Дмитрий Быков

Если нет

Новые стихи

© Быков Д.Л.

© ООО «Издательство АСТ»

«С той поры, как Крым для меня закрыт…»

С той поры, как Крым для меня закрыт

(Вычислять, доколе, – удел гадалок),

Я повадился ездить на Кипр и Крит

И нашел наконец для себя аналог.

На такой-то остров я и похож.

Богатей-турист надо мною лыбится.

Не стремятся ко мне ни старцы,

ни молодежь:

Для одних я не Ницца, другим не Ибица.

Для экстрима я мало пригоден, не обессудь:

Ни волны высокой, ни мыса острого.

Но зато я остров, и весь мой путь —

Это путь полуострова в статус острова.

Я знавал в античности лучшие времена,

Поставщик олив, бирюзы и камфоры,

И хоть нынешним не испить моего вина,

По всему побережью – правильно —

амфоры.

На границах моих прихотливо размещены

Маяки, форпосты и виллы сонные.

Я годился и для совета, и для войны,

А в свободное время – для философии.

Но философов больше нет,

как эльфов и фей,

И укрыт маяк волнами солеными,

Одиссей уплыл, одряхлел Эвмей,

Афродиты забыты вместе с Солонами:

Теперь я гожусь для раскопок —

копай,

владей! —

Караоке «Орфей» для новых людей

И дешевых отелей с полпансионами.

Приезжают чужие большой толпой,

Веселятся громко, едят наваристо,

Но глядят с беспричинной злобой,

слепой, тупой,

И ничто на острове им не нравится.

И хоть им улыбаются до ушей

Обитатели кроткой моей обители,

Они так глядят на прислугу и торгашей,

Словно именно здесь их навек обидели.

Они так презирают море и пляж,

Словно счастливы были на лютом холоде,

Никогда не скажут спасибо,

чего ни дашь, —

Им вообще непонятно, что вы тут ходите.

Они любят, когда их не ставишь в грош,

А привет считают признаком слабости.

Им противны и шум прибоя,

и пальмы дрожь,

И сухое тепло, и местные сладости.

Беспросветные люди, скручены злом,

Холодами, порогами и помехами,

Вы едва ли оцените бухты моей излом,

Но спасибо и вам за то, что приехали.

Искорежены, согнуты в холодах,

Никому не нужны в угрюмых своих трудах,

Голосите, плюйтесь, случки завязывайте,

Поносите вслух дружелюбных шлюх,

Посылайте нах разноцветных птах,

Маслянистым кремом носы обмазывайте,

Позволяйте связкам своим все звуки,

помимо «ах»,

Вообще ни в чем себе не отказывайте.

«В начале ноября, в подземном переходе…»

В начале ноября, в подземном переходе,

При отвратительной погоде,

Старуха на аккордеоне

Играет «Брызги шампанского» и поет,

Подземный пешеход ей неохотно подает,

И я не знаю, лучше или хуже

От этой музыки среди рванья и стужи

Становится подземный переход.

Она играет час, три, четыре

И комкает забытые слова.

Я думаю, что роль искусства в мире

Примерно такова.

В разоре, холоде, позоре

К чему возвышенные зовы?

Цветы, растущие на зоне,

Не служат украшеньем зоны.

Ах, может, если бы не музыка,

Не Ариосто, не Басё —

Господь давно б набрался мужества

И уничтожил это всё.

Искусство не сводится к скудным схимам,

Не костенеет под властью схем

И делает мир чуть более выносимым,

А если вглядеться – невыносимым совсем.

От Матфея

Где вас трое во имени моем,

Там и я с вами.

Мало ли что можно делать втроем —

Знаете сами!

Втроем наливать,

Втроем выпивать,

Сначала любиться, а после ревновать,

Двое крещеных, а один жид,

Двое воруют, а один сторожит.

Любо, когда двое против одного —

Честное слово!

Любо, когда любит, а любят не его —

Кого-то другого.

Я с вами на арене подвигов и ссор,

Любовей несчастных —

Чаще как зритель, порой как режиссер,

Реже как участник.

Травящие забавны, травимого не жаль —

Его судьба краше.

Это наш жанр, христианский жанр,

Это дело наше.

А где вас двое во имени моем,

Там и я с вами.

Мало ли что можно делать вдвоем —

Устами, местами:

Вдвоем ночевать, вдвоем кочевать,

Сперва освободить, а потом подчинять,

Стоять спина к спине, как в драке на борту,

А лежать, напротив, живот к животу.

Когда вас трое – я с вами иногда,

Когда двое – часто:

Глазом ли павлиньим, крапинкой дрозда

Подсмотрю глазасто.

Люблю, когда первый именье раздает,

А второй прячет.

Люблю, когда первый второго предает,

А второй плачет.

Хожденье по мукам, прогулки по ножам,

Пыток избыток —

Это наш жанр, христианский жанр,

До нас не могли так.

А когда один ты во имени моем —

Я с тобой всюду,

В щелку дверную, в оконный ли проем

Проникать буду.

Дело одинокое – бортничать, удить,

Поле синеокое вброд переходить,

Море синеглазое шлюпкой попирать,

Сочинять, рассказывать, жить и умирать.

Задавать работы ленивому уму —

Помогай Боже! —

Да мало ли что можно делать одному?

И дрочить тоже.

Я люблю смерть, хлад ее и жар,

Взлет души из тела —

Это наш жанр, христианский жанр,

Это наше дело.

А когда нету вовсе никого,

Ни в центре, ни с краю,

Тут моя радость, мое торжество,

Там я преобладаю.

Летние школы, полночные дворы,

Старые газеты,

А то еще огромные, страшные миры —

Чуждые планеты.

Безглазая крупа, безмозглая толпа,

Железная пята, звериная тропа,

Звериная буза, звериная тоска,

Звериные глаза, лишенные зрачка.

Горы, дожди, занесенные лыжни,

Таежная осень —

Чтобы стало ясно, зачем мы нужны,

Что мы привносим.

Насланный потоп, ненасланный пожар,

Прилив океанский —

Это наш жанр, христианский жанр,

Самый христианский.

Рождественское

Перестал сомневаться в Боге, хоть колебался еще вчера. (Как говорил мой учитель строгий – Господь аплодирует вам, ура!) Ночью, бывало, проснешься в страхе, будишь подругу, включаешь свет – неуютно душе во прахе. Как это так, меня – и нет? Как я метался, как сомневался, как вцеплялся в благую весть – от когнитивного диссонанса: смерти нет – и все-таки есть! И как-то это прошло с годами, хотя должно было стать острей от приближения к этой даме (есть она, нет ее – черт бы с ней). Дело не в том привычном мотиве ли, всякому гопнику по плечу, что все с годами мне опротивели? Не опротивели, жить хочу. Стал терпеливее, стал мудрее ли? Так сказать, опять в молоко: невысоко мои мысли реяли – и нынче реют невысоко. Многие веруют от противного: что ни вспомнишь – везде фуфло. Столько повсюду мрака активного – где-то обязано быть светло. Тут есть известный резон, без спора. Высунешь нос – и сразу домой; смотришь трансляцию из собора – и ощущаешь себя Хомой. Когда в глаза тебе смотрят Вии – сразу уверуешь, c’est la vie. Но ведь это все не впервые. И когда тут рулил не Вий? Да и наивен сводящий Бога только к свету, только к добру (эта мысль тяжела для слога – скажу точнее, когда умру). О, сознание островное, света пятно среди темных вод! Бог – это как бы все остальное, кроме всего вот этого вот. Сейчас для этого нету слова, как в подсознание ни вникай. Разве что вспомнить фразу Толстого из последнего дневника, когда оставалось ему немного до, сорри, выхода в высший свет: или, пишет он, нету Бога, или ничего, кроме Бога, нет.

Как газ, как свет, как снег, бесстрастно штрихующий раннюю полутьму, – Бог заполняет все пространство, предоставленное ему. Глядишь, почти ничего не стало, как и предрек один иудей: чести, совести, долга, срама, слез и грез, вообще людей. Сплошь лилипутики, менуэтики, растелешившийся Бобок; ни эстетики, ни конкретики, ни политики – только Бог. Смотри, как он перетекает в родной пейзаж со всех сторон, как ничего не отвлекает – всюду он и только он. Смотришь сквозь тюлевые занавески, как пустынен мир и убог, как на него сквозь голые ветки сверху клоками сыплется Бог; как засыпает пустырь, дорогу, как сцепляется на лету, покуда мир подставляет Богу свою растущую пустоту, как заполняет все пространство его хрустальный перезвон.

Только я еще остался.

Уйду – и будет только он.

Пасхальное

…А между тем благая весть – всегда в разгар триумфа ада, и это только так и есть, и только так всегда и надо! Когда, казалось, нам велят – а может, сами захотели – спускаться глубже, глубже в ад по лестнице Страстной недели: все силы тьмы сошлись на смотр, стесняться некого – а чо там; бежал Фома, отрекся Петр, Иуда занят пересчетом, – но в мир бесцельного труда и опротивевшего блуда вступает чудо лишь тогда, когда уже никак без чуда, когда надежда ни одна не намекает нам, что живы, и перспектива есть одна – отказ от всякой перспективы.

На всех углах твердят вопрос, осклабясь радостно, как звери: «Уроды, где же ваш Христос?» А наш Христос пока в пещере, в ночной тиши. От чуждых глаз его скрывает плащаница. Он там, пока любой из нас не дрогнет и не усомнится (не усомнится только тот глядящий пристально и строго неколебимый идиот, что вообще не верит в Бога).

Земля безвидна и пуста. Ни милосердия, ни смысла. На ней не может быть Христа, его и не было, приснился. Сыскав сомнительный приют, не ожидая утешенья, сидят апостолы, и пьют, и выясняют отношенья:

– Погибло все. Одни мечты. Тут сеять – только тратить зерна.

– Предатель ты.

– Подослан ты.

– Он был неправ.

– Неправ?!

– Бесспорно. Он был не прав, а правы те. Не то, понятно и дитяти, он вряд ли был бы на кресте, что он и сам предвидел, кстати. Нас, дураков, попутал бес…

Но тут приходит Магдалина и говорит: «Воскрес! Воскрес! Он говорил, я говорила!» И этот звонкий женский крик среди бессилия и злобы раздастся в тот последний миг, когда еще чуть-чуть – и все бы.

Глядишь кругом – земля черна. Еще потерпим – и привыкнем. И в воскресение зерна никто не верит, как Уитмен[1]. Нас окружают только месть, и празднословье, и опаска, а если вдруг надежда есть – то это все еще не Пасха. Провал не так еще глубок. Мы скатимся к осипшим песням о том, что не воскреснет Бог, а мы подавно не воскреснем. Он нас презрел, забыл, отверг, лишил и гнева, и заботы; сперва прошел страстной четверг, потом безвременье субботы, – и лишь тогда ударит свет, его увижу в этот день я: не раньше, нет, не позже, нет, – в час отреченья и паденья.

Когда не десять и не сто, а миллион поверит бреду; когда уже ничто, ничто не намекает на победу – ударит свет и все сожжет, и смерть отступится, оскалясь. Вот Пасха. Вот ее сюжет. Христос воскрес.

А вы боялись.

Апокриф

Подражание Домбровскому

Природа прятала Христа, изгибчива, чешуекрыла, в глухие, темные места, под сенью скал, в тени куста – и вовсе, кажется, укрыла, однако выдал воробей, запрыгав, громко зачирикав… Так от прыжков его и криков пошло начало всех скорбей. С тех пор он прыгать обречен, пищит «Он тут!» и всеми проклят. (Конечно, птица ни при чем, однако так гласит апокриф.)

Ты мне понятен, воробей, твой тип подробно разработан: чем птица мельче и слабей, тем выше шансы крикнуть: «Вот он!» Ты не пройдешь на роль борца, ты даже меньше, чем синица, ты жаждешь выделица-ца, прибиться, присоединиться… Что будет там – еще вопрос, а здесь ты как бы принят в стаю. И не отметь меня Христос так безнадежно и всерьез – как устоял бы я, не знаю.

Мне как-то жалко воробья. Ведь это все твоя идея, затея, в сущности, твоя – а виновата Иудея. Ты сам на смерть послал Христа – а всё другие виноваты: Каифы, Понтии Пилаты, солдаты римского поста, Иуды мерзкие уста – и даже бедная осина (на ней висел предатель Сына) дрожит до каждого листа! Вообще в трагические дни и Сын, суровый искони, и сам Отец седобородый – вы (на смоковницу взгляни) не церемонитесь с природой. Ты сам наметил список жертв и рощу избранную рубишь, ты сам придумал свой сюжет, но исполнителей не любишь, и созданный тобою мир – инсекты, птицы, горы, море – тебе решительно немил и знает это априори, и факел этой нелюбви горит над нами негасимо: ты сам на гибель отдал Сына, а мы его не сберегли.

Пространство выбора мало: прокрустово, по сути, ложе. Иль все иначе быть могло, решись мы все? Но не могло же. Любить иных – напрасный труд, мечты о разуме – химеры: покуда сами не распнут, тут не поймут. Нужны примеры. Не зря ли глотки мы дерем и морды дерзостные корчим? Сюжет давно определен.

Но кастинг все еще не кончен.

Был шанс – упущенный, увы, – подпрыгнуть выше головы, превыше камня и колоды, превыше почвы и травы – но мы твердим: закон природы! Ведь объясняет лично Бог, что быть природой стало мало!

Природа чуяла подвох, но ничего не понимала.

Читать морали я не тщусь. Тут правит жажда сильных чувств, а не желанье скучных выгод: одним приятней укрывать, другим приятней выдавать и, что страшней, при этом прыгать. Мне вечно слышится вопрос: конечно, мы себя спасали, но ты же сам… и сам Христос… Мы твари, да, – но вы же сами?! И Бог, что дал нам страх и стыд не для бесплодных говорилен, им не сумеет объяснить, в чем их вина. Он тут бессилен. Когда настанет Высший суд и все замрет при трубном звуке – они же тоже не поймут, и мы опять опустим руки. Их ряд бессмертен и безлик. Что вообще решает птица? Они же скажут, что без них сюжет не мог осуществиться. И нам, тупеющим от слез, – все так и есть, и все неправда, – один останется вопрос: зачем ты прыгал, сука, падла?! Вы все невинны – и Пилат, и воин под бронею лат, и терн венца, и сотня игол. Никто ни в чем не виноват, но почему ты прыгал, гад? Я все прощу. Зачем ты прыгал?!

«Долго я думал, боже…»

Долго я думал, боже,

на что это все похоже,

И вспомнил, хоть не без дрожи,

прошедшей волной по коже.

Боже, теперь я понял:

сравнить это больше не с чем,

Как только с жизнью еврея,

спрятанного от немчин.

Знаю с первого года: меня охраняет сила,

Но охраняет гордо, нехотя и брезгливо.

Я ведь живу в подвале, и от меня воняет.

Не ради меня, а ради себя меня охраняет.

Ай, жена моя плачет, стонет, детей голубит.

Ай, кто-то нас прячет, но не любит,

не любит!

Запас-то досуха выжат,

год еще только начат,

Ему самому бы выжить,

а он еще этих прячет.

Ай, что бы с нами стало б! —

думаю целый день я.

Нет у нас просьб и жалоб —

только благодаренья.

Всюду ущерб и вычет.

Мы не приносим выгод.

Дети – и те не хнычут,

чтобы себя не выдать.

Ай, почему нас прячут?

Может быть, что-то знают?

Может быть, это значит,

что мир не навеки занят?

Ай нет, он занят навеки,

Не те придут, так другие,

Зэки, ардипитеки, черные, голубые.

Прячут нас, не готовясь

к будущей смене жанра,

Прячут, поскольку совесть,

а не поскольку жалко.

Прячут в зловонном месте,

темном, где хлам сложить бы, —

Но для своей же чести,

а не для нашей жизни.

Ай, может, они боятся, думая о прошедшем,

Что нашим богам еврейским

мы что-то про них нашепчем?

Ай вы, глупые люди, дети скупой скудели!

Будь у нас Бог еврейский —

разве б мы тут сидели?

Ай, за час до итога что-то переломилось.

Нет у нас больше Бога,

а только чужая милость.

Здесь суждено окопаться ей, смотрим

а только чужая в ее жерло мы,

И до конца оккупации, видно, не доживем мы.

Больше уже не молимся мы гордости

и доверью.

Ай, вероятно, в молодости

давно бы я хлопнул дверью,

Ушел бы из этой милости, подачку вернул,

как равный, —

Но знаю: любые вымыслы

бледнеют пред тою правдой.

Долго я думал, боже,

на что это все похоже.

Боже, терпеть негоже, но дай нам

и завтра то же!

Мысли не бродят, слова не значат,

сущность чужда названью.

Хуже ли то, от чего нас прячут?

Хуже.

Я это знаю.

«Какие споры, какие деньги, о чем речь…»

Какие споры, какие деньги, о чем речь,

какие семьи, какие сборы, какой газ?

Нам надо бросить это все и подстеречь,

что после схлопывания останется от нас.

Содержание эпохи – ее крах,

ему подвержены лиана, дуб и злак;

содержание этой урны – общий прах,

на этом прахе будет начертан один знак.

Без величия момента – момент плох,

в ком нет трагического чувства – тот клоп.

Сейчас величие момента в том, что Бог

на нас, толпящихся у края, глядит в лоб.

Мой слог отрывист, дыханье рвано, взор

сущность тускл,

мои слова еще не новы, но звук нов.

Передо мной, насколько вижу, лежит спуск

в лиловую бездну, вечную бездну

моих снов.

Не всякий дожил до перевала, но я смог.

Мне до сих пор чего-то жалко – мой грех.

Мне предстоит нащупать слово, один слог,

который можно будет оставить от нас всех.

От всех усадеб, от всех парков, от всех зал,

От всех прудов, от всех болот, от всех рек.

Он должен вмещать и дальний костер,

и первый бал,

И пьяный ор, и ночной спор, и первый снег.

Он должен включать всю бесполезность,

всю тщету,

всю грациозность, всю неуклюжесть,

все сплошь —

включая то самоистребленье, ту черту,

за которой все это стало одна ложь.

Теперь от этого я оставлю один знак,

одну йоту, одну ноту, один цвет,

поскольку можно жить

как хочешь, но жить так

и чувствовать право на все это – уже нет.

Он проступает, иероглиф, из той тьмы,

Что раньше пряталась внутри,

а теперь – вне.

Он совершенен, он уродлив, как все мы,

В нем есть неправильность,

какая была во мне.

Пока я не совсем сошел с ума,

я начинаю его как будто понимать.

Порой мне кажется, что это слово «тьма»,

а иногда – что это слово «мать».

«Весь этот год с его тоскою и злобою…»

Весь этот год с его тоскою и злобою, из каждой трещины полезшими вдруг, я слышу ноту непростую, особую, к любому голосу примешанный звук, похожий, кажется, на пены шипение, на шелест гальки после шторма в Крыму, на выжидающего зверя сопение, но только зверя не видать никому.

И вот, пока они кидаются бреднями и врут, как водится у них искони, плюс измываются уже над последними, кто не уехал и не стал, как они, пока трясут, как прокаженный трещоткою, своими байками о главном-родном и глушат бабками, и кровью, и водкою свой тихий ужас пред завтрашним днем, покуда дергаются, словно повешенный, похабно высунув язык-помело, – я слышу голос, незаметно примешанный к неутихающему их трололо. И сквозь напавшее на всех отупение он все отчетливее слышится мне – как будто чайника ночное сипение, его кипение на малом огне.

Покуда зреет напряженье предсудное, рытье окопов и прокладка траншей, – всё четче слышится движенье подспудное, однако внятное для чутких ушей. Господь не в ветре, урагане и грохоте – так может действовать испуганный бес; и нарастание безумства и похоти всегда карается не громом с небес; Господь не действует ни криком, ни порохом – его практически неслышимый глас сопровождается таинственным шорохом, с которым лопается пена подчас, и вот я чувствую, чувствую, чувствую, хоть признаваться и себе не хочу, – как в громовую какофонию гнусную уже вплетается нежнейшее «Чу»…

Пока последними становятся первые, не остается ни порядков, ни схем, оно мне сладостно, как ангелов пение за темнотой, за облаками, за всем: такое тихое, почти акапельное, неуязвимое для споров и драк.

ВЕДЬ ЭТО ЛОПАЕТСЯ БОЖЬЕ ТЕРПЕНИЕ.

ОНО ВЕДЬ ЛОПАЕТСЯ ИМЕННО ТАК.

Тень

Так умер Шибанов, стремянный.

А.К. Толстой

Страшна не сама по себе хренотень

В российских редеющих кущах,

Но то, что ложится зловонная тень

На восемь веков предыдущих,

С их русской идеей про русский Эдем,

С их вечной Вандеей, владеющей всем,

Со всеми мечтами и снами,

Которые кончились нами.

На карту поставлены реки, леса,

Просторы с ветрами, полями,

История вся и поэзия вся —

Никак не уйти в пополаме!

Под знамя поставлены Пушкин, Колчак,

Романовы, Сталин и старший Собчак,

И жертвы, и те, что пытали,

Скрываются в общем портале.

Не сам ли Державин, державен и хвор,

Был предан престолу без лести?

Не Пушкин ли молвил, что все это спор

Славян меж собой – и не лезьте?

Не Сталин ли нам возвратил РПЦ?

Не Жуков ли с нами во вражьем кольце?

Под ними трещащая льдина,

На ней они все заедино.

…У нации тоже случается рак —

Поистине худший из раков;

Стоял у истоков его не дурак,

А чинный мыслитель Аксаков.

Языков, Самарин, Попов, Хомяков

Писали на лучшем из всех языков —

Не их ли ветвистые фразы

Пустили в него метастазы?

Все было: и Грозный, и глад, и Бирон,

И пытки, и бунты с коммуной, —

Но вызовы, лезшие с разных сторон,

Сжирались системой иммунной.

Но время себя ухватило за хвост,

А клетки решили, что рак – это рост,

И все накрывается крепкой,

Рехнувшейся раковой клеткой.

Историю русскую, выскажем вслух,

Венчает не птица, а крыса.

Так дух нибелунгов и Шиллера дух

Когда-то нацизмом накрылся,

Легенда о Фаусте так умерла

В тени хакенкройца, под сенью орла,

И фюрером кончился Дюрер,

И Лютер от этого умер.

Ужасен злодей, но ужасней дебил,

Парашливый пафос острожный.

Хоть Пушкина Сталин еще не добил —

Теперь его шансы ничтожны.

Чего там – и Тютчев, и Блок, и Толстой

По полной вложились в текущий отстой,

А Федор Михалыч особо —

Такая в нем буйствует злоба.

Тут все состояло из двух половин —

Из ангелов и негодяев;

Читались, допустим, не только Ильин,

Но также и Франк, и Бердяев;

Однако в процессе стремленья на дно

Все эти тенденции слиплись в одно,

А жажда покоя и воли

Сегодня свелась к Мотороле.

Глядишь ли в окно на весенний пейзаж:

Он скалится алчно и подло.

Сквозь крымскую даль

проступает «Крымнаш»,

И море предательством полно.

Услышу ли поезд в ночи, например, —

А поезд стучит: ДНР! ЛНР!

Вот так побеседуешь с немцем —

А в нем проступает Освенцим.

Люблю амфибрахий, державный разбег!

Сама набегает цитата:

Как ныне сбирается вещий Олег —

Та-та-та, та-та-та, та-та-та.

– Куда ты ведешь нас? Не видно ни зги!

Шибанов молчал из пронзенной ноги.

Случайно средь шумного бала

Шипя между тем выползала…

Пространство, родство, большинство,

торжество,

Горючая жидкость и рухлядь…

Но что нам останется после того,

Как эта конструкция рухнет?

Как только эпоха свершит самосуд,

Название «русский» к чему отнесут?

Ведь все эти рожи, о Боже, —

Развитье традиции тоже?

Вот в это уперлись слова и дела

Искателей правды и света.

Победа – их общей победой была,

И общим вот этим – вот это.

Меня утешает лишь то, что иду

Ко дну в этом общем бескрайнем ряду,

Где все как в наброске любимом —

Россия кончается Крымом.

Песни славянских западников

1

Александрийская песня

Был бы я царь-император,

В прошлом – великий полководец,

Впоследствии – тиран-вседушитель,

Ужасна была бы моя старость.

Придворные в глаза мне смеются,

Провинции ропщут и бунтуют,

Не слушается собственное тело,

Умру – и все пойдет прахом.

Был бы я репортер газетный,

В прошлом – летописец полководца,

В будущем – противник тирана,

Ужасна была бы моя старость.

Ворох желтых бессмысленных обрывков,

А то, что грядет взамен тирану,

Бессильно, зато непобедимо,

Как всякое смертное гниенье.

А мне, не царю, не репортеру,

Будет, ты думаешь, прекрасно?

Никому не будет прекрасно,

А мне еще хуже, чем обоим.

Мучительно мне будет оставить

Прекрасные и бедные вещи,

Которых не чувствуют тираны,

Которых не видят репортеры.

Всякие пеночки-собачки,

Всякие лютики-цветочки,

Последние жалкие подачки,

Осенние скучные отсрочки.

Прошел по безжалостному миру,

Следа ни на чем не оставляя,

И не был вдобавок ни тираном,

Ни даже ветераном газетным.

2

О пропорциях

Традиция, ах! А что такое?

Кто видал, как это бывает?

Ты думаешь, это все толпою

По славному следу ломанулись?

А это один на весь выпуск,

Как правило, самый нелюбимый,

В то время как у прочих уже дети,

Дачи и собственные школы, —

Ездит к учителю в каморку,

Слушает глупое брюзжанье,

Заброшенной старости капризы

С кристалликами поздних прозрений;

Такой ничего не понимавший,

Которого для того и терпят,

Чтобы на безропотном примере

Показывать другим, как не надо.

Традиция – не канат смоленый,

А тихая нитка-паутинка:

На одном конце – напрасная мудрость,

На другом – слепое милосердье.

«Прогресс», говоришь? А что такое?

Ты думаешь, он – движенье тысяч?

Вот и нет. Это тысяче навстречу

Выходит один и безоружный.

И сразу становится понятно,

Что тысяча ничего не стоит,

Поскольку из них, вооруженных,

Никто против тысячи не выйдет.

Любовь – это любит нелюбимый,

Вопль – это шепчет одинокий,

Слава – это все тебя топчут,

Победа – это некуда деваться.

Христу повезло на самом деле.

Обычно пропорция другая:

Двенадцать предали – один остался.

Думаю, что так оно и было.

3. «Квадрат среди глинистой пустыни…»

Зимою холодная могила,

летом раскаленная печь; настоящий ад – Шэол.

Д.С. Мережковский

Квадрат среди глинистой пустыни

В коросте чешуек обожженных,

Направо – барак для осужденных,

Налево – барак для прокаженных.

Там лето раскаленней печи,

На смену – оскал зимы бесснежной,

А все, что там осталось от речи, —

Проклятия друг другу и Богу.

Нет там ни зелени, ни тени,

Нет ни просвета, ни покоя,

Ничего, кроме глины и коросты,

Ничего, кроме зноя и гноя.

Но на переломе от мороза

К летней геенне негасимой

Есть скудный двухдневный промежуток,

Вешний, почти переносимый.

Но между днем, уже слепящим,

И ночью, еще немой от стыни,

Есть два часа, а то и меньше,

С рыжеватыми лучами косыми.

И в эти два часа этих суток

Даже верится, что выйдешь отсюда,

Разомкнув квадрат, как эти строфы

Размыкает строчка без рифмы.

И среди толпы озверевшей,

Казнями всеми пораженной,

Вечно есть один прокаженный,

К тому же невинно осужденный,

Который выходит к ограде,

И смотрит сквозь корявые щели,

И возносит Богу молитву

За блаженный мир его прекрасный.

И не знаю, раб ли он последний

Или лучшее дитя твое, Боже,

А страшней всего, что не знаю,

Не одно ли это и то же.

4. «В России блистательного века…»

В России блистательного века,

Где вертит хвостом Елисавета,

Умирает великий велогонщик,

Не выдумавший велосипеда.

Покидает великий велогонщик

Недозрелую, кислую планету.

Положил бы под язык валидольчик,

Да еще и валидольчика нету.

В Англии шестнадцатого века

Спивается компьютерный гений,

Служащий лорду-графоману

Переписчиком его сочинений,

А рядом великий оператор,

Этого же лорда стремянный, —

Он снимает сапоги с господина,

А больше ничего не снимает.

Ты говоришь – ты одинока,

А я говорю – не одинока,

Одинок явившийся до срока

Роботехник с исламского Востока.

Выпекает он безвкусное тесто

С детства до самого погоста,

Перепутал он время и место,

Как из каждой сотни – девяносто.

Мой сосед, угрюмо-недалекий, —

По призванию штурман межпланетный:

Лишь за этот жребий недолетный

Я терплю его ремонт многолетний.

Штробит он кирпичную стену

На завтрак, обед и на ужин,

Словно хочет куда-то пробиться,

Где он будет кому-нибудь нужен.

Иногда эти выродки святы,

Иногда – злонравны и настырны:

Так невесте, чей жених не родился,

Все равно – в бордель, в монастырь ли.

Иные забиваются в норы

И сидят там, подобно Перельману,

А иные поступают в Малюты,

И клянусь, я их понимаю.

Я и сам из этой породы.

Подобен я крылатому змею.

Некому из ныне живущих

Оценивать то, что я умею.

Живу, как сверкающий осколок

Чьего-то грядущего единства,

Какому бы мой дар бесполезный

Когда-нибудь потом пригодился:

Способность притягивать немилость,

Искусство отыскивать подобных,

Талант озадачивать безмозглых,

Умение тешить безутешных.

5. «Были мы малые боги…»

Были мы малые боги,

Пришли на нас белые люди,

Поставили крест на нашем месте,

Отнесли нас в глубину леса.

К нам приходят в глубину леса

Захваченные темные люди,

Приносят нам свои приношенья,

Хотя у них самих не хватает.

Захваченные темные люди

Горько плачут с нами в обнимку —

Кто бы в дни нашего величья

Разрешил им такую фамильярность?

– Бедные малые боги,

Боги леса, огня и маниоки,

Ручья, очага и охоты,

Что же вы нас не защитили?

Боги леса, костра и маниоки

Плачут, плачут с ними в обнимку:

Кто бы во дни их величья

Разрешил им такое снисхожденье?

– Простите нас, темные люди,

А мы-то еще на вас сердились,

Карали вас за всякую мелочь

Неумелою отеческой карой!

А теперь запрягли вас в машины,

Погнали в подземные шахты,

Кровь земли выпускают наружу,

Кости дробят и вынимают.

А богов очага и охоты

Отнесли и бросили в чаще,

Вы приносите им приношенья,

А они ничего не могут.

Знаем мы, малые боги,

Боги леса, ручья и маниоки:

Вас погубят белые люди,

А потом перебьют друг друга,

Крест упадет, подломившись,

Шахты зарастут, обезлюдев,

На машинах вырастет плесень,

В жилищах поселятся гиены,

И останутся малые боги

На земле, где всегда они были:

Никто их не выбросит в чащу,

Никто не принесет приношений.

6

Сказка о старике и старухе

Предо мной сидит моя старуха,

Перед ней разбитое корыто,

Вкруг нее пустынно и сухо,

Вся земля измята, изрыта.

Бог с тобой, рыбка золотая,

Ступай себе в синее море,

А я тут останусь, причитая,

Мыкая привычное горе.

Здесь моя нужда, пусторука,

Здесь моя любовь, ядовита, —

Это ж как-никак моя старуха

И мое разбитое корыто.

Вечная тупая непруха,

За чужую щедрость расплата…

Дай обниму тебя, старуха,

Ты-то ни в чем не виновата.

Никакой ангел, пролетая,

Нашего стыда не оценит,

Никакая рыбка золотая

Мне моей старухи не заменит.

Выживать сухо да коряво —

Это наша давняя привычка.

Была у нас курочка Ряба,

Золотое нам снесла яичко,

Слова не выбросишь из были:

Так его били, что устали,

Били мы его – не разбили,

Разве облупили местами.

Мышка по избе пробежала

В эту неурочную пору,

Выставив раздвоенное жало —

Или это хвостик, не помню.

Мы ее позвали на репку —

Господи, что за невезенье:

То у нас яичко не бьется,

То у нас репка не вылазит!

Помнится, сидим мы устало

Возле золотого распыла…

Репку-то она нам достала,

Да зато яичко разбила.

Незачем мышей беззаботных

В помощь приглашать: да что же делать,

Если всех домашних животных

Мы уже прогнали за дерзость?

Крикнешь: «Да пошло бы все прахом!» —

А судьба ставит запятые:

Нечего рыбакам и пряхам

Получать вещи золотые.

Будем жить с тобой, моя старуха,

У воды неверной и зыбкой

Так же безнадежно и глухо,

Как до этих глупостей с рыбкой.

Обживать каменную глыбу,

Привыкать к бурому пейзажу:

Пока я не выловлю всю рыбу,

А ты не выпрядешь всю пряжу.

И будешь ты, как по воле вражьей,

Вдумчиво прясть и аккуратно,

Пока своею липкою пряжей

Не окутаешь остров, как Арахна.

Когда же все будет покрыто

Сплошной паутиной без разбору,

Мы сядем в разбитое корыто

И поплывем на Арарат-гору.

И курочка нас будет, как обычно,

Утешать среди синего простора

И снесет нам новое яичко,

Но не золотое, а простое.

Новые баллады

Двенадцатая

Если б был я Дэн Браун – давно бы уже

Подошел бы к профессии правильно.

Вот идея романа, на чьем тираже

Я нажился бы круче Дэн Брауна.

Но роман – это время, детали, слова,

А с балладою проще управиться.

Начиналось бы так: Патриарх и Глава

Удаляются в баню.

Попариться.

(Происходит все это не в нашей стране,

Не на нашей планете, а где-то вовне.)

Разложив на полке мускулистую плоть

И дождавшись, пока разогреется,

Президент бы спросил его:

– Есть ли Господь?

Патриарх бы сказал:

– Разумеется.

Президент бы промолвил:

– Я задал вопрос,

Но остался, похоже, непонятым.

Патриарх бы ответил:

– Ну если всерьез,

То, естественно, нету. Какое там!

Президент бы его повалил, придавил

И сказал:

– Я с тобой не шучу. Уловил?

Жаркий воздух хватая, тараща глаза,

Патриарх бы сознался безрадостно:

– Ну за что ты меня?

Я не знаю… не зна…

Президент бы сказал:

– Мы дознаемся.

И ушел бы приказ по спецслужбам страны:

Оторваться на месяц от всякой войны,

От соседских разведок, подпольных врагов

И от внешнего, злобу таящего,

Разыскать,

Перечислить наличных богов

И найти среди них настоящего —

Меж мечетей, меж пагод, меж белых палат…

Не впервой им крамолу откапывать!

Ведь нашли же однажды.

А Понтий Пилат

Был не лучше, чем наши, уж как-нибудь.

И пойдет панорама таинственных вер:

Вудуист, например,

Синтоист, например…

Это сколько же можно всего описать!

И мулатку, и немку прелестную,

И барочный фасад,

И тропический сад,

И Мурано, и Бонн, и Флоренцию!

Промелькнул бы с раскрашенным бубном

шаман

И гречанка с Афиной Палладою…

Но зачем мне писать бесконечный роман,

Где отделаться можно балладою?

И, обшарив сакральные точки Земли,

Возвратятся герои в песке и пыли,

Из метели и адского печева,

И признаются:

– Мы ничего не нашли.

А докладывать надо.

А нечего.

И возьмут они первого встречного – ах! —

Да вдобавок еще и калечного – ах! —

И посадят без всякого повода,

И хватают его, и пытают его,

И в конце уже богом считают его,

Ибо верят же все-таки в Бога-то!

И собьют его с ног,

И согнут его в рог,

Ибо дело действительно скверное, —

И когда он под пыткой признает, что Бог,

Он и будет тем Богом, наверное.

Покалечат его,

Изувечат его,

А когда он совсем покалечится —

То умрет под кнутом,

И воскреснет потом,

И, воскреснув, спасет человечество.

И начальство довольно —

Не в первый же раз

Предъявлять бездыханное тело им.

Неизменный закон торжествует у нас:

Если Господа нету,

То сделаем.

И случится просвет

На две тысячи лет,

А иначе бы полная задница,

Потому что ведь Бога действительно нет,

Пока кто-то из нас

Не сознается.

Героическая

В России с ее феодальным строем и крахом сложных систем быть можно героем, только героем, больше уже никем. Все остальное кисло, словно в плохом кино, выгоды или смысла начисто лишено, поскольку к каждому придут в какой-то миг нежданный и отведут в Басманный суд, в Басманный суд, в Басманный.

Вот ты – не склонный к самокопанию успешный экс-либерал, ты выражения и компанию тщательно выбирал; не заблуждаясь, не любя, как нанятый жених, – смирял себя, предавал себя, казался одним из них. Сначала ты, попав в колесо, еще берег лицо, – но ощущал, как это все берет тебя в кольцо. И ровно в день отделения Англии – «Ноу» в ответ на «ЕС» – к тебе подходят черные ангелы с чем-то наперевес. И вся компания возлевластная, типа столпы морали, визжит, хихикая и злорадствуя: взяточника поймали! И, наблюдая все эти почести, спросишь себя: дебил! Зачем ты делал то, что не хочется, с тем, кого не любил?

Вот ты, неглупый (а впрочем, много ли вас?) опять же экс-либерал. Ты стал лоялен и врал, захлебываясь, при этом все понимал. Ты говорил, что все зашибись, эпоха из самых лучших, – героев делая из убийц, при этом из недоучек; и как бы ты ни подпрыгивал, крича «Ура!» и «Слава!», – при этом все же подмигивал налево, тварь, и направо, но эти трюки не спасут, и в миг какой-то адский тебя свезут в Басманный суд, а может быть, в Гаагский. Придут оттуда серые ангелы, немного повыше рангами, – такие злые, такие наглые, как это свойственно ангелам, – и как ты ни был хитер и бдителен, коллеги твои в финале взвизгнут, примазавшись к победителям: путинского поймали! Тогда ты спросишь себя из ада, тщетно цепи грызя: зачем я делал то, что не надо, с тем, с кем было нельзя?

Вот ты – приличный мещанин, порода твоя такая, ты жил, средь этих мешанин к отрядам не примыкая, ничьей программы – бодрой, упадочной, – не выбрал, любя покой; ты был нормальный, ты был порядочный, ты, в общем, был никакой; на фоне множества калек, подмахивавших немо, ты был нормальный человек, но это тоже «недо». Всю жизнь терпел, всю жизнь подсчитывал, как зону не топтать, а все, что думал и испытывал, делил на двадцать пять, – но по законам небесной алгебры, что выше земного гения, к тебе слетают рыжие ангелы, ангелы истребления; они летят, они поют над лесом и над пашней, и волокут на Страшный суд, на Страшный суд, на Страшный! Здесь всё, ей-Богу, по этой схеме. Все страхи не так страшны, если знать, что придут за всеми; и видишь, – они пришли.

Воззри на лес, на июньский пруд – попробуй так и ты, брат: смотри, ничто не боится тут! Растет, цветет и гибнет! Пройдись закатною порой, покуда день не дожит: смотри, тут каждый лист – герой: он делает всё, что может! Какой-то злобный лилипут за всеми смотрит с лупой и тащит всех на вечный суд, на тщетный суд, на глупый… Покуда зреет смута, покуда правит ложь – забудь про лилипута и делай все, что хошь. Мы зря боимся, терпим, ноем – в России наших лет быть можно героем, только героем, другим тут места нет. Поскольку мир лежит во зле, напрасен всякий труд: конечно, это так везде, но откровенней – тут.

Тифлисская

Не дождетесь от меня худого слова

Об Отечестве, где нынче так черно,

Ибо я устроен так же бестолково,

Непутево и угрюмо, как оно.

Поглядишь на украинца и грузина

С тайной завистью и явною виной:

До того ли им уютно и едино!

Это мы сплотили их, никто иной.

Мне знакомо с той поры, как я родился,

Это вечное «Руки не подаем»,

Это чувство умиленного единства

Всех иных при появлении моем.

Враг народа – что за титул!

Молвить ладко.

Мы равны своим врагам, клянусь башкой.

Вскормлен злобою, в которой недостатка

Нет и не было, – и вырос вон какой.

И охота отделиться от России,

Да не впишешься ни в Киев, ни в Баку.

Что поделаешь, уж очень мы большие.

Дорастила до себя, мерси боку.

Полноправный гражданин страны-изгоя

Так же мнителен, и зол, и языкат:

Хоть она меня травила за другое,

Но ведь важен не процесс, а результат.

Идеальная среда ее – осада,

И с детсада это в кровь мою вошло,

Хоть меня как будто не за что – с детсада,

А ее по разным меркам есть за что.

Я могильщик, а она моя могила,

Нас сплотило подозренье и чутье,

И не важно, что она меня чморила

Унизительней, чем мир травил ее.

Переполнены брезгливостью и спесью

И повязаны проказой навсегда,

Мы взираем друг на друга с дикой смесью

Омерзенья, узнаванья и стыда.

Потому-то я привязан, будто к гире,

К обреченной и безрадостной стране —

Ибо знаю, каково России в мире,

Ибо помню, каково в России мне.

Счастье

1.

Старое, а в чем-то новое

чувство начала февраля,

Небо серое, потом лиловое,

крупный снег идет из фонаря.

Но ясно по наклону почерка,

что все пошло за перевал,

Напор ослаб, завод кончился,

я пережил, перезимовал.

Лети, снег, лети, вода замерзшая,

посвети, фонарь, позолоти.

Все еще нахмурено, наморщено,

но худшее уже позади.

И сколько ни выпади, ни вытеки —

все равно сроки истекли.

(Я вам клянусь: никакой политики,

это пейзажные стихи.)

Лети, щекочущее крошево, гладь лицо,

касайся волос.

Ты слышишь – все кончено, все кончено,

отпраздновалось, надорвалось.

Прощай, я пережил тебя, прости меня,

все было так бело и черно,

Я прожил тут самое противное и вел себя,

в общем, ничего.

Снег, снег, в сумятицу спущусь твою,

пройдусь, покуда все еще спят, —

И главное, я чувствую, чувствую,

как моя жизнь пошла на спад.

Теперь бы и жить, чего проще-то,

довольно я ждал и горевал, —

Но ясно по наклону почерка,

что все идет за перевал.

Кружится блестящее, плавное,

подобное веретену.

При мне свершилось тайное, главное,

до явного я не дотяну.

Бессонница. Ночь фиолетова.

Но я еще насплюсь, насплюсь.

Все вверх пойдет от снегопада этого,

а жизнь моя – на спуск, на спуск.

Нравится мне это испытание

на разрыв души моей самой.

Нравится мне это сочетание,

нравится до дрожи, Боже мой.

2.

Но почему-то очень часто

в припадке хмурого родства

Мне видится как образ счастья

твой мокрый пригород, Москва.

Дождливый вечер, вечно осень,

дворы в окурках и листве,

Уютно очень, грязно очень,

спокойно очень, как во сне.

Люблю названья этих станций,

их креозотный, теплый чад —

В них нету ветра дальних странствий,

они наречьями звучат,

Подобьем облака ночного

объяв бессонную Москву:

Как вы живете? Одинцово,

бескудниково я живу.

Поток натруженного люда

и безысходного труда,

И падать некуда оттуда,

и не подняться никуда.

Нахлынет сон, и веки тяжки,

и руки – только покажи

Дворы, дожди, пятиэтажки,

пятиэтажки, гаражи.

Ведь счастье – для души и тела —

не в переменах и езде,

А в чувстве полноты, предела,

и это чувство тут везде.

Отходит с криком электричка,

уносит музыку свою:

Сегодня пятница, отлично,

два дня покоя, как в раю,

Толпа проходит молчаливо,

стук замирает вдалеке,

Темнеет, можно выпить пива

в пристанционном кабаке,

Размякнуть, сбросить груз недели,

в тепло туманное войти —

Всё на границе, на пределе,

в полуживотном забытьи;

И дождь идет такой смиренный,

и мир так тускло озарен —

Каким манком, какой сиреной

меня заманивает он?

Все неприютно, некрасиво,

не прибрано, несправедливо,

ни холодно, ни горячо,

Погода дрянь, дрянное пиво,

а счастье подлинное, чо.

Чужой эпиграф

La sotto i giorni nubilosi e brevi

Nasce una gente a cui l’morir non dole.[2]

Petrarca

Все отвлекает от главного: то расстрел,

То переезд в Европу, а то назад…

И не успел задуматься. Не успел

Что-нибудь сделать, о чем не стыдно сказать.

Все отвлекало от важного: то погром,

То исторический, страшно сказать, разлом:

Время, которое мог провести с добром,

В тысячный раз ушло на борьбу со злом.

Все отвлекало от нужного: то запрет

Дурней на прессу, пьесу, киномузей,

То неотступный, слопавший столько лет

Мелочный страх, которого нет мерзей.

Они возбуждают дело за каждый чих,

Они залезают в уборную и в альков.

За кровожадность отстреливают зайчих,

За гуманизм подкармливают волков.

То они брешут, кивая на большинство,

Судят кастальский ключ и прямую речь —

Страшно и стыдно вспомнить,

сколько всего

Могут они придумать, чтоб нас отвлечь.

В результате никем не выдуман

новый стиль,

Как следует не исследован ход планет,

Хромает рифма, стыдясь украшать бардак

(Страшно сказать, иногда ее просто нет);

Живопись вовсе в ауте. Краткий срок,

Отпущенный на созерцанье Божьих чудес,

Потрачен на изученье чужих сапог,

Которые тоже, видимо, создал Бог.

Тебе говорят: отвлекись! Ведь вот же цветы!

И правда, все это делается в цветах,

Среди цветов, под сенью цветущих лип:

Под ними едят детей, и как бы контраст.

Ужасно вы всё загадили, вашу мать.

Вы тоже загадили – искренне, может быть,

И, глядя на мир, я вновь не успел понять,

За что в нем держаться, за что его

полюбить.

Поэтому так прекрасна в России смерть,

Которая отменяет всю эту жесть.

Брюсов придумал к ней рифму

«умилосердь»,

И страшно сказать, в ней что-то такое есть.

Родина, я горой за тебя стою,

Даром что персонально, а не в строю:

Пусть ты бессмысленной

делаешь жизнь мою —

Зато нестрашною

делаешь смерть мою.

Погода

Двадцать лет, и тридцать лет,

пока тащу я жизни бремя, бл,

Тонко мыслящий поэт,

хотя и выгляжу как куль, —

Каждый день, точнее, ночь,

вперялся я в программу «Время», бл,

А в конце программы той —

прогноз под вечный «Ливерпуль».

Искандер писал давно,

в глухие брежневские годы, бл,

Что никак не мог понять,

попав в столичный институт,

Почему у нас в Москве волнует всех

прогноз погоды, бл, —

Что ты можешь сделать тут? Вдобавок там

ужасно врут.

Погода, погода, погода —

Отрада нашего народа:

Природа,

А он ни в чем не виноват.

Был и русский перевод,

утеха местных попугаев,

Искажавших чуждый текст

без тени ложного стыда:

Помню тот застойный год,

когда грозился Магомаев:

«Я прощу, а вот река

простить не сможет никогда!»

Ах, природе все равно:

ни бе, ни ме, ни кукареку.

Изменить сезонный фон

слабо и прозе, и стиху.

Не откликнется река,

хоть плюй, хоть какай в эту реку,

И погода будет та, какую скажут наверху.

Погода, погода, погода!

Какая может быть свобода?

У года

Одни и те же времена.

«Время» ринулось назад,

на время зрителя покинув,

Стал пестрее звукоряд

за счет парламента и пуль,

Титры сделались бедней —

из них исчезли Минск и Киев,

Ашхабад и Кишинев, но не сменился

«Ливерпуль».

Календарь привычен всем,

хотя в семье не без урода, бл,

Все сидят, глядят в экран, зато никто

не одинок.

Власть, и пасть, и вся матчасть —

все это данность, как погода, бл,

За нее голосовать способен только идиот.

Погода, погода, погода,

Всегда без выхода и входа:

Колода

Любой дороги поперек.

Я гляжу на это все с подобьем

хмурого азарта:

Будь хоть вторник, хоть четверг,

а правит все-таки среда.

Не затем ее смотрел, чтоб точно знать

прогноз на завтра,

А затем, чтоб точно знать,

что завтра будет как всегда.

Что брюзжать, кого когтить,

что проку сыпать соль на рану?

За бортом моей норы

свистит беззвездное ничто.

Жизнь моя прошла как титр

по черно-белому экрану,

Но под музыку зато, какую музыку зато!

Погода, погода, погода,

Я понял все без перевода:

Подхода

К снаряду больше не дадут.

Новая жизнь

В апреле, пасмурным теплым днем

Пью кофе. Рядом ломают дом.

В нем год как пусто. Во мне – как в нем.

Я начинаю новую жизнь.

Она наступает исподтишка.

Еще не решился – она уже.

Старую бросишь в виде мешка.

Она начинает новую жизнь.

Распалась на атомы и слова,

Что безмятежно на свалке спят.

Могу поверить – она нова.

Любому целому нов распад.

Моя же новая жизнь полна

Былых привычек, былых обид,

Как в Ялте сором полна волна,

Как лишней памятью мозг набит.

Я начинаю новую жизнь,

Полную матриц и мертвецов,

Прокариотов и праотцов,

Компатриотов и беглецов.

Я начинаю новую жизнь,

Я приношу туда злость и месть,

Страх остаться, попытку слезть,

Все, что будет, и все, что есть.

Я начинаю новую жизнь.

Я волоку в нее тяжкий груз.

Я под прицелами стольких глаз,

Что не меняю ни фраз, ни уз:

Только линяю, как старый волк,

Возненавидевший свой окрас,

И не знаю, какой мне толк

Делать это в десятый раз.

Я упираюсь в старую жесть,

Я выживаю, но не сдаюсь,

Я отрясаю старую шерсть

И начинаю новую смерть.

Но открываю глаза с трудом —

И понимаю: ломают дом.

Кто-то подходит: видимо, Бог.

– Как тебе кофе?

– Кофе неплох.

Плачу по счету, делаю вдох

И начинаю новую жизнь.

Выросший Цельсий. Тихий буфет.

Серый, апрельский, пасмурный свет

Может, я смог бы ее начать,

Сказав вслух, что ее нет.

«Не надо думать, что в аду…»

Не надо думать, что в аду

Случится что-то вроде мести:

Мы будем там в одном ряду,

Все вместе.

Палач, игравший тут бичом,

С казненным в шахматы играет:

У жертвы общий с палачом

Бэкграунд.

Виновны все – или никто,

И если в ад пойдут – то все уж.

Через какое решето

Просеешь?

Мы были связаны стыдом,

Нас тряс обоих тракт Тобольский —

Стокгольмский, так сказать, синдром.

Стобойский.

В одной грязи, в одном дерьме,

В одной крови на самом деле —

В конце концов, в одной тюрьме

Сидели.

И тот, кто бил, и кто терпел,

Забыв про честь, смиривши разум,

И тот, кто пел, и кто хрипел —

Все разом.

Не говорю, что всех простят,

Когда пробьет иная дата, —

Нас просто вместе поместят

Куда-то.

Мы были там, где правых нет

И где висит над мерзлой нивой

Один и тот же серый свет

Слезливый.

О чем мечтает младший брат,

Какую месть воображает?

Как рай – не ведаю. Но ад

Сближает.

«Хороша и дождливая осень в начале…»

Хороша и дождливая осень в начале —

Полустанки, лески.

Расставанья близки. Нарастанье печали,

Но еще не тоски.

Осыпается небо над русской равниной.

Так лавина со скал

Осторожно сползет —

и проглянет не львиный,

А гиений оскал.

Успевай насладиться началом распада,

Потому что потом

В озверевшей лавине голодного стада

Обернешься скотом.

Как любил я начало зимы в Ленинграде!

Обязательно там —

Пелену снегопада на желтом фасаде

И пробег по мостам!

На воде не замерзшей пока, но застывшей,

Отражения спят,

Как обрывки каких-то стишей,

полустиший —

То есть тоже распад.

Торопись насладиться началом распада,

Ибо дней через пять —

Ни осеннего сада, ни Летнего сада,

А блокада опять.

Что была моя жизнь? Увертюра к упадку,

Триумфальный провал.

Я ее наслаждения все по порядку

Оценить успевал.

Я следил с упоеньем, как мой околоток

Облетал, холодел,

Застывал на пределе за миг до того, как

Перейти в беспредел.

Торопись насладиться началом распада,

Элегичный садист.

Через час ничего уже будет не надо,

А сейчас – насладись

Этим тленьем осенним,

сравнительно ранним,

А не поздним огнем,

Ибо будешь потом поглощен умираньем

И зациклен на нем.

Потому-то мне был не противен, а сладок

Этот зáмок, замóк,

И покуда в распад превращался упадок —

Я резвился, как мог.

О свободе воли

1

Выбора нет у тополя, вянет его листок.

Древо растет, где вкопано,

и облетает в срок.

Сколько ему отмерено,

столько ему и цвесть.

Выбора нет у дерева, а у меня он есть.

Мне дал Господь свободу воли,

мне этот выбор по плечу,

Кручу-верчу, меняю роли,

скачу туда, куда хочу!

Трильоны вариантов разных,

мильоны дивных эскапад —

Могу себе устроить праздник,

могу себе устроить ад,

И если выбор мой греховен —

я сам и буду в нем виновен,

И если я устрою ад, никто не будет виноват.

Выбора нет у города, тело его – кристалл,

Прочно в нем все и твердо,

будет стоять, где встал.

Заперт в привычном климате,

вписан в родной пейзаж,

Так что таким и примете —

перенести нельзя ж.

А у меня свобода воли,

и хоть лохмотья, хоть парчу

Я изберу без лишней боли и жить намерен,

где хочу.

Мне все дано, чтоб быть счастливым.

Я лично волен предпочесть

Вольготным радостям и дивам —

тоску, презрение и месть.

И если я живу в болоте —

я сам прилип, не оторвете,

А если выбрал райский сад —

никто опять не виноват.

Выбора нет у Господа, тоже мне благодать.

Дольнего мира косного

впредь не пересоздать.

Минуло время раннее. Тяжек удел творца —

Быть своего создания пленником до конца.

Везде жестокие критерии,

сопротивление среды,

То сохранение материи,

то Менделеева ряды,

А я на эту рать дебелую

смотрю без страха. Что мне вы?

Что пожелаю, то и сделаю,

хоть прыгну выше головы.

Тебе, душа моя красавица,

довлеет нравственный закон,

А если он мне разонравится,

к чертям отправится и он.

Да, у меня свобода воли,

мой дух живет не по часам,

Я сам своей хозяин боли,

своих блаженств хозяин сам,

И если я своей свободою распорядился

как говно,

Встаю, кряхтя, бранюсь с погодою

и повторяю: «Все равно»,

Когда душа моя калечится —

она сама за все ответчица,

И ни начальство, ни народ

моей вины не отберет.

2

Так вот и Бог глядит на мою пустую клетку

И думает, для чего наделил человека свободой воли.

Ирина Лукьянова. «Наш Нэш»

Некоторые дети, коллеги

и сетевые тролли,

Наполняющие ячейки

всемирного невода,

Интересуются, зачем человеку

свобода воли.

По-моему, в наши дни это стало

понятней некуда.

Думаю, род людской во всем подчинивши,

Господь попал бы в собственный же капкан.

«Бог умер», – написал бы Ницше.

«Не умер!» – возмутился бы Ватикан.

Мир, опутанный проводами

и телеграфными лентами,

Взорвался бы комментариями,

язвя, скорбя, грозя:

– Бог жив, но он работает с документами.

– Бог жив, но видеть его нельзя.

Хитрость явилась бы миру во всем сиянии,

Тупости тоже было бы много:

– Бог жив, но он в критическом состоянии.

– Мы молимся Богу о выздоровлении Бога.

Кто-то плясал бы от счастья: браво —

брависсимо!

В кои-то веки диктатор не при делах.

Другой бы цедил: «Он мертв, но сказать —

немыслимо.

Его место тут же займет Аллах».

Некоторые, сарказма не оценивши,

Потребовали бы скорей

Проверить, кто такой этот Ницше:

Может быть, еврей?

Прогнать поганым железом, имя забыть,

прошерстить учебники,

Яйца отрезать и запихать меж губ!

(Ницше давно скончался бы

в психлечебнице;

Возможно, они кастрировали бы труп.)

В преемники лез бы каждый десятый:

Рим, Пекин, Берлин, Москва.

Папа – немощный, сын – распятый…

Гуляй, братва!

Варианты: «Он мертв,

и все ему фиолетово».

«Наша фирма прямой визит к нему

предлагает».

«Будь он вправду жив,

ни за что не стерпел бы этого».

«Нет, он жив и лично мне помогает».

В мире кровавом, разорванном,

в блин раскатанном,

В мире, что сдался на милость

мерзейших морд,

Он провел бы весь век азиатским

таким диктатором

В унизительном состоянии

«ни жив ни мертв».

Вот почему нужна свобода воли.

Вот потому.

И если я от нее терплю и помру тем боле,

То я пойму.

Поэтому я и пишу таким разностопным,

Свободным таким стихом,

В состояньи таком бесплотном,

почти кислотном,

Как бы бухом.

«Но вот и дни последнего тепла…»

Но вот и дни последнего тепла.

Сияет клен, оконного стекла

Касаясь.

По улицам шатается толпа

Красавиц.

Красавицы сияют испитой,

Последней, острой, нервной красотой

С мечтательным и хищным выраженьем.

Все нараспашку, навзничь, напоказ,

Все веет размножением и разложеньем.

Повсюду жгут листву. В ее дыму

Мучительно бродить по одному:

Всё – по два.

Но ясно, что не выйдет ничего:

Всё напоказ, и все обречено.

Всё будет подло, медленно, черно,

Бесплодно.

Все рвется умирать и истреблять.

Природа, как накрашенная …,

Невинна.

О тупике кричит любой пустяк,

И летом тоже так. Но летом так

Не видно.

Под окнами – дворовый стадион.

Всеобщей суете под стать и он:

Часами

В футбол гоняет цвет пяти дворов.

Аплодисменты, свист, кричалки, рев —

Всё сами.

Чрезмерен каждый выкрик,

каждый штрих —

Как поцелуй с оглядкой на других;

И, краем

Сознания – «Наш век не так тяжел:

Да, всё вразнос, а мы еще в футбол

Играем!»

И точно так в прощальный свой расцвет

Шевелится и шепчет всякий бред

Держава,

Которая, как старое «пежо»,

В закатном свете выглядит свежо,

Но ржаво.

Листва шумит, хотя уже суха.

На всем кресты, зияние, труха,

Как будто на машинке буква «Х»

Залипла.

И в кабаке, и в доме, и в мозгу

Всё голосит: «Я буду! Я могу!» —

Но сипло.

Всё кончится, иссякнет и умрет

Без смысла и трагических высот.

Всё выродится в скверный анекдот.

Нет времени честней, чем бабье лето,

И если я люблю его-то вот

За это.

«Добро бы вы, добро бы, как деву из ребра…»

Добро бы вы, добро бы, как деву из ребра,

Из лютой вашей злобы наделали добра,

А то ведь вы, а то ведь, всё наше погубя,

Сумели изготовить геенну для себя.

Гнилушки, наружки, прослушки, барак…

Добро бы вам же лучше,

но вам же хуже так!

Настроили себе же – чего там, не жалей, —

На месте побережий, взамен оранжерей —

Базарные базары, пустые пустыри,

Для мужиков казармы, для баб монастыри.

Сады, конечно, выжжены,

и это поделом,

Амуры-нимфы с…зжены

и проданы на лом,

И что вам в этой порче ж?

Задумайся, окстясь:

Пока все это топчешь —

естественно, экстаз,

А после всех сожжений,

сражений, ковылей —

Ужели не тяжеле?

Ужели веселей?

А мы бы, а мы бы – помилуй, не карай! —

Из этой адской глыбы вам вытесали рай,

Заклеили бы дыры, кормили пирогом,

Амуры и зефиры летали бы кругом,

Рогатые олени скакали бы в ночи,

Усатые тюлени вращали бы мячи,

Хвостатая комета махала бы хвостом,

А мы б за все за это просили о простом:

Позвольте нам помучиться

над тайной бытия,

Пускай дитя обучится тому, что знаю я!

Ни меду и ни патоки,

ни фокусов с казной —

На сладкой нашей каторге

повкалывать позволь!

А я тебе и золота, и вотчину свою…

Но не было позволено.

И я теперь в раю.

Вокруг цветет магнолия, а облака над ней

Такие же, но более, и выше, и синей,

Рогатые олени бодаются в кустах,

Усатые тюлени танцуют на хвостах,

Кругом беседки с вазами, зефиры и стада,

Все как-то безнаказанней —

а я гляжу туда,

Туда, где вы ускорили расплату из расплат,

Туда, где вы построили свой одинокий ад,

В сожженную аллею, в безлюдную Москву,

И так я вас жалею, что прям-таки реву!

Ко мне подходит некто

с окладистой бородой:

Конец, говорит, проекта,

начну, говорит, другой.

Чего, говоришь, Россия?

Да ну, говорит, забей.

Они там все тупые,

а ты еще тупей.

Еще о красках

Хватит наивничать, вы ученые. Масса примеров – от нас до Чили. Что после серых приходят черные – это не новости, вас учили. Эта цитата настолько культова… Вот вам Стругацкие, налегайте! Можно подумать, что после Путина может возникнуть Махатма Ганди. Нет! После долгого вырождения мы заржавеем, мы порыжеем… Бывают разные наслаждения – есть наслаждение разложеньем. Да, после серых приходят черные, мы их заслуживаем, проштрафясь. Пассионарные, увлеченные – на них надежда, писал Кавафис. Вообще, история – вещь коварная, я вам не зря настроенье порчу. Не просто «мы ожидали варвара» – нет, мы ему готовили почву, целенаправленно деградируя, стремясь в безликую идеальность, тупея, чтоб гадина ни единая на этом фоне не выделялась…

(Иные спросят, хрустя попкорнами, вникая в суть моего отчета: кого имею в виду под черными? Барак-Обаму, кого еще-то.)

Теперь довольные, беспристрастные, прошепчут в позах своих покорных: а разве лучше бы были красные? О да! Уж как-нибудь лучше черных. Но здесь, от севера и до Каспия, куда смятенный взор ни кидаешь, – надежно выродились все красные в таких коричневых, что куда уж. Спросите властию обреченного, уже не просто ожесточенного, а как бы налитого цикутой: что он предложит, помимо черного? Он сам чернеет с каждой секундой.

Есть ход истории, он не лечится, не ждет в конце череда наград нас. За что я, в общем, люблю Отечество? За все, но более – за наглядность. Сперва – имперцы, потом – кочевники; сперва – Сильвестры, потом – опричники… Все это было в любом учебнике, но их читают только отличники! Кому угоден пример Европы-то, вой бесноватого патриота? Теперь мы всё постигнем из опыта и станем опытом для кого-то. И если почва давно окислена и самый воздух отравлен серым – любая жизнь все равно осмысленна, служа соседям дурным примером.

Но если даже от милой Родины уже остались кожа да кости, все ждешь – не все же мы тут Володины! – когда закончится, что же после? Уже идут разговоры смелые, их либеральный ведет иуда, что после черных настанут белые, сплошь белоснежные, – но откуда? На правом фланге, на левом фланге ли – оскал голодного троглодита. В раю, конечно, сплошные ангелы, но в рай поди еще попади-то! Иные скажут с наивной верою – они застоя не повидали, – что после черных обратно серою предстанет матрица. Но едва ли. Иные, свежие и отважные, не зная вкуса жизни соленой, тут видят призрак весны оранжевой, а я – скорее тоски зеленой. Все краски спектра меня не радуют, совсем не этого мы хотели ж – но как иначе? Ведь даже радуга – сегодня символ ЛГБТ лишь. И я, в отличие от Кавафиса, певца метафоры, а не факта, на это дело смотрю без пафоса. Уже не страшно, а стыдно как-то. Мы все в провале, с детьми и женками, – бойцы, коллеги, певцы, калеки – и после черных тут будут желтые.

Боюсь, надолго. Боюсь, навеки.

Блюзы

Холодный

Когда с верховной должности

снимали Хруща,

он молвил на собранье братвы:

– Вот вы меня снимаете, руками плеща

тому, какие храбрые вы.

Но если я отправлюсь бродить-кочевать,

преследуем и плохо одет,

Меня хоть пустят переночевать,

а вас еще, может быть, и нет.

Россия – большая, холодная страна,

особенно ближе к январю.

Тут статус не важен, и слава не важна,

про деньги уже не говорю.

Не важно, какая прислуга и кровать,

не важно, афера или труд,

А важно, пустят ли переночевать,

как только все это отберут.

Когда я с работы карабкаюсь домой —

еще хорошо, что не с сумой, —

Все чаще я думаю просто: «Боже мой»,

ежусь – и снова: «Боже мой».

Какой ужасный ветер, какой ужасный ветер!

Осени черный океан!

Куда стремится Фауст, о чем страдает Вертер,

кого еще хочет Дон Гуан?!

Мы все еще жаждем кого-то подчинять,

планируем что-то отжимать —

А важно только, пустят ли переночевать,

пустят ли переночевать.

В России холодает к началу октября, и вот

что надо помнить о ней:

Чем горше досталось, тем проще отобрать;

чем легче досталось – тем трудней.

Талант не отнимешь, породу не отнимешь,

характер и пятую графу,

А дом или деньги, работа или имидж

вообще отбираются, как тьфу.

Тогда уже не важно, умеешь ты кивать,

ковать или деньги отмывать,

А важно, пустят ли переночевать,

пустят ли переночевать.

Я много трудился бессмысленным трудом

в огромной и холодной стране.

Я вряд ли куплю себе прииск или дом,

но главный мой приз уже при мне.

Я плохо умею кастрюли починять,

получше – страшилки сочинять,

Но меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Сначала, как водится, станут очернять,

позже предложат линчевать,

Но меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Чучелу пора себя переначинять,

надо с чего-то начинать,

И меня здесь пустят переночевать,

пустят переночевать.

Но тем и смущает Россия, отче-мать,

большие, холодные места, —

Что всех без разбору пускает ночевать,

буквально девяносто из ста.

Ее благая весть, врожденная болесть,

привычка поживать-наживать —

Сперва растопчут честь, отнимут всё, что есть,

а после пустят переночевать.

Входишь в избу, в ее копоть и резьбу —

а там нас уже не сосчитать:

Всех пугал и чучел, и всех, кто меня мучил,

пустили переночевать.

Здравствуйте, здравствуйте,

не стесняйтесь, пьянствуйте,

подкиньте березовых дровец.

Мы пучились, мы мучились,

соскучились и ссучились,

и вот где мы сошлись наконец.

Иди сюда, болезный,

башку на чан железный,

ноги под черный табурет,

Такая буря на дворе,

а здесь, внутри, такой амбре —

не знаю, ложиться или нет.

Изба черна, и ночь темна,

и дочь пьяна, и мать честна,

И буря сильна, и печь накалена —

Такая большая, холодная страна,

холодная добрая страна.

Горячий

В эпоху юности блудливой,

напоминающей запой,

Еще безрогой, но бодливой, отменно зоркой,

но слепой,

Бессильный бог, неумелый гений,

ничей не муж, ничей не зять —

Я ставил выше всех умений

уменье вовремя сказать:

– Отныне всё. Отныне хватит.

Не сомневаясь, не трясясь,

Отныне часа не потратит

моя душа на эту связь.

Здесь никого уже не будит

ни закат, ни рассвет,

Здесь ничего уже не будет

и ничего уже нет.

Не затевай высокой драмы

на общепитовском пиру,

Не жди зияния от ямы,

не путай бездну и дыру.

Пока не бьюсь за каждый день я,

пока я молод и брезглив —

Нет хуже лжи, чем примиренье.

Нет высшей страсти, чем разрыв.

Не разводи садов в пустыне,

с ней труд не сладит никакой,

Не брезгуй средствами простыми —

забыть, забить, махнуть рукой,

Без тени ложного стыда,

не тратя лучших лет,

Иди туда, не знаю куда,

Но не сюда,

Нет,

Нет.

В эпоху зрелости безлюдной,

побитой чуть сединой и ржой,

Среди паскудной, неподсудной,

еще родной, уже чужой,

Среди бессмысленных сомнений —

нельзя вперед, смешно назад, —

Я ставлю выше всех умений

уменье вовремя сказать:

– Отныне всё. Отныне хватит.

Не пополняя стад и стай,

Отныне года не потратит

моя душа на этот край.

Здесь никого уже не судит

ни пророк, ни поэт,

Здесь ничего уже не будет

и ничего уже нет.

Не жди прозрения от зверства

и не спасай чужую жизнь,

Порви канат, развейся, взвейся,

за эту почву не держись,

Своих трудов в нее не вкладывай,

изничтожаться не мешай,

И не гадай, и не загадывай,

и ни о чем не вопрошай,

Иссякшей почвы не возделывай,

не заселяй проклятых мест,

Сменяй на крестик можжевеловый

их золотой могильный крест,

Не обольщайся давним детством,

не повторяй ему «Сезам!»,

Не удивляйся их злодействам,

не умиляйся их слезам,

Не трать последние года

на их прокисший бред,

Иди туда, не знаю куда,

Но не сюда,

Нет,

Нет.

В эпоху старости постылой, скупой

и блеклой, как Кащей,

Такой тупой, такой постыдной, такой

совсем, такой вообще,

Смешной для новых поколений,

как разорившася знать, —

Поставлю выше всех умений

уменье вовремя сказать:

– Отныне всё. Отныне хватит.

Прошла пора ломать комедь.

Кто страсть и родину утратит,

о чем еще тому жалеть?

Нас не сожжет и не остудит

ни вопрос, ни ответ —

Здесь ничего уже не будет

и ничего уже нет.

Здесь все давно пришло в негодность,

ушло в утиль, достигло дна,

И только гордость, только гордость

чего-то стоила одна.

Она одна еще тверда

И как звезда

Горда.

Иди туда, не знаю куда,

И навсегда,

Да,

Да.

Калифорнийский

Кафе такого типа, такого духа, такого вида,

где скука воняет пронзительней, чем еда,

В котором мог бы сидеть борец-певец

из третьего мира,

в последний миг улизнувший из-под суда.

Он думал сказать там речь,

манифест несогласия, хули-гули,

явить отвагу свою и месть,

Однако друзья из ближайших слуг ему

намекнули, что он действительно

может сесть.

Он даже был бы готов ненадолго сесть,

И даже надолго сесть,

Поскольку тут замешана честь,

Но он подумал, что это такая жесть,

Которой ему не снесть,

И предпочел на рожон не лезть.

Невыносима же мысль, что сейчас еще

можешь туда-обратно,

Куда угодно пойти и сбечь,

А завтра провалишься в бездну, и хуже —

в яму, и непонятно,

Кого зажгла бы такая речь.

Добро бы там еще были люди-дрова,

На них бы действовали слова,

Но там же один кизяк, и если бросить его

в огонь —

Не будет жáра, а только вонь.

И вот он в последний миг забывает связи,

долги, преграды,

Боится найти свои данные в стоп-листе,

Трепещет на спецконтроле, но там,

он чувствует, только рады —

В побеге он им милее, чем на кресте.

Теперь он сидит в кафе, кругом Калифорния,

жаркий Запад,

Ни багажа, ни денег, ни языка,

Посуда из-под фастфуда, мутные стекла,

тепло и запах,

Какие бывают от очень хорошего кизяка.

Свободен от всех угроз, от гражданских поз,

вообще от Бога,

Который раньше за ним присматривал

очень строго,

Но тут отвлекся и перестал, —

И, главное, их таких набирается

очень много,

Им стыдно, уютно, тепло, убого,

Как было в Гурзуфе в кафе «Кристалл».

Вот пара – сбежать хотела и не сбежала,

Рожать хотела и не рожала,

Нашел себя и убрал под спуд,

Торчу в их обществе целый день я,

Вдыхая уют паденья, уют паденья,

Они молчат и едят фастфуд.

Что значит запах фастфуда,

запах фастфуда

И музыка там, где за грош его продают?

Они говорят, что нам не уйти отсюда,

И в этом тоже, страшно сказать, уют.

Уют паденья окутал их, словно дымом,

Ненасытимым, неутомимым,

Деваться некуда, ты устал,

И с Крымом случилось то, что случилось

с Крымом,

Сопротивляться никто не стал,

Закрылось только кафе «Кристалл».

И я там торчу без цели на самом деле,

Надеясь догнать, от какой разборки,

с какой дуэли

Я в прежней жизни сбежал,

разозлив Христа,

В какой любви или роли не состоялся,

Что неизъяснимое постоянство

Приводит меня в такие места.

За мутным окном – жара и ровное море

того же цвета,

Который даже не ведаю, с чем сравню —

С обложкой изорванного журнала

в сортире этого же буфета:

На пляже позирует инженю, вероятно, ню.

Разбавленное дождями, растраченное

на взгляды,

Поблекшее так, что стыдно

признаться вслух,

Таким его видит подросток, сбежавший

из вечно сухой Невады

В город, где нет ничего портового,

кроме шлюх.

Он бросил дома семью, унылую, как склероз,

Равнину плоскую, как поднос,

Теперь жалеет о ней до слез,

Я, то есть он, торгую невкусным,

слушаю блюз.

По логике, надо бежать в Советский Союз,

Но Советский Союз накрылся – я остаюсь.

Подумать страшно – вернуться

к своим коровам.

Остаться у моря – страшно: он зол и нищ.

И чем же я в прежней жизни так очарован,

Что нынче разочарован, как этот хлыщ?

Какая там жизнь была – на горном курзале,

морском вокзале,

Чем я томился, мучился и блистал,

Чего мне такого там обещали,

там показали,

Что нынче я всюду вижу кафе «Кристалл»?

Потом наступает ночь – не пешком, как тут,

а как в джунглях – сразу.

Закат за час лиловеет и тонет, быстр.

Запах еды и скуки, тупую фразу,

пустую фразу

Влажная тьма переводит в иной регистр.

Во тьме и запах земных уродин,

и запах подводных гадин,

И лязг моторов, бодрствующих в порту, —

Не то что более благороден,

но более беспощаден,

А что мы еще принимаем за красоту?

Такая, такая тьма, в которой и я

непременно буду,

В которой идет и шатается наугад

Покинутый всеми, изгнанный отовсюду

Былой герой, соблазнитель,

растлитель, хват,

А рядом бредет, его подпирая телом,

Заботлива, некрасива, невелика,

Мулатка, им соблазненная между делом, —

Всю жизнь его обожала издалека.

И вот, когда он стал никому не нужен,

Когда его проклял сын, прогнала жена, —

Она объявилась, стала с ним жить,

как с мужем,

Выводит гулять, когда спадает жара.

Я, то есть он, брожу теперь вдоль обочин

Дорог, по которым прежде летал в авто.

Мне, если честно, она и теперь не очень,

Но больше со мной теперь никогда, никто.

И вот, почти осязаемо окружая,

Шуршит надо мной, как пальмовая листва,

Облако темного влажного обожанья

И, страшно сказать, подспудного торжества.

Еше бы ей теперь не торжествовать,

Когда мне осталось нехотя доживать,

По душным ночам опускаясь в ее кровать!

Дезертир от судьбы, призвания и суда,

Книжный подросток, заехавший не туда,

Заложник чужой любви,

сгорающий со стыда.

И надо ли было двигаться в Сан-Франциско,

Чтобы во мне проснулись эти же господа?

Можно было поехать не далеко, а близко

Или вообще не трогаться никуда.

«Набоков писал, как известно…»

Набоков писал, как известно,

В одной из своих повестей,

Что мир – это страшное место,

Где мучают толстых детей.

Но сколько весенних потоков,

Разливов и солнечных стрел,

Которые тот же Набоков

С такою же страстью воспел!

Но скопище тайных пороков,

Трясин непролазных и льдин,

Которые тот же Набоков —

И, Господи, он ли один…

Но пытки! – но дачное лето,

Но войны! – но дождь и лото —

Не выбор, не то или это,

Но именно это и то.

Мне в этом и видится почерк —

Соседство в едином уме

Раздувшихся мартовских почек

И почек, отбитых в тюрьме.

В раю размещенная зона,

На прахе расцветшая сныть,

Где можно от диапазона

Скорей, чем от частностей, взвыть.

Люблю неподвижную воду

С внезапною дрожью рябой,

Люблю не тебя, не природу,

А бездну меж ней и тобой.

Я нужен, чтоб чувствовать чужесть

И холить ненужность свою,

Бездушия общего ужас

И милость на самом краю.

Мне нравится это соседство

Сиянья и черных теней,

Бесправного сладкого детства

И смертности гордой моей.

Мне нравится эта утроба,

И блики, и темное дно,

Тот выбор, где выберу оба,

А все выбирают одно —

И весь этот космос разъятый,

Разбитый на сотни частей,

Где пахнет вербеной и мятой

И мучают толстых детей.

«Недолгий гость, ценитель пришлый…»

Недолгий гость, ценитель пришлый,

На всякий вид, любой пустяк

Привык смотреть я как бы трижды:

Так, сяк и еще вот так.

Вот дождь и мокрая веранда,

Гроза апрельская прошла,

И луч проклюнулся, и ладно —

Я здесь, и жизнь еще прочна.

Второй же взгляд – всегда из бездны,

Куда стремится жизнь моя.

Всегда железны, всегда изрезаны,

Всегда облезлы ее края.

Всегда соседствовали с раем

Вокзал, изгнание, развал…

Что ж, мы не знаем? Всё мы знаем.

Еще не жил, а это знал.

Как тот, кто страждет высшей мукой,

В несчастье помня счастья дрожь, —

Из зыбкой старости безрукой

Смотрю на двери, ветви, дождь.

Взгляд отвращенья и упрашиванья,

Каким на небо смотрит дно,

Всегда его и прихорашивая,

И ненавидя заодно.

А третий взгляд – как бы выныривая

Из унижений и пустот,

И мир, как музыка виниловая,

Вернется тот же, но не тот.

На капель топот, листьев шепот,

На все, что дышит и дрожит, —

Смотрю теперь сквозь адский опыт,

Что в полсекунды пережит.

Ни вечных слов, ни вечных звезд нет.

Есть вечной глины вечный пласт.

Чуть отлучишься – все исчезнет.

Чуть отвернешься – все предаст.

Вот почему на первом ночлеге

В моем бессмысленном побеге

Смотрю на лес при первом снеге,

На снег и на тебя, мой свет, —

Со смесью ненависти, неги

И благодарности… но нет.

На мотив Некрасова

Странно думать, что все это временней

Хомяка, мотылька, сквозняка,

Все ходы человечьего племени,

Все уловки его языка:

Этот умница, эта красавица,

Звонкий стих и цветущая плоть —

Неужель ничего не останется

Где-то там, в директории хоть?

Даже гений, наивно уверенный,

Что поэтика выше носков,

И несчастный присяжный поверенный,

Похороненный в городе Псков,

Под плитою забытой, замшелою,

Заставляющей вскрикнуть сквозь сон —

Что я делаю, что я здесь делаю! —

Зуккенсон, Боже мой, Зуккенсон!

Правда, кажется даже бессмысленней

Сохраненье на тайных складах

Этой всей – чем наглей,

тем бесчисленней, —

Запыленной в бессчетных годах,

Этой лезущей в окна материи,

Каждой осыпи, каждого пня,

Каждлй туфельки, каждой бактерии,

Каждой гадины вроде меня!

Что такого бесценного вызнато

Этой бурной, зловонной рекой,

Надоевшей уже и при жизни-то,

А посмертно вообще никакой?

Дуры, воины, сивые мерины —

Что за пошлость беречь этот хлам!

И конечно, присяжный поверенный:

Танненбам, Боже мой, Танненбам!

К Л.Л

Раскопать ли забытый клад

Молодых услад?

Затянулась наша разлука:

Ни слезы, ни звука.

Оживет ли на миг родство,

Что давно мертво?

Пережить его вновь дано ли —

Ради свежей боли?

Старый ствол за твоим плечом

Был увит плющом,

И все твое птичье тело

Дрожало, пело.

Как зарянки звенящий зов

Из глуши лесов,

Был твой голос – и хрипотца,

Как у скворца.

И твой серо-зеленый взгляд —

Как апрельский сад —

Аметистом вдруг отливал,

Когда я целовал.

Вдруг казалось – твой смех навек

Отзвучал, поблек, —

Но сиял, дразня и блестя,

Пять минут спустя.

Как цветок, от влаги спасалась ты.

Сквозь густые заросли

Ты бегом припустила в дом

Под теплым дождем.

Где ловцы, что тебя б догнали?

У твоих сандалий

Крылья выросли, как у фей,

Но у фей – грубей.

Твои кудри свободно падали.

Я заплел их – правда ли? —

Словно жрец в начале торжеств:

О древний жест!

Как я комнату помню ту

И сирень в цвету —

Прямо в сад окно, и цветы в нем

Под июньским ливнем.

Сквозь сон, сквозь хмарь

Помню платья темный янтарь

И как сейчас —

Рукавов золотой атлас.

На руке, взмахнувшей мгновенно,

Голубела вена,

А в голосе – «До свидания» —

Колыхнулось рыдание.

«Вы растратили жизнь на ложь!» —

Это было как нож.

Ничего теперь не вернешь

(Слеза или дождь?).

Оживет ли на миг родство,

Что давно мертво?

Пережить его вновь дано ли —

Ради свежей боли?

Но уж коль мое сердце, птица,

Должно разбиться —

Будет слышен хрустальный звон

До конца времен.

Жаль, я прежде не знал, что Бог

Сочетать бы мог

В тонкой колбочке костяной

Ад и рай земной.

Из Дикинсон

These are the days when Birds come back —

A very few – a Bird or two —

To take a backward look.

These are the days when skies resume

The old – old sophistries of June —

A blue and gold mistake.

На бабье лето пара птах

Появится в родных местах

Прощальный бросить взгляд.

Те дни июньской пустотой,

Ошибкой сине-золотой

Смущают и язвят.

Есть в осени первоначаль —

Ной та особая печаль,

В которой сладость лет —

Них дней уже сопряжена

С тоской осенних, и она

Не утоляет, нет.

Так осенью за дачный стол

Присядешь под рябинный ствол,

Припомнишь день, число —

И думаешь: такая мать!

Что толку было приезжать?

Скорей бы занесло.

Еще не осень, но уже

Не лето. Все на рубеже.

Казалось бы, заман —

Чив кратковременный возврат,

Разрыв времен, как говорят,

Такой enjambement.

Но нет. Еще переносим

Упадок – да и Бог бы с ним, —

Но повторять – уволь.

И боль терпима в первый раз,

Но страшен вечный пересказ,

Вернувшаяся боль.

Здесь время делает петлю.

Я этих петель не люблю —

Усов, узлов, лиан…

На всякий шаг, мельчайший сдвиг

Бывает свой возвратный миг,

Отступник Юлиан.

Жить при отступнике – не дай

Бог никому! Вернувши рай,

Он воздвигает ад.

Сильней, чем орднунг любит Фриц,

Я ненавижу этих птиц,

Вернувшихся назад.

Как их проводишь в первый раз —

Ну все, ты думаешь. Сейчас

Изменится среда,

Эпоха сдвинется, – но шиш.

Они вернутся – и решишь,

Что это навсегда.

Жить можно в Риме сотню лет,

Терпя упадок, гнет и бред,

Гоненье на Христа

И миллион других тягот;

Но при отступнике и год

Страшнее этих ста.

Тиран бывает зол и туп,

Страшней его воскресший труп,

Гнилое божество.

Тут не простится ничего:

Ведь воскресившие его

Всё знают про него.

Я жил при цезаре, прости.

Но этих сгнивших до кости

Отступнических лет

Не пожелаю и врагу.

Я жить при цезаре могу,

При чучеле же – нет.

Есть два иль три осенних дня,

Невыносимых для меня.

Зовут их Божьей запятой,

Ошибкой золотой.

Отступники, летите вон,

В другое место, за кордон,

А то сейчас начну стрелять —

Мне нечего терять.

«Мне не жалко добрых…»

Мне не жалко добрых —

что жалеть добрых?

Мне жалко злых.

Призывает жалость на себе подобных

Грешный мой язык.

Жалко мне собаку, что на всех лает,

Видя в том долг,

Покуда ей навстречу вдруг не выбегает,

Например, волк.

Жалко, когда плачет «Я больше не буду!»

Форменный Ваал.

Я не знал Франциска, не встречал Будду,

А таких знавал.

Жалко атамана, что шайкою брошен,

Черного линкора, что пошел на слом,

Жалко зла, столкнувшегося с большим,

Много большим злом.

Помнится, работал я в одной газете,

Был такой грех.

Там была старуха злобная в буфете,

Орала на всех.

Не так поднос держишь,

не так посуду ставишь…

Задуматься – цирк!

Помню, спросишь:

бабка, что ты меня травишь?

Она в ответ – зырк!

Газета закрылась, въехала контора,

Не славная ничем.

Зайти туда по делу случилось нескоро.

Ну, думаю, поем.

Буфет сохранился, столики в зале,

Но больше не цирк:

Ужасные люди с плоскими глазами —

Олово, цинк.

Бабка подходит, узнает, плачет,

Ставит винегрет:

– Радость-то какая, вспомнили, значит!

Прежних же нет…

Что ж вы забыли, давно не приходили?

Стала я квашня.

Были тут люди, стали крокодилы… —

Разнылась, отошла.

Добрых мне не жалко, жалко мне злобных,

Крутых, пробивных,

Которые привыкли дразнить себе подобных,

А вляпались в иных.

Жалко мне наглых в минуту их страха

(Не скажу – вины).

Жалко мне гордых в минуту их краха.

Мы теперь равны.

Мы теперь в обнимку пред лицом ада,

Позабыв стыд,

Лепечем, трепещем, говорим: «Не надо»,

Но он не простит.

Пограничное

Мне рассказывал Марголит, кинолюб и киновед: «Правду, если пан позволит, осознал я в двадцать лет. Я поехал в Закарпатье – отдыхать, диплом кропать, – жили там родные братья: пятьдесят и сорок пять. И один служил в солдатах, был серьезен и сердит, а другой в пятидесятых был посажен как бандит. Одного служить призвали на другой конец земли, а другого в партизаны темной ночью увели – ночью вьюжной, лесом зимним, батьке с маткой пригрозив, и поди ты возрази им: это ж тоже как призыв! Ну – без долгого занудства, – всем положен свой предел: дембельнувшийся вернулся, отсидевший отсидел, – все срастется по живому, кровь родная – не пустяк. Мать старается по дому, братья ладят кое-как – только каждый раз на праздник (майским днем, ноябрьским днем) дом гудит от песен разных, на родном и не родном. Два братка единой крови затевали пир горой: первый что-то пел на мове, строевое пел второй… Поменять бы их местами, сливши в это решето, – что, они б иными стали? Просто пели бы не то… Вот тогда я понял, Дима, возвращаясь из Карпат: все взаимозаменимо, и никто не виноват».

Так-то так. И я легко бы, хоть и с ношею в груди, все грехи родной утробы унаследовал, поди, и родись я не в развале, а в разгар кровавых лет, – я бы шел, куда призвали, не осмелясь молвить «нет». Но и в мирную эпоху скудных жил, тупевших жал, – я бы вслух царю Гороху никогда не возражал. Есть инерция гражданства, опасения семьи – я бы вряд ли удержался, записался бы в свои. Мне, жильцу народной гущи, чья родня насквозь честна, – как-то более присуще быть в составе большинства, без глумливого злорадства, с верой в предков и авось… И не я его чурался, а оно меня того-с.

Не еврей, чужак скорее (и при чем бы тут еврей? Есть такие, блин, евреи – отдохнет гиперборей!), я избавлен от соблазна лидерства на букву «п» и не склонен всяко-разно растворять себя в толпе. Мне хвалиться как бы нечем: я не строил свой Икстлан, не собою я отмечен и не сам себя изгнал. Хоть в Донецке, хоть в Луганске, хоть под сенью чуждых крыл – я б скитался по-цыгански, по-турецки говорил, ни на норде, ни на юге не найдя себе страны: в этом нет моей заслуги, но и нет моей вины. Чуть вскипит родная каша – тянет в гущу, но куда ж? Я бы впал в ряды «Крымнаша»: Крым-то ваш, да я не ваш. Не кумир, не царь, не гений – от воспетых в унисон коллективных преступлений я заведомо спасен. Ни по Фрейду, ни по Марксу (кои, в сущности, равны) я рожден любую массу наблюдать со стороны.

И когда они закончат – так сказать, почуяв дно, – змей, чушейчат-перепончат, снова сплавится в одно. Позабудутся проклятья, стихнет пылкое вранье, запоют родные братья – тот свое, а тот свое. И, с сердечным перебоем чуя новый их режим, я останусь чужд обоим, как и прежде был чужим, не надеясь объясниться и развеять общий бред.

В этом, собственно, граница.

А другой границы нет.

Записка

А может быть еще и так: тоскуя вне среды,

Я заявлю, что вам не враг,

и попрошусь в ряды.

Слаб человек, в конце концов,

и вопреки уму

Фетиш «наследие отцов» довлеет и ему.

А может быть еще и так,

как молвил старый зэк:

Все это может быть зигзаг,

а может быть навек,

И я отнюдь не исключу,

проживши тут полста,

Что на мгновенье захочу слиянья и родства.

Ведь мы висим не в пустоте.

Нас Бог установил

На архаической плите от Курска до Курил.

Такие климат, и среда, и ерунда, и бред,

И если было так всегда, то почему бы нет?

Идти не может рота вся не в ногу, пацаны,

Тяжелым топотом тряся

окрестности страны

(Еще припомнит большинство

закон родных осин:

Коль десять против одного,

то прав всегда один).

Ведь Пастернак сказал: соблазн!

Никто не отменял.

(Сам за собой следил, стоглаз,

и ясно понимал.)

Творцу желателен лайфньюз,

симфония, союз:

Он вечно думает: сольюсь!

(И никогда – сдаюсь.)

Мой взгляд на мир довольно трезв.

Я не особо горд.

Был прав один достойный перс,

в один застойный год

Сказавший кругу своему:

скромнее, вашу мать!

Вы не сломались потому,

что некому ломать.

Есть вариант, что я смирюсь,

противиться устав,

Есть вариант, что притворюсь

(родня, не обессудь),

Есть вариант, что затаюсь —

в трактире, как Фальстаф, —

Есть вариант, что забоюсь

(накопится, как ртуть).

Я знаю, как уютен мир для сдавшихся ему,

Утративших ориентир

в искусственнном дыму,

Его вонюченький уют, загаженный лесок,

В котором каждому дают

заслуженный кусок.

Короче, тысяча причин и множество идей

Для утомившихся мужчин и пожилых…дей,

И я не пафосный осел, не первый ученик,

Чтоб чувствовать себя во всем

настолько лучше них.

Слаб человек, я говорю. Я знаю суть свою.

Я, может быть, и погорю, а может, – устою.

Когда и я, и вся родня устанем от потерь —

Тогда не слушайте меня, а слушайте теперь.

Теперь, пока меня не съел

альцгеймер или страх,

Пока я не мишень для стрел,

не мясо на кострах,

Пока не жрет меня Кощей,

втащив на свой алтарь, —

Напомню семь простых вещей,

бесспорных, как букварь.

Кровавый люмпен – не поэт.

Разборка – не война.

Пусть дикость длится тыщу лет, —

конечна и она.

Бог – не пахан.

Душа – не блажь.

Блатные нравы – зло.

Земля не ваша. Крым не ваш.

А тот, что ваш – ***.

Сиртаки

Когда вы перекроете нам скудные рубли,

Мы станем жить без роялти, на то,

что сберегли.

Когда вы запретите работу нашу всю,

Мы выедем из сити и станем жить в лесу.

А вы, как подобает клирику, отнимете у нас

печать —

Тогда мы перейдем на лирику и будем

вслух кричать.

А вы нам запретите лирику, когда вам

надоест, —

Тогда мы перейдем на мимику, мы перейдем

на жест!

Вот так они всегда, всегда они —

на гребне, на волне:

Им кажется, что мы в нокдауне, —

а мы еще вполне!

Среди неутомимой злобности, прямой,

как ход ладьи,

Всегда себе отыщем области, где можно

быть людьми.

Пусть это даже будут лекции, лазанья

и кутья,

Пусть это даже будут секции вязанья

и шитья,

Хотя все это поношение и ваш немолчный

скрип —

Источник самоутешения: когда б не вы б,

то мы б…

Как много бы всего мы сделали, к усладе

ушей и глаз,

Когда бы мы от вас не бегали, не знали

вообще о вас!

Хотя иные ваши келари завоют, только

тронь,

Что мы бы ничего не сделали, когда б

не ваша вонь.

Тогда вы нас совсем притиснете, как делает

весь восток,

А мы, хотя и будем при смерти, начнем

свистеть в свисток.

А вы тогда уже поймете, что вышел вам

облом,

И просто нас тогда убьете – а мы тогда

помрем.

И сразу вы тогда отменитесь, поскольку

мир суров,

Изменитесь и обесценитесь, как дыры

без сыров,

И все, что выше перечислено – и почва,

и народ, —

Все сделается так бессмысленно, что Бог

его сотрет.

Шаири

Будто вся родня на даче;

будто долго и устало

Еду к ним на электричке

с августовского вокзала;

Город розовый и пыльный,

вечер пятницы, закат.

Пригляжусь – никто не видит,

или видят, но молчат.

Между тем уже вполнеба или больше

чем вполнеба

Что-то тянется такое, то ли сверх,

а то ли недо,

Что-то больше всех опасок,

заслоняющее свет,

Адских контуров и красок,

для которых слова нет.

Но ни паники всеобщей, ни заминки,

даже краткой,

Только изредка посмотрят в ту же сторону

украдкой —

И опять глаза отводят, пряча жуткое

на дне,

Все торопятся уехать – тоже, может быть,

к родне.

Ну а может, в самом деле,

лишь один я это вижу —

Эти всполохи и всплески,

эту бешеную жижу?

Я в последнюю неделю, в эту тяжкую

жару

Явь от сна не отличаю,

мыслей всё не соберу.

Но привычно двери пшикнут,

и потянутся, ведомы,

Проводов неутомимых

спуски плавные, подъемы,

Вспоминаться будут снова

и заглядывать в окно

Полустанки сплошь на – ово, или – ское,

или – но.

Но среди родных названий

вдруг проглянет неродное —

То ли что-то ременное,

то ли что-то коренное;

Чья-то девочка заплачет,

средь народа не видна,

Лошадь белая проскачет

вдруг, без всадника, одна.

Но потом опять все мирно:

липы ветками качают,

Бабки с внуками выходят

и родителей встречают,

Едут потные родные —

сумки белые в руках —

Погулять на выходные,

покопаться в парниках.

И меня вот так же встретят

километре на тридцатом,

Мы пойдем на свой участок

под алеющим закатом,

А плывущий стороною

тот, другой, ужасный цвет

Буду чувствовать спиною,

но оглядываться – нет.

Впрочем, может, он казался,

но смешался и растекся?

Здесь не верится в такое.

Запах астры, запах флокса.

Чай по ходу разговора. Чашки жаркие бока.

Вся дорожка вдоль забора

в белых звездах табака.

Новостей дурацких детских

говорливая лавина.

Черноплодка и малина,

облепиха, клещевина.

Все свежо, пахуче, мокро

и другим не может стать:

Чай допьем, закроем окна,

на веранде ляжем спать.

И выходишь в сад притихший,

где трава пожухла жутко,

И стараешься не видеть,

как кусты к забору жмутся,

Как вступает лакримоза

в айне кляйне нахт мюзик

И распарывает небо ослепительный язык.

«Но образ России трехслоен…»

…Но образ России трехслоен

(Обычай химер!),

И это не волхв и не воин,

А вот, например.

Представим не крупный, не мелкий,

А средней руки

Купеческий город на стрелке

Реки и Реки.

Пейзаж его строгий и слезный —

Хоть гни, хоть ломай.

Не раз его вырезал Грозный

И выжег Мамай.

Менял он названия дважды —

Туда и сюда,

А климат по-прежнему влажный:

Вода и вода.

Теперь он живет в запустенье,

Что год – то пустей:

Засохшая ветка на стебле

Торговых путей.

Зимою там горы сугробов

И прочих проблем,

И книжная лавка для снобов

В них тонет совсем.

Там много сгоревших строений,

Больших пустырей,

Бессмысленных злобных старений —

Что год, то старей,

От мала, увы, до велика,

Чтоб Бога бесить,

Там два предсказуемых лика

Умеют носить:

Безвыходной кроткой печали

И дикости злой.

Они, как сказал я в начале, —

Поверхностный слой.

Но девушка с местных окраин

С прозрачным лицом,

Чей облик как будто изваян

Античным резцом,

Собой искупает с избытком

Историю всю —

С пристрастьем к пожарам, и пыткам,

И слезным сю-сю.

Красавица, миру на диво, —

Сказал бы поэт,

Который тут прожил тоскливо

Четырнадцать лет.

Все знает она, все умеет,

И кротко глядит,

И в лавке для снобов имеет

Бессрочный кредит.

И все эти взятья Казаней,

Иван и орда,

Недавняя смена названий

Туда и сюда,

Метания спившихся ссыльных,

Дворы и белье —

В каких-то последних усильях

Родили ее.

В каких-то немыслимых корчах,

Грызя кулачки…

Но образ еще не закончен,

Хотя и почти.

Я к ней прибегу паладином,

Я всё ей отдам,

Я жизнь положу к ее длинным

И бледным ногам.

Она меня походя сунет

В чудовищный рот,

Потом прожует меня, плюнет

И дальше пойдет.

Если нет

На горизонте розовый и серый

Недвижный лайнер, смутный, как рассвет.

Я на него гляжу с тоской и верой,

А может быть, его там вовсе нет.

Таким я вижу розовый и серый,

Морской, рассветный цвет небытия,

В котором всё измерят верной мерой —

По крайней мере в это верю я.

В конце времен – неблизком или близком,

На горизонте дымно-заревом

Пусть василиск возляжет с василиском,

Но агнец перестанет спать со львом.

Не то что кара-кара портит нравы, —

Не ад с котлами – это скучный бред, —

Но просто мы поймем, что были правы.

А если нет —

Что ж, если нет, то снова быть неправым,

Гордиться не победой, а виной

Сочту финалом менее слащавым

И более логичным, чем иной.

Не выправит горбатого могила,

Не ототрет родимое пятно.

Со мною только так всегда и было

И быть должно.

В эпоху византийца Юлиана,

Отступничества долгие года, —

Так просто быть в составе миллиона,

Решившего, что это навсегда!

Пока ликуют псы и скоморохи,

Как знать, что отречение Петра —

Не суть эпохи, а петля эпохи,

И, может быть, последняя петля?

Последнее свидетельство – отступник,

Уловка мирового скорняка.

Так птицы возвращаются на сутки,

Чтоб улететь уже наверняка,

И эти все сегодняшние лажи —

Не сделавшийся явным ход планет,

Не глас народа, не секунда даже.

Но если нет —

Я все равно сказал бы, умирая,

Что лучше так, что это правый суд,

Что ни к чему искать земного рая —

Что значит рай, по крайней мере тут?

Смешно мечтать при гибнущем режиме,

Что лилия взметнется из гнилья.

Сгнием и сгинем. Это заслужили

И вы, и я.

Я знаю мира тайное лекало,

И вся его заржавленная жесть,

Вся плоть его мне чаще намекала

На то, что нет, а не на то, что есть.

Вся радуга павлинья, вся Кампанья,

Вся смертная, цветущая бурда —

Не будет ни суда, ни оправданья.

Но если да —

То эта незаслуженная милость

Как раз и есть основа всех основ,

Которая сквозила или снилась

И плакать заставляла после снов

Над каждою мучительной химерой,

За всем моим бессильем и тоской —

Цвет милосердья, розовый и серый,

Рассвет морской.

Примечания

1

«Поэма изумления при виде воскресшей пшеницы» (The Compost).

2

Там, где дни облачны и кратки,

родится племя, которому умирать не больно.

Петрарка

Content

Дмитрий Быков
Если нет
Новые стихи

«С той поры, как Крым для меня закрыт…»

«В начале ноября, в подземном переходе…»

От Матфея

Рождественское

Пасхальное

Апокриф Подражание Домбровскому

«Долго я думал, боже…»

«Какие споры, какие деньги, о чем речь…»

«Весь этот год с его тоскою и злобою…»

Тень

Песни славянских западников

1 Александрийская песня

2 О пропорциях

3. «Квадрат среди глинистой пустыни…»

4. «В России блистательного века…»

5. «Были мы малые боги…»

6 Сказка о старике и старухе

Новые баллады

Двенадцатая

Героическая

Тифлисская

Счастье

Чужой эпиграф

Погода

Новая жизнь

«Не надо думать, что в аду…»

«Хороша и дождливая осень в начале…»

О свободе воли

1

2

«Но вот и дни последнего тепла…»

«Добро бы вы, добро бы, как деву из ребра…»

Еще о красках

Блюзы

Холодный

Горячий

Калифорнийский

«Набоков писал, как известно…»

«Недолгий гость, ценитель пришлый…»

На мотив Некрасова

К Л.Л

Из Дикинсон

«Мне не жалко добрых…»

Пограничное

Записка

Сиртаки

Шаири

«Но образ России трехслоен…»

Если нет

Примечания