ежедневно утром писать с учащимися натурщицу, точно к началу занятий. Ученики же не все и не всегда приходили к началу сеанса, так что Илья Ефимович по этому поводу говорил: «Я из вас самый прилежный ученик».

Свой этюд Репин нарисовал углем в один день и зафиксировал. На второй день привез краски, несколько жидкостей и целый ворох кистей разных размеров и фасонов – как щетинных, так и мягких. Ученики, конечно, бросились смотреть, какими кистями работает великий художник. Но Илья Ефимович сказал им, чтобы они не стесняли себя ничем; если кажется, что надо писать большими кистями – пишите большими, мягкими – пишите мягкими, если кажется, что надо стушевать сухой щетинной кистью или флейцем – стушевывайте. То же самое было сказано и относительно красок и разных жидкостей.

Илья Ефимович начал писать свой этюд натурщицы с головы – густо, но равномерным слоем красок, широко, но заканчивал сразу. Прописавши весь этюд в течение трех дней, оставил сохнуть. Приехав опять через несколько дней, привез множество разных жидкостей и в один день пролессировал этюд, но так, что лессировки не было заметно: мазки оставались видимы, но как-то слились, смягчились.

Илья Ефимович ввел рисование двадцатиминутных набросков с обнаженных натурщиков и натурщиц, и сам с учениками некоторое время рисовал и свои рисунки здесь же оставлял – их прикалывали на стену. Когда этих набросков накапливалось довольно много, то их разыгрывали и забирали.

Репин много раз говорил своим ученикам: «Старайтесь сделать как можно больше до тридцати лет, потому что кто до тридцати лет ничего не сделает, тот ничего уже не сделает». Давал он и другие советы: «Если кто-нибудь будет хвалить вашу картину, а вам она не нравится, переделывайте без сожаления. Если ваша картина вам нравится, а другим не нравится – ставьте на выставку без колебаний».

Когда ввели новый устав и в Академию художеств вошел новый состав профессоров, то были изменены и экзаменационные требования. Раньше от поступавшего требовалось нарисовать только голову с гипса за два часа, а при новом уставе – нарисовать и написать обнаженную человеческую фигуру, поэтому приехавшие издали талантливые, но малоподготовленные юноши проваливались на экзаменах. Репин решил открыть студию для подготовки учеников в Академию художеств.

Вначале было решено принять в студию двадцать пять человек, но так как наплыв желающих поступить был большой, то приняли столько учеников, сколько могла вместить студия, что называется «до отказа» – сорок человек.

Репин часто говорил ученикам, что «лучше всего чистый холст, а когда он записан – навоз». Как-то один из учеников после таких слов Ильи Ефимовича спросил его: «Почему?» – «Потому что на чистом холсте можно написать шедевр, а когда написал, то видишь, что холст испорчен», – ответил Репин.

Сам он иногда над собой подшучивал: «Ничего, вместо Николая II выходит Александр III».

Илья Ефимович предостерегал всех своих учеников от подражания каким бы то ни было гениальным мастерам, он говорил: «Как бы ни был очарователен художник старой школы отжившего времени, надобно поскорее отделываться от его влияния и оставаться самим собой, беспощадно уничтожать в своих начинаниях малейшее сходство с ним и стремиться только к своим собственным идеалам и вкусам, каковы бы они ни были…Искусство любит беззаветную храбрость в художнике, беспредельную дерзость его в исполнении новых очарований и новых откровений в безграничном мире красоты и поэзии. Оно простит автору ошибки и логические нелепости, но никогда не простит скуки и холодности в работе».

Предостерегал также Илья Ефимович всех, чтобы они не очень увлекались новым декадентским направлением, говоря: «Пройдет немного времени, направление изменится, а вы не будете уметь серьезно работать». Он говорил ученикам: «Для того чтобы написать хорошую картину, нужен талант, нужно много учиться, и, будучи мастером, надо много труда положить для создания хорошей картины. Прошло тридцать лет со времени написания «Тайной вечери» Н. Н. Ге, а вы теперь не можете себе составить даже приблизительно понятия о том, как она была написана: свет от светильника был разлит в картине до иллюзии».

Илья Ефимович был против подражания, но не против копирования для изучения мастерства и подхода к делу. Он и сам копировал Рембрандта, изучая его манеру.

Илья Ефимович давал советы: работать хотя бы по два с половиной – три часа ежедневно, но сам работал, не считаясь с часами. Когда доктора стали ему советовать больше бывать на воздухе и меньше работать, то он объявил им прямо: «Этого я не могу сделать, найдите средства, то есть способ лечения, который давал бы мне возможность работать». Тогда доктора посоветовали ему спать круглый год при открытом окне, что он и выполнял всю жизнь.

Словом, работал Илья Ефимович столько, что, по легенде, когда он женился, то венчаться пошел в академическую церковь из студии, прямо с работы, с карандашом в кармане, а после венчания возвратился опять работать. Илья Ефимович говорил: «Я, как водовозная кляча, привык уже столько работать». Репин так себя вел, что ученики работали рядом с ним как равные, совершенно забывая, какая огромная разница между ними во всем, даже в возрасте.

У своих учеников Илья Ефимович обыкновенно спрашивал: «Вы что-нибудь написали? У вас что-нибудь есть новое? Зайду, а если нет, не пойду».

Н. Ф. Роот, знавший Репина на протяжении двадцати двух лет, вспоминал, что Илья Ефимович садился рядом с учениками и рисовал модель как равный. Он не любил пустых, светских разговоров, и если они начинались, сразу уходил. Однажды в академической мастерской, когда Роот писал картину из жизни финских рыбаков, вошел Илья Ефимович и попросил разрешения посмотреть работу. Картина называлась «После бури», на ней были изображены жены и дети рыбаков, ждущие возвращения своих кормильцев с моря. Репин сказал: «Обобщайте, обобщайте! Обязательно нужно обобщать…» Он взял палитру и кисть. Молодая белокурая девушка на картине ожила в несколько минут, засверкали влажные камни, засеребрился мох. «Ищите верности отношений, не забывайте, что живопись – это гармония красок. Важно передать правду…» – говорил Репин, рисуя.

Никаких теоретических разглагольствований, только наглядный показ, несколько пояснительных замечаний. Но какая это была прекрасная школа!

Правда, сам Репин не считал себя педагогом. Он говорил своей ученице Званцевой: «Вы хорошо сделаете, если перейдете к Чистякову. Я учить не умею…»

Своего метода преподавания у Репина действительно не было. Он не был строгим методистом, но занятия его были глубоко осмыслены, а все указания покоились на фундаменте больших знаний. Илья Ефимович никогда не связывал учеников какими-то близкими ему приемами и давал полную свободу, помогая выявить себя, определить свой подход к форме, к живописной технике.

Многие ученики Репина ездили в Мюнхен, где учились в мастерской Антона Ашбе. Илья Ефимович очень интересовался постановкой дела у Ашбе, его методом. «Рассказывайте, где были? Что видели? Чему научились?» – спрашивал он у приехавших. Он считал это нормальным, и даже в интонации не ощущалось, что он «затронут» тем, что его талантливые ученики уезжали учиться в Германию.

Ученик Репина А. П. Хотулев вспоминает, что уже при первой встрече с художником его поразили репинская простота, такт и терпение. В мастерскую Илья Ефимович входил тихо, и все же все чувствовали, что пришел Репин. Все, кто знали его, помнят его характерный и незабываемый негромкий, низкий и какой-то слегка сгущенный голос, манеру говорить – склонив несколько набок голову.

С 1894 по 1907 год Репин руководил академической мастерской, а с 1898 года занимал должность ректора Высшего художественного училища.

В личной жизни художника к началу ХХ века произошли перемены. Он познакомился с Натальей Нордман. Когда они встретились, Репину было уже далеко за 50, а Нордман – за 30. Их познакомила княгиня Мария Клавдиевна Тенишева. Репин писал ее портрет, и на один из сеансов в мастерскую Мария Клавдиевна пришла вместе со своей подругой – Натальей Нордман. Это была веселая жизнерадостная женщина, от шуток которой и княгиня, и Репин хохотали до слез. Бросив кисти, Илья Ефимович воскликнул: «Работать так совершенно невозможно! Все! На сегодня довольно!»

На следующее утро княгиня получила от Репина письмо следующего содержания: «Дорогая Мария Клавдиевна! Я очень буду рад Вас видеть, нам нужно повторить сеанс и т. д. и т. д., но чтобы ЭТА больше никогда не переступала порога моего дома! Я смеялся, потому что она была действительно комична. Но я не могу, не могу, не могу!»

Какое-то время Репин не видел Нордман. А потом они снова встретились, и в 1898 году она поехала провожать его до Одессы, когда Репин отправился путешествовать в Палестину. Когда Илья Ефимович был в Палестине, Наталья узнала, что ждет от него ребенка. Девочку назвали Елена-Наталья, но прожила она совсем недолго и умерла в младенческом возрасте.

О новом увлечении известного живописца тут же узнали газетчики. Узнала и жена. К сожалению, как уже упоминалось, Вере Алексеевне очень рано пришлось почувствовать на себе, что значит неверность супруга. Репин неоднократно «уходил» из семьи, но всегда возвращался. Он очень любил детей, хотел быть с ними рядом. У Ильи Ефимовича были влюбленности, такие бурные, и такие страстные, и такие тяжелые, но всегда настолько искренние. Потом появлялось что-то новое, и опять разыгрывались страсти, но каждый раз это было как в первый раз! Художнику нравились светские дамы, которых он писал. Увлечения сменялись, пока в его жизни не появилась Наталья Нордман.

Это была современная женщина, раскрепощенная, образованная. Она знала шесть европейских языков, была доброй, отзывчивой, всегда готовой прийти на помощь. Нордман писала, занималась фотографией. Словом, Репин почувствовал, что не мыслит жизни без нее. Они стали неразлучны.

В 1899 году Илья Ефимович сделал возлюбленной роскошный подарок. Подарок, о котором Наталья Борисовна мечтала всю жизнь. За 10 000 рублей, громадные по тем временам деньги, Репин купил для нее небольшой участок земли и маленький одноэтажный домик в 40 км от Петербурга, в поселке Куоккала. Дело в том, что Наталья Борисовна была бедна, и Репин хотел таким образом обеспечить любимую женщину на случай своей смерти.

Несколько лет Нордман жила в «Пенатах», как она сама назвала усадьбу, одна, а Репин лишь заезжал в гости, правда, достаточно часто. Добираться до Куоккалы было очень удобно: от Петербурга поездом всего два часа. Окончательно Илья Ефимович поселился здесь в 1903 году. И сразу принялся улучшать жилищные условия, так что очень скоро маленький домик превратился в двухэтажный особнячок, а заболоченный участок – в роскошный парк с аллеями, беседками и прудами.

Жизнь в Куоккале была спокойной – здесь были все условия для отдыха и для творчества. Именно в «Пенатах» Репин написал свои знаменитые полотна «Какой простор!», «Пушкин на лицейском экзамене», десятки портретов.

Он много работал и очень любил, когда ему во время работы читали. Поэтому Наталья Борисовна очень часто заходила в мастерскую, садилась на диван, поближе к Илье Ефимовичу, читала любимые Репиным «Илиаду» и «Одиссею» Гомера, разнообразную периодику.

В «Пенатах» живо интересовались политикой. В 1905 году, когда грянула первая русская революция, Репин и Нордман выписывали в «Пенаты» одновременно 22 наименования журналов и газет, чтобы следить за событиями.

Наталья Борисовна отредактировала и издала сборник воспоминаний и писем Репина, она всю жизнь собирала все газетные статьи, где хотя бы раз упоминалось имя художника. Итог ее работы – 13 огромных альбомов с газетными вырезками.

Как писательница Нордман дебютировала в 1900 году в журнале «Нива», где была опубликована ее автобиографическая повесть «Беглянка». Героиня повести бежит в Америку, как когда-то, в 22 года, сбежала от родителей в Америку сама Наталья Нордман. Критики недвусмысленно заявили об «умеренности литературного таланта г-жи Северовой» (под таким псевдонимом вышла повесть).

Но Илья Ефимович с критиками не согласился, и в 1904 году, когда Наталья Борисовна написала еще одну книгу, «Крест материнства», Репин сделал к роману иллюстрации. Он вообще очень гордился талантами жены, а их у нее было предостаточно. Она, например, прекрасно фотографировала и, участвуя в конкурсе фотографов-любителей, даже получила серебряную медаль. Со временем Наталья Борисовна научила фотографировать и Репина. Это умение очень пригодилось ему, когда он работал над своим знаменитым полотном «Государственный Совет». На заседания в Мариинский дворец Репин брал с собой фотокамеру, делал там снимки. А потом у себя в мастерской разглядывал фотографии, и они ему очень помогли в работе.

Наталья Борисовна любила сфотографировать Репина неожиданно, в результате чего получались очень веселые и живые снимки. Художник отвечал возлюбленной той же монетой. Он много рисовал Наталью Борисовну, а в 1902 году даже сделал ее скульптурный портрет. Странно, но Илья Ефимович совершенно откровенно говорил, что его жена не красавица, что лицо у нее «гуттаперчевое, со всеми признаками красоты и уродства», что совсем не смущало уверенную в себе Наталью Борисовну.

Нордман была очень гостеприимной хозяйкой. Первый званый обед состоялся в «Пенатах» 24 июля 1904 года – в день рождения Репина, когда поздравлять юбиляра – а в тот день художнику исполнилось 60 лет – приехал старый друг Ильи Ефимовича критик Владимир Стасов со всем своим семейством. Вообще гостей в «Пенатах» любили, принимали часто, но – по расписанию, чтобы не мешать Репину работать.

Наталья Борисовна завела обычай встречаться с друзьями по средам. Каждую среду в три часа дня над домом поднимали голубой флаг с надписью «Пенаты»: это означало, что в доме уже ждут гостей. Правда, в прихожей их никто не встречал. Но зато гости сразу видели плакат, который Наталья Борисовна специально написала от руки: «Самопомощь. Сами снимайте пальто и калоши, открывайте дверь в столовую и сами бейте весело и крепче в тамтам!»

«Тамтам» – это был медный гонг, который Наталья Борисовна специально выписала из Парижа.

Кто только ни приезжал в «Пенаты» – художники, артисты, ученые! Среди гостей были Горький, Андреев, Короленко, Бехтерев, часто приходил Корней Чуковский, который тоже жил в Куоккале.

В шесть часов вечера, под удары гонга, гостей приглашали в столовую, где стоял обеденный стол на двадцать персон. Стол этот сделал финский мастер Пекко Ханникайнен по специальному проекту, разработанному Натальей Борисовной и Ильей Ефимовичем.

Уникальная конструкция стола позволяла обходиться во время обеда без помощи прислуги. Стол был, так сказать, демократичным: его средняя часть вращалась на железном винте, и таким образом каждый гость без помощи слуг мог достать себе любое блюдо – моченые яблоки, соленые огурцы, помидоры, баклажаны, вареную картошку, «куропатку из репы» и тому подобную снедь (об этом чуть ниже).

А чтобы сменить посуду во время обеда, не нужно было даже вставать. Чистые тарелки и рюмки ставили на стол заранее, а грязные – гости складывали в специальные выдвижные ящики.

Существовали и особые «правила Круглого стола», которые придумала Наталья Нордман. С помощью жребия избирали «председателя», в обязанности которого входило напоминать гостям о «солнечной энергии» – так в «Пенатах» называли виноградное вино, – а также следить, чтобы никто не нарушал правил самопомощи. Помощь ближнему строго каралась: виновный должен был произнести со специальной трибуны речь.

Но самой главной достопримечательностью «Пенат» было меню: строго вегетарианское. На стол подавали исключительно овощи, фрукты и блюда из разных трав. Корней Чуковский с особой теплотой вспоминал «бифштексы из клюквы» и «супы и котлеты из сена».

В то время вегетарианство было довольно распространено. В середине XIX века появилась статья профессора А. Н. Бекетова «Питание человека в его настоящем и будущем», в которой ученый излагал основы питания растительной пищей, объясняя полезность «безубойных» продуктов. Большое впечатление произвела в свое время на Репина и моральная проповедь Л. Н. Толстого, считавшего, что человек может и должен стать лучше, отучившись убивать другое живое существо для своей пользы. Вегетарианство в «Пенатах» было то строгим, то смягченным, и лишь в 1918 году, когда стало очень трудно с продуктами, Репин перешел на обычную пищу. Его любимым блюдом был, по словам Чуковского, картофель с подсолнечным маслом.

Наталья Борисовна же была неистовой вегетарианкой. Система ее питания была очень суровой: она не ела мяса, рыбы, яиц и даже не пила молока. Она верила, что вегетарианство должно спасти Россию от голода. И пропагандировала его не только у себя за столом, но и выступала с публичными лекциями и статьями. Об этих обедах в «Пенатах» ходили просто легенды. В газетах не мудрствуя лукаво писали, что Репин морит гостей голодом.

Но на самом деле у Репиных были очень интересные меню и интересные обеды – очень сытные, очень вкусные. Несмотря на то что еда была вегетарианской, на самом-то деле никто не оставался голодным, хотя газеты и рассказывали об «опустошении пристанционного буфета гостями Репина».

Постепенно к вегетарианству Наталья Борисовна приучила и мужа. Вот что Илья Ефимович писал другу: «Я дошел до идеала. Еще никогда не чувствовал себя таким бодрым и молодым. Да, травы в моем организме производят чудеса оздоровления, а мясо, даже мясной бульон для меня отрава!»

По душе пришлось Илье Ефимовичу и другое увлечение Натальи Борисовны – танцы. От этого пристрастия однажды пострадал сам Лев Толстой. В Ясной Поляне долго с ужасом вспоминали о плясках под граммофон, которые по ночам устраивала чета Репиных над комнатой Льва Николаевича, не знающего, как дождаться отъезда танцующего художника и его спутницы.

Но бывало так, что Наталья Борисовна сама становилась жертвой своих оригинальных идей. Однажды она отказалась носить зимой шубу – по идейным соображениям. Она утверждала, что меха – это «привилегия зажиточных классов». Себе она сшила пальто, подбитое сосновыми стружками (обычными сосновыми стружками). И когда ее спрашивали, не холодно ли ей, она утверждала, что ей гораздо теплей, чем всем остальным – закутанным в шкуры невинно убитых животных. Чем все это закончилось – догадаться нетрудно: эта «сосновая шуба» была холодной, и Наталья Борисовна очень тяжело заболела.

Нордман боролась и за права женщин. В 1913 году весь Петербург обсуждал ее новый проект – реформу брака. В нем она призывала женщин требовать у своих мужей деньги на личные расходы. А газетчики негодовали, обвиняя Нордман в том, что она превращает брак в коммерческую сделку. Кое-кто утверждал даже, что весь этот феминизм строится на основе личного опыта, что, мол, хитрая Нордман прибрала гения к рукам и, умело манипулируя чувствами стареющего художника, покушается на его состояние.

Но на самом деле на счете Натальи Борисовны были только ее деньги – она никогда не пользовалась теми благами, которые мог бы дать ей Репин.

Нордман боролась также за права обездоленных, выступала за полное раскрепощение прислуги. Конечно, прислуга в доме была. Не под силу было хозяйке «Пенатов» одной приготовить многочисленные блюда из овощей и сена, и, конечно, не сама она после разъезда гостей мыла посуду. Но в то же время Наталья Борисовна старалась максимально облегчить кухарке и горничной жизнь.

Для начала в «Пенатах» появилась стиральная машина, и Нордман сама очень часто крутила ее ручку. Вслед за стиральной машиной появились пылесос и машинка для нарезания хлеба – говорят, очень полезная в быту вещь. Ну и, наконец, Наталья Борисовна выписала из Дрездена «волшебный сундук» – специальный ящик, который был внутри обит подушками и в течение всего дня сохранял пищу горячей.

В 1909 году хозяйка «Пенатов» увлеклась кооперацией. Организованный ею «кооператив» объединил самую разную публику – от литераторов до извозчиков. Летом «кооператоры» собирались в репинском парке – на лужайке, которую Нордман назвала «площадью Гомера». Главной целью «кооперации» были просвещение и полезные развлечения.

Зимой, в холода, Наталья Борисовна приглашала «кооператоров» к себе в гостиную. Причем желающих поучаствовать в собраниях было так много, что иногда сюда набивалось человек по шестьдесят! Присутствующие в основном читали друг другу лекции на разные темы – от устройства Вселенной до шитья сапог. Однажды местная повивальная бабка прочла доклад на тему «О приемах родовспомогательной техники».

После собраний обычно пили чай, на который скидывались по одной копейке. Заканчивались собрания танцами под гармошку и балалайку и пением современных песен.

«Кооперативные собрания» очень увлекли и Илью Ефимовича. В 1910 году он написал «Песню кооператоров» и «Устав кооперации», купил для «кооперативных» целей деревянный летний театр, который Наталья Борисовна назвала «Народный дом Пролетарии». Там в 1911 году она организовала первый в этих местах детский сад и сама каждый день занималась с детьми.

Пропагандистскую деятельность Натальи Борисовны и оригинальный быт «Пенатов» обсуждал весь Петербург. Нордман была модной фигурой. Постепенно она так увлеклась своей миссией пропагандистки «нового образа жизни», что начала все больше отдаляться от конкретных житейских забот, и ее шумная общественная деятельность стала утомлять Репина.

В какой-то момент супруги поняли, что не могут быть рядом. Наталья Борисовна писала как-то своей подруге, что Репин ее очень нехорошо ругал, и обвинял, и упрекал даже, и что ей очень не хочется всё это слушать, что она, пожалуй, переедет в маленькую дачку около театра, который они купили для просветительских целей. Так Нордман и сделала. Чтобы прекратить скандалы, она решила ненадолго уехать. Вскоре выяснилось, что Наталья Борисовна серьезно больна: у нее обнаружили туберкулез горла. 20 февраля 1914 года Репин посадил Нордман в поезд: она уезжала в Швейцарию лечиться. В этот день они виделись последний раз.

После отъезда Натальи Борисовны Репин не остался в «Пенатах» в одиночестве. К нему приехали дочери, которые никогда прежде в присутствии Нордман здесь не появлялись.

В «Пенатах» по-прежнему проходят шумные и веселые «среды». У художника гостит Шаляпин – Репин пишет его портрет. Илья Ефимович выезжает в театр, посещает выставки, много работает. Он пишет Наталье Борисовне нежные письма: «Я начинаю Вас любить глубокой любовью. Да, более 15 лет совместной жизни нельзя вдруг вычеркнуть. Устанавливается родственность незаменимая… Сегодня видел Вас во сне: Вы за роялем, аккомпанируя себе, пели очень чувствительный романс про любовь. Дай Вам Бог поскорее поправиться!»

Наталья Борисовна не просила Репина приехать. Но она надеялась, что мужчина, с которым была близка, поймет ее, бросит все и примчится в Швейцарию, чтобы быть с ней до конца. Но Репин ограничивался письмами и денежными переводами. От денег гордая Нордман отказывалась. Не Репину, а другу Чуковскому она напишет: «Я поняла, что никому не нужна…» Она умирала в одиночестве, в больнице для бедных. Ее не стало 28 июня 1914 года. Ей было всего 50 лет.

Репин хотел похоронить Нордман в Петербурге, в Александро-Невской лавре, где когда-то купил два места – для себя и для Натальи Борисовны. Он послал в Швейцарию телеграмму, в которой просил не хоронить Нордман до его приезда, но опоздал. Он смог приехать только после похорон, чтобы увидеть ее могилу.

Побывав на могиле Нордман в Швейцарии, Репин съездил в Венецию и, вернувшись в Куоккалу, поручил хозяйство своей дочери Вере Ильиничне. Память Натальи Борисовны он почтил небольшой статьей, написанной в его обычном дифирамбическом стиле. Возможно, что он и тосковал по умершей, но сам тон его голоса, которым он в первую же «среду» заявил посетителям, что отныне в «Пенатах» начнутся другие времена, показывал, как удручали его в последнее время порядки, заведенные Натальей Борисовной.

Прежде всего Илья Ефимович упразднил вегетарианский режим и по совету врачей стал есть в небольшом количестве мясо. Из передней был убран плакат «Бейте весело в тамтам!», и, сажая гостей за стол, художник с каким-то даже облегчением сказал: «Теперь мы можем садиться как вздумается…» Только на чайном столе еще долго стояла осиротевшая стеклянная копилка, куда прежние гости «Пенатов», присужденные к штрафу за нарушение какого-нибудь из запретов Натальи Борисовны, должны были опускать медяки. Теперь эта копилка стояла пустая, и все сразу позабыли о ее назначении…

Чуковский, хорошо знавший Наталью Борисовну, так писал о Нордман: «В сущности, это была не злая и не глупая женщина. Вечно она хлопотала о каких-то сиротах, вечно помогала голодным курсисткам, безработным учительницам, о чем свидетельствуют многие ее письма ко мне. Самое лучшее, что можно сказать о ней: она часто была не похожа на свои брошюры и памфлеты. Она читала мне отрывки из своего дневника, посвященные главным образом Репину и его окружению (1903–1909), и я был удивлен ее талантливостью: столько здесь было зоркого и меткого юмора, столько свежей женской наблюдательности. Да и в прочих ее писаниях чувствуется что-то не совсем безнадежное. Написала она не много, так как стала писательницей лишь на сороковом году жизни. В 1901 году вышла в свет ее повесть «Эта» с иллюстрациями Ильи Ефимовича. В 1904 году – «Крест материнства», тоже с его иллюстрациями. В 1910 году – «Интимные страницы». Писала она также и пьесы. Для постановки этих пьес Илья Ефимович приобрел на станции Оллила здание дачного театра – в сущности, обширный деревянный сарай, который Наталья Борисовна назвала «Прометей». Пьесы ее, поставленные в этом сарае, конечно, не делали сбора («Прометей» запомнился мне тем, что там выступал молодой Маяковский; однажды на подмостках «Прометея» исполняла какую-то пьесу труппа Вс. Э. Мейерхольда, приехавшая вместе с ним из Териок), но бездарными их никак невозможно назвать. Словом, в качестве ближайшего соседа Натальи Борисовны, наблюдавшего ее несколько лет изо дня в день, я считаю себя вправе настаивать, что личность ее не исчерпывалась ни «волшебными сундуками», ни «супами из сена», а тому, кто захочет осуждать ее за причуды и вычуры, все же не мешало бы вспомнить, что она заплатила за них своей жизнью.

Благородство своего отношения к Репину она доказала тем, что, не желая обременять его своей тяжкой болезнью, ушла из «Пенатов» – одна, без денег, без каких бы то ни было ценных вещей, – удалилась в Швейцарию, в Локарно, в больницу для бедных. Там, умирая на койке, она написала мне письмо, которое и сейчас, через столько лет, волнует меня так, словно я получил его только что.

«Какая дивная полоса страданий, – писала мне Наталья Борисовна, – и сколько откровений в ней: когда я переступила порог «Пенатов», я точно провалилась в бездну. Исчезла бесследно, будто бы никогда не была на свете, и жизнь, изъяв меня из своего обихода, еще аккуратно, щеточкой, подмела за мной крошки и затем полетела дальше, смеясь и ликуя. Я уже летела по бездне, стукнулась о несколько утесов и вдруг очутилась в обширной больнице… Там я поняла, что я никому в жизни не нужна. Ушла не я, а принадлежность «Пенатов». Кругом все умерло. Ни звука ни от кого».

От денег, которые послал ей Илья Ефимович, она отказалась. Мы, друзья Ильи Ефимовича, попытались было уверить ее, будто ей следует гонорар за первое издание репинской книги, вышедшей некогда под ее номинальной редакцией. Но она не приняла и этих денег.

Через месяц она скончалась, в июне 1914 года, и по той грусти, которую я испытал, когда дошла до меня скорбная весть, я понял, что, несмотря на все ее причуды и странности, в ней было немало такого, за что я любил ее».

За четыре года до своей смерти, в 1910 году, Наталья Борисовна составила завещание. Юридическая хозяйка «Пенатов» Нордман завещала усадьбу Российской Академии художеств. Она очень хотела, чтобы после ее смерти и смерти Ильи Ефимовича здесь, в «Пенатах», открыли музей под названием «Домик Репина». Однако после смерти Натальи Борисовны Совет Академии художеств постановил от дара Нордман отказаться. Мотивировали отказ тем, что у академии сейчас нет, да и потом не будет денег на содержание музея. И вот тогда за свой будущий музей заступился сам, живой еще, Илья Ефимович Репин. Чтобы выполнить волю покойной, в 1915 году Репин пожертвовал в пользу Академии художеств 30 тысяч рублей.

Через два года после революции в жизни Репина начнутся трудные времена. В парке устроят огород, под любимыми березами Натальи Борисовны будет пастись коза.

О великом русском художнике Илье Репине написано огромное количество воспоминаний, но среди сотен страниц о Наталье Нордман не много добрых слов. Над ней будут смеяться как над чудачкой, ее будут обвинять в том, что вся ее деятельность нанесла ущерб имени знаменитого художника. Писали, что «Нордман была слишком колоритной личностью, которая никак не могла стушеваться, а напротив, по всякому поводу старалась заявить о себе», что «эта женщина проглотила Репина целиком», что «влияние Нордман на Репина не было благотворным и не стимулировало творчества. Он вдруг у всех на глазах начал явно стареть и дряхлеть». Критичный В. Стасов так отзывался о завладевшей сердцем художника женщине в письме к брату: «Репин ни на шаг от своей Нордманши (вот-то чудеса: уж подлинно, ни рожи ни кожи – ни красивости, ни ума, ни дарования, просто ровно ничего, а он словно пришит у ней к юбке)».

Возможно, ей не могли простить того, что, живя рядом с гением, она не находила полного удовлетворения в том, чтобы ему служить. Но именно ее стремление быть самостоятельной личностью и нравилось Репину. Через год после смерти Нордман Репин писал: «Осиротелый, я очень горюю о Наталье Борисовне, и все больше жалею о ее раннем уходе. Какая это была гениальная голова и интересный сожитель!» Может, немного неудачно сказано «сожитель» – все-таки пятнадцать лет вместе…

После ранней кончины жены Репин прожил еще шестнадцать лет, окруженный друзьями и близкими.

Две женщины сыграли важную роль в жизни великого художника. Обе они принесли ему в дар собственную жизнь, доброе имя, делали все, чтобы он мог творить. Кто знает, оправданы ли их жертвы?

Поселившись в «Пенатах», Репин не мог и предположить, что этот малый кусочек земли станет для него до конца дней и родным домом, и символом родины для многих русских, оказавшихся, как и он, отрезанными от России, когда в апреле 1918 года внезапно закрылась граница с Финляндией. Не порывая с родиной, Репин мечтал, что Карельский перешеек, как и раньше, будет открыт для свободного передвижения, но так и не дождался этого.

У дома «Пенаты» своя судьба, в которой были расцвет, гибель и возрождение. В 1899 году, когда Репин купил дом, это было маленькое одноэтажное строение, никак не приспособленное к работе художника-живописца. Постепенно Илья Ефимович перестроил его, добавил всевозможные светлые пристройки и возвел второй этаж, где оборудовал две удобные мастерские – зимнюю и летнюю. В 1940 году в доме Репина Академией художеств был открыт мемориальный музей. Когда началась Великая Отечественная война, из репинского дома в Ленинград спешно эвакуировали картины, рисунки, скульптуры, предметы быта и обстановки. Летом 1944 года, когда Карельский перешеек был освобожден, стало известно, что репинского дома больше нет. Остались обгоревшие деревья, валялись оплавленные куски жести и стекла, торчали полуобвалившиеся трубы печей, и только фундамент из местного дикого камня сохранял контуры бывшего дома. Но дом восстановили, и с 24 июня 1962 года он живет новой жизнью, жизнью музея.

Раньше, при Репине, каждый, кто хотел его видеть, мог прийти в среду после трех часов дня. Остальные дни недели были заняты работой. Теперь же сюда, в музей-усадьбу «Пенаты», приходят каждый день с 10 часов утра. Всякий день теперь – среда, всегда в «Пенатах» ждут гостей и всегда возможна встреча с художником.

Для тех, кто приходил в «Пенаты», было важно, что художник ценил и в других проявления творческого духа. Он умел распознать талантливость в любой человеческой деятельности. Может быть, потому к Репину так любили приезжать люди молодые – литераторы, художники, что в «Пенатах» они могли услышать всегда непосредственный и искренний отклик на все, что их волновало. Все, кому посчастливилось видеть Репина за работой, не могли забыть этого чуда приобщения к творчеству.

А. И. Куприн в 1920 году вспоминал события пятнадцатилетней давности, когда ему довелось наблюдать работу Репина над портретом М. Ф. Андреевой: «Палитра у Вас лежала на полу (это было в стеклянном павильоне); Вы придерживали ее ногой, когда нагибались, чтобы взять кистью краску; отходили, всматривались, приближались, склоняли голову и слегка туловище, с кистью то поднятой вверх, то устремленной вперед, писали и быстро поворачивались, и все это было так естественно, невольно, само собой, что я видел, что до нас, посторонних зрителей Вашего дела, Вам никакого интереса не было: мы не существовали. Тогда-то, помню, я подумал: “А ведь как красивы все бессознательные движения человека, который, совершенно забыв о производимом впечатлении, занят весь своей творческой работой или свободной игрой…”»

Осенью 1907 года Илья Ефимович познакомился в Куоккале с молодым литератором Корнеем Ивановичем Чуковским, и в судьбе обоих это знакомство оставило глубокий след. Чуковский был свидетелем создания многих картин Репина, сопутствовал ему в поездках и в значительной степени разделял увлечения художника, стал первым редактором его литературных трудов, объединенных в книгу «Далекое близкое».

Репин стал бывать у Корнея Ивановича, особенно часто после того, как Чуковские переехали в дом почти напротив репинской усадьбы. Этот дом, сохранившийся до наших дней, художник помог приобрести и даже перестроить. Чуковский писал: «…не раз вокруг чайного стола затевались бурные, молодые – часто наивные – споры: о Пушкине, о Достоевском, о журнальных новинках, а также о волновавших нас знаменитых писателях той довоенной эпохи – Куприне, Леониде Андрееве, Валерии Брюсове, Блоке. Часто читались стихи или отрывки из только что вышедших книг. Репин любил эту атмосферу идейных интересов и волнений, она была с юности привычна ему».

Среда была для Ильи Ефимовича торжественным днем. Вскоре после часа он прекращал работу, чистил палитру, надевал праздничный, чаще всего светло-серый, костюм и выходил в сад побродить в одиночестве до приезда петербургских гостей. Как и всякий великий труженик, Репин умел отдыхать. В совершенстве владел он искусством в любое время усилием воли отрешаться от забот и тревог.

С. А. Белиц вспоминает, как в 1928 году ему довелось провести день в гостеприимных «Пенатах». Навсегда запомнились ему милые благородные черты лица Репина, его седые волосы, выглядывающие из-под берета, его суетливость, старческий говор и истинно русское радушие.

Илья Ефимович был предупрежден о приезде гостей и выслал к приходу поезда на станцию Куоккала извозчика. Путь к «Пенатам» лежал через чахлый лесок, тут и там усеянный разрушенными дачками. Когда Белиц сказал Репину, что счастлив видеть перед собою русского гения, сотворившего столько бессмертных полотен, Илья Ефимович сконфузился и сказал: «Что вы, что вы! Не достоин я этого! Все преувеличено! Не верьте, не верьте!». И тут же он позвал дочь: «Вера! Подай кофе». Показывая картины, висящие на стенах дома, Илья Ефимович комментировал: «А это подарки моих друзей и учеников, из коих многих нет уже в живых… А я вот зажился… Вот лес Шишкина, портрет работы Виктора Васнецова, натюрморт Валентина Серова (из ранних его работ) и прекрасный этюд талантливого Кустодиева».

Илья Ефимович, усадив гостя за стол рядом с собой, предупредил, что стол этот называется «не зевай»: «Не доглядишь и останешься с протянутой вилкой, а бутерброд убежит…» Из окна столовой виднеется артезианский колодец «Посейдон». Художник, указывая на него, уверил: «Каждый глоток прибавляет две минуты жизни. Да, да! Я проверил это на себе…»

После завтрака был продолжен осмотр картин. Остановились у этюда бурлака Канина – центральной фигуры картины «Бурлаки на Волге». Белиц выразил свое восхищение. «Давно, давно уж писана… – кивнул Репин. – В семидесятых годах. Что же, это лет тридцать…» – «Да, с лишком», – не желая огорчать старика, подтвердил гость. «Что ты, папа? Уже шестьдесят лет!» – раздался голос Веры Ильиничны, услышавшей разговор.

Репин покачал головой и приумолк…

Несмотря на всю плодовитость художника, его работ в «Пенатах» к тому времени осталось мало.

Чуковский вспоминает, как однажды к Репину приехали праздные и зажиточные петербургские жители, владельцы домов и заводов, занимавшиеся коллекционированием картин.

Каждый из них приобрел по случаю какой-то холст, якобы написанный Репиным, и хотел показать свою покупку художнику, чтобы тот подтвердил свое авторство.

Илья Ефимович стал рассматривать привезенные покупки. Тут были и запорожец с голубыми усами, и бурлак на фиолетовом фоне, и Лев Толстой, перерисованный с убогой открытки… Безграмотные, вульгарные копии, но на каждой – подпись знаменитого мастера, в совершенстве воспроизводящая репинский почерк. Каждая из этих фальшивок была для Репина словно удар кулаком. Он схватился за сердце и застонал, словно от физической боли. Он считал непоправимым несчастьем, что на свете существуют такие темные люди, которым эта наглая мазня могла показаться искусством. Само предположение этих людей, что он может быть автором подобных уродств, посчитал он оскорбительным. «Ирокезы! – закричал он. – Троглодиты! Скотинины!»

Посетители посмотрели на старика с надменной почтительностью и ни на миг не потеряли своей петербургской благовоспитанной чинности. А один из них, самый импозантный и грузный, аккуратно упаковывая своего запорожца, заявил вполголоса с непоколебимой уверенностью, что, право же, это «подлинный Репин» и «вы, Илья Ефимович, напрасно отказываетесь от такого первоклассного холста»…

Такие бури повторялись часто и всегда на том же самом месте. Чуковский даже прозвал эту скамью у колодца «скамьей великого гнева».

Для создания подлинных картин Репина нужны были годы. Так, Чуковский вспоминает, как Репин работал над картиной «Пушкин над Невою в 1835 году». Двадцать лет он мучился над ней, написал по крайней мере сотню Пушкиных – то с одним поворотом головы, то с другим, то над вечерней рекой, то над утренней, то в одном сюртуке, то в другом, то с элегической, то с патетической улыбкой, но все был недоволен и продолжал работать над этой «незадавшейся» картиной.

«Сам я очень огорчен своим «Пушкиным», – писал Репин 27 февраля 1911 года. – После выставки возьму доводить его до следуемого». И в 1917 году Леониду Андрееву: «…прошло 20 лет, и до сих пор злополучный холст, уже объерзанный в краях, уже наслоенный красками, местами вроде барельефа, все еще не заброшен мною в темный угол… Напротив, как некий маньяк, я не без страсти часто схватываю саженный подрамок, привязываю его к чему попало, чтобы осветить, вооружаюсь длинными кистями, по одной в каждой руке, а палитра уже лежит у ног моего идола. И несмотря на то, что я ясно, за 20 лет, привык не надеяться на удачу… я подскакиваю, со всем запасом моих застарелых углей, и дерзаю, дерзаю, дерзаю… до полной потери старческих сил».

Чуковский говорил, что если на каком-нибудь холсте Репина восемь фигур, то на самом деле там их восемьдесят или восемь раз по восемьдесят. А в «Черноморской вольнице», в «Чудотворной иконе», в «Пушкине на экзамене» Репин на глазах у Чуковского переменил такое множество лиц, постоянно варьируя их, «что их вполне хватило бы, чтобы заселить целый город».

И когда к старости у Ильи Ефимовича стала сохнуть правая рука и он не мог держать ею кисть, он стал учиться писать левой, чтобы ни на минуту не отрываться от живописи. Когда же от старческой слабости он уже не мог держать в руках палитру, то при помощи особых ремней повесил ее, как камень, на шею и работал с этим «камнем» с утра до ночи.

Казалось, что не только старость, но и самую смерть Репин побеждает своей страстью к искусству.

Когда смерть вплотную подступила к художнику, он написал Чуковскому письмо, в котором благодарил уходящую жизнь за то счастье работы, которым она баловала его до могилы: «…Я желал бы быть похороненным в своем саду… Я прошу у Академии художеств разрешения в указанном мною месте быть закопанным (с посадкою дерева, в могиле же… По словам опытного финна, ящика, то есть гроба, не надо). Дело уже не терпит отлагательств. Вот, например, и сегодня: я с таким головокружением проснулся, что даже умываться и одеваться почти не мог: надо было хвататься за печку, за шкапы и прочие предметы, чтобы держаться на ногах…

Да, пора, пора подумать о могиле, так как Везувий далеко, и я уже не смог бы (ноги) доползти до кратера. Было бы весело избавить всех близких от всех расходов на похороны… Это тяжелая скука.

Пожалуйста, не подумайте, что я в дурном настроении по случаю наступающей смерти. Напротив, я весел и даже в последнем сем письме к Вам, милый друг. Я уж опишу все, в чем теперь мой интерес к остающейся жизни, – чем полны мои заботы.

Прежде всего я не бросил искусства. Все мои последние мысли о Нем, и я признаюсь: работал, как мог, над своими картинами… Вот и теперь уже, кажется, больше полугода я работаю над (уже довольно секретничать!) – над картиной «Гопак», посвященной памяти Модеста Петровича Мусоргского… Такая досада: не удастся кончить… А потом еще и еще: все темы веселые, живые…

А в саду никаких реформ. Скоро могилу копать буду. Жаль, собственноручно не могу, не хватает моих ничтожных сил; да и не знаю, разрешат ли? А место хорошее… Под Чугуевской горой. Вы еще не забыли?

Ваш Илья Репин».

Каков же был этот человек в полном расцвете всех сил, замечает Чуковский, когда творчество не было для него такой изнурительной тяготой, когда на одном мольберте стоял у него «Крестный ход», на другом – «Не ждали», на третьем – «Иван Грозный, убивающий сына», на четвертом – «Отказ от исповеди перед казнью», на пятом – портрет Сютяева, на шестом – тайно от всех «Запорожцы».

Чуковский был рад помогать Репину чем только мог: позировал ему и для «Пушкина на экзамене», и для «Черноморской вольницы», и для «Дуэли». Была у Корнея Ивановича в мастерской художника одна необычная специальность, какой, кажется, никогда не бывало ни у одного человека: Чуковский будоражил и тормошил тех людей, что позировали ему для портретов. В большинстве случаев эти люди, особенно если они были стары, очень скоро утомлялись. Иные через час, а иные и раньше, обмякали, обвисали, начинали сутулиться, и главное – у всех у них потухали глаза. Например, академик В. М. Бехтерев, тучный старик с нависшими, дремучими бровями, всегда производивший впечатление сонного, во время одного сеанса заснул окончательно (он приехал в «Пенаты» смертельно уставший), и Репин на цыпочках отошел от него, чтобы не мешать ему выспаться. «Прикрылся бровями и спит!» – говорила Наталья Борисовна. Художник так и не мог возобновить сеанс: когда Бехтерев проснулся, в мастерской уже начинало темнеть.

Со временем Чуковский понял, почему Илья Ефимович так много разговаривает во время писания портретов: ему нужно, чтобы тот, кого он пишет, был оживлен и душевно приподнят. Усадив перед собой человека и поработав полчаса в абсолютном молчании, Репин принимался усердно расспрашивать его о его жизни и деятельности и порой даже затевал спор. Этим профессиональным приемом он почти всегда достигал цели: человек выпрямлялся, глаза у него переставали тускнеть.

Но далеко не каждого, кого Репин в ту пору писал, приходилось Чуковскому «оживлять» разговорами. Так, с артисткой Яворской, например, не было никаких хлопот. «Видно, что волевая натура. Не шелохнулась, – говорил о ней Репин, – застыла, как статуя». Всякий раз, когда Илья Ефимович спрашивал ее, устала ли она, она отрывисто и хрипловато отвечала: «Нисколько!» Короленко тоже был превосходным «натурщиком».

К масляным краскам Репин испытывал такое благодарное и нежное чувство, что каждое утро руки у него дрожали от радости, когда после ночного перерыва он снова брался за палитру. В масляных красках была вся его жизнь: уже лет пятьдесят, даже больше, они от утренней до вечерней зари давали ему столько счастья, что всякая разлука с ними, даже самая краткая, была для него нестерпима. Он томился без них, как голодный без хлеба.

Илья Ефимович очень любил рисовать в компании с другими художниками, недаром в былые времена так охотно посещал он всевозможные «акварельные четверги» и «рисовальные пятницы». В его присутствии даже у самых ленивых, давно уже забросивших искусство, просыпалась тяга к рисованию, а некоторые, как, например, Юрий Анненков, Борис Григорьев, Василий Сварог, охотно включались в работу над общей моделью, не дожидаясь призыва.

Репин всегда был очень честен в своем творчестве. Он рассказывал Чуковскому, как однажды его и художника Галкина пригласили во дворец написать царицу Александру Федоровну: «И вот вышла к нам немка, беременная, выражение лица змеиное, сидит и кусает надменные тонкие губы. Я так и написал ее – злой и беременной. Подходит министр двора: «Что вы делаете? Посмотрите сюда!» – и показал мне портрет, который рядом со мной писал Галкин. У Галкина получилась голубоокая фея. «Простите, я так не умею», – сказал я смиренно и попросил с поклонами, чтобы меня отпустили домой».

Вот это-то свое качество – высшую правдивость таланта – Репин и назвал «обожанием натуры до рабства».

А еще Илья Ефимович был неравнодушен к поэзии. Чуковский в своих воспоминаниях пишет, как он читал ему «Илиаду», «Евгения Онегина», «Калевалу», «Кому на Руси жить хорошо». Слушал Репин жадно, вслушиваясь в интонацию. Однажды Корней Иванович привел в репинский дом Маяковского, который, естественно, стал читать стихи. В то время Маяковского любили только некоторые слои молодежи, а люди пожилые в огромном своем большинстве считали его скандалистом, коверкающим русский язык. Самая форма его стиха, разрушающая былые каноны, отпугивала от него стариков. Чуковский понимал, что Репин, скорее всего, не примет поэзию Маяковского.

Тот стал читать своего «Тринадцатого апостола» (так называлось тогда «Облако в штанах») с первой строки. На лице у него были – вызов и боевая готовность. Его бас понемногу перешел в надрывный фальцет: «Это опять расстрелять мятежников грядет генерал Галифе!» Пронзительным голосом выкрикнул он слово «опять». И славянское «грядет» произнес «грьядёт», отчего оно стало современным и действенным. Чуковский ждал от Репина грома и молнии, но вдруг тот произнес влюбленно: «Браво, браво!» И начал глядеть на Маяковского с возрастающей нежностью. И после каждой строфы повторял: «Вот так так! Вот так так!»

Когда «Тринадцатый апостол» был дочитан до последней строки, Репин попросил: «Еще». Маяковский прочитал «Кофту фата» и свое любимое «Нате!».

Илья Ефимович был восхищен: «Темперамент! Какой темперамент!» И, к недоумению многих присутствующих, сравнил Маяковского с Гоголем, с Мусоргским…

Поэт был обрадован, но не смущен. А Репин в конце концов произнес, обращаясь к Маяковскому: «Я хочу написать ваш портрет! Приходите ко мне в мастерскую».

Это было самое приятное, что мог сказать Репин любому из его окружавших. «Я напишу ваш портрет» – эта честь выпадала не многим. Так, Илья Ефимович в свое время наотрез отказался написать портрет Ф. М. Достоевского, о чем сам позже неоднократно вспоминал с сожалением. Чуковский был свидетелем того, как художник в течение нескольких лет уклонялся от писания портретов В. В. Розанова и И. А. Бунина. Но Маяковскому при первом же знакомстве он сказал: «Я напишу ваш портрет». «А сколько вы мне за это дадите?» – дерзко ответил ему поэт. И эта дерзость понравилась Репину. «Ладно, ладно, в цене мы сойдемся!» – ответил он вполне миролюбиво.

На прощание художник сказал Маяковскому: «Уж вы на меня не сердитесь, но, честное слово, какой же вы, к чертям, футурист!..»

Через несколько дней, когда Репин увидел у Чуковского рисунки Маяковского, он еще настойчивее высказал то же суждение: «Самый матерый реалист. От натуры ни на шаг, и… чертовски уловлен характер».

Когда Маяковский снова пришел к Репину в «Пенаты», художник похвалил его рисунки и потом повторил свое: «Я все же напишу ваш портрет!» – «А я ваш», – отозвался Маяковский и быстро-быстро тут же, в мастерской, сделал с Репина несколько моментальных набросков, которые, несмотря на свой карикатурный характер, вызвали жаркое одобрение Ильи Ефимовича. «Какое сходство!.. И какой (не сердитесь на меня) реализм!..» – заметил он.

Портрета Маяковского Репин так и не написал. Он приготовил широкий холст у себя в мастерской, выбрал подходящие кисти и краски и все повторял поэту, что хочет изобразить его «вдохновенные» волосы. В назначенный час Маяковский явился к нему (он был почти всегда пунктуален), но Репин, увидев его, вдруг вскрикнул страдальчески: «Что вы наделали!.. о!» Оказалось, что поэт, идя на сеанс, специально зашел в парикмахерскую и… обрил себе голову, чтобы и следа не осталось от тех «вдохновенных» волос, которые Репин считал наиболее характерной особенностью его творческой личности. И вместо большого холста Илья Ефимович взял маленький и стал неохотно писать безволосую голову, приговаривая: «Какая жалость! И что это вас угораздило!» Маяковский утешал его: «Ничего, Илья Ефимович, вырастут!»

Где теперь находится этот репинский набросок, неизвестно.

Как уже говорилось, во время революции Куоккала стала заграничной территорией, и Репин, безвыездно оставаясь в «Пенатах», оказался отрезан от родины. Жизнь на чужбине томила его, он писал Чуковскому в Петроград: «Теперь я припоминаю слова Достоевского о безнадежном положении человека, которому «пойти некуда». Я здесь давно уже совсем одинок. Да, если бы вы жили здесь, каждую свободную минуту я летел бы к вам».

В апреле 1922 года из Петрограда в «Пенаты» переехала Вера Репина, старшая дочь художника. Актриса по профессии, она до начала 1920-х годов работала в драматическом театре и жила в петроградской квартире отца. Вера не приняла советской власти и была настроена к ней крайне враждебно. Перед переездом в «Пенаты» она продала все репинские работы, которые хранились в семье, а отцу сказала, что их конфисковали большевики.

С момента приезда дочери Репин жил в условиях «мягкой изоляции от внешнего мира». Всю информацию о происходившем в Советской России он получал только из буржуазных газет и белогвардейского окружения Веры. Хотя Илья Ефимович вел переписку со своими друзьями-художниками в Советском Союзе, далеко не всегда их ответы доходили до адресата. Часть писем перехватывала Вера. В таких случаях отец сердился и негодовал, но поделать ничего не мог. Дочери и своему окружению он верил больше, чем друзьям.

В доме Репина поселился и его племянник, штабс-капитан, участник многих антисоветских кампаний. На долгие годы он стал секретарем художника. Незамужняя Вера приехала с другом, белогвардейским офицером Максимовым.

Илья Ефимович безгранично верил дочери, а она иногда злоупотребляла его доверием. Так, ей удалось убедить Репина в том, что большевики расстреляли его друзей, известных художников В. Поленова, В. Васнецова и М. Нестерова. Илья Ефимович поверил и даже заказал в соседнем храме панихиду по невинно убиенным. Когда же он из газет случайно узнал о том, что друзья живы, то его негодованию не было предела. Но даже эта ложь не повлияла на его доверие к дочери.

Близкие упорно пытались убедить художника в том, что на Родине его давно забыли, что никому, и особенно новой власти, он не нужен, что его картины изъяты из Русского музея, а сам музей закрыт. Эта ложь обнаружилась, когда Репин получил письмо от хранителя Русского музея Нерадовского. В ответном письме художник написал: «Ваше письмо меня очень обрадовало. Оно с того берега, о котором думается только со страхом и беспокойством». В другом письме Репин писал Нерадовскому: «Как небылице я не верил Чуковскому, будто бы «Государственный совет» в музее, а его портрет и «Группа славянских композиторов» – в Третьяковской галерее».

В 1925 году в Русском музее открылась выставка картин И. Репина. К. Чуковский написал об этом художнику и скоро получил восторженный ответ: «…я так восхищен Вашим описанием, что решаюсь ехать… Со мной едут Вера и Юрий. Как-то мы добьемся виз и разрешений!!!… Похлопочите и Вы о скорейшем исполнении моего наизаконнейшего желания…» Но следом Корнею Ивановичу пришло другое письмо, из которого следовало, что дочь отказалась сопровождать художника в Ленинград, и поездка Репина не состоялась, ведь ему был уже 81 год и он очень сильно зависел от родных.

В 1926 году Вера написала И. Бродскому о тяжелой болезни отца. Бродский показал письмо К. Ворошилову, и после этого было решено послать к художнику делегацию и предложить ему, если согласится, переехать в Россию. Репин согласился. Перед отъездом художники вручили Репину 1500 долларов, 500 долларов передали его сыну Юрию.

Конечно, Илье Ефимовичу было не просто принять такое решение после всего того, что наговорили ему его родные и их окружение. И все же он согласился. Но к сожалению, возвращение так и не состоялось, потому что Репин заболел.

Незадолго до смерти Илью Ефимовича посетил скульптор И. Гинцбург. То, что он увидел в «Пенатах», потрясло его до глубины души: «Он узник, заложник в руках тех, кто из чувства мести и злобы готов запачкать все прошлое, славу и имя великого русского художника, который своим творчеством принадлежал и будет принадлежать России».

Стоит сказать еще несколько слов о старшей дочери художника Вере Репиной. Как свидетельствуют люди, хорошо знавшие эту семью, она заставила умирающего отца подписать все свои картины и этюды, ведь только в этом случае они имели бы цену. После смерти отца Вера стала распродавать его работы. В результате, когда советские войска в 1939 году вошли в Куоккалу, в усадьбе Репина оставалась всего одна картина…

Беспредельным было одиночество художника среди озлобленных эмигрантов. Всю жизнь он прожил на вершинах культуры, в дружеском и творческом общении с величайшими людьми: Лев Толстой, Менделеев, Павлов, Мусоргский, Стасов, Суриков, Крамской, Гаршин, Чехов, Короленко, Серов, Горький, Леонид Андреев, Маяковский, Мейерхольд…

Надо сказать, что Репин попытался сблизиться с финнами. Он подарил им деревянное здание театра на станции Оллила, пожертвовал в Гельсингфорсский музей все бывшее у него в «Пенатах» собрание картин. Подарок был принят с большой благодарностью, финские художники почтили Репина фестивалем. Поэт Эйно Лейно публично прочитал ему стихи: «Репин, мы любим тебя, как Россия – Волгу!» Билли Вальгрен, Винкстрем, Галлонен, Ярнфельд, Галлен-Каллела – все выражали Репину самые лучшие чувства, но общих интересов у них все же не нашлось.

Несмотря на свое вынужденное затворничество в «Пенатах» после 1918 года, Репин не оставлял работы в мастерской, и спасеньем его ото всех бед была живопись. Он закончил «Крестный ход в дубовом лесу», написал коллективный портрет финских художников, музыкантов и писателей, несколько картин на евангельские сюжеты. Приехавшие в 1926 году к Репину художники из Советской России во главе с И. И. Бродским единодушно отметили необычность композиционного решения и живописную выразительность новой картины Репина «Голгофа».

Художник был очень рад приезду Бродского, в недавнем прошлом своего ученика. С интересом расспрашивал его обо всем, но ехать на родину не решился: он был стар, боялся оставить обжитую мастерскую, где в свои 82 года еще задумал написать новую картину. Работу он начал втайне от всех. Посвящалась картина памяти любимого композитора Репина М. П. Мусоргского. Изображены на ней были запорожцы, пляшущие гопак. Тут же Репин написал бивачный костер и фигуры перепрыгивающих через огонь. «Гопак» стал третьей картиной, изображающей так полюбившихся художнику «лыцарей духа», как они сами себя называли. В такой неунывающей компании, с улыбкой благодарности судьбе подходил художник к финалу жизни.

Репину оставалось одно: его великое прошлое.

Похоронен Илья Ефимович в парке усадьбы, который был создан его руками и по его замыслам. Уже упоминалось, что когда приобреталась усадьба, участок представлял собою чахлый лесок, расположенный в болотистых низинках. Участок пришлось осушать, для этого в будущем парке было вырыто пять прудов. Все они соединяются небольшими протоками, которые, причудливо вливаясь в существовавшие здесь ручьи, выходят к заливу. Когда в 1914 году пробурили артезианский колодец, он стал питать пруды чистой водой. В первые годы существования усадьбы вдоль парка были проложены две длинные параллельные дорожки. Одну из них, начинавшуюся сразу от резных ворот, засадили березами, другую, проведенную от дома, – молодыми елями, ее Репин назвал аллеей Пушкина.

Создавая свой парк-сад, хозяева «Пенатов» старались использовать особенности пейзажа этих суровых мест. Большие валуны, каких много встречается на здешних полях, в лесу и на берегу, были уложены в живописные группы и стали украшением сада. Рядом с домом были разбиты клумбы, где цвели флоксы, душистый табак, лилии, были посажены сирень, жасмин, калина, шиповник. Берега прудов укреплены булыжником, у воды выросли ивы. Дорожки в парке тоже мостили мелкими камешками с моря. Через протоки прудов и канавы перекинуты деревянные мостики с перилами. Некоторые мостики сложены из дикого камня. В разное время в разных местах парка, на горках и в низинах были поставлены деревянные беседки, декорированные резьбой и ярко раскрашенные. И снова дикий местный камень становился и фундаментом, и ступеньками. Каждый уголок парка был как-нибудь назван, но названия быстро менялись.

Так что сад «Пенатов» тоже был достопримечательностью, и бывавшие здесь гости связывали его с творческой индивидуальностью Репина.

За несколько лет до смерти художник писал: «Да, я чувствую, что успех мой был чрезмерен, и я должен быть наказан забвением». Но вместо забвения Илью Репина ждала огромная слава. Живут его картины, несколько изданий пережила написанная им книга воспоминаний «Далекое близкое».

Илья Репин дал потомкам неподражаемый пример огромной работоспособности и умения преодолевать многие невзгоды. Преодолевать во имя творчества саму судьбу.

Content

О. Таглина
Илья Репин