Единственная и неповторимая

Предисловие

В прошлом году в Праге, в джаз-клубе «Zelezna», когда я окончил играть, ко мне подошел человек, назвавшийся Бердом Стрингштейном. Я было принял его за праздношатающегося израильского туриста., ищущего самый выгодный обменный пункт в окрестностях старого города. Ко мне часто подходят экспатрианты и сионисты, ошибочно принимая за своего. Но насчет Берда я ошибся.

Он напомнил, что много лет назад, когда нам едва минуло по двадцать, мы еженощно лабали по свадьбам и дням рождения в Тель-Авиве. В те времена он играл на фортепьяно, прилежно учился на истфаке и в музыке не блистал. Как многие из нас, он лабал, чтобы прокормиться в ходе борьбы за диплом. В отличие от меня, у Берда были самые серьезные намерения сделать академическую карьеру.

Прочтя мою первую книжку, которая только что вышла в Израиле, Берд решил связаться со мной. Он спросил, не соглашусь ли я ознакомиться с изысканиями сугубо личного характера, которые он провел в 2000 году и которые стали поворотным моментом в его жизни. По его мнению, они перекликались с темой моей первой книги. Недолго думая я согласился.

Десять дней спустя, вернувшись в Лондон, я обнаружил, что изобретательный почтальон сумел просунуть гигантский конверт в узкую щель моего почтового ящика. В конверте были распечатки интервью на иврите и множество педантично подписанных и рассортированных аудиокассет.

Прослушав все кассеты и прочтя тексты, я нашел их исключительно важными. Берду удалось осветить процесс творчества, связь эстетики и вдохновения, выявить причины действий людей, оказавшихся в эпицентре крупных исторических событий. Я попросил у Берда разрешения перевести и опубликовать эти материалы в виде книги. Берд согласился.

Гилад Ацмон, 2004

Памяти

Памяти Дани Зильбера,

всемирно известного трубача и композитора

Единственная и неповторимая

Дурак дураком, я весело несусь вниз

А она вешает мне лапшу на уши

Я — раб ее лжи,

Взвод на параде презрения,

Глиняный солдатик,

Адмирал гниющей гордости,

Червь,

Слизняк.

Я забился в раковину И не собираюсь выползать. Да отъебитесь наконец!

Я забился в раковину

И не собираюсь выползать.

Да отъебитесь наконец!

Дани Зильбер.Манчестер, 1964

Часть первая

1

Даниэль Зильбербойм, трубач, композитор, поэт, 65 лет от роду

Дани: Как вы, наверное, помните, моя карьера началась с грандиозного успеха. Произведение «Вдова у моря» превратило меня в звезду мирового класса. На протяжении сорока трех лет я играл эту мелодию каждый день перед толпами поклонников, которые редели медленно, но верно.

Вначале все выглядело многообещающе. Вечер за вечером я исполнял эту мелодию в крупнейших залах Европы перед тысячами слушателей. Я носил дорогущий белый костюм с бриллиантовой искрой и блестящие остроносые туфли из кожи аллигатора. Я играл на новенькой сияющей американской трубе, а за мной сидел многолюдный оркестр. Попробуйте вообразить: на одной сцене со мной играли шестьдесят человек струнной секции, лучшая в мире черная ритм-секция из Чикаго, мощная духовая группа, — за все про все больше ста двадцати музыкантов играли за моей спиной. Можете в это поверить?

За несколько секунд до начала шоу, в полной темноте я пробирался на свое место в центре сцены. Останавливался в непосредственной близости от Миши Бухенвальда, музыкального директора и дирижера. Под его чутким руководством оркестр отправлялся в плавание под звук тридцати пяти скрипок, берущих одновременно одну и ту же ноту. Это была полнозвучная верхняя си, и она звучала как вой шакала в ночи, что выворачивает сердце наизнанку. Восемь тактов спустя, вступали барабаны и электрический бас, отбивая тяжелый ритм румбы. Я был там, стоял смирно в темноте, вглядываясь в потолок. Непостижимым образом, только глядя вверх, я мог поймать нужную волну духовной энергии. Я чувствовал всевозрастающее волнение. Только там, в самой сердцевине оркестра, можно услышать тихие вздохи слушателей, ползущие между различными музыкальными текстурами.

Несколько тактов спустя вступало фортепиано в сопровождении испанской гитары и Себастьяна Сальвадора — мастера кастаньет из Барселоны. На пике напряжения я наполнял легкие воздухом. Для начала нежно вдувал теплый воздух во внутренности трубы. Духовые инструменты любят, чтобы их прогрели до начала игры. Потом внезапно одинокий широкий луч света клинком рассекал темноту. Я закрывал глаза и держал один мягкий тон — глухое ре второй октавы, тихий и чистый высокочастотный резонанс. Он проникал между партиями скрипок, пианино и гитары, сиротливая нота в поисках своего пути, в поисках тех, кто жаждет любви. В считанные секунды вспышки света начинали гулять по сцене во всех направлениях.

Постепенно оркестр раскрывался во всей красе. Время от времени сдавленные вскрики раздавались из углов концертного зала — страстные вопли и стоны молодой боли. Со временем они становились все громче. Раньше я был склонен думать, что это крики страстной молитвы, рожденные в бесконечных коридорах женской страсти, но теперь я не уверен в этом. Скорее всего, они были простым выражением юного желания поорать. Я помню тяжелый артобстрел предметами женского белья. Их было несчетное множество, и все летело в моем направлении: несколько невинных беленьких трусиков и масса маленьких красных бикини; там были белые подростковые лифчики и шикарные вызывающие бра. Помню чулки, плавно плывущие по воздуху в мою сторону. Однажды в нюренбергской опере розовый носок обмотался вокруг раструба моего инструмента и провисел там всю первую часть «Вдовы у моря». В это время я продолжал держать единственную, высокую ноту. Когда я открывал глаза, то видел, что вся авансцена покрыта капроном, хлопком и шелком. Останавливаясь, чтобы перехватить воздуха, я замечал, что воздух становился липким и влажным. Напряжение было сумасшедшим.

Вечер за вечером мы играли «Вдову», а эскадроны полицейских и телохранителей изо всех сил старались удержать толпы беснующихся малолеток, готовых штурмовать сцену и разорвать меня на части. Несомненно, было в этой композиции что-то, способное тронуть за живое. Но на самом деле, уж поверьте мне на слово, тронуть за живое не так уж сложно. В этом сущность любви. Любовь — это очень простая штука: влюбленные пары трогают друг друга постоянно. Вы найдете их в полночь целующимися на скамейке в парке или в темном коридоре, на пляже или на заднем сиденьи ржавого «форда».

И хотя трогать за живое, как выяснилось, очень несложное занятие, было что-то в моем исполнении, что делало его совсем особенным. Представьте себе чудесную комбинацию: звук трубы, симфонический оркестр, мастер кастаньет из Барселоны и черная ритм-секция из Чикаго, мой юный вид, остроносые туфли, белый костюм с бриллиантовой искрой и, конечно, либеральная атмосфера шестидесятых — все вместе привело к возникновению уникального эффекта. Сейчас я понимаю, что это было феноменальное стечение обстоятельств, совпадение, которое подошло мне как перчатка. В течении немногих вечеров я тронул миллионы сердец по всему земному шару. За считанные дни я превратился в объект вожделения миллионов молодых женщин. Все они хотели меня немедленно и навсегда.

Каждый вечер после концерта мой импресарио Аврум стоял у входа за кулисы. Бесстрашно вглядывался он в лица юниц, объятых энтузиазмом и жаждущих приголубить меня. Он выбирал пять-шесть претенденток и по одной запускал их в мою гримерку.

2

Авраам Штиль, магнат шоу-бизнеса, 80 лет от роду

Берд: Доброе утро, г-н Штиль.

Аврум: Салют. Парень, не знаю, кто ты есть, но зови меня Аврум. Хотя мое полное имя Авраам Штиль, все стоящие люди зовут меня Аврум.

Берд: Идет! Привет, Аврум. Если вы не против, я бы хотел, чтобы вы рассказали немного о себе.

Аврум: Во-первых, намотай себе на ус: то, что ты видишь, это вовсе не то, что есть на самом деле. Я имею в виду, как ты видишь меня сейчас, так я старый, неприкаянный человек, запертый за решетку — это понарошку, потому что на самом деле, я все еще великий импресарио, крупнейший магнат еврейского шоу-бизнеса всех времен и народов. Я могу устроить представление на любой вкус, большое или маленькое, petite или mega шоу, pucitto или grandito[1]. Вот две недели назад я организовал бар-мицву[2] сыну Иоханана Шифкина — ты его знаешь, это тот парень из кинопромышленности, у него еще папашка был большой партийной шишкой. Отгрохал представление на два миллиона баксов. Поверь, это было грандиозное шоу. Все были на седьмом небе. Аж дым валил из ушей. Если хочешь знать, я провернул все отсюда, из тюрьмы, из этой маленькой вонючей камеры, похожей на бункер Роммеля в Эль-Аламейне.

Берд: Вообще-то, если вы не возражаете, я хотел бы начать с первых дней существования государства Израиль.

Аврум: Уж я-то знаю, с чего ты хотел бы начать, так что давай прямо к делу. Я расскажу тебе всю историю. В сорок восьмом году, как только началась Война за Независимость, я понял, что на самом деле люди хотят петь, смеяться и развлекаться. Короче, что угодно, чтобы заглушить нытье. Понял, что я хочу сказать? И так было слишком много происшествий, много ужасов, и вообще — слишком мало времени прошло после Холокоста[3], народ был грустный и несчастный. В те времена мы говорили: «Не запоминать, чтобы забыть». И тут появляется Аврум с тем, что доктор прописал. Я основал группу КВ — «Комедия Возвращается». В те времена тут была маленькая вонючая дыра, все друг друга знали в лицо и по имени. Мой кузен был большим человеком в армии и я попросил его помочь в устройстве выездных выступлений на передовой. Или он мог отказаться? Ни в коем случае.

На фронт мы ездили на грузовичке Миши Бухенвальда. Миша, кибуцник из кибуца[4] Жертвы Нацизма, был не музыкант, а зверь. Он знал все тарантеллы вдоль и поперек и мог играть «Хаву Нагилу» в любой тональности, туда-сюда. Он был музыкальный гений или по крайней мере зверь-баянист. В группу входили: Хая Глушко, она потом играла в театре «Абима»[5]; Симха Робин Гуд, у нее дочка была талантливая; Хаимке Туполев, позже торговал оружием, разбогател как Крез, но потом вляпался в неприятную историю во Франции; и, как же я мог забыть, Бецалель Маншаров, который потом стал королем израильской электроники. Они пели и плясали всем на радость. Я отвечал за все прочее: транспорт, продовольствие, боевой дух.

В те времена я знал всех важных людей в армии и правительстве. Я был знаком с Хитрым Ициком, Крутым Игалем и Пронырой Перским.[6] Я даже один раз пил чай с лимоном с самим Стариком.[7] Представляешь? Аврум и Старик за компанию пьют чай с лимоном! Я тебе говорю, я знал всех, — кого хошь назови, я его знал. Во время первого перемирия мы целую неделю выступали на торжественном мероприятии, организованном Профсоюзом электриков.

В последний вечер, как только закончилось представление, ко мне подошел человек и представился: «Кодкод[8] Длинной Руки». Он сказал, что хочет поговорить, и я сказал, чтобы он говорил, если хочет. Или ты думаешь, я мог ему отказать? Ни в коем случае. Так он сказал, что Агентству Длинной Руки нужна помощь. Я стал ржать и спросил: «Это ты мне говоришь? Это ты говоришь мне? Ты просишь помощи у меня?» Точно как Роберт Де Ниро, когда таксиста играл, только на тридцать лет раньше.

Я спросил, потому что таки не мог сообразить, как я могу ему помочь со своими четырьмя шутами и баянистом-виртуозом, Понял, да? Но он сказал не бздеть, что он уже все в своей башке обмозговал. Он сказал, что артисты подходят для шпионского дела. Тогда я спросил: чем подходят? А он ответил, подходят, потому что они подходящие для этого. Например, футляр баяна. Инструмент простой, незатейливый, задушевный, ну кто его откроет в поисках пистолета или атомной бомбы? Подумай о пустоте внутри баяна. Кто будет там искать бациллы сибирской язвы?

Что тебе сказать? Мгновенно, прямо там, я его понял. Я понял, что он имел в виду. Цифры закрутились в моей голове как на счетчике бензоколонки. Что тебе сказать, я понял, что с передовой покончено. Нам предстояли гастроли по миру и окрестностям. Уже тогда я знал: чем больше будет наш оркестр, тем лучше будет для дела, лучше для государства Израиль, лучше для всего еврейского народа.

3

Дани

В те времена я еще не знал, что такое любовь. Я даже представить себе не мог, насколько это бывает больно. Я повсюду искал ее следы. Вы должны помнить, что мы говорим о Шестидесятых, когда готовность к любви достигла своего пика. Это было время, когда на любовь отвечали взаимностью без душевной подготовки и не думая о морали. Это была пора, когда женщины наконец достигли пика личной свободы. Девицы могли демонстрировать свои колышущиеся выпуклости и потаенные щелки в любое время и в любом месте. Могли и делали. Делали без малейших сомнений и формальной необходимости. Ликуя, пользовались слиянием физической формы, эмоциональных потребностей и духовных желаний. То была прекрасная эпоха под знаменем юности и любви.

Попадая в гримерку, девицы радостно избавляли меня от необходимости смотреть в их пустые лица, как бы невзначай привлекая мое внимание к оголившимся прелестным щелкам. Будучи абсолютно эмансипированными особами, они давали себе волю. В большинстве случаев нижнее белье оставалось на сцене во время концерта, и мне являлись курчавые фонтанчики любви. Лично меня это зрелище никак не интересовало. Может быть, дело в моей крайней наивности и застенчивости. Я всегда относился к женским потаенным прелестям с большим уважением и даже страхом, как к святыне. Я наслаждался пребыванием в сени сей святости, я покрывался румянцем смущения, но даже не представлял себе возможности приступить к ним вплотную.

Признаюсь, я был наивным зеленым юнцом, я нежно улыбался, я демонстрировал крайнюю степень заинтересованности посторонними вещами, а они тем временем делали всю работу. Они стояли и нетерпеливо склонялись в поисках чего-то ненужного в сумочке, только чтобы продемонстрировать складку груди или изгиб ягодиц. Я не знаю, замечали ли вы, что женщины любят возбуждать наше любопытство и, если представляется возможность, вселять жажду метафизического поиска в наше сознание. Они хотят, чтобы мы Думали, что все произошло без их ведома. Но скоро я разгадал этот повторяющийся поведенческий прием, завуалированный заговор с целью разрушить мое хрупкое ощущение независимости. Я помню, что время от времени внизу все же просыпался аппетит, но благодаря моей природной застенчивости он так никогда и не был толком удовлетворен. Я не мог тянуть с этим и дальше. Не знаю, как это получилось, но я оставался девственником. Непостижимым образом, ибо в глазах этих девиц я всегда выглядел уверенным и невозмутимым чуваком. Эта иллюзия была единственным оставшимся у меня оружием.

Они, вроде бы, отчаянно хотели меня. Все они хотели Дани Зильбера в свою коллекцию. Я заметил, что чем равнодушнее я себя вел, тем больше они вожделели ко мне. Только позже я понял, что это и есть механизм одержимости: непреклонное стремление к недостижимому.

Признаюсь, что посмотреть на них было приятно; они были хороши собой, неразборчивы и неуверенны. Одни потрясающе красивы, другие просто интересны. Несколько было откровенно отталкивающих, что само по себе уже было привлекательно. Несколько девиц покорили мое воображение и наполнили меня желанием, тем самым, которое я никогда не умел удовлетворить.

Берд: Я обратил внимание, что вы постоянно повторяете этот момент. Вы и вправду ни разу не воспользовались лежащими перед вами возможностями? Вы что, ни с одной из них так и не перепихнулись? Мне, прямо говоря, трудно в это поверить.

Дани: Вы, наверное, знаете, я славлюсь своей застенчивостью; мне трудно завязать человеческие отношения вообще и вдвойне труднее, если дело касается женщин. Я не знаю, как заговорить с ними. Эта эротическая фантасмагория была виртуальным спектаклем моего импресарио Аврума. У него было глубокое и цельное понимание шоу-бизнеса. Он осознавал важность сексуального напряжения в развлекательном жанре. Он организовал, составил расписание, руководил и дирижировал этим эротическим эпатажем. В то время я не интересовался ничем, кроме музыки. Все что я хотел — это играть на трубе, практиковаться, сочинять музыку днями напролет.

Берд: Опишите Аврума.

Дани: Он на пятнадцать лет старше меня. Свой первый капитал он сколотил на знаменитом дуэте «Бамби и Бамбина». За несколько дней он превратил их в символ еврейского культурного возрождения, а сам Аврум стал крупнейшим магнатом еврейского шоу-бизнеса всех времен и народов. Он первым осознал огромный коммерческий потенциал Холокоста. Он первый понял, как превратить немецкое чувство вины в бабло. Он стал специалистом по маркетингу еврейской культуры и израильских артистов в мировом масштабе. Его успех можно считать чудом, поскольку он был практически безграмотным. Ему так и не удалось овладеть ни одним иностранным языком. Да и на иврите он говорил довольно своеобразно. Эдакое городское животное, движимое инстинктами и жадностью. В то же время он был хитер и проницателен, и обладал поистине уникальным инстинктом самосохранения. От бизнес-менеджера больше и не требуется.

4

Аврум

Не прошло и месяца, как мы отбыли в Америку на «Дакоте-1 »[9] израильских ВВС на благотворительные гастроли для сбора средств в пользу еврейских детей-сирот, а на самом деле — для выполнения тщательно разработанной шпионской операции. Известно, что в разведке главное это СС.

Берд: Что значит «СС»?

Аврум: Это значит «совершенно секретно». Никто не знает ничего ни о ком другом, а никто другой не знает ничего про никого, который его не знает. Поэтому в случае прокола, если кто-то погорел, то только он выпадает из игры, потому что он не знает никого, и никто о нем ничего не знает.

Понял? Благодаря СС все прошло тихо. Никто из команды не понимал, что, черт возьми, происходит. Они так и не узнали? что перевозят ядерное оружие, секретные документы и информацию. Как последние поцы, эти мудаки думали, что дело в их дурацких песнях и плясках. Я тебе скажу, почему: артисты одержимы манией величия, и кроме себя, они ничего не замечают.

Каждый вечер после концерта они шли на прием в местный еврейский культурный центр или синагогу.

Поверь мне, там не было ничего стоящего, для кошера[10]подавали только сэндвичи с яичным салатом или консервами частика в томате. Иногда они танцевали «Хава Нагилу» с местными еврейками. Пустая трата времени, я тебе говорю: ни выпить, ни покурить, ни потрахаться, поверь мне, никакого веселья.

Пока они тратили время попусту, я обычно встречался с местным резидентом Длинной Руки. Хошь поверь, хошь проверь, резидент называл пароль, брал принесенный мной сверток, а взамен давал другой, который я должен был отдать следующему резиденту на следующей ветре,че, где бы она ни состоялась. Поначалу это были обычные письма, но потом они стали стремительно пухнуть. Позже пошли уже по-настоящему большие свертки, а под конец и люди, и даже один ученый ядерщик, ну ты знаешь, о ком я говорю... Есть масса вещей, о которых я лучше промолчу.

Берд: Давайте не будем торопиться. Не расскажете ли о себе поподробнее? Откуда вы родом? Как прошло ваше детство, школа?

Аврум: Школа...ха-ха! Тут нечего рассказывать. Уверен, ты уже обратил внимание, я — не большой грамотей. Я человек простой, но не заблуждайся — я совсем не глупс. Ясно, я не умею болтать языком, вот люди и не любят иметь со мной дело. Знаешь почему? Потому что они — вонючие расисты и ненавидят косноязычных, не умеющих толком выразить все словами.

Вот смотри, я приведу пример. В самом начале, как только мы приземлились в Марселе, офицер французской таможни подошел и сказал мне что-то по- французски, я ничего не понял. Но я неглупс. Я точно знал, чего хочет этот антисемит и дрозофил, потому что он все время тыкал пальцем. Он хотел проверить внутренности баяна. Я немедленно начал говорить с ним на иврите и ладино.[11] Я открыл все чемоданы и вывалил наружу стоячие носки, грязные туфли и ношенное нижнее белье с подозрительными пятнами. Я проделывал это, чтобы доказать, что я добропорядочный гражданин, которому совершенно нечего скрывать. Через пять секунд он уже очень хотел, чтобы меня не было. Он тыкал руками в сторону выхода. Но я с упорством маньяка хотел показать все до последней нитки. Я вываливал вещи из чемоданов, а он запихивал их обратно, я вываливал — он запихивал. В конце концов они умоляли меня «наконец пройти». С тех пор всякий раз, когда мы приезжали в Марсель, таможенники обращались со мной с большой почтительностью, приберегаемой для законченных идиотов. Думаешь потому, что я идиот? Ни в коем случае. Я могу съесть их без соли и перца. Я могу проглотить их на завтрак целиком и даже не заметить. Посмотри на меня, всю жизнь я жил под знаменем глупости. Это моя уловка номер один. Другими словами, плевать я на них хотел, потому что на самом деле я-то вижу далеко вперед, дальше, чем все они вместе взятые.

Больше всего нам нравилось выступать в Европе. Мы частенько летали в Париж. Там весело, все эти французские штучки и уличные музыканты. Мы ездили в Венецию и плевать хотели на всех этих итальяшек с их chinco chentos и tartellini[12]. Я тебе скажу, Венеция — это нечто. Мы ездили в Швейцарские Альпы, пока все остальные жарились на солнце в пустыне Негев. Добравшись до Амстердама, мы быстренько разобрались что к чему и через два часа были уже вусмерть обдолбанными. А в те времена в Израиле можно было достать разве что сигареты «Лайки Страйк», и то из-под полы возле Хайфского порта.

Но только добравшись до Германии, я понял, где зарыт настоящий клад. Немцы были смущены; все от них отвернулись, будто они поголовно были убийцами и военными преступниками. С места в карьер я подумал: а почему бы им и не дать, черт возьми, шанс покаяться? Почему бы не дать им возможность почувствовать себя людьми, как мы с тобой? Понял? Время от времени случается, что люди ведут себя как дрозофилы, а быть человеком — это значит уметь раскаяться и попросить прощения.

Поверь мне. Не думая ни секунды, я пошел прямиком к Кодкоду и выдал ему идею создания нового продукта специально для немецкого рынка. Другими словами, предложил сделать огромное музыкальное шоу, которое будет бить немцев прямо по яйцам их больной совести. Понял, куда я клоню? Заставить их сожалеть о Холокосте и других вещах, которые они сделали с невинными коммунистами и безобидными идиотами.

Я сказал, что надо сделать это с немецким же размахом: большой оркестр с гигантскими барабанами сзади, со скрипкой-«Гулливером» сбоку... Чего ты рожу корчишь, смешно? Ты не знаешь, что это такое? Так знай, контрабас — это Гулливер среди струнных лилипутов, отец и мать оркестра. Поэтому он всегда в стороне, как надзиратель. Когда он на посту, никто не смеет фальшивить. Опять ты со своей хитрющей физиономией! Так я тебе скажу: в футляры этих «Гулливеров» можно спрятать миномет или спящих людей. Если ты придешь сюда еще раз, я расскажу тебе много историй про эти хреновы мегаскрипки. Поверь, я знаю несколько таких историй, что просто закачаешься.

Что тебе сказать? Кодкод просто загорелся этой идеей. Но в то же время он настаивал, чтобы дать немцам подольше повариться в дерьме, которое они сами себе устроили, Понял, про что я толкую? Дать им томиться в собственном соку под гнетом вины. Он даже придумал подходящее название для всей операции: «Шпионаж в винной среде», кажется так, но если я ошибаюсь, то что-нибудь в том же роде.

5

Дани

Аврум утверждал: чтобы выжать максимум из моего музыкального потенциала надо придумать концепцию маркетинга, учитывающую два основных моих достоинства: цветущую внешность юнца и умение громко трубить.

Мы все относились к советам Аврума очень серьезно. Мы искренне уважали человека, превратившего «Бамби и Бамбину» в мировых знаменитостей. Он был гением рынка, и его понимание шоу-индустрии было абсолютным. Все мы знали реальных персонажей, скрывавшихся под маской Бамби и Бамбины. Она была самым немузыкальным существом на планете, не могла взять правильно ни одной ноты. Согласен, хороша собой. По словам Аврума, она была «красотка номер один и самая скверная певица на свете». В отличии от Бамбины, Бамби был сказочно музыкален. У него был приятный голос, и он прекрасно вел свою партию, но это было его единственное достоинство. В остальном это был отталкивающий, уродливый, жирный педофил с уголовным прошлым.

Благодаря Авруму эти два, мягко говоря, «не гения» преуспели невероятно. Они выпустили пластинку, которая стала мегахитом с первого дня. Через две недели они поженились, все остальное вы найдете в книгах по истории шоу-бизнеса. Через несколько дней они взлетели на самую вершину славы. Честное слово, у меня были все основания уважать человека, сделавшего из Бамби и Бамбины мировую сенсацию.

Мелодия должна вселять тоску и подавать надежду, говаривал Аврум. Я полагаю, что в те времена он особенно искал сентиментальную музыку, музыку которая работает на самом глубоком эмоциональном уровне. Я-то сам любил совсем иное. Вы, наверное, знаете, я всегда был большим поклонником джаза. Любил слушать Луиса Армстронга, Дюка Эллингтона, Кола Портера, Эллу Фицджеральд, Чета Бэйкера. Когда Лионел Хамптон гастролировал в Израиле, я был на его концерте двадцать семь раз из тридцати возможных. В армейском ансамбле мы бесконечно джэмовали. ИгралиSummertime,Hello Dolly, In a Sentimental Mood, Take the A Train и прочий американский набор.

Мы импровизировали изо дня в день. Я думаю, что был неплохим импровизатором, но мой свинг всегда оставлял желать лучшего. Я упражнялся часами под звуки метронома, поставленного на две четверти, но никогда не мог поймать нужный ритм, никогда не мог сыграть этот расслабленный черный свинг дольше, чем четыре такта. Я белый, и этим все сказано. Помню, как молодым солдатом я верил, что стану знаменитым джазистом. Был готов посвятить всю жизнь джазу и репетировать столько, сколько потребуется. И тогда первое эхо би-бопа докатилось до тель-авивских музыкальных магазинов: Диззи Гиллеспи. Чарли Паркер, Сонни Роллинс, Ли Морган. Это был конец, крах мечты. Они были недосягаемо хороши. Я даже не знаю, как определить их идеи, как описать их, они неземного происхождения. Они поколебали мою веру в себя. Какое-то время я чувствовал себя очень несчастным. Было что- то в их музыке, что заставляло меня...

Берд: Простите, что прерываю вас, Дани, но меня интересует отнюдь не история джаза. Я не поклонник джаза. Мое исследование посвящено израильскому обществу и израильской культуре. Если вы не возражаете, я хотел бы больше узнать о вас, об Авруме, о вас и Авруме.

Дани: Хорошо, вы правы, меня заносит время от времени. Да, Аврум еще тот тип. Но, можете мне не верить, его странности меня особенно не занимали. Когда я думаю об этом сейчас, возникает множество справедливых вопросов, которые вы можете задать. С одной стороны, он был послом израильской культуры, с другой стороны, его манеры ниже любого приемлемого уровня, а вербальные возможности крайне ограниченны. Как эти качества могли совмещаться в одном человеке? Как этот косноязычий человек стал послом израильской культуры?

Не спрашивайте меня. Забавнейшим образом он превратил свой недостаток в преимущество. Он следовал инстинктам. Молниеносно усваивал альтернативные формы общения. У него был удивительный талант подхватывать диалекты, акценты, сленг и профессиональный жаргон. Думаю, он был хамелеоном жаргона, ученым идиотом.

Берд: Я понимаю, куда вы клоните. Но теперь вы меня слегка запутали: как же он общался с вашими юными поклонницами, как вытаскивал их из толпы?

Дани: Вы имеете в виду писявок у служебного входа?

Берд: Ну, например.

Дани: Я не думаю, что он хоть как-нибудь к ним обращался. Вообще сомневаюсь, что он разговаривал с женщинами не по делу. Уверен, что он предавал сексуальности большое значение, хотя сам был далек от плотских страстей. Он прогуливался меж девиц, разглядывал, прикидывал, выбирая тех немногих, что соответствовали моим критериям. Не думаю, что он разговаривал с ними. Он был достаточно выразителен, когда это касалось шоу-бизнеса — прейскурант, транспорт, программа; но говорить с женщиной — это уже совсем другой коленкор. Общение с женщиной — искусство само по себе. Далеко не все мужчины наделены этим редким даром. Так вот, я думаю, он просто указывал на выбранную девицу пальцем и передавал с рук на руки охранникам, которые и пропускали ее в мою гримерку.

Вы знаете, когда я это говорил, я подумал, что никогда не видел, чтобы он с кем-то сближался, ни с мужчиной, ни с женщиной. Я не помню, чтобы у него были друзья. Насколько я знаю, он не пил. Всегда был одет в один и тот же старомодный двубортный костюм и всегда с тем же ужасным галстуком «желтая зебра». Иногда он исчезал после концерта. Говорил, что ходит в местное казино: «Я люблю звук рулетки». Я ему верил, хотя некоторые музыканты оркестра шептались, что видели его в квартале красных фонарей, посещающим сомнительные заведения. Он был очень состоятельным человеком — уже и в те времена. Думаю, он мог позволить себе все, что душа пожелает.

Берд: Веский довод. А деньги? Артисты любят жаловаться на то, что менеджеры их обманывают и обсчитывают.

Дани: Деньги... Да я и не знаю, я не из тех, кто спрашивает о деньгах. Думаю, он всегда имел четкое личное представление о честности и порядочности. Он всегда справлялся, всем ли я доволен. Но в то же время я знал, что он доволен больше моего. Это очень часто встречается среди воротил шоу-б изнеса—они особенно любезны в обхождении со звездой первой величины. Правда, вы должны понять, что богатство никогда не имело для меня особого значения. Как видите, я живу довольно скромно. Мне немного нужно — дайте только писать и играть на трубе, и я буду вам благодарен.

Аврум, несомненно, был прожженный пройдоха, но чтобы преуспевать в шоу-бизнесе, вы должны иметь пройдоху в своей команде. Я уверен, многие скажут, что Аврум переходил планку обычной прижимистости. Кроме гонорара, из него нельзя было вытянуть ни гроша. Он никогда не платил за вашу выпивку, не приглашал на обед, не угощал сэндвичем или мороженым. Все совсем наоборот, от вас-то он как раз и ожидал приглашений на обеды в приличные рестораны. Он знал, как блюсти свои интересы и деньги. Я уважал эти ею черты и никогда на него не давил, ни в плане денег, ню в другом плане.

6

Аврум

Берд: Доброе утро, г-н Аврум. Как поживаете? Сегодня славный денек!

Аврум: Жаловаться не приходится!

Берд: Смотрите что я принес, хаминадос, бурекас[13]и несколько кубинских сигар. Мне сказали, что хаминадос способны превратить вас в ангела.

Аврум: Это правда. Спасибо, приятель. Что тебе сказать, ты меня порадовал.

Берд: Давайте продолжим с того места, где мы остановились на прошлой неделе. Напомню, что вы говорили о революционной идее «шпионажа в винной среде».

Аврум: Я смотрю, тебя эта блестящая идея проняла до самых кишок, потому что это золотая жила, и ей до сих пор не было равных в истории подрывной деятельности со времен Творения... Проклятый хитрюга, эти хаминадос меня прикончат. Это лебединая песнь, это рок-н-ролл ладино. Где ты их покупаешь? Попробуй, ты обязан убедиться сам.

Отлично, ты хочешь, чтобы я рассказал про Кодкода, правда? Нет проблем. Проверь свой диктофон, я сейчас зачащу как новенький автомат «узи».

Кодкод сказал, чтобы мы подождали апогея чувства вины у немцев. Он вечно повторял, что шпионаж состоит из сплошного ожидания, когда представится случай. Сказать по правде, я не мог больше ждать. Я нашел магическую формулу, Понял, куда я клоню? Длинная Рука будет финансировать студию звукозаписи, та будет выпускать грустную музыку и заставит немцев выть белухой и чувствовать себя полным дерьмом. Понял? Я задумался: как бы окончательно расстроить немцев и заставить их попросить прощения как следует?

Поверь мне, еще до того, как задать вопрос, я уже знал ответ: «Любовь». Мужчина и женщина, Ромео и Джульетта, Бамби и Бамбина — понял, что я имею в виду? Мужчина и женщина—это будущее. Я понял, что на этот раз нам нужны жизнеутверждающие песни про

Новый год, про рождение детей, про семью. Короче, песни обо всем, кроме прошлого. Если ты будешь петь про светлое будущее, немцы таки будут думать про свое катастрофическое, дурацкое дрозофильское прошлое и горько сожалеть о всем том дерьме, которое сами и наворотили.

Берд: Должен сказать, у вас творческий подход к этому вопросу.

Аврум: Погоди, парень, ты еще ничего не знаешь. Кодкод был на седьмом небе. Он говорил, что это — новая глава в истории современной разведки. Он называл это «культурная диверсия». Сам-то я был в полном порядке. У меня вся программа целиком созрела в башке, и опять цифры стали крутиться в моей голове как счетчик на бензоколонке.

Не думая ни секунды, я сел в машину и поехал на Север переговорить с Мишей Бухенвальдом. Мишка был настоящим музыкальным гением, не то что эти вертлявые поп-звезды, которые ни хрена не понимают ни в гармонии, ни в мелодии. Миша был культурным и образованным по самое не могу. Он знал наизусть все тарантеллы и мазурки и даже редкую в репертуаре хору.[14]

Слушай сюда: Миша, как только услышал про блестящую идею расколоть немцев с помощью музыки, пришел в поросячий восторг. Потому что двоюродная сестра его мамы погибла в Треблинке и сестра его бабушки тоже, и муж ее дочери, с ним тоже приключилось что-то ужасное во время Холокоста. Ну вот, из-за этого он очень сердился на немцев и всегда говорил: «помнить, но не прощать». Нет, дайте-ка вспомнить: «помнить, но простить»... Черт побери, я уже совсем не помню... Как же он говорил? Ладно, правду сказать запамятовал, как это в точности звучало, но смысл в том, что прощение запрятано глубоко в памяти, и ты уже ни как не можешь вспомнить, как прощать.

Берд: Бросьте вы эту тему, не суть важно, давайте продвигаться.

Аврум: Бухенвальд сразу понял, что на этом можно неплохо заработать. Ты знаешь, в те времена у них в кибуцах вообще ничего путного не водилось. Поверь мне, все было покрыто ровным слоем навоза. Он немедленно согласился участвовать в проекте, но потребовал, чтобы я попросил официальное разрешение у секретаря кибуца, поскольку такая работа означала частые гастроли за границей и лишала его возможности впредь работать на благо общества в кибуцном курятнике.

Так я пошел искать секретаря, товарища Тощего Ян келе. Он таки был очень худым, поэтому все его звали просто товарищ Тощий. В конце концов, после двухчасовых поисков, когда я уже был готов сдаться и все бросить, я нашел его в кибуцной прачечной. Без долгих предисловий я вывалил ему все начистоту. «Послушай»  — сказал я, — «я забираю Мишу Бухенвальда с собой в Тель-Авив, чтобы здорово насолить немцам».

Ну, потом я рассказал ему всю историю, кроме того, что в ней глубоко замешаны израильские стратегические интересы, потому что эта информация была строго секретной, понял? Я не мог ему сказать, что операция задумана в целях государственной безопасности и на благо Длинной Руки и вообще всего еврейского народа. Давай смотреть правде в глаза, не говоря о реальной подоплеке, об интересах спецслужб и всего еврейского народа у меня не было ни малейшего шанса убедить Тощего, потому что эти люди — тупые расисты, они плевать хотели на человека с плохими манерами. Так он прямо мне ответил: «Брось ты эти глупости и оставь в покое товарища Бухенвальда. Дай ему наконец, возможность посвятить свою жизнь кибуцному курятнику».

«Шта?» — орал я, — Совсем спятил? Мы говорим о музыкальном гении, о Моцарте баяна, Бетховене мазурок, Моцареле клейзмерской музыки. Как ты смеешь пачкать его в своем вонючем кибуцном курятнике?»

И только наоравшись вволю, я заметил, что тощий плачет, как младенец, так я спросил его: «Чего ты плачешь, товарищ Тощий?»

Так он сказал, что ему грустно.

Так я спросил его: «Отчего тебе грустно, товарищ Тощий?»

Так он сказал, что ему грустно, потому что он предвидит скорый крах мечты о коммунистическом хозяйстве, основанном на принципах всеобщего равенства.

Зри в корень, этот тупой товарищ Тощий еще тогда в пятьдесят дремучем году понял, что было что-то гнилое в социалистических идеалах и революционном обществе. Бедный товарищ Тощий никак не мог успокоиться, так я подошел и обнял его и стал петь известную колыбельную восточных евреев, которую мне пела мама, когда мне было грустно.

Баю-бай, милый Тощий

Глазки закрывай

Засыпай скорей, малютка,

Баю-бай

Засыпай

Баю-бай

Через три минуты он уже сопел и храпел как турецкий локомотив, улыбка глупса расплылась на его тощем лице. Я осторожно уложил его на тюки с чистым бельем. Я уже выходил и тут прямо перед дверью, слева, заметил большой серый мешок с синей надписью: «Для грязного белья кибуцниц».

Bay, мозги у меня закипели, а зубы принялись отплясывать румбу. Понял, куда я клоню? Это меня окончательно... как бы это сказать... Понял, куда я клоню? Я был чертовски любопытен. Чуток приоткрыв дверь, убедился, что снаружи никого не было. Проверив, что все чисто, я закрыл дверь и запер на ключ. Товарищ Тощий храпел, как дохлый верблюд. Я просто плавился от любопытства—наконец увидеть, что носят кибуцные девчонки под своей глупсовой синей спецовкой. Признаюсь, я просто с ума схожу от запаха женских секреций! Это лучшие духи на этом дурацком свете, даже лучше чем хаминадос, которые ты мне принес с утра.

Не поверишь, только я стал балдеть по-настоящему, только добрался до миленьких кокетливых трусиков, тут, как гром среди ясного неба, просыпается эта сука товарищ Тощий и начинает орать как псих недорезанный. Он орал так громко, как будто всерьез думал поставить меня впросак или накликать серьезные проблемы на мою голову. Я сразу сказал ему, что положу все трусы обратно в мешок, сейчас же сяду в машину и уеду в Тель-Авив, и он никогда меня больше не увидит, так что можно считать, что ничего не случилось. Но он ничего не хотел слышать. Он стал мне угрожать, что всем расскажет, чем я занимался. Он сказал, что так этого не оставит, а пойдет в полицию, в газеты, в Партию. Только когда я понял, что он не оставил мне иной возможности, я зашел ему за спину и зажал в тисках мощного полунельсона. Я спросил его, собирается он заткнуться или как. Он таки отказался, а я таки сломал ему шею. Сложил его тело в мешок для грязного белья товарок. Положил мешок в багажник и покинул кибуц, по дороге на Юг в.сторону веселого Тель-Авива.

Берд: Стоп-стоп. Вы что, хотите сказать, что так вот от него избавились? Абсолютно хладнокровно? Я не уверен, что правильно вас понял.

Аврум: Почему ты говоришь «хладнокровно»? Посмотри на меня, или я похож на убийцу? Или я какой-то уголовник? Я сломал ему шею в очень специфических обстоятельствах, когда он стал поперек дороги соображениям государственной безопасности и глобальным интересам еврейского народа. И вообще ты говоришь, как все леваки и ашкенацики[15]. Вы всегда обобщаете и сводите до дурацких ходульных определений: «убийца», «резня», «военные преступления», «свобода слова», «политкорректность» и Бог знает, что еще... Уймись, ты, жопа, сиди смирно и расслабься. Я делал то, что делал, только для того, чтобы такие тухлые вонючие гуявы, как ты, могли спокойно расти в мире!

И я скажу тебе еще что-то: если уж ты проделал весь этот путь и теперь сидишь в моей камере, задавай свои вопросы и даже не думай встревать со своими тупыми замечаниями в историю моей жизни. Мне на тебя насрать, претенциозный пацифист-придурок!

Ну так вот: по дороге в Тель-Авив я свернул в одну из фруктовых рощ в районе Нетании. Остановил машину и нашел прелестное местечко. Вырыл небольшую ямку—он был такой тощий, что больше и не понадобилось. Там я его и оставил. Вот и все. И больше нету товарища Тощего!

Берд: Ушам своим не верю. Этого не может быть!

Аврум: Ты опять начинаешь. Поверь мне, и я обещаю, что расскажу тебе много историй, которых еще никто никогда не слышал.

Два дня спустя кибуц погрузился в хаос. Товарищ Тощий бесследно исчез, и не было больше генерального секретаря, который бы говорил, что надо делать и когда. Другими словами — полная анархия. Еще через три дня Бухенвальд сумел-таки элегантно улизнуть, и появился у меня в Тель-Авиве. Вместе мы создали «Сионфон» — самую успешную и знаменитую звукозаписывающую студию в Израиле.

7

Дани

Время шло, и я научился ценить этот странный поток молоденьких девушек, текущий через мою уборную. Задним числом я понимаю, что мне всегда нравились пикантные ситуации и сложные композиции. Мне нравилось, когда женщина возбуждает в моем сознании когнитивный диссонанс. Вещи, которые на самом деле мне вовсе не подходят, всегда возбуждали мое любопытство. В музыке, в искусстве, в поэзии и вообще в эстетике в целом все дело сводится к несостыковке.

Поэтому, когда я встретил ее после концерта во франкфуртской опере, я сразу понял: это Она. Впервые в жизни я понял, что такое любовь. Во-первых, она была старше нервных анонимных девиц, выписывавших вокруг меня бестолковые круги. Женщины склонны противопоставлять зрелость и красоту, поскольку сдуру отождествляют миловидность и юность. Я должен сказать, что считаю с точностью до наоборот. Уже тогда я точно знал, что предпочитаю зрелую женственность. Я люблю наблюдать, как жестокая рука природы сбивается под натиском страсти. Должен отметить, что и теперь, на склоне лет, я все еще чувствую смутное волнение, глядя на тень морщин в складке губ или сеточку вокруг глаз. Я думаю, что увядание лишь усугубляет вечную женственность.

Когда она вошла в мою комнату, я очень удивился, поскольку попросил Аврума в этот день поискать каких- нибудь увечных: с ампутированными конечностями, на костылях, в инвалидных креслах, девушек с огромными шрамами или убогих, — словом, радикальные варианты. Я в самом деле искал чего-то из ряда вон выходящего, что способно потрясти мою душу. Я страстно хотел увидеть, как поведут себя мои сексуальные импульсы перед лицом жалости и сострадания.

Пока я нервно ожидал встречи с разбитой красотой, Она появилась в проеме, покачиваясь на высоких каблуках. Я скрупулезно рассматривал ее тело на протяжении более чем целой минуты. Я сразу заметил, что она не увечная и не калека, но, полагаясь на добросовестность Аврума, все еще искал скрытый шрам или открытую язву. Я пригласил ее войти, но она не ответила. Просто хранила молчание. Я подумал, может, она немая? Все это время она неотрывно смотрела мне в глаза, а я безуспешно искал скрытые дефекты ее безупречной внешности.

В конце концов наши глаза встретились, и я был потрясен. Мне больно, будто это было вчера. В этот момент она покорила меня навсегда. Эта женщина похитила мою жизнь. Я вам точно говорю, все женщины — ведьмы. Они могут похитить душу силой своей воли, своим вкрадчивым взглядом, своим жадным взором. Они властвуют над миром при помощи метафизической боли, которую проецируют на бесконечные расстояния.

Она стояла там. Всего в двух шагах от меня. Ее взгляд был странным образом расфокусирован, это расстроило мой защитный механизм и позволило ей проникнуть мне в душу. Она сняла блузку. Потом расстегнула молнию на юбке, и та упала к ее ногам. Она сделала шаг в мою сторону, покачиваясь на высоких каблуках. Это было очень вызывающе. Это была профессионалка — она точно знала, что делает. Я хотел опустить глаза и полюбоваться на ее грудь, но был парализован. Я не мог пошевелиться. Я был полностью покорен, а я ведь даже не знал ее имени. Она подошла ко мне вплотную. Я чувствовал запах ее духов, запах пота ее подмышек и даже тот, едва уловимый, сладчайший аромат, который, как позже выяснилось, был запахом ее наслаждения. Она сняла бюстгальтер и погрузила мою голову в белую и теплую складку груди. Она ласкала мою голову, а я в ответ перецеловал каждый миллиметр ее снежной плоти. Я двигался от клеточки к клеточке в религиозном экстазе, боясь пропустить самый крошечный кусочек ее тела. Думаю, что я тогда плакал, впрочем, это сейчас я плачу. Да, я плачу. Скверно себя чувствую, давайте прервемся на минуту, я должен выпить воды.

ПАУЗА

Думаю, что ей было года тридцать три — тридцать пять, точно не больше сорока. Боюсь сказать это вслух, но мне кажется, что она была самой красивой женщиной планеты. Она была воплощением теории единства противоположностей. Нижняя часть тела — от бедер и дальше — была чуть-чуть тяжеловата. А вот от бедер до затылка она была ну чистый греческий юноша. Тоненькая. Живот подтянут, но бесподобно кругл. Талия тонкая, а груди огромные, но восхитительной формы. Шея была необыкновенно длинной, а лицо благородной лепки. Ее кожа была безупречной и гладкой, но маленькие поэтические морщинки шептали о том, что перед вами не юница. Честно сказать, части ее тела были будто в разладе, но каким-то образом вместе создавали идеальное целое. Влюбившись в нее, я как бы разом познал весь женский род.

В ту ночь в гримерке франкфуртской оперы я держал ее за талию, пока мои губы и язык исследовали до мельчайших подробностей ее потаенные секреты. Тогда я впервые целовал женское тело. Я слушал биение ее сердца и чувствовал необыкновенную близость. Я испытывал непреодолимое желание заключить ее в объятия и держать так, чтобы она никогда меня не покинула. Все это было абсолютно внове, я никогда ничего подобного не испытывал.

После того как я насладился вволю, по прошествии часа или полутора, я решил заняться ею всерьез. Я схватил ее за зад. Я скользнул рукой вдоль ее здоровых упругих ягодиц внутрь. Она возбудилась: я слышал учащенное сердцебиение, и таз стал производить осторожные нежные маневры. Не знаю, как мне удалось набраться храбрости, но я сделал это. Я просунул палец туда, глубже, внутрь. Я хотел почувствовать локоны ее лона.

Она распрямила спину и шире развела ноги. Мой палец шарил в поисках шелкового пути. С удивлением я не обнаружил не только локонов, но и подшерстка — она была абсолютно гладко выбрита. Это было неожиданно, но не остановило меня. Наоборот, я обнаружил, что она теплая и влажная. Это было приятно, я ведь не очень знал, чего ожидать. Я трогал ее там, и она тут же отзывалась низким громким стоном. Я понял, что она отнюдь не немая. Я просунул два пальца ей в промежность. Она обхватила их стенками влагалища, пока низ ее живота содрогался в новом чувственном ритме. Еще через несколько секунд я почувствовал нарастание ее внутренней дрожи.

Я беспокоился за свои пальцы — было такое чувство, будто она пытается заглотнуть их. Для игры на трубе нужны только три пальца, но и это не проблема, я уже достаточно знаменит и, если что, всегда смогу научиться играть на тромбоне. Но после каких-то десяти секунд ее дрожь прекратилась. Она резко отодвинулась и посмотрела мне прямо в глаза. Я смутился, потупил глаза и прислонился лбом к ее животу. Я поцеловал ее лобок.

Она оттолкнула меня и отпрянула, потом повернулась и ушла. Я хотел спросить почему, но мои губы не шевелились. Все, что мне оставалось; это смотреть на ее колышущиеся ягодицы, как они удаляются, покачиваясь на высоких каблуках. Она поводила своей великолепной жопой из стороны в сторону. Я завороженно следил за этой бесконечной волной. Я тормозил, перегруженный ее красотой. Она остановилась посреди комнаты, там, где давеча сбросила юбку. Наклонилась, чтобы ее поднять, и я увидел все ее сокровища, ее влажная яркая любовная норка улыбалась мне прямо из великолепного ущелья между ягодицами. Она натянула юбку и двинулась к двери, надевая по дороге блузку.

Я умолял ее остаться, я тянул к ней руки, я просил назвать свое имя. Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза. На английском с тяжелым немецким акцентом она сказала: «Продолжение следует». И закрыла за собой дверь. Я остался совсем один, ее смазка стекала с моих пальцев, а лифчик так и остался валяться на полу. Я сидел на полу и вдыхал аромат этого лифчика. Я закрыл глаза и пытался наполнить все свое существо тем ароматом, который она оставила. Думаю, я провел на полу два или три часа... Наконец ранним утром нас попросили освободить помещение. Я взял лифчик и поцеловал отдельно каждую чашечку. Потом сложил его в футляр для трубы, в отделение для сурдинок, как можно дальше от пахучего масла для клапанов. Сюда, можете посмотреть, он все еще здесь, вот тут слева в кармашке футляра. Видите?

8

Аврум

Спустя три с половиной месяца товарищ Тощий нашелся — гниющим в роще под Нетанией. Все были уверены, что это дело рук федаинов[16] и решили немедленно отомстить. Через несколько часов легендарный 101-ый батальон[17] получил приказ атаковать Дженин и убить как можно больше арабов. Министр обороны напутствовал их: «Кто бы ни попался вам на пути, стреляйте в голову, и дело с концом». Все были рады доказать, что евреи вам больше не фраеры, а воинственная раса. Веришь, Берд, в глубине души я раскаивался: запилась такая каша из-за того, что мне захотелось понюхать женские трусы. Ну и устроил я им суматоху.

Мишка, наш музыкальный директор, уже начал отбор музыкантов и мелодий. Я дал ему четкие инструкции, чтобы выбирал что полегче, радостное. Никаких баллад, никаких грустных напевов, никаких дебильных блюзов, только простая и легкая музычка и песенки про мальчиков и девочек: Мэттью и Матильда, Ваня и Маша, надежда, новая дорога, праздник, Дом культуры, «Хава Нагила». Я хотел такие незатейливые мелодии, чтобы люди их сами подхватывали, даже если их никто не приглашал. Я хотел, чтобы слова были настолько банальны, чтобы на втором куплете люди начинали непроизвольно подпевать.

Кто-то мне сказал, что в университете, на кафедре этно-музыкологии, они называют такие песни «музыка a priori». Это музыка, с которой мы рождаемся, ну как с руками, ногами, злобой. Я сказал Мишке: «Давай делать «музыку a priori. Такую музыку, которая уже звучит, в душе, которую не надо специально разучивать, она уже течет в жилах, она выжжена в твоем коллективном сознании.» Он согласился, что это гениальная идея. Сказал, что мы привлечем «широчайший общий знаменатель». Я, конечно, попросил не усложнять, никогда не любил дроби. Эти двухэтажные числа меня бесят, уж как-нибудь проживу и без них. Когда надо разделить торт на три части, я беру нож, а не перо. Мишутка меня успокоил и сказал, что обо всем позаботится сам.

Мы стали прослушивать птенчиков из армейских ансамблей. Все они были очень талантливы. Каждый был просто супер, блин, одаренный. Трудно было решить, как поступить. Что тебе сказать — мы застряли на черт-те сколько времени, но после недели бесплодных метаний в нашу комнату вошла Хана Хершко из Комедийного эскадрона ВВС. Понял, парень? Она была настоящей секс-бомбой, малышка выглядела изумительно. Ладненькая, с крепкими сиськами, широкими бедрами и шикарной копной блондинистых волос. Как ее видишь, так и хочется языком слизнуть, как питой — хумус. Веришь, там не было ничего лишнего, ничего не висело и не болталось. Сиськи стояли, что твоя Королевская гвардия на карауле. По правде сказать, пела она так себе, зато, глядя на нее, запел весь мир. Увидеть ее и умереть. Лежать в темноте и мечтать, что когда-нибудь тебе посчастливится понюхать ее трусики.

Когда она покинула комнату, мы чуть не кончили от счастья, мы точно знали, что берем ее, и уже собирались пойти выпить чаю, чтобы остудить гормоны. Секи, парень, мы уже выходили, когда в дверях появился еще один желающий попытать счастья. Это и был известный урод из музыкального ПП Инженерных войск, Эяль Тахкемони. Насколько Хершко была красива, настолько он наоборот. Он был самым отвратительным существом на свете, реально кусок говна. Не поверишь, какой он был мерзкий. По правде говоря, у него был приятный голос, но выглядел он как после автомобильной аварии с тяжелыми последствиями, как чемодан после долгого путешествия, и кроме того все знали, что он педрила.

Берд: Простите, что перебиваю вас. Я хочу удостовериться, что вы знаете, что на сегодняшний день так выражаться не принято. Это не политкорректно.

Аврум: Отстань, глист вонючий. Знать не знаю про твое «политконфетно». Этот Тахкемони подставлял зад,как собака,как слон. Такова была его природа, его нутро, разве это мужик? Как его еще называть, если не бобер и педрила? Молоко еще на губах не обсохло учить меня, что говорить и как его называть, что принято, а что, блин, не принято. Ковырятель гребаный!

Проехали. Давай-ка я лучше удивлю тебя всерьез. Посмотрел я на него там в зале и пожалел, он был такой жалкий. Понял, куда я клоню — и горбатый, и жирный, и уродец да еще и педрила в придачу. Как будто Господь поссать ходил, пока его делали. Чего он сюда вообще приперся? Честно сказать, у него не было ни одного шанса из миллиона. Но тут, пока меня терзали приступы вселенского сострадания, грянул гром среди ясного неба, и в моей голове побежали цифры, как на счетчике бензоколонки. Я сказал себе: «Конец света, вот он, мой первый миллион»..

Я забегал кругами, подпрыгивая на каждом третьем шаге. Мишкин основной инстинкт тоже сработал, и он стал в бешеном темпе играть «Хаву Нагилу». Через несколько секунд присоединился Тахкемони. Он взял меня за руку, мы встали в круг и стали дружно плясать хору. В моей капусте нашлась бриллиантовая идея. (Капустой я называю свою башку в моменты творческого просветления.) Понял парень, она — секс-бомба, он — гекатомба, непобедимая сладкая парочка: «красавица и чудовище для грязных сексуальных утех». С одной стороны, гекатомба дрозофилов, с другой — светлокудрая надежда.

«ГОООЛ!» Вот что нужно немцам. Мы поедем в Германию и покажем им всем вместе и каждому по отдельности, какие мы, евреи, терпимые и великодушные. И будьте уверены, чем больше мы будем показывать немцам, какие мы хорошие, тем большим говном они будут себя чувствовать из-за шести миллионов, из-за идиотов и г/гупаю которых они погубили, из-за цыган, которых уничтожили, и коммунистов, чьим единственным грехом было желание разделить все поровну. Чем пенять немцам, какие они были плохие, мы покажем, какие мы сами замечательные, и этим их окончательно доконаем.

Берд: Невероятно. Вы пошли дальше, чем кто бы то ни было. Для вас, что — не существует никаких пределов? У вас есть какие-нибудь моральные принципы?

Аврум: Спасибо за комплимент. Я знал, что вам понравится. У меня есть только один принцип: что хорошо для евреев, то хорошо, точка. И уж пожалуйста, больше меня не перебивайте, потому как мне есть еще много интересных вещей рассказать про всю эту мега- шоу-бизнес-авантюру.

Например: «Не судите книжку по обложке». Не смотрите, что Тахкемони омерзительный гомик, кусок говна и вонючая жопа, лучше загляните в его прекрасную, возвышенную душу.

Оцени эту: «Возлюби своего ближнего, как самого себя» — вроде Тахкемони ближний Хершко, и она любит его, как будто он — это она.

Самый лучший вариант: «И возляжет лев с агнцем» — из противоречия. Она была прекрасна, как бабочка, он был уродлив, как дрозофил, и они мирно работали вместе.

Я еще очень хотел задействовать этот призыв, самый известный: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Я думал использовать этот лозунг, чтобы партии было приятно, но, к сожалению, он никуда не подходил. Кроме того, я уже знал тогда, что социалисты на самом деле не хотели, чтобы пролетарии совсем уж объединились. Они их предпочитают разделенными и на ножах.

Я сразу пошел к Кодкоду и доложил ему о наших находках. Понял, о чем я толкую, о новой беспроигрышной комбинации: чудовище и секс-бомба. Он был на седьмом небе и сказал: «Действуй, ключи в зажигании», что значило: «Делай, что считаешь нужным, счета оплатит агентство».

Тем же вечером я навестил Хану Херщко. Она жила с родителями в польском районе Тель-Авива. Войдя, я заявил ей с порога: «Ханочка, послушай девочка, мы хотим тебя в паре с Эялем Тахкемони из музыкального ПП Инженерных войск! Будете петь дуэтом». Она была раздавлена.

На пару минут она застыла в молчании, будто пытаясь послать СОС. Знаете этих польских евреев, они все время норовят изобразить из себя жертву, пытаются вызвать в собеседнике чувство вины. Она демонстрировала шок, как будто это ей поможет, а меня разжалобит. Внезапно она стала издавать смешные звуки: «Бваа-бваа-ооууваа», убежала в сортир и долго там блевала.

Пока она была в сортире, я сидел в салоне у ее родителей как последняя жопа и пялился от нечего делать на тысячи фарфоровых статуэток. Неизвестно почему польские евреи вообразили себя английской аристократией и поэтому коллекционируют эти уродливые фарфоровые сувениры. Они всегда стоят в стеклянных шкафах на самом видном месте.

Веришь, я просидел, глядя на этих фарфоровых уродцев, битых полчаса, а она все блевала, а ее мамаша бегала со стаканом воды и причитала: «Ой-вэй, ой-вэй,[18] Ханочка, как ты себя чувствуешь? Ой-вей, Боже мой, моя девочка, ты заболела? Давай я вызову «скорую»?» Понимаешь, она так кричала, чтобы я себя хреново почувствовал. Я-то знаю все приемы польского эмоционального шантажа. Каждый раз, проходя мимо с очередным стаканом воды, она смотрела мне в глаза с укором, будто говоря: «Ну что, скотина, видишь, что ты сделал с моей доченькой?» Со своей стороны, я каждый раз отвечал ей взглядом, говоря про себя: «Здравствуйте, госпожа Хершко, рад с вами познакомиться».

Через полчаса, когда тель-авивская канализация почти засорилась от ее дурацкой блевотины, она вошла в гостиную и села напротив меня. Глазки были чертовски красные, а сама бледная. Я был готов к тому, что она отвергнет наше щедрое предложение, но она сдавленным голосом сказала: «Аврум, я готова. Когда мы начнем репетировать?». Как только она это сказала, я понял, что это серьезная девочка и ее ждет большое будущее в музыке, на эстраде и в шоу-бизнесе.

На следующий день я поехал на встречу с Эялем Тахкемони в кибуц Кфар[19] Край света в ста пятидесяти километрах от Тель-Авива. Легко нашел его комнату в бараке для холостяков, но его не было, и я ждал снаружи, пока он вернется с арбузной бахчи, где он делал вид, что работает. Он вернулся, и мы вошли в комнату. Я велел ему сесть, так он послушно присел. Он выглядел как помойное ведро, а потому знал, что у него нет ни единого шанса в этой жизни, так он слушался. Я прямо сказал ему: «Через неделю мы начинаем репетиции нового потрясающего вокального дуэта. Ты будешь петь с Ханой Хершко из Комедийного эскадрона ВВС. Название «Бамби и Бамбина», ты будешь Бамби». Понял, что я толкую? Надо же было удостовериться, что он не планирует быть Бамбиной. «Я сделаю вас знаменитыми во всем мире, положись на меня, тебе подфартило».

Он сразу начал плакать, как девочка-глупс. Веришь, после случая с товарищем Тощим я уже привык к людям, которые при виде меня начинают плакать, будто я — Стена плача. Но он был жирным и отвратительным, и я не захотел брать его на руки. Я только сказал ему: «Не говори ничего, просто кивни головой в знак согласия». Он кивнул, и я тут же понял, что он и вправду готов. Оставил его плакать и вернулся обратно в Тель-Авив.

9

Дани

Скоро я понял, что, влюбившись, превратился в настоящую развалину. Утонул в бесконечном море тоски. Душа кровоточила, я слышал эхо ее стонов, разбивающихся о внутренний волнорез. Иногда это напоминало нарастающий плач, как в партии кларнета в Гершвинском «Американце в Париже». Помните это знаменитое глиссандо? Я страшно тосковал по ней, по моей безымянной немецкой загадке. Я хотел, чтобы она вернулась и вечно была со мной.

После той ночи, когда она оставила меня одного в гримерке франкфуртской оперы, я потерял и тот ничтожный интерес, который был у меня к бесконечной череде малолетних девчонок — хотя вы наверняка помните, что изначально они не больно-то меня интересовали. Я больше не мог выдержать их истерических криков, не говоря уж об этих бесстыжих дефиле в моей гримерке. Я был целиком и полностью отдан и верен женщине, даже имени которой я не знал. День за днем, час за часом, миг за мигом она приходила ко мне. В моем горячечном воображении она являлась абсолют- но голой. Я зарывался лицом между ее снежно-белых грудей. Она таяла от страсти, и я даже мог уловить нежный аромат ее желания. Я знал, что, если она когда- нибудь вернется, как обещала, я не дам ей уйти снова. Я оставлю ее подле себя навечно. Если она только даст мне такой шанс, я буду целовать ее бесконечно с нежной настойчивостью, пока она сама не превратится в покорную рабыню.

Еще тогда, в ту самую ночь во Франкфурте, я спросил Аврума, как ей удалось пробраться в мою комнату. Почему он решил тогда выбрать именно ее? Как вы помните, я просил тогда привести ко мне юных девушек с явными физическими недостатками. Она не была калекой, как раз наоборот, она была безупречно красивой зрелой женщиной. Аврум с присущим ему идиотизмом ответил невнятным и бессмысленным бурчанием. Обычно я не очень стремился понять его, если там и было что понимать. Но тут другое дело, на этот раз речь шла о моей жизни, о моем будущем. Это была ОНА. Уже тогда я понимал, что такая встреча случается раз в жизни. Я пытался выудить из него, все, что он мог знать. Как ее зовут? Откуда она пришла? Можем ли мы ее найти? Но, как обычно, Аврум был совершенно бесполезен. С ним всегда так: если дело не касается шоу-бизнеса, он абсолютно беспомощен, его ничего не интересует... И точка.

Берд: Что он сказал, черт возьми?

Дани: Ничего, совершенно ничего. Я не смог найти ни единой зацепки.

С той ночи во Франкфурте, каждый вечер перед тем, как подняться на сцену, и молился о новом свидании с ней. Она явственно сказала: «Продолжение следует». Я помню, как она произнесла это, она обернулась, уже выходя из гримерки, в дверях. Я до сих пор помню ее чарующий взгляд. Ее немецкий акцент глубоко врезался в мое сердце, и я никогда не позволю ему потускнеть. Она ясно сказала: «Продолжениеееее... слееееедует». Во время концертов я без устали искал ее глазами в толпе. Я приучил себя сканировать тысячи девичьих лиц в поисках ее глаз. Каким-то образом я знал, что когда-нибудь найду ее, но в тоже время всегда боялся, что этого не произойдет. Занятие было вроде поиска вермишелины в блюде кугеля[20]. Несмотря на все странности, я искал ее как морской таможенник, вглядывающийся в бушующее море в поисках лодчонки контрабандиста. Я не сдавался. Подобно Сизифу, переводил взгляд с одного лица на другое, с одной пары глаз на следующую, так далеко, как только позволяло освещение, сквозь множество плавающих вспышек, слепящих меня и затуманивающих взор. Я не мог видеть дальше двадцати, от силы тридцати метров вглубь зала. Если бы это зависело от меня, я бы играл в полной темноте, направив все прожектора на моих беснующихся поклонниц. Я знал, что она прячется там. Я чуял ее запах.

Чем дольше длилась эта неизвестность, тем темнее и лиричнее звучала моя труба. Я сочинял музыку, и она становилась все сентиментальней. Вскоре из простого трубача, инструменталиста эстрадника, я превратился в гуру глобального горя, барда безумной боли, о! Моя музыка многими воспринималась как квинтэссенция желания и тоски. Музыкальный журнал «Up Beat» присвоил мне титул «Рыцарь Страдания». Девицы, которые раньше бросали в меня своим нижним бельем, пошли еще дальше. Теперь они были готовы разодрать свою плоть и подарить мне кровоточащие сердца. Тогда я написал свою монументальную композицию «Тяга тоски». Вы, наверное, знаете, что со временем она стала гимном влюбленных. Аврум был вне себя от счастья. Он видел практическую пользу от моей несчастной влюбленности. Он просто понял ее как формулу, которая связывает глубокое горе и финансовую прибыль.

Берд: Звучит ужасно.

Дани: Никак нет. Это называется «шоу-биз» Вся отрасль только на этом и построена. Ты учишься наслаждаться своим страданием и делишься этим со всем миром. Я научился с этим жить. Это — моя жизнь, или если быть точным, такой была моя жизнь в те времена.

Берд: Вы когда-нибудь пробовали бороться, хотя бы в знак протеста?

Дани: Честно говоря, Аврум, возможно, видел, что я страдал. Он знал о моих чувствах к немецкой незнакомке. Но он расценил мое всевозрастающее равнодушие к юным девушкам как сексуальное предпочтение зрелых матрон. Он решил, что я в восторге от перезревшей женственности. Так что, не спрашивая моего мнения, он стал приводить ко мне поклонниц постарше. Когда среди публики таких не находилось, он выходил на улицу и снимал какую-нибудь старую проститутку. Я уже говорил, что всегда с Эстетической точки зрения интересовался стареющими женщинами. Я изучал их обвисшие бедра с нежным кружевом целлюлита. Я любил смотреть на их опавшие груди, их дряблые животы и поредевшие волосы на лобках.

Это была не страсть, но эстетическое любование. Меня привлекали знаки увядающей красоты и преходящей женственности. Я смотрел на них, а мой собственный воин дрожал, съеживался и прятался внутрь тела — испуганная черепашка в поисках панциря. Я склонен думать, что это вообще не имело отношения к сексу. Никогда не прикасался к этим женщинам. Не позволял им подходить близко. С их стороны это был парад самоунижения. Более стеснительные дамы танцевали передо мной в процессе раздевания. В конце концов, они показывали уродливую несвежую наготу, с этим я мог справиться.

Дамы-нарциссы были гораздо более крепким орешком. Они садились нагишом напротив меня, раздвигали ноги и ублажали себя нервным трением право-лево, лево-право, вверх-вниз, с дикой скоростью. Они пялились на меня, смотрели в глаза в надежде уловить хоть искорку страсти с моей стороны. Но я всегда опускал голову. Просто не мог этого вынести, это было слишком возмутительно. Это было отвратительно. Помню, что некоторые тискали соски или мяли низ живота свободной рукой. Некоторые, достигая оргазма, сжимали все до чего могла дотянуться рука: телефонную трубку, вазу, торшер, пустую бутылку, пепельницу... Женская мастурбация всегда меня раздражала. Иногда доводила до тошноты. В женском оргазме много тщеты, злости, много отталкивающего. Это и в самом деле отвратительно.

Берд: Пардон? Вам не кажется, что вы зашли слишком далеко?

Дани: Совсем нет. Это моя история. Именно так я вижу мир. Я не пытаюсь провозгласить абсолютную правду, неприкрытое женское естество меня пугает, нравится вам это или нет, и вообще перестаньте меня поучать. Я вам в отцы гожусь! Вы начинаете меня раздражать. Зачем вы сюда пришли? Что вы ищете?

Берд: Простите меня, пожалуйста. Я не хотел вас оскорбить. Я только хотел прояснить этот момент. Расскажите, почему вы не попросили Аврума прекратить эти визиты?

Дани: Я просил, и не раз. Требовал прекратить поток старых теток в мою гримерку раз и навсегда, но он меня полностью игнорировал. Он давил на то, что артист с международным именем должен демонстрировать любовь к противоположному полу. Для него это было «железное правило номер один в шоу-бизнесе». Он вечно повторял, что для успеха творческой карьеры необходимо много нерастраченного сексуального напряжения. Он всегда кричал на репетициях: «Дай им сексуальное напряжение, так, чтоб дым повалил из толстой жопы». Я вспоминаю его жуткие агрессивные идеи с содроганием. Но в то же время я уверен, что он понял суть развлекательного жанра еще задолго до того, как этот жанр обрел суть.

Я знаю, что он искал, почему настаивал на том, чтобы я всюду появлялся в сопровождении женщин. Мы все знали о том скандале с Эялем Тахкемони. Мы осознавали масштабы постигшей его катастрофы. Мы знали, какие суммы ему пришлось потратить, дабы утихомирить всех. Как он старался вытащить беднягу Тахкемони. Мы понимали, что он пытался подкупить разъяренных родителей и не пустить их в прессу. И все же я не мог оправдать его надежд. Я не мог к ним прикоснуться, не мог дотронуться до этих забытых богом стареющих женщин. Когда я выходил из гримерной и требовал, чтобы он выставил их взашей, он орал, как ненормальный: «Иди обратно и хотя бы сделай вид... Просто плюнь ей на спину и сделай вид, что кончил... Заставь их поверить, что ты вне себя от возбуждения, а потом поедем в гостиницу, потому что чертовски поздно и все умирают от усталости...» Я ненавидел его дурацкие приказы, я ненавидел каждую минуту после концерта.

10

Аврум

После трех месяцев интенсивных репетиций в клубе кибуца Кфар Мелодия, Миша вошел в наш офис в Тель- Авиве и сказал мне уверенным тоном: «Аврум, ликуй, репертуар отобран, Хана и Тахкемони готовы к прокату». Веришь, они подружились, Хана и Тахкемончик, и я скажу тебе почему. Девочки без проблем общаются с педиками. Иногда с ними даже проще. Знаешь почему? Потому что нет сексуального напряжения. Нет влечения, нет давления, понял?

Неважно, чтобы сделать короткую историю длинной, скажу, что я не задумываясь снял на несколько дней студию «Исрафон», потому что это была первая стереостудия в Тель-Авиве с шестнадцатью дорожками. Пригласил тридцать скрипачей, двадцать этих больших виолончелей и семь русских музыкантов с гулливерскими контрабасами. Не поверишь. Хотя Мишка был музыкальным гением, в нормальной жизни он был дипломированным идиотом, ни черта не понимал и сказал, что я пригласил слишком много «Гулливеров» и они могут нарушить хрупкий акустический баланс. Он таки слишком глубоко ушел в свои тарантеллы и мазурки, чтобы видеть мои истинные планы. Кроме того, из соображений секретности я не мог посвятить его в ту поистине судьбоносную роль, которую играет контрабас в вопросах национальной безопасности. Я подошел и спросил его: «Или ты думаешь, что мы вчера познакомились? Не жми очко, положись на меня!» Веришь, ничего больше не понадобилось. Он все понял и написал еще много музыкальных партий для контрабаса.

Как только мы записали все песни, армейский броневик привез в студию всю сумму в новеньких американских долларах, отпечатанных в кибуце Кфар Молдаванка. Масса денег ушла на оплату скрипачей и студии. Расплатившись со всеми, я пришел в офис, чтобы наконец послушать музыку. Я слушал и думал, ядрена мать, ну и дрянь, конец света. Чертовски хорошо, ушам своим не верил, какая прекрасная музыка получилась. Это был супер-шлягер «Бум-бум-бум чики-бум-бум» и супер-мега-шлягер всех времен и народов «Я в угаре в Калахари». С ходу заказал двустороннюю пластинку с этими песенками. Двухсторонней я ее сделал потому, что хотел, конечно, сэкономить, но и произвести мега-фурор на местном и мировом рынках.

В тот же день, ввечеру я разослал синглы по всем радиостанциям. Два часа спустя, веришь ли, началась эпидемия. Люди пели хором. Где бы и когда бы ты не включил радио, отовсюду неслось «Чики-бум-бум» и «Я в угаре». Куда бы ты ни пришел, кого бы ни встретил, все напевали, потому что это было просто до слез.

Во-первых, начали с простых рифм, любой может сказать «жопа-жопа-чики-жопа-жопа», смысл вроде тот же, ведь «бум» — это жопа по-английски, но ритма уже не будет. Во-вторых, мы составили диалог между Бамби и Бамбиной. Он спешил к ней, а она его заждалась.

Понял, он поет:

Я в угаре в Калахари.

Птичкой к миленькой лечу

И скорей отведать карри

Вместе с нею я хочу.

Я спешу, хрусты кидаю,

Все мне с нею по плечу.

А она отвечает:

Милый Бамби, возвращайся,

Я устала без тебя.

Голубок ты мой любимый,

Ты всех краше для меня.

Ты понял? Эта вонючая мерзкая жопа весит десять пудов, ожиревшая туша, а она зовет его «голубок». Народ не мог этого пропустить, они ржали до колик. Они просто уссыкались от удовольствия. Поверь, они просто рыдали. Он скакал по сцене так, что доски трещали, а публика делала в штаны от кайфа.

Веришь, это была истерика, самая настоящая истерика. Иногда аудитория делилась на мужиков и педиков. Мужики подпевали Бамби, а педики вторили вместе с Бамбиной. Уау, ты себе не представляешь, какая это была сенсация. Как только я понял, как круто все получилось, я решил, что пора вытаскивать из шляпы последнего кролика. Надо сделать что-то такое, что заставит весь мир стоять на ушах. Сечешь, пока я думал, в моем мозгу опять закрутились барабаны с цифрами, знаешь как это бывает 1, 3, 5, 7, 11, 12, 13,14,15,16... Люблю простые числа. Они сами по себе, как евреи, посторонних не допускают, и никто их разделить не может.

Как я увидел мелькающие цифры, я сразу понял: мне в голову пришла мега-идея, но какая — я еще и сам не знал. Так всегда, сначала я вижу цифры, и только потом понимаю, откуда они взялись. Но тогда я живо понял, что нам нужна грандиозная свадьба, такая, чтобы от прессы яблоку негде было упасть во время брачной церемонии в центральной синагоге. Ну ты понял, куда я клоню, супер-сенсация национального масштаба с глубоким религиозным и духовным смыслом. Я пошел к Ханочке и сказал: «Ханеле, свадьбу немедленно»; она сразу начала издавать эти забавные звуки, будто ее сейчас вырвет. Ну так я ответил ей прямо на месте: «Погоди, Ханеле, ты что думаешь, что я такой глупс? Почему каждый раз когда я прихожу к тебе с деловым предложением, ты начинаешь булькать и фыркать? Я, что: напоминаю тебе общественный сортир?»

Она тут же прекратила и говорит: «Саламтак,[21] Аврум. Ты прав. Это больше никогда не повторится. Я готова. Давай готовиться к свадьбе...» Она таки понимала, что такое шоу-бизнес и с чем его едят. Поверь мне, ее мамаша была счастлива, и все остальные были тоже счастливы, как ее мамаша.

Берд: А что Тахкемони, он тоже был счастлив?

Аврум: По правде сказать, мне даже не пришло в голову его спрашивать. Кто он вообще такой, чтобы я интересовался, счастлив он или нет? Кого это вообще заботит? После свадьбы, уж ты поверь, мы прошли степным пожаром по всей стране. Даже элитные ашкенацики и йекки[22], эти сливки общества, стали петь «Бум-бум-бум чики-бум-бум» песня все-таки была классической, метаэтнической развлекухой для среднего класса. Мы выступали тридцать пять раз в месяц, а иногда даже сорок. Мы играли в каждой деревне, кибуце, городке и поселке. Мы пели перед солдатами на передовой в пустыне, в бункерах, в бараках и на пограничных заставах. Веришь, каждый раз, когда солдаты видели Ханеле, они становились на рога, их салями вытягивалась во фрунт, что твоя королевская гвардия перед Букингемским дворцом. Она была великолепна, как подсвечник, который моя мать зажигала по субботам. Но когда они видели Тахкемони, вот тогда уже начиналась настоящая веселуха. Они становились злобными и мстительными. Они швыряли в него огрызки, сэндвичи, шоколадное печенье и даже тушенку из знаменитых армейских банок. Они стебались над ним нон-стоп, обзывали «пидором», «бобром», «петухом», иногда даже плевали в его сторону. Я был на седьмом небе от счастья, поскольку я таки видел огромный потенциал этого акта. Понял, к чему я клоню? Публика получала футбольный матч и итальянскую оперу по цене одного билета.

После выступлений я обычно заходил в палатку, где они одевались. Ханеле и Тахкемонеле были счастливы своим успехом. Даже Тахкемони понимал, что смеялись не над ним, а вообще. Тогда он уже осознавал, что смех есть декларация независимости хорошо проведенного времени. Это закон номер один в развлекательном жанре.

Менее чем через два с половиной месяца мы уже приступили к работе в Германии.

11

Дани

Я знал, что она вернется, — и она вернулась. Это случилось в концертном зале «Ройал Эксчейндж» в Манчестере, к концу второго отделения «Вдовы.у моря». Это было на самом пике знаменитой шеститактной паузы в партии трубы, на очень драматичном переходе серии плотных пассажей к четкому двухтактному соло мастера кастаньет Марчелло Буонавентура.

Внезапно я увидел ее. Ошибки быть не могло, она стояла в десяти метрах от сцены, справа. Я немедленно узнал ее нежные, умные глаза. Она стояла там как образец германской красоты. Я был полностью покорен. Я двинулся в ее сторону, как только возобновилась основная тема. Впервые «Вдова у моря» звучала как победные фанфары. Я дошел до края сцены, но не остановился. Пошел вперед, ступая по плечам и головам зрителей.

Думаю, что был первым музыкантом, шагающим по головам толпы. Люди поднимали руки, пытаясь прикоснуться ко мне. Некоторые хватали меня за ноги, царапали, другие старались стащить брюки, одна или две даже схватили меня за яйца, но я не сдавался. Я задался целью достичь ее, и ничто не могло меня остановить. Ведя основную тему с полной отдачей, я продвигался к ней. Несколько раз падал, но поднимался и продолжал. Я неотрывно смотрел на нее поверх раструба трубы. После полутора лет тоски, никто не смог бы остановить меня. Я не мог ей позволить скрыться во второй раз. Должен отметить, что она растерялась. Я даже заметил, что она пыталась ускользнуть. Может быть, просто от смущения, но, к счастью, она не могла уйти далеко, зал был переполнен.

Для меня это путешествие тоже было не из легких. С каждым мигом продвижение становилось все сложнее, но я не сдавался. Я уже почти достиг цели, оставался лишь шаг или два, я почти касался ее лица. И тут я почувствовал, как мощная сила держит меня за ноги и тянет вниз. Я не смог удержаться и упал на пол, в самую гущу ошалевших девок. Я стукнулся лицом о что- то твердое; не знаю, что это было, может, пустая бутылка, а может, даже бейсбольная бита. Во время падения меня звезданули коленом в лоб. Это последнее, что я помню.

12

Аврум

Как только мы оказались в Германии, тут-то и началась настоящая веселуха. Немцы падали от восторга, мы были слишком хороши для этого мира. У них мозги плавились, так им нравилась наша музыка, а партия барабанов в «Бум-бум-бум чики-бум-бум» сводила их с ума. Знаешь почему? Потому что ритмически повторяющийся барабанный бой напоминал им порядок и рутину, которые они так любят. Куда бы мы ни пошли, повсюду слышалось «Бум-бум-бум чики-бум-бум»: по радио, во всех универмагах «Kaufhof», даже в буфете музея. Поверь, я был на седьмом небе, у меня было больше денег, чем воды в Средиземном море. Представления шли как сумасшедшие: аншлаг вечер за вечером. Все, что я предсказывал, сбылось на сто чертовых процентов. Стоило немцам увидеть Тахкемони во всей его отвратности, как они сразу чувствовали себя настоящим дерьмом и раскаивались в том, что сделали.

Берд: Почему?

Аврум: Они все сталкивались с этой глубокой мыслью: «Ну и что, если он такой противный и на человека едва похож, разве из-за этого его надо истребить? Ну и что, если он выглядит как помойное ведро, разве это причина пустить его на мыло?» Ну и так далее, все эти риторические вопросы, которые ведут к угрызениям совести. А совесть их так мучила, что каждый вечер после представления они приходили к служебному входу и просили Тахкемони простить их за Холокост и за шесть миллионов, которые они сожгли в печах.

Поверь, он был на седьмом небе. Он стал официальной немецкой Стеной плача. Он, гаденыш, кайфовал, чувствуя себя Богом. Понял? Внезапно, как гром посреди ясного неба, он стал Хозяином Холокоста, тем, что в Израиле зовется Абу-Шоа. Когда они приходили просить прощения, он говорил им: «Забудем Холокост, настало время любить. Пора позабыть прошлое». Он без всякого смущения говорил: «Надо двигаться вперед, мы должны научиться строить мосты для наших детей». Я спрашиваю: каких детей? Он был гребаным педрилой, откуда у него возьмутся дети?

Он стал чертовым мега-праведником. Понял, что я имею в виду? Он и вправду стал думать, что он Бог, такой же великодушный и сострадающий. Это было так возмутительно, что я даже говорить с ним не мог. Он даровал немцам прощение! Кто он такой, чтоб прощать? Он, что: Януш Корчак?[23] «Чертобой»? Ицхак Визинкрехцинталь?[24] Примо Леви?[25] Мордехай Анилевич?[26] Что он о себе думает? Он что, пережил Холокост? Я тебе говорю, пока нацисты убивали наших братьев и сестер, он сидел в кибуцной общей столовой как жирный поросенок и снимал пенки! Веришь, Берд, я его совсем не жаловал, но это был грандиозный бизнес, поэтому я держал рот на замке.

Ну, короче говоря, насколько немцы уважали Тахкемони и почитали его как супер-звезду, настолько они забивали на бедную Ханеле Хершко. Немцы ее совсем не уважали. Все восхищение было растрачено на Тахкемони, дрозофилу безмозглую. Через несколько дней он стал самой важной фигурой немецкого шоу-бизнеса. Ханеле, секс-бомба, чувствовала себя совершенно бесполезной.

Я скажу тебе, почему так получилось: во-первых, в Германии блондинка — редкость невеликая, и, поверь, немецкие блондинки — у них вся тела такая. Во-вторых, немцы привыкли слушать качественную музыку Вагнера, Бетховена и Джеймса Ласта, поэтому ее они автоматически сбросили со счетов. Время от времени я видел ее тихо плачущей в своей комнате, от грусти, а не от счастья. Очень редко, дружелюбный старичок, спасшийся от Холокоста, подходил к ней после концерта. Они обычно просили автограф и приглашали на сретение субботы или просто на кидуш[27]. Ничего интересного не происходило в ее жизни, поверь мне, ни внимания, ни прессы, ни даже легкого общественного интереса.

Немцы отдали всю любовь Тахкемони, а Ханеле осталась в тени. Я скажу тебе почему: потому что Ханеле была прекрасна как нескромный сон, поэтому любить ее было банально, признак ординарного человека. Что же касается Тахкемони, он выглядел как гиппопотам, и поэтому любовь к нему сразу превращала человека в суперсострадательную, великодушную и терпимую жопу. Христиане такие глупсы, они думают, если полюбят какое-нибудь убожество, сразу станут великими как Христос. Потому-то Тахкемони и стал суперзвездой в Германии. Немцы таки увидели в нем скоростной экспресс из ада в рай невинности. Понял, что я имею в виду?

Хотя я точно знал, что Тахкемони просто вонючая жопа, я ничего не говорил вслух, он таки приносил мне кучу денег и вел себя по отношению ко мне очень уважительно. И поверь мне, уважение гораздо важнее всего остального. А мы просто купались в престиже, кто может требовать большего. Два года мы крутили одну и ту же программу ежевечерне по городам и весям Германии и Европы.

Тахкемони, который изначально был жирной свиньей, становился все толще и толще. И одновременно росло его самомнение до гигантских размеров... Поверь, он стал меня доставать всерьез. А сразу после войны 56 года он стал слишком много себе позволять. Однажды сразу после концерта он сказал мне, что хочет поменять весь репертуар, потому что чувствует, что не реализует свой певческий потенциал. Это совсем никуда не годилось. Он стал обвинять меня, я мол попусту растрачиваю его дивный голос и злоупотребляю его интеллектуальными правами. Вот ведь вонючая сука — и вправду решил, что шоу держится на нем. Отдышись, гиппопотам гунявый! Я уже имел опыт работы с артистами и понимал, что это добром не кончится. Я понял, что если не пресечь сейчас эти происки, он доведет меня до мегапроблем.

Я искал немедленного решения. Сложил один плюс один и ждал, пока цифры сами замелькают в моей голове но ничего не произошло. Я увидел лишь цифру два, одиноко застывшую посреди моего сознания. Проделал это еще раз, один плюс один, много-много раз, пока цифры не побежали в моей голове, как фольксваген-«жук» по автобану Франкфурт—Мюнхен. Честно сказать, убить его было просто, уж больно крупная мишень, но никакого удовольствия. Легко задавить его грузовиком и расплющить на хрен его уродскую физиономию, поверь мне, это недорого стоит, но слишком уж просто. Другой вариант был — скинуть его с крыши высотки или с моста, чтобы пробил дыру в земной коре, но и в этом не было настоящего удовольствия. Как по мне, приятно отомстить с позитивными намерениями, как-нибудь по-настоящему элегантно. По-чистому, чтобы я выглядел благородно, а он—как кусок дерьма, педрила и явный дрозофил, потому что таким он и был на самом деле. Я решил спланировать нечто специально для него, решил сфабриковать обвинение в насилии над детьми, выставить его сексуальным маньяком, ну то, что сегодня называется «педофил». Он сядет в тюрьму, а я буду стараться вытащить его, но, к несчастью, безуспешно.

13

Дани

Потом я очнулся в светлой гримерке, напротив обычного зеркала для грима с маленькими яркими лампочками по периметру. В глаза бросался синеватый цвет физиономии, покрытой свежими кровоподтеками и глубокими царапинами. Остатки моего смятого горна

лежали тут же на столе. Верите или нет, но Аврум был на седьмом небе от счастья. Пожалуй, я ни разу не видел его таким довольным.

Он стоял и вопил: «Ты — гений, Дани, мабрук![28] То, что ты сегодня сделал, люди будут учить на курсах рок-н-ролла. Ты создал интерактив. Ты поступил как царь Давид, что шел по морю Галилейскому аки посуху!»

Я догадался, что он имеет в виду Христа, но никак не мог понять, что я сделал особенного. Кончиками пальцев я осторожно коснулся губ и передних зубов, чтобы удостовериться, что все на месте. Без передних зубов можно было забыть о музыкальной карьере. С облегчением обнаружил, что зубы более или менее в порядке. Губы распухли, но и тут серьезных травм не было. Я понял, что через неделю-другую смогу снова играть на трубе. Аврум не мог остановиться, той ночью он веселился вовсю....

«С сегодняшнего дня каждый раз, когда дойдет до соло кастаньет, ты шваркаешь свою трубу об пол и плющишь в лепешку. Потом крушишь ее с таким видом, будто говоришь: плевал я на ваши сраные деньги. Ты разводишь руки в стороны на манер древнего пророка из Библии, ну так, будто ты прям сейчас вознесешься ко Всевышнему на небо. А дальше ты делаешь вот что: ходишь по головам. Ты топчешь их мозги до тех пор, пока у них дым из жопы не повалит».

Я не понимал, чего он так завелся, но в то же время, зная его достаточно близко, догадывался, что у моего поступка были чисто материальные, практические перспективы.

Он попробовал поделиться своей продвинутой нумерологической философией с доктором и медсестрой, которых вызвали из ближайшей больницы. Он говорил, что числа бегут в его голове на манер счетчика на бензоколонке или как в большом компьютере со множеством перфокарт. «То, что произошло сегодня, — это не попса, это греческая мифология. Он Гераклит, Эвкалипт...» Он клялся, что видит так много прибыли, которую принесет мой новый ход, что банки лопнут, когда он вложит туда деньги. Было что-то притягательное в его примитивном поведении. Несмотря на разбитую рожу, сломанные ребра и смятую в лепешку любимую трубу, он заставил меня улыбнуться. Я думаю, что он сумел поддержать мое счастливое недоумение минут пятнадцать-двадцать, а потом я вспомнил; а вспомнив, был готов на убийство от отчаяния.

«Где она?» — кричал я.

«Где — кто?» — отвечал он.

«Где она?» — повторял я.

«Что, черт возьми, с тобой происходит? Ты что, опять свихнулся? Совсем тему забыл? Где — кто?»

Я вскочил, оттолкнул медсестру и вылетел за дверь, хотел вернуться в концертный зал. Когда я распахнул дверь, то почти ослеп от дюжины одновременных фотовспышек. Там было полно народу, полицейские, операторы, журналисты и поклонницы. Я немедленно захлопнул дверь. Не думая ни минуты, схватил стул и бросил его в закрытое окно. Стул разбил стекло, и я вылетел за ним в темноту. Слава Богу, что гримерка находилась на первом этаже; прыгая, я и понятия не имел, как высоко мы находимся. Через мгновение я лежал, уткнувшись лицом в черную уличную грязь в самом центре манчестерского даунтауна.

Я решил бежать от Аврума, фотографов, психованных поклонниц — старых и молодых. Я освободился. Я стал свободным человеком.

«Где ты?!» — кричал я посередине улицы. Бежал, не зная куда, но точно зная зачем.

«Где ты?! Вернись ко мне!»

Мой английский на тот момент оставлял желать лучшего. Все что я знал — это названия классических американских джазовых композиций и еще несколько ходульных фраз, подхваченных из кино. Я искал ее на улицах Манчестера, крича: «Изысканная Дама, где ты? Разве ты не знаешь, что есть любовь? Это начало прекрасной дружбы!»[29]

Я понимал, что меня ищут, знал, что меня не так уж сложно найти. Я был единственным живым человеком на безлюдных улицах. Я был единственным в белом с брильянтовой искрой костюме, вывалянном в грязи. Единственным в туфлях аллигаторовой кожи. Единственным с лицом в синяках — и вообще единственным идиотом, орущим: «Где ты? Разве ты не знаешь, что есть Любовь?» с сильным ивритским акцентом.

После часа изматывающих и бесплодных поисков, меня, все еще исходящего криком, подхватили с двух сторон два сделанных под копирку мордоворота, видимо, братья или даже близнецы, в старомодных темно- вишневых костюмах, устрашающей внешности. Они не общались между собой, со мной тоже не пытались заговорить. Молча, они грубо затолкнули меня на заднее сиденье красного «морис майнор», а сами уселись сверху. Думаю, они придавили меня, чтобы я не видел, куда меня везут. Может, они хотели меня наказать или проучить. В любом случае не думаю, чтобы это было сделано по сексуальным мотивам, ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Водитель завел машину, и уже через секунду мы двинулись. Ехали быстро; я бы сказал, что водитель хорошо знал дорогу. Спустя двадцать минут и множество срезанных углов, машина затормозила. Как ни мало было поле моего зрения между двумя задницами, я все же разглядел кучу фотографов и полицейских. Машина не остановилась; мы проехали еще сотню метров, повернули налево и еще раз налево, во внутреннем дворике машина остановилась. Мои похитители надели мне на голову плотный джутовый мешок и вывели из машины. Протащили вверх по лестнице восемь или девять ступенек. Мы вошли в дом — я почувствовал, что дождь и ветер прекратились. Даже сквозь мешок я чуял запах прогорклого масла.

С меня сняли мешок. Мы стояли в большой темной комнате. Тут я сообразил, что мы вошли через черный ход на кухню отеля. Передо мной стоял Аврум, я узнал его приближающийся силуэт. Когда он подошел вплотную, близнецы отпустили меня и отступили на шаг. Жестом Аврум показал, что они могут идти. Они свалили.

Когда они удалились, Аврум тепло меня обнял, похлопал по спине и пообещал, что все будет хоккей.

14

Аврум

Я пошел к Кодкоду и сказал ему: «Присядь и послушай: у нас большие проблемы». Но ему не надо было садиться, а мне не надо было ничего рассказывать, потому что он все знал и так. Сокращая предисловие, я сразу сказал Кодкоду: «Ты знаешь Тахкемони, все говорят, что он...»

Я уважал Кодкода и Агентство Длинной Руки и поэтому постеснялся употребить крепкое выражение, но Кодкод заорал: «Что случилось, Аврум, с каких пор ты стал стесняться?!»

Ну я таки сказал: «Он пидор, он любит, когда его натягивают сзади, как собачку в парке, он педрила».

Кодкод кивнул; другими словами, он призвал меня успокоиться и продолжать. Ну я тогда предложил продвинуть этот собачий вальс чуть дальше. Напомнил, что через две недели у нас запланирована десятидневная благотворительная акция в Кфар Жалость, спецшколе для сирот-инвалидов и умственно отсталых детей. Не знаю, или вы знаете, что для звезд шоу-бизнеса очень важно притворяться обыкновенными людьми. Понял, да? Поскольку мы так весело проводили время в поездках по всему миру, было совершенно необходимо убедить наших братьев и сестер в Ифаиле, что Бамби и Бамбина — люди добрые и сострадательные.

Мой план был прост: я сказал Кодкоду, что мы распространим несколько ужасных историй про сексуальные контакты Тахкемони с юными дебилами. Я думал, что мы можем немножко заплатить родителям за сотрудничество и своевременную поддержку. Как только настанет назначенный день, в деревню приедет полиция с обвинениями в эксплуатации несчастных детей, разврате и педофилии. Они заберут его прямо на месте, и мы никогда больше не увидим жирную вонючую рожу этого дрозофила. Полиция расскажет прессе, что его деяния выходят за рамки воображения, психологи будут рассказывать по национальному радио о юных жертвах, в душах которых остались неизгладимые шрамы, а социальные работники будут прилюдно рыдать, избегая подробностей.

Я тебе точно говорю, люди и вправду сильно ненавидят педофилов, и они правы, потому что трахать детскую невинность — это за гранью добра и зла. В один день мы смогли раздавить Тахкемони как мерзкого черного таракана. Вся пресса, полиция, члены кибуца, его семья, женские маргинальные организации плевали в. него и проклинали на все лады. Поверь мне; даже когда ему придет время освободиться из тюрьмы, через сто пятьдесят миллионов лет, даже и тогда ему будет некуда пойти.

Берд: Аврум, скажите пожалуйста, вы никогда не испытываете угрызений совести?

Аврум: Поверь на слово, моя совесть в полном порядке, вот сердце и почки шалят немножко в последнее время. И вообще, чего я должен испытывать угрызения?

Берд: Вы сфабриковали фальшивое обвинение и засадили в тюрьму невинного человека. Это самый отвратительный гомофобский заговор, о котором я только слышал.

Аврум: Закрой поганый рот. Ты вонючая тыква! Мы тут говорим о благополучии нашей страны и о праве еврейского народа на существование. Вонючие зануды вроде тебя не способны понять такие тонкие и сложные материи! А если этого недостаточно, то напоминаю, ты обещал мне больше не вмешиваться в историю моей жизни. Вместо этого ты всюду суешь свой грязный сопливый нос. Ты мне надоел, иди к черту. На чем я остановился... Дир Балак[30], в последний раз...!

ПАУЗА

В любом случае, Кодкод пришел в восторг, в шпионском мире они просто обожают кого-нибудь подставить по-крупному. Он сказал, что это будет дешево и сердито, и обещал прикрыть тылы в течении двух дней. Тогда все было чертовски просто, поскольку все на свете объединились против этих мерзких долбоебов. Длинная Рука, полиция, пресса, Партия, профсоюзы, суд и простые граждане — все встали под знамена еврейского правосудия и любви, не то что теперь, когда одна долбанная приватизация. Я тебя спрашиваю, зачем приватизировать? Теперь они хотят приватизировать систему здравоохранения, это что — освободить докторов от пациентов? Поверь, раньше они хотели освободить пациентов от болезней.

На следующий день Кодкод пришел в мой офис в Тель-Авиве и сказал по секрету, что все улажено: «Действуй по плану, ключи в зажигании». Это значило, что он уже заплатил родителям, полиции и судье, и успел поговорить с детьми.

Не помню, говорил ли я раньше, что очень люблю детей. Изредка мне даже становится грустно оттого, что у меня нет своих детей. Но ты знаешь, я посвятил свою жизнь моему народу. Нельзя везде поспеть. Мы хотели развеселить детишек, так мы исполнили весь этот глупсный детский репертуар с идиотской хореографией: «Сели, встали, хлоп-хлоп-хлоп, вертим попой, скок-скок-скок», и детки были так довольны, что делали всю эту муть одновременно с нами. Ну, ты знаешь, как это: сели-встали-хлоп-хлоп-хлоп — и завертели своими аппетитными круглыми попками.

Ханеле была очень умела с детьми. Учти, что она была уже в том возрасте, когда у женщин щекочет между ногами, так им хочется затяжелеть. Ну, она играла с ними как с собственными детьми. Она их - целовала и все делала вместе с ними: садилась, вставала, смеялась и плакала сразу. Однажды, я помню, посмотрел на Нее и увидел слезы в глазах. Я тебе говорю, она была девушкой чувствительной и эмоциональной.

Хочешь услышать самое смешное? Даже Тахкемони, эта жирная свинья, был умел с детьми. Ну, знаешь, что я имею в виду: пидор, полный человеческого тепла, он играл с ними, смешил, подбрасывал их в воздух и даже не забывал поймать. Я сильно впечатлился. Даже сказал себе очень тихо, чтобы никто не слышал: «Смотри-ка, Аврум, этот кусок дерьма, Тахкемони, пока развлекается в свое удовольствие, но пройдет несколько дней и его жирная задница будет гнить в тюрьме». Я обошелся с ним жестко, потому что он меня достал. Но дело было не в личной обиде: он поставил под угрозу важную шпионскую деятельность. Давай я тебе еще феньку подкину. Соломинка, которая сломала спину верблюду.[31] В последний вечер, всего за двадцать четыре часа до того, как мы собирались низвергнуть его в ад, он пришел ко мне и говорит: «Аврум, нам надо поговорить». «Говори», — сказал я ему, а он: «Это очень личный разговор. Давай поищем тихий уголок?»

Так мы отошли подальше и он говорит: «Мы уже несколько лет работаем вместе. У нас были взлеты и падения. У нас были отличные времена и легкие разногласия. Я знаю, как много ты сделал, чтобы помочь мне достичь успеха, и я на самом деле очень тебе благодарен...

Поверь мне, я знаю всю эту актерскую дребедень вдоль и поперек: они лижут тебе жопу самыми ласковыми словами, а как только ты расслабишься, закроешь глаза и дашь их языку волю, тут они тебе засадят дрын и потребуют денег. Все, что они хотят, — это деньги, деньги и деньги. Плевать они хотели на чистое искусство и неподдельную красоту.»

Я его сразу прервал: «Тахкемончик, прекрати нести чушь и приступай к делу, пожалуйста, расскажи, что тебя тревожит». Он опять завелся с комплиментами и жополизством. Я заорал: «ТАХ-КЕ-МО-НИ!!!» Я начал тихо и постепенно набирал обороты, как реактивный самолет на взлете. Только после этого он испугался и зачастил как из пулемета:

«Я хочу денег, ты знаешь, я сын кибуцников, у меня нет ничего, я совершенно одинок в этом мире, я хочу осесть, остепениться, я знаю, что в этом проекте есть деньги, и немалые...

Как будто я не понимал, к чему он клонит. Я перебил его: «Почему ты столько времени молчал? Человек должен говорить, Тахкемончик. Тебе сегодня повезло». Я согласился с тем, что он должен получать больше денег. Я сказал, что уже целый месяц думаю о том, как бы вручить ему кругленькую сумму на обзаведение. Можешь считать, что мы обо всем договорились. Обнял его и сказал, что все будет хоккей. Хотя я прекрасно знал, что всего лишь через двадцать четыре часа его посадят на всю оставшуюся жизнь, вот тебе и обзаведение. Секи, в этом весь Аврум, я преисполнен сострадания к ближним, поэтому и дал ему последнюю ночь надежды.

На следующий день, после обеда, мы как раз закончили возиться с детишками и персоналом и подошли к автобусу, на котором должны были вернуться в Тель-Авив, как возле нас остановилась полицейская машина. Три полицейских вышли из авто и подошли к Тахкемони. Очень вежливо попросили его проследовать за ними в участок.

Он начал немедленно визжать как вонючий обиженный попугай: «В чем дело? Это провокация! Я ни в чем не виновен!»

Тогда полицейские сказали ему, что поступило несколько жалоб на его неадекватное поведение в отношении детей, включая сексуальную эксплуатацию и принуждение к занятию содомией. Один полицейский сказал, что он имеет право хранить молчание, но вместо этого Тахкемони заорал как девчонка: «Аврум, спаси меня, это ошибка, заговор! Это все сплошная ложь!»

Я хохотал в душе. Хохотал? Да я просто рыдал от смеха. Он мне будет говорить, что все это сплошное вранье? Конечно вранье, я сам его придумал. Но я не подал виду. Я притворился, что всецело на его стороне, сцепился с полицейскими, толкал их, пытаясь вмешаться, я клялся и божился, в общем, мешал им честно выполнять свою работу. И все выглядело так, будто я полностью на стороне бедного Тахкемони. А он рыдал как баба, может, уже понимал, что ему каюк.

С утра я первым делом пошел в участок, чтобы ободрить бедного Тахкемони. Он был раздавлен. Я обнял его и пообещал, что максимум через неделю он выйдет отсюда, я все устрою. Я сказал, что поговорю с судьей, заплачу родителям и, если надо, растворю мерзких детишек в чане с кислотой. Хлопнул его по плечу и сказал, что вскоре все будет опять хоккей.

15

Дани

В двадцать минут десятого коридорный постучался в дверь и разбудил меня. Тем утром я чувствовал себя особенно паршиво, больше всего мне хотелось умереть. Тело было как один сплошной синяк. Когда я раздевался прошлой ночью, обнаружил еще множество кровоподтеков на самых нежных частях тела. Даже яйца были лиловые, представляете? Эти чокнутые дуры специально постарались. Думаю, что все это произошло после того, как я потерял сознание, не могу припомнить, чтобы меня там щипали.

Я крикнул коридорному: «Проваливай!» но он упорствовал: «Простите за беспокойство, г-н Зильбер, но я принес вам очень важное личное письмо».

Я сразу понял, что письмо имеет отношение к ней. Я вскочил с кровати и поспешил к двери. За дверью стоял прыщавый английский парнишка в дурацкой викторианской форме. Он держал поднос с полным английским завтраком. Поблагодарив его, я добавил, что чашки кофе было бы более чем достаточно. Взял три утренние газеты и запечатанный конверт на мое имя. По дороге обратно в постель я успел отметить, что все три газеты отдали первые полосы моему вчерашнему хождению по головам. Я скользнул в постель, отгородился толстым одеялом от всего мира и вскрыл конверт. Внутри было коротенькое письмо, написанное на стандартной гостиничной бумаге. Должно быть, его написали ранним утром в холле отеля. Вот оно; с тех самых пор я вожу его с собой. Вот здесь, в футляре от трубы:

Дорогой мой Дани,

мне очень стыдно за вчерашние события. Я знаю, что с нашей встречи во Франкфурте, 18 месяцев назад, ты беспомощно ищешь глазами в толпе. Только вчера я поняла, что ты ищешь меня. Я должна признаться, что часто посещаю твои концерты, но, даже когда меня там нет, — пожалуйста, поверь мне, — мысленно я нахожусь с тобой. Я хочу, чтобы ты знал: я боготворю тебя и преклоняюсь перед твоей музыкой. Твоя музыка позволяет поверить, что в этом мире еще остались добро и сострадание. Позволь признаться. Я тебя люблю. Я хочу быть с тобой. Я хочу быть твоей женщиной, но, к несчастью, сейчас это невозможно. Я занимаюсь любовью с твоей трубой, снова и снова проигрывая твой последний альбом.

Когда я слушаю «Тягу тоски» я приближаюсь к пониманию сути вещей. Я плачу часы напролет. Ты мне нужен. Каждую ночь я молю Бога о том, чтобы ты был готов, когда придет время.

Любящая тебя Эльза

Я не мог понять смысл письма, поскольку, как я уже говорил, мой английский в те времена оставлял желать лучшего. Я уловил только, что ей понравилась «Тяга тоски», на сочинение которой меня вдохновило ее краткое явление в моей жизни.

Я позвонил в номер Аврума. Он ответил проснувшимся деловым голосом. Ему пришлось отменить и отложить концерты на ближайшие две недели. Мы, естественно, не могли выступать, пока мое лицо не придет в свою обычную форму или хотя бы пока губы не перестанут кровоточить и уменьшатся до натуральных размеров. Можете догадаться, что отмена концертов влекла за собой заметные финансовые убытки. Речь идет об отелях и полетах, концертных залах и зарплате техническому персоналу, аренде звукоаппаратуры ну и так далее... Я все это понимал, но тем не менее попросил Аврума срочно зайти ко мне в номер. К моему величайшему изумлению, он явился немедленно, раньше, чем я успел положить трубку на рычаг телефона. Выглядел он еще озабоченнее, чем обычно, и вплотную подошел к кровати, чтобы лучше понять мое состояние. Я молча протянул письмо. Он сразу отреагировал: «Где ты его взял?»

Я сказал, что его принес посыльный вместе с завтраком.

«Эти кретины англичане мало того, что они водят машину по другой стороне, так они еще полые идиоты, глупсы, и языку них дурацкий. Я же им сказал вчера на прекрасном английском, черным по белому, чтобы все письма и звонки переводились к Авруму в двести второй номер!»

Он подошел к маленькому столику у окна и набрал номер консьержа:

«Привет, это регистрация?.. Ты, сраный ублюдок, ты хочешь свести меня с ума. Сейчас я приду и накостыляю по твоей худой вонючей белой жопе. У меня мозги закипают от злости. Что ты говоришь?.. Не морочь мне голову!!! Я же ясно сказал: все письма для Дани идут Авруму, номер двести два, так какого черта он получает с утра письмо с посыльным? Ты вонючий остолоп, стой, где стоишь, я спускаюсь вниз, чтобы напиться твоей крови!»

Аврум замолчал на пару секунд. Наверное, он позволил консьержу сказать что-то в свое оправдание. Я уловил, что Аврум не очень врубается в то, что ему ответили. Вскоре, он совсем потерял нить разговора. Он стал часто моргать, лицо вытянулось и рука потянулась вверх, за голову. Я уже видел такое. Медленно он выставлял ногу вперед и начинал раскачиваться, как заправский боксер, выбрасывая смертельные хуки в лицо воображаемого противника. Когда стало совершенно ясно, что еще секунда — и он пошлет противника в глубокий нокаут, он заорал в трубку: «Кус март абук[32] ибн ослиная жопа, долбанный английский дрозофил!»

Берд: Что Аврум имел в виду под «дрозофилом»?

Дани: А вы спросите Аврума. Насколько я знаю, мухи-дрозофилы частенько служат материалом для опытов по генетике. Хотя в его словаре слово «дрозофил» означало самую низкую ступень сущего.

Тем утром Аврум был зол, уж я-то знаю. Он бросил телефонную трубку с такой силой, что ни сам аппарат, ни столик, на котором он стоял, не могли быть больше использованы по назначению.

Сделав глубокий вдох, он посмотрел на меня. Внезапно его лицо осветилось улыбкой и по нему скользнуло выражение глубокого удовлетворения. «Эти англичане с их апатичным характером иногда просто выводят меня из себя, но вообще они славные ребята. Я на самом деле люблю Англию, даже погода здесь не такая плохая, как принято считать. Дани, друг, как ты себя чувствуешь? Что я могу для тебя сделать? Уалла ахи[33] на тебя больно смотреть, ты выглядишь как индийская «скорая помощь»,

Я заявил, что хочу, чтобы она была со мной, и указал на письмо. Я не мог больше жить без нее. Я просил ее прекратить эту бесконечную погоню. Сказать по правде, очень стесняюсь вообще говорить об этом, но я плакал. Аврум попросил взглянуть на письмо. Он сказал, что хочет увидеть своими глазами это выдающееся письмо. Я дал ему письмо, и он начал читать:

«До...ро...гой...мой...Да...ни....м...не...оо....чень....с ты...дно...за

Он читал по складам, как пятилетний. Еще не прочтя первое предложение, он окончательно выдохся. Взрослый человек попросту не умел читать — другими словами, он был абсолютно безграмотным. Раз уж я признался, что плакал тогда, добавлю, что, слушая его мычание, я захлебнулся рыданиями ещё пуще. Меня просто душили слезы. И этот человек управлял моей жизнью! Я был раздавлен.

Аврум заметил, что я захлебываюсь в слезах. Он прекратил чтение и сказал: «Дани, что ты так разволновался, черт возьми? Ты что не соображаешь, что сидя здесь и рыдая как вонючая баба, ты ничем себе помочь не можешь? Уалла, давай налаживай жизнь, пойди вон, прошвырнись за покупками в торговый центр. Поверь мне, это наладит тебе мозги. Сейчас, пока у тебя рожа как после аварии, самое время для прогулок: узнать тебя невозможно».

Я ответил, что плевать мне на покупки.-Я показал на письмо и повторил, что хочу только ее и ничего больше.

Он посмотрел на письмо и сказал: «Ты что, глупс? Мозги совсем расплавились? Ничего в этом дурацком письме нет. Из-за одной несчастной мокрощелки ты устраиваешь все это безобразие?.. Я сейчас выйду на улицу и через пять минут вернусь с дюжиной девочек, которые оттянут тебя по самые уши за пятнадцать секунд... Настоящий мужик девок не любит, он их пользует. Ты должен трахать их конвейером, по очереди. Пойди умойся и прогуляйся, подыши свежим воздухом. Отдохни, напиши какую-нибудь музыку. У тебя это лучше всего получается».

Я был в ярости. Как он позволяет себе разговаривать? Как он себе позволяет произносить вслух название самой сокровенной части ее тела? Это было возмутительно, но я понял, куда он клонит. Он знал, что есть женщина, чье появление разбило мое сердце, он знал о моих страданиях и поисках и, главное, он понимал, что все мои последние композиции были написаны под влиянием воспоминания о той женщине. Он хотел видеть меня вечно алчущим любви, он любил меня печальным, тоскующим и страдающим.

16

Аврум

Берд: Доброе утро, г-н Аврум. Как поживаете?

Аврум: Иль хамду лила.[34] Не жалуюсь.

Берд: Прежде чем приступить, я хочу поделиться сомнениями, которые мучают меня с нашей прошлой встречи.

Арум: Йалла, почему бы и нет, ты всегда можешь открыть сердце старине Авруму.

Берд: Хорошо, с чего начать? Это не так-то просто... Хорошо, я попробую. В истории, которую вы мне рассказываете вот уже больше двух месяцев, есть явные свидетельства аморального поведения и даже криминала. Точнее сказать, два эпизода: история убийства товарища Тощего и ложное обвинение против Эяля Тахкемони, который был совершено невиновен — тревожат мою совесть и не дают спать по ночам. Я проверил: имя Тахкемони осталось опороченным. Прошли годы с тех пор, как его нашли повешенным в тюремной камере, но его по-прежнему считают насильником и педофилом. Учитывая, что он был невиновен, я столкнулся с серьезной моральной дилеммой. Если я промолчу, то стану соучастником уголовного преступления.

Аврум: Великолепно. Не вижу никакой проблемы.

Берд: Проблема в том, что я не могу молчать.

Аврум: Ты, жопа, очнись, разве я просил тебя молчать? Разве я вообще просил тебя о чем-нибудь? Это ты все время о чем-то просишь. Если ты сам еще не догадался, то я скажу тебе в лоб: мне по барабану, стучи или молчи. Расскажи хоть всему свету, что Тахкемони был непорочной пиздой. Расскажи всему свету, что Тахкемони сел в тюрьму в результате сговора, что его погубили во имя всеобщего блага и Длинной Руки. Расскажи всем, что и Тощий погиб примерно из-за этого. Они все стояли на пути великой идеи. Они не вписывались в планы национальной безопасности и вообще в светлое будущее еврейского народа. И если ты и теперь не догадался, я тебе скажу. Я сижу здесь за решеткой и окончу свои дни в тюрьме ровно по той же причине. В некий момент времени я тоже не вписался в чужой план. Усвой простые истины: во-первых, главное в жизни — вписаться в правильный план. Во-вторых, плевать я хотел на то, что говорят у меня за спиной.

Берд: Вам плевать на то, что вас будут называть убийцей?

Аврум: Ну вот ты опять заладил: «Убийца». Все, что я когда-либо сделал, было в рамках защиты государства и во благо еврейского народа. В отличие от тебя, я люблю своих братьев и сестер. Надо понимать, что, убивая изредка одного, ты спасаешь сотни, тысячи, миллионы других — и даже шесть миллионов, если день выдался удачный. Наш мир так устроен, что иногда надо приносить жертвы. Ты и твои левацкие дружки не в состоянии это понять.

Берд: Достаточно. Можете считать вопрос закрытым. Я не хотел бы, чтобы вы думали, что я делаю что- то за вашей спиной. Давайте продолжим.

Аврум: Отлично. Как только Тахкемони загремел в тюрьму, окончился и дуэт «Бамби и Бамбина», не мог же я приставить к Ханеле Хершко другого дрозофила.

Берд: Почему?

Аврум: Потому, что немцы немедленно поняли бы, что мы нагло глумимся над их глубокими и искренними чувствами. Они бы поняли, что мы паразитируем на их доброте. Так я сказал Ханеле: «Отдохни. Поживи наедине с собой, сходи к своему раввину и попроси развода. Тебя никто не осудит, потому что Тахкемони оказался отвратительным сексуальным маньяком. Иди и найди себе нового мужа, рожай детей, устраивай жизнь, ключи уже в зажигании...» — ну, чтоб она понимала, что я и Длинная Рука оплатим все ее расходы.

Я решил, что настал подходящий момент начать все с чистого листа, сделать что-нибудь необычное. Я думал во многих направлениях. Съездил в Армейскую музбригаду, на разведку: кто, что, как? Какая из них самая хорошенькая? Как у нее обстоят дела с вокальными данными? Умеет ли она двигаться? Но даже в армии все пытались скопировать моих «Бамби и Бамбину». Я видел «Сиона и Сиону», «Плаца и Плацу», «Багет и Питу». Понял, в чем дело? Все они эксплуатировали тот же принцип магического смешения любви и отвращения. Я понял, что пришло время ломать устои и изобретать новые формы развлечений высокого класса. Душа просила высокого и культурного. Внутренний голос настаивал, что немцам понравится что- нибудь ультра-германское. Знаешь как говорят: «В Риме — будь румыном, а в Германии — германцем».

Я решил продемонстрировать немцам настоящего еврейского Вагнера. Композитора с горячим сердцем и добрыми намерениями. Так я пошел в израильскую филармонию в Тель-Авиве и попросил показать мне оригинального еврейского композитора, славного своей человеческой теплотой и любовью к людям. Они были просто счастливы и носились со мной как с писаной торбой. Я сидел в одиночестве на лучшем месте в концертном зале, и для меня исполняли новую симфонию юного, подающего большие надежды композитора Авиа- да Макиавелли. Поверь мне: если он композитор, тогда я — нейрохирург. Музыка была настолько ужасна, что мне хотелось сблевать. Все инструменты буквально воевали друг с другом, струнные спорили с ударными, а пианино пыталось переиграть трубу. Не музыка, а сплошной погром. Явный перебор для моих нежных ушей. Ты уже меня знаешь, я не могу молчать в такой ситуации, так я сказал, что музыка безобразна, но я готов дать им еще один шанс. Я спросил, нет ли чего-нибудь получше, чтобы музыка отражала чудесное возрождение еврейского народа. Через полчаса они уже готовы были исполнить другую симфонию — «Фанфары Кнессету Израиля» Игоря Бен-Авихайля, нового эмигранта из Туркменистана. Эта музыка была просто страшной. Барабаны грохотали как ракеты «Фау-2», струнные визжали как кошки, которых режут на шаварму. Поверь мне, стыдно сказать, но это была нечеловеческая музыка, она раздражала и угнетала. Выйдя из концертного зала, я заметил, что сгрыз все ногти на руках.

Я сказал им спасибо, не надо, не вижу у такой музыки никакого внятного будущего. Не музыка, а пустая трата еврейских усилий, еврейских денег, еврейского времени и, самое главное, еврейского гения. Про себя я подумал: вместо того, чтобы воевать с музыкальной гармонией, шли бы они лучше воевать с арабами или сажать эвкалипты в пустыне Негев или болота осушать.

Все это время я был близок к великому открытию, но оно играло со мой в прятки. Ни одна из идей не могла раскрутить счетчика в моей голове, даже если и появлялась завалящая какая циферка, то она бессильно висела в пустоте как после инфаркта.

Я пребывал в скверном настроении целых шесть месяцев, тупо ходил в тель-авивский офис и пялился в стенку. Приходил каждое утро в половине десятого и включал вентилятор: что-то же должно шевелиться. Потом сидел за столом и пил чай с лимоном. В полдень я выключал вентилятор, закрывал контору и шел обедать в кафе «Касит»[35]. Я здоровался с богемными артистами и радикальными поэтами — завсегдатаями кафе, — просто чтобы не терять контакта с людьми, которые двигают вперед культуру. Заказывалschnitzel mit kartoffel, лимонад и салат «Здоровье». Потом возвращался в офис, и, как и в первой половине дня, включал вентилятор и пил чай с лимоном, часами разглядывая пустые стены.

Ничего не происходило. Я был наедине с собой и переживал собственный Холокост. Мой мозг был сух как пустыня Сахара. Я уже видел собственный конец; я понял, что утратил нюх, моя изобретательность исчезла. И вот, когда я уже был готов сдаться, в дверь осторожно постучали. Я заорал: «Войдите!» так громко, как только мог, чтобы скрыть свое депрессивное состояние. У меня железное правило: «сор из избы не выносить», т.е. посторонние люди не должны знать о моих проблемах. В комнату вошел молодой человек, он ступал осторожно, как новорожденный жираф.

Это был такой доходяга с короткими волосами. Говорю тебе, он ступал как новорожденный козленок. Дошел до середины комнаты, остановился у моего стола и сказал: «Здравствуйте, г-н Штиль. Мое имя Даниэль Зильбербойм, но все зовут меня просто Дани Зильбер. Я трубач-солист в Оркестре Вооруженных сил Израиля. Через две недели меня демобилизуют, и я хотел поинтересоваться, нет ли у вас работы для меня здесь или за рубежом?»

Как и многие другие, он ошибочно считал, что я управляю множеством коллективов, гастролирующих по всему миру. Он думал, что как только он войдет в мой офис, я сразу почувствую острую нужду в новорожденном трубаче-доходяге. Но я был добр к нему. Только чтобы не рушить его фантазии я задал ему несколько глупсовых вопросов о музыке. Я знал, что все музыканты любят Вагнера и Рахманинова, поэтому я спросил, доводилось ли ему когда-нибудь играть «48-й концерт Вагнера для трубы и оркестра». Я подумал, если Вагнер так велик, как о нем говорят, наверняка он написал и концерт для трубы. Так он сказал, что больше понимает в черной американской музыке, а о концерте Вагнера для трубы он не слыхал. Я ответил, что, разумеется, Вагнер написал концерт для трубы, и это одно из лучших и наиболее зрелых его произведений. Я даже сказал, что там посередине вступают скрипки. И чтобы звучать еще убедительнее, сымпровизировал что-то на месте: раз он никогда не слышал этого концерта, риск невелик. В мгновенье ока я стал выдающимся деятелем культуры вроде Тосканини или, на худой конец, Леонарда Бернстайна. Так мне выпало несколько минут славы и почета.

Я спросил, какую музыку он любит. Он сказал, что поглощен джазом, а жаль, сам-то я джаз ненавижу. Никак не пойму я эту музыку. Музыканты выходят на сцену и вываливают на невинную публику помойное ведро дурацких звуков, как будто наши уши — это городская свалка. По-моему джаз — это не музыка, а коллективное наказание. Когда я слышу этот кошмар, сразу начинаю злиться. Вообще черный цвет очень раздражает, если дело касается людей, и не спрашивай почему. К черным животным и автомобилям я отношусь нормально. Я спросил, чего он хочет добиться на музыкальном поприще. Он сказал, что еще не решил: с одной стороны, хотел бы быть известным джазменом, с другой — у него небольшие проблемы со свингом. А еще он сказал, что любит итальянскую музыку, серенады, тарантеллы, танго и югославские народные мелодии...

Веришь, как только он сказал «итальянскую», я опять увидел вращающийся барабан. Он произносил «ита», и я почувствовал шевеление, а уж когда вылетело «льянскую», цифры понеслись как из пулемета. На этот раз они были похожи не на счетчик бензоколонки, а на монитор ядерного реактора в институте Вейцмана в Реховоте. Когда он сказал «серенады» и «тарантеллы», меня захлестнула свежая волна крупных чисел. Я схватился за голову, боясь что она вот-вот взорвется. Цифры неслись как сумасшедшие. Казалось, что я сейчас отдам концы. Я парил в облаках, и волны щекотки пробегали по всему телу, застревая между пальцами ног. Внезапно я ощутил пощечину и открыл глаза. Он стоял передо мной и повторял: «Г-н Штиль, г-н Штиль, вы в порядке? Давайте, я вызову «скорую»?»

Все еще в шоке я заорал в ответ: «Никакого г-на Штиля, зови меня Аврум! Зови меня Аврум, зови меня Аврум, Аврум, Аврум!..» После этого я успокоился.

«Гол», — думал я про себя, Господь меня не оставил. Я опять мог думать творчески.

Он стоял в центре моего кабинета, такой доходяга, такой симпатичный козленок. Он поднял трубу к потолку, закрыл глаза и заиграл итальянскую песню. Звуки его трубы были прекрасны, как воркующие канарейки, а сама серенада была просто восхитительна. Звуки ладили друг с другом, от такой музыки уши наполнялись радостью. Песня бродила в моей душе, а потом поднялась в мозг. Внезапно ожили все болезненные воспоминания, копившиеся там с самого детства. Я увидел свою бабушку, да будет благословенна ее память, в Старом городе, в Иерусалиме. Я вспомнил, как она пела серенады на ладино, когда стирала белье в ручье Кидрон. Даже коллективная еврейская память о библейских событиях стала до ужаса реальной. Я увидел пророка Илью, который возносился на небо в темно-синем роллс-ройсе. Все эти видения были порождением его фантастической игры на трубе. Я подумал, что у этого доходяги-заморыша есть огромный мегаталант. Его звуки складываются в истории. Он сможет сыграть историю еврейского народа. Я остановил его и сказал: «Иди домой и напиши много сентиментальной музыки, наполненной болью. Через два-три месяца, когда будешь готов, приходи снова, и мы вместе решим, как продвигать твои произведения и игру». Меньше чем через неделю он снова пришел в мою контору и сыграл «Вдову у моря». Прочее — история.

17

Дани

Я небольшой знаток человеческой души. Мне не хватает простого понимания эмоциональных порывов, а в женщинах я полный профан. Женщины для меня загадка. Как вы догадываетесь, мне не хватало элементарной информации, чтобы понять ее непредсказуемое поведение. Я предпочитал думать, что она вовлечена в очень сложную систему отношений, или, что она серьезно больна и не хочет стать для меня обузой. Я развил еще одну версию: может статься, что она-то как раз совершенно здорова, а вот ее супруг хворает. Однажды я прочел в какой-то старой французской книжке, что

жены больных мужей иногда ведут себя странно. Будучи абсолютно чуждым всей этой области, я не мог проникнуть в ее мир. У меня не было никакой зацепки.

Берд: Каким же образом вы пришли к выводу, что ее муж болен?

Дани: Не знаю. Я был в отчаянии, и эта версия была самой удобной. Я должен был иметь хоть какую-то версию. Миша Бухенвальд, наш музыкальный директор, ставший моим ближайшим другом, говорил, что адюльтер может служить спасательной шлюпкой для супругов, когда их отношения терпят крушение. Он поделился со мной одной откровенной историей.

Это было во время войны 1948-го года. Однажды, по дороге на Иерусалим к нему подошел тойарищ из родного кибуца. Это был знаменитый генерал Иерахмиэль Гутник, самый орденоносный герой Израиля. Миша немало удивился, когда бригадный генерал Иерахмиэль отозвал его для разговора наедине. Вы понимаете, что генералы и аккордеонисты не часто общаются. Генерал сообщил Мише без обиняков, что Мишина жена Мирэль проводит ночи с товарищем Янкеле Тощим. Нечего говорить, Миша был ошеломлен. Товарищ Тощий был его лучшим другом.

Берд: Подождите минутку. Это тот самый товарищ Тощий Янкеле, которого потом убили палестинские террористы?

Дани: Вы отлично знаете свое дело. Да, это он. Генерал Иерахмиэль рассказал Мише, что ночь за ночью Мирэль выходила из их квартиры в жилом секторе и шла в учебку на другом конце кибуца. Генерал настаивал, что эта связь уже породила густой шепоток сплетен и несколько сальных шуток.

Миша признался, что его задело за живое. Его предала жена, и самое ужасное — его лучший тощий товарищ. Это была боль, которая зарождается в гландах ревности и метастазами растекается по всему телу. Целыми днями он рычал от злости и жаждал мести. Не мог сосредоточиться, его музыка пошла насмарку. Не раз он играл свои тарантеллы и мазурки слишком быстро, что приводило к колоссальным конфузам. Но, как часто случается в жизни, самые ужасные события ведут к самым позитивным результатам. Раз в три месяца Мишу отпускали на выходные в родной кибуц, и Мирэль встречала его с огромной любовью, восторгом и преданностью, подпитываемыми свежим чувством вины. На столе его всегда ждал свежеиспеченный яблочный штрудель. Когда они занимались любовью, она всячески старалась ублажать его; она стонала и подделывала оргазмы, только чтобы его порадовать. Со временем Миша стал рассматривать товарища Тощего как несущую опору его счастливого брака.

Но как вы, к удивлению, знаете, через несколько лет после войны товарищ Тощий был жестоко убит палестинскими террористами. Его изуродованное тело было найдено в мешке для грязного белья в апельсиновой роще под Нетанией. С тех пор все изменилось к худшему. Мишина супружеская жизнь вернулась к неприкрытой реальности. Когда он возвращался домой, его ждала стервозная жена, не было никакого штруделя и никаких поддельных оргазмов. Мало того, занимаясь любовью, она хотела кончать по-настоящему. Миша признался, что лишь изредка, когда все ее желания были удовлетворены, на лице Мирэль расцветала та прекрасная улыбка, которую он так любил. Миша пытался убедить Мирэль завести себе любовника, пока его нет дома. Он говорил, что она должна наслаждаться жизнью и не упускать момента. Он предлагал ей заняться с другим товарищем или даже с молодыми мор- пехами из патруля. Он даже познакомил ее с молодым французским волонтером[36], но она отвергла его с ходу. Потому что он гой[37].

Думая о Мишиной истории, я решил, что если моя возлюбленная замужем за человеком, который не обращает на нее внимания, болен или все время в разъездах, тогда я буду любить ее за нас обоих. Я так хотел поцеловать ее вновь, почуять ее запах, обнять ее за плечи, провести кончиком языка по ее бедрам. Я хотел производить волны бесконечной радости, которые скроют ее несчастье и боль. Я был уверен, что лишь я могу позаботиться о всех ее нуждах и решить все проблемы.

Послушайте, Берд, я не дурак—я знаю, что все эти мысли были пустыми мечтами. Я понимал, что они не имеют отношения к реальности. Каждую ночь, закрыв глаза, я развлекал себя часами, думая о ней. Во сне мы бесконечно занимались любовью, но по утрам я почему-то всегда просыпался один. В моих фантазиях ее сильные пятки оставляли синяки на моих ягодицах, ногти царапали спину, зубы до крови вонзались в мои плечи, но по утрам оказывалось, что лишь мои пижамные штаны желтели, как горизонт перед восходом.

Поначалу это был единственный способ справиться с гнойной раной, оставшейся в сердце после бесплодного ожидания. Я помню, что на определенном этапе я перестал по ней тосковать. Я научился жить с ее воображаемым образом. Она существовала в моих мыслях как духовная сущность. Я научился довольствоваться малым и не алкать лучшей доли. Каждую ночь после страстных ласк я ложился подле нее на спину. Иногда она клала голову мне на плечо, и я нежно гладил ее затылок, пока она не засыпала. Тогда же я перестал заниматься на трубе. Я потерял всякий интерес к музыке. Музыка превратилась для меня в набор случайных частот, звуков и ритмов. Она развалилась на множество случайных элементов. Мне кажется, что именно тогда я заинтересовался магией слов и поэзией.

Я рассказал об этом Мише, он очень расстроился. Он верил в мой музыкальный дар. Он считал, что в каждом поколении может быть только два-три музыканта, способных чувствовать музыку как духовный континуум, а не как композицию музыкальных элементов. Он считал, что я был одним из счастливчиков. По мнению Миши, такие музыканты, как я, могли проникнуть гораздо глубже грубой материи. Они сочиняли музыку, вдохновленные страданием души и обращались к чистым формам, игнорируя грубые кирпичи материи и набившие оскомину законы архитектуры. Миша упорно считал, что я — «гений». Он утверждал, что мне надо вернуться к простым чувствам, которые делали мою музыку необыкновенно душевной. У меня были смутные представления о том, что он говорит, но где было взять эти простые чувства? Я никогда не писал музыку с определенной целью. Я лишь мечтал о любви. Теперь я нашел свою любовь, она жила во мне, внутри моего сознания. Внутри моей собственной вселенной. Я жил в воображаемом мире и был счастлив, первый раз в жизни. Миша предостерегал меня, что если я не покончу со своей иллюзорной любовью и не вернусь в реальный мир, моя музыкальная карьера лопнет. Он говорил, что вскоре публика почувствует, что моя музыка утратила свою щемящую грусть. Я был полностью с ним согласен, но ничего поделать не мог.

18

Аврум

Спустя неделю он вновь пришел в мою контору и сыграл «Вдову у моря». Мои мозги оплавились и потекли, в голове мелькали фейерверки как в День Независимости Америки. Музыка была нежной и прекрасной и буквально сочилась болью. Гитлер — и тот бы заплакал. Я сразу понял: вот он, мой второй миллион (один- то я уже сколотил на «Бамби и Бамбине»). Я спросил, сколько струнных он планирует задействовать, и, прежде чем он спел ответить, добавил: «Сколько бы ты ни сказал, я подкину еще десять гулливерских контрабасов». Он был счастлив; он успел понять, что в музыке истинное страдание черпается из глубины, потому что басы отдаются вибрацией прямо в животе у слушателей.

Так или иначе, но я подумал, что теперь, когда у меня есть Дани, я должен придумать мега-проект, который не только поможет Израилю, но разом решит все проблемы еврейского народа. Как по мне, так сначала ты еврей и уже только потом израильтянин.

Берд: То есть для вас этническая принадлежность важнее гражданской?

Аврум: Это еще что? Вопрос на шестьдесят четыре штуки? «Кто хочет стать миллионером» ? Пожалуйста, не умничай. Я слишком устал от этого. Когда ты уже научишься не задавать дурацких вопросов и не сбивать меня с мысли?

Раз-два, и я заказал время записи в студии «Кошер Саунд», новом комплексе со звукозаписывающей аппаратурой в кибуце Кфар Стерео. Позвонил Мише Бухенвальду и велел ему вернуться в Тель-Авив немедленно, пока не поздно. Миша был нужен, чтобы написать оригинальную аранжировку, которая бы не портила нарождающегося стиля. Через три часа Миша вошел в офис и услышал, как Дани исполняет «Вдову». Он тут же расплакался, как ребенок, потому что эта песня навевала на людей грусть. Она просто выворачивала душу наизнанку. Ты не поверишь, но даже Ронен Бен-Цион[38] из Спецназа 101, плакал как ребенок, когда услышал эту песню. Он не мог остановиться и всем мешал, пока Жиртрест не заткнул ему рот лимонкой, а чеку спрятал. Только тогда он успокоился и перестал нервировать публику, отдавшуюся прелестным звукам трубы.

Через двадцать минут Дани перестал играть, а Миша перестал плакать. Со слезами на глазах он сказал мне: «Послушай, Аврум, это не музыка — это физика, это научное изобретение, акустическое чудо». Он немедленно понял, что дело тут не в скрипках. Предложил добавить американскую ритм-секцию и усилить кастаньеты, чтобы подчеркнуть латинский элемент в партии трубы. Он считал, что было бы здорово добавить женский вокал, чтобы усилить женственную сторону поэтической натуры музыки Дани.

Уилла ахи, этот Миша и не Миша вовсе, а какой-то Шостакович. Поверишь, он еще бормотал про себя о музыкальных деталях творческого аспекта, а-я уже говорил по телефону с Хаей Глушко, Симхой Робин Гуд и Ханеле Хершко и приглашал их принять участие в записи на следующей неделе. Я прямо сказал им, что это не такая уж большая работа — усилить женский аспект в партии трубы. На следующей неделе весь оркестр и девочки из подпевки собрались в студии. Тогда я впервые услышал эту композицию в полной аранжировке со струнными, ритм-секцией и подпевкой. Поверь мне, это было волшебство. Моя кузина пела такую серенаду во сретение субботы, снимая кастрюлю с праздничным обедом с плиты.

Но больше всего меня поразила одна вещь, когда я заметил — я думал, что грежу наяву. Знаешь, бабы, когда щекочет внизу живота, раздувают ноздри. В тот день в студии я посмотрел на девушек — они были страшно возбуждены, пели высокими голосами , как черные певицы из Детройта. Они прикрыли глаза и мгновенно потеряли контроль над собой. Они вращали бедрами без всякой нужды, чтобы продемонстрировать свои прелести и привлечь внимание Дани. А ноздри... тебе этого лучше не знать. Если бы ты увидел Симху Робин Гуд тогда в студии впервые, ты бы решил, что это маленький поросенок. Вместо миловидного лица на тебя смотрели две огромные раздувшиеся ноздри. Я тебе говорю, у этого есть научное объяснение. Это из-за кольцевых мышц. Женское тело сигнализирует мужскому, что готово к действию. Это не Аврум придумал, это элементарная женская биология, научно доказано. Я даже видел в тюремной библиотеке на прошлой неделе документальный фильм на эту тему. Обычно ноздри расширяются на ноль точка пять миллиметра. Короче, без микроскопа не заметишь. Но Дани был такой заморыш, а его музыка источала такое тепло, что девушки сразу влюблялись, и их ноздри становились похожи на сопла реактивного самолета.

Поверь мне, больно смотреть, когда бабы заводятся. Благословен Господь, не сотворивший меня женщиной. Как только мы сделали перерыв, все девки кинулись к Дани, чтобы выпалить свои девичьи клише: он, мол, играет замечательно, а им никогда особенно не нравилась труба, но теперь, когда они услышали его игру, все переменилось. Симха Робин Гуд по возрасту годилась ему в матери, но и она норовила отвести его в сторонку и урвать полный техосмотр или хотя бы беглую проверку уровня смазки. Как будто я не знаю, чего она искала по жизни. А Дани, ты не поверишь, он был настолько наивен, что сказал: «Я от всего сердца благодарю вас... Вы тоже прекрасно спели. Это была возвышенная задача, попытаться проскользнуть между вашими голосами-колокольцами». Вот послушай, это его лучший перл: «С такими девушками, как вы, я легко наберусь смелости и покорю континенты и океаны». Знаешь, Дани был тот еще простофиля он страдал от передозы образования. Он родился в Хайфе, а там они все умники и тряпки. Он выглядел, ну чистый симпатичный новорожденный кенгуренок. Наивный, он не понимал, что они хотели утащить его домой, запереть дверь и пользовать по крайней мере год, ну и кормить иногда, ему ведь много не надо.

Я видел это и прекрасно понимал, к чему мы идем. Как прежде, цифры завертелись в моей голове. Но на этот раз это было, черт возьми, высоко технологичное верчение. Я просто увидел много маленьких лампочек, которые мигали и светились как в огромном компьютере. Только единички и нули. Я тебе точно скажу, с Дани я стал двоичным человеком. Ты знаешь, как считать в двоичной системе? Ноль, один, десять, одиннадцать, сто... Ты должен поближе познакомиться с этой системой, забавная штучка. Не успел сказать «чек Робинсон», как у тебя уже миллион. Я подымал, что стоит этому дохлому, тощему дистрофику взять в рот трубу, как он становится секс-символом. Он был круче, чем Джеймс Дин. При виде его у девчонок начинало сосать в низу живота. Он делал их такими счастливыми и такими грустными, им хотелось плакать от счастья, как американским морпехам на Омаха Бич. Я сказал себе, круто, йа-Дани, если это твой путь, мы пойдем вместе и перевернем этот чертов мир. Я был счастлив. Я покинул студию. Вернулся в Тель-Авив. На улице Дизенгофа я пошел в салон «Исра-Франт Фрак» и купил ему белый костюм с бриллиантовой искрой. Потом пошел в магазин «Мойша Ботинок» на улице Алленби и купил ему остроносые туфли из кожи африканского аллигатора. Это был рок-н-ролл, и я не терял времени.

Я пошел к Кодкоду и сказал ему: «Все готово, через месяц мы сможем вернуться в Германию во имя нашей национальной безопасности».

Так он сказал мне: «Присаживайся», так я сел. Потом он сказал «Слушай», так я стал слушать. Только после этого он сказал мне: «Аврум!»

Так я сказал: «Что?»

Так он сказал: «Сейчас я расскажу тебе нашу величайшую государственную тайну. До сих пор ты думал, что помогаешь нам, но на самом деле ты все портил. И только сейчас начинается настоящее дело». Я сказал ему, только дай мне задание, потому что мое настоящее имя мистер Солдат Штиль. Он сказал, что с этих пор и далее он будет доставлять мне очень сонных людей, которых я буду прятать в футлярах от гулливерских контрабасов. Я сказал, почему бы и нет, если это полезно еврейскому народу, я спрячу даже слона в футляре от флейты.

Он был очень доволен, потому что сразу понял, что со мной можно иметь дело. Он сказал мне: «Как только ты приедешь в Германию, тебя найдет потрясающе красивая женщина, настоящая секс-бомба». Он пообещал, что я ее немедленно узнаю. Он предупредил, чтобы я не задавал ей глупсных вопросов, она все равно не ответит. Она отлично разбиралась в шпионском деле и в секретности. Он подчеркнул, что она буквально влюблена в свое дело и посвятила жизнь Длинной Руке. Я прямо сказал, что он может на меня положиться. И я сказал ему: «Ключи в зажигании!» — пусть помнит, что за все надо платить.

Часть вторая

19

Сабита Хофштетер, бывший агент Длинной Руки, 69 лет отроду.

Берд: Здравствуйте Сабрина. Признаться, вас было не так-то просто найти. Позвольте представиться. Меня зовут Берд Стрингштейн, я — историк, специализирующийся на автобиографических исследованиях. Я собираю личные воспоминания, связанные с возникновением еврейского государства. Имею все основания думать, что вы могли бы рассказать захватывающую историю. Я был бы рад услышать ее из ваших уст.

Сабрина: Позвольте сначала предложить вам чашечку кофе. У меня отличная итальянская кофеварка и превосходный бразильский кофе.

Берд: О нет, спасибо. Я только что пил кофе. Не беспокойтесь. Сделайте чашечку только для себя.

Сабрина: Уверены? Вы можете передумать. Будет лучше, если вы зададите конкретные вопросы, и я постараюсь на них ответить.

Берд: Мой метод исследования требует, чтобы субъект исследования рассказывал свою историю сам, абсолютно добровольно, при минимальном вмешательстве исследователя. Мне важно понять, как вы сами представляете историю собственной жизни. Как вы, Сабрина, относитесь к своему прошлому? Разные люди рассказывают одно и то же событие совершенно по-разному. Меня интересует ваша личная точка зрения, «рассказ Сабрины», именно ваш, а не общественный нар- ратив. В сущности, я хочу услышать от вас ответы на вопросы: где вы родились? Когда? Когда совершили алию?[39] Кем были ваши друзья? Я хочу договориться с вами о нескольких встречах. Наши отношения будут развиваться постепенно. Все будет происходить медленно, шаг за шагом. Вы научитесь доверять мне. Вы скоро сами увидите, что все не так страшно. Сначала это может показаться слишком трудным, но вскоре вам понравится.

Сабрина: Вам, может быть, это просто, но, к сожалению, должна вас огорчить, мне так не кажется.

Берд: Давайте попробуем, давайте начнем понемножку: Пожалуйста, назовите ваше полное имя. Ваша профессия? Где вы родились?

Сабрина: Идет, я попробую. Но никаких обещаний; я оставляю за собой право прерваться в любой момент, когда я сама захочу.

Берд: Договорились.

Сабрина: Меня зовут Сабрина, я бывший агент Длинной Руки. Я родилась в Бухаресте в тридцать первом. Мой отец был ведущим врачом в центральной клинике. Мать преподавала историю в Еврейской гимназии, светской сионистской школе. Я думаю, что наше финансовое положение было достаточно хорошим; мы ни в чем не нуждались и жили в просторной квартире в одном из самых приятных районов города. Мы были типичной румынской семьей верхушки среднего класса. Как и в семьях наших соседей, к нам ходили гувернантки и обучали нас с братом иностранным языкам, чуть мы вышли из пеленок. Позже меня учили фортепьяно, а Овидиу, мой брат, играл на скрипке. Таким образом, можно сказать, что я выросла в типичной буржуазной румынской семье.

Все изменилось с началом войны. Мы трое —Овидиу, мама и я — бежали на восток и в конце концов оказались в Сибири. Отец остался в Румынии. Он говорил, что как врач он должен исполнить свой долг перед обществом. Он обещал, что скоро нас нагонит, но нам не суждено было встретиться. Наши сбережения быстро исчезли, и вскоре мы остались совсем без копейки. Это был ужасный период, к которому мы были совершенно не готовы. Мать, чтобы спасти нас от голода, как могла, поднимала мораль советских людей. Каждую ночь она ходила в местный Дом офицеров. Она говорила, что поет там и танцует, но, хотя она никогда в этом не признавалась, я всегда подозревала, что иногда дело заходило и дальше. В сорок пятом мы вернулись в Бухарест. Как и всех евреев, нас встретили Далеко не радушно. Представьте, что вы идете по улице, а вслед вам льется нескончаемый поток проклятий и оскорблений. Врагу не пожелаешь. Как мать и предполагала, от нашего дома и имущества ничего не осталось. Отца там тоже не было. Мы больше никогда его не видели. Может быть, он нашел свою смерть в одном из этих ужасных лагерей, но также возможно, что он обрел лучшую жизнь где-нибудь в Америке или Австралии.

К концу сорок девятого, сразу после Войны за Независимость[40] мы приехали в Израиль. Мы поселились в Яффе, в доме, который выделило нам государство. Это был огромный арабский дом, владельцы которого бежали[41] за несколько дней до нашего новоселья. Вскоре после репатриации мать снова вышла замуж, на этот раз за Хаимке Иерушалми, отвратительного сабру[42], водителя автобуса. Каждый вечер он возвращался домой, шел прямиком в салон и разваливался всей своей волосатой тушей в кресле. Он почти не замечал нас, даже не здоровался. Вы, наверное, знаете, — сабры были довольно враждебно настроены к евреям, которым удалось спастись в Европе во время Холокоста. Они высмеивали наши привычки и говорили что мы — недочеловеки... О-ох, я что- то стала слишком много говорить, простите. Может, хватит?

Берд: Совсем наоборот. Вы великолепно и увлекательно рассказываете. Скажите, где вы закончили школу?

Сабрина: Давайте остановимся на этом; право, я не вижу смысла продолжать.

Берд: Зачем останавливаться — давайте вместе, я ведь на вашей стороне. Вы учились в старших классах в Израиле?

Сабрина: Ну хорошо. В пятьдесят первом году я закончила миссионерскую школу в Яффе. Для матери было важно, чтобы я продолжала учиться в школе и смогла развивать те культурные ценности, которые мы привезли с собой из Европы. Миссия была смешанной католической школой. Большинство учащихся были местные арабы из бедных семей и несколько детей из семей европейских евреев — в основном, из Германии и Бельггии. Когда я приехала в Израиль, я говорила на румынском, русском, немецком и немножко на французском, а после двух лет обучения в Миссии свободно владела французским, английским, арабским и, конечно, ивритом. Это многоязычие и сделало из меня отличного кандидата для работы в израильских спецслужбах.

Берд: Видите, это не так страшно, как вам казалось. Кстати, вот теперь я готов выпить чашечку кофе.

Сабрина: Замечательно. С молоком? Сколько сахара?

Берд: Без молока, одну ложечку.

20

Сабрина: В пятьдесят втором меня призвали в израильскую армию. Я все еще не привыкла к новому окружению. Я не очень понимала израильский культурный климат. Хотя я уже научилась любить свой народ, мне все еще было трудно свыкнуться с его типичными чертами, особенно с грубостью, громким криком и неприемлемым поведением в обществе. Возьмите хотя бы их манеру поведения за столом: они едят руками, ведут громкоголосую беседу со ртом, набитым хумусом. Что это за фокусы? О каких культурных кодах может идти речь? Я уверена, что вас это только позабавит, но я до сих пор предпочитаю есть фалафелъ ножом и вилкой. В Румынии о человеке судят по его столовому этикету. Что в этом плохого? Скажите мне, что плохого в том, чтобы немножко считаться с классовым происхождением? Почему вы вдруг замолчали?

Берд: О, пожалуйста, не судите обо мне превратно. Я совершенно с вами согласен. Нет ничего плохого в хорошем воспитании. Я надеюсь, вы не считаете меня одним из этих сабр с ужасными манерами. Сабрина, мы так хорошо продвигались, давайте вернемся к вашим первым дням в армии.

Сабрина: Меня распределили в спецслужбы, если точнее, в Европейский отдел Информации и Надзора. Было совершенно ясно, что светлые велосы и белая кожа в сочетании со способностями полиглота гарантируют мне блестящую карьеру. Три месяца в этом отделе окончательно убедили начальство в моей преданности делу сионизма, и меня послали в престижную школу Длинной Руки на курсы по женской контрразведке.

Шесть месяцев мы подвергались изнуряющим тренировкам. Учились моргать со страстью, вежливо кивать, подчиняться против воли и даже плотно скрещивать ноги. Нас обучали использовать врожденную мужскую зависимость от женской красоты. Больше трех месяцев мы изучали мужскую психологию во всех подробностях. С помощью психоаналитиков из Еврейского Университета в Иерусалиме исследовали корни мачоповедения. Как вы понимаете, мы также подробно изучали мужскую физиологию, от кровеносных сосудов вокруг уретры, до последнего нервного окончания за ушами. Агентство Длинной Руки делало все возможное, чтобы подготовить нас к любому сценарию.

Берд: Вы занимались с реальными мужчинами или все больше в теории?

Сабрина: О нет, мы тренировались на мужчйнах. Из строгих соображений безопасности все практические занятия проводились с евреями «высокого полета». Среди них были генералы, летчики-истребители, министры кабинета, ученые-ядерщики из института им. Вейцмана, несколько важных раввинов, Кодкод и даже Старик.

Берд: Вы что, хотите сказать, что вы занимались этим со Стариком?

Сабрина: Да, занималась. И не раз. В те времена он очень мне нравился. Он был очень чувствительным и нежным. Никогда не навязывался. У него были теплые глаза и ласковая манера говорить. Он был настоящий офицер и джентльмен. Вы должны учесть, что для меня, юной девушки, новобранца и новой эмигрантки из Румынии, продвижение в Агентстве Длинной Руки происходило слишком быстро. Менее чем за три года я полностью ассимилировалась в израильском обществе. Более того, практически мгновенно я оказалась в обществе Старика, самого влиятельного человека в современной еврейской истории. Старик научил меня, как сделать мужчину счастливым. Говорил он медленно, с мягким восточно-европейским акцентом. Он был уже пожилым человеком, и это добавляло ему человеческой теплоты.

К тому времени мы оба уже знали, куда ведет моя карьера. Понимали, что мне никогда не будет дано испытать настоящую привязанность, что семейная жизнь совершенно исключена. Временами, приходя на нашу тренировочную базу, он просиживал часы напролет, делясь текущими проблемами в сфере политики и дипломатии. Потом в моей комнате, сидя радом со мной на моей железной койке, он говорил о личном, о моих воспоминаниях военных лет, о моих страхах. О моей семье. Он знал моего отчима, Ха- имке Иерушальми. Всегда интересовался мелкими подробностями. Обычно он спрашивал: «Как поживает Хаимке? Он достаточно зарабатывает? У него все хорошо?». Старик был последним человеком, звавшим меня по имени, Сабрина. Как агент, я вскоре утратила свое настоящее имя. Как и коллеги, я превратилась в объект, в человека без лица и без будущего.

Берд: Никому больше не удастся удивить меня откровениями о героях зори сионизма. Видимо, они были куда более жовиальными личностями, чем нас учили в школе. Не могли бы вы рассказать о внутренней жизни вашего курса, о ваших коллегах и сокурсницах? Вы были с кем-либо особенно дружны?

Сабрина: Как и следовало ожидать, все девушки на этом курсе были уроженками Европы. Мы все росли в тени нацистской оккупации. У нас было похожее прошлое. И у всех были глубокие душевные шрамы. Все мы выглядели как арийки, являя собой полную противоположность типу женщин-сабр, ну и конечно, мы не были похожи на евреек. Среди девушек я особенно помню венгерку Магду Москович. Она была моей близкой подругой в те времена. Вам это интересно?

Берд: Очень, продолжайте. Расскажите мне о Магде.

Сабрина: Она была очень хорошая, живая девочка. Как и я, Магда приехала в Израиль под самый конец Войны за Независимость. Но в отличие от меня, она потеряла всю свою семью во время войны. Представляете? Ни один человек не спасся из всей ее большой семьи. Она была самым одиноким человеком, которого я знала. Я за нее очень переживала.

Забавно, но мы выглядели довольно похоже. Одного роста 1.72 метра, одного объема талия, у обеих слегка тяжеловатые бедра и ноги. От пояса и выше мы обе были тонкими и стройными, и обе с неправдоподобно большой грудью. Как и большинство девушек на курсе, мы обе были блондинками европейского типа.

В первые недели ни однокурсницы, ни учителя не могли нас различить. Нередко меня называли Магдой, и я уверена, что она тоже сталкивалась с такой путаницей. Все настаивали на том, что мы однояйцовые близнецы.

Со временем Магда и я подружились. Как и я в те времена, Магда ненавидела врагов Израиля. Я уверена, что благодаря своей грустной семейной истории, она думала лишь о мести. С самого начала было ясно, что место Магды в разведке гарантировано. В те времена я преклонялась перед ее самоотдачей и безоглядной преданностью. Теперь я знаю, что благодаря нашей схожести мы часто принимали участие в одних и тех же операциях, но никогда об этом не знали. В этом суть шпионажа; ты никогда не знаешь ничего лишнего, ты никогда не понимаешь, что же на самом деле происходит и какова твоя истинная роль. После окончания военной школы мы встретились только раз. Я не знаю, как сложилась ее судьба. Слышала, что она еще долго служила Длинной Руке после того как я ушла, но наверняка не знаю. Я недавно заметила, что думаю о ней, гадаю, жива ли она, вышла ли замуж, есть ли у нее дети, внуки? Скажите, Берд, а вы ничего о ней не слышали? Можете рассказать, что с ней случилось? Есть у нее сын или дочка? И самое главное: она вообще жива?

21

Сабрина: Через две недели после окончания учебы я была направлена в подразделение внутренней разведки Длинной Руки. Мы подчинялись напрямую Кодкоду.

Мне было приказано выследить Ганнибала Петрушку[43] — самую известную фигуру израильского правого подполья. Я должна была втереться в доверие и проникнуть в Крепость Вольфганга[44], нервный центр израильского правого движения. Я должна была вызнать, где он находится, проникнуть в его революционные проекты и завербовать. Мы знали, что Ганнибал Петрушка причастен к ряду политических убийств. Мы также знали, что из своего укрытия в Крепости он руководит делами бабочек.

Берд: Что вы имеете в виду под делами бабочек?

Сабрина: Он был связан со Штабом по Охране Бабочек, расположенным в подземелье крепости. Там была постоянная выставка сушеных и прегарирс!ванныха<|> риканских бабочек, привезенных ветеранами правого террористического подполья из Кенийского пленения[45].

Чтобы гарантировать успех первой миссии, ставка послала меня на недельный интенсивный семинар

по зоологии. Я детально изучила биологию лепидопте- ры. В бабочках меня особенно восхищало несоответствие поэтической красы и быстротечности их жизни. Бабочки, как вы знаете, рождаются на очень недолгий срок. Они живут настоящим, все, что им остается — это «здесь» и «сейчас». Они живут мгновение, чтобы исчезнуть навсегда. Столкнувшись с ними, я осознала трагичность собственной жизни. Поняла, что моя жизнь ведет в никуда. Осознала свое неизбежное крушение. Внезапно я остро ощутила потребность любить и быть любимой. Но чем больше мне этого хотелось, тем яснее я ощущала насмешку своей проклятой судьбы. Жизнь вела меня в обратном направлении. У меня никогда не будет семьи, я не буду растить ребенка и даже любимой женой не стану. Эта кровоточащая рана, это осознание потраченной зря жизни с самых первых шагов превратила мою работу в разведке в сущий ад.

В первый же день моего пребывания в Крепости Вольфганга, я с удивлением обнаружила, насколько милыми и радушными людьми были правые экстремисты, В большинстве — новые эмигранты из Польши, они были настроены приветливо и доброжелательно. Я чувствовала себя в их среде как дома, в Европе. В отличие от грубых и агрессивных сабр они вели себя подобающим образом, щеголяя европейскЬй изощренностью манер. Но все же, как меня и предупреждали, эти люди были крепкими орешками. Я сказала «крепкими», а надо было сказать «непробиваемыми». Консерваторы вообще, а правые сионисты в особенности не верят в свободную любовь. Их практически невозможно соблазнить. На каком-то этапе я даже подумала, что они попросту незнакомы со всем разнообразием возможностей сексуального общения. Они развивали в себе психологию великомучеников, основанную на полном отрицании телесного наслаждения. Их пуританство было непробиваемо. Не забывайте, что вся моя подготовка была основана на эксплуатации моих женских прелестей, и в асексуальной среде я была совершено бесполезна. Скоро моя деятельность зашла в тупик

На первой оперативной встрече с Кодкодом я призналась, что не смогла обнаружить никаких следов г-на. Ганнибала Петрушки. Поделилась своими опасениями по поводу отсутствия сексуального энтузиазма у правых партийных бонз. Что бы я ни выделывала, они отказывались видеть во мне сексуальный объект и относились по-товарищески. КодЯрд был в прости: «Люди по определению поддаются сексуальной манипуляции!» — он подчеркнул, что деление на правых и левых в этом контексте бессмысленно, и просил больше не повторять этот вздор. Смягчившись, он поделился важной информацией: оказывается, правые любят заниматься этим сзади и в темноте.

Я восприняла слова Кодкода очень серьезно и задействовала ягодицы. Я стала наклоняться без всякой видимой причины. Я пила чай с лимоном стоя и положив грудь на столешницу. Я энергично перекатывала ягодицами из стороны в сторону, когда дула на горячий напиток. Когда я занималась стендами с бабочками, я глубоко наклонялась. Гуляя по крепости, я позволяла ветру задрать юбку. Сказать по правде, его хватило ненадолго. Как-то вечером в конце ноября, когда я потянулась, чтобы закрыть стеклянную витрину пурпурной бабочки, я вдруг почувствовала, как сильные руки схватили меня за бедра...

22

Сабрина: Я ощутила нечто крайне внушительное. Это был Ганнибал, он приклеился к моему заду. Я, Сабрина Хофштетер, уроженка Румынии, уцелевшая жертва Холокоста, заманила в ловушку страсти самого революционного правого террориста! Физический контакт меня не беспокоил — меня вели инстинкты, приобретенные во время тренировок. Медленно, я начала шевелить ягодицами, пытаясь понять, где у него чувствительные зоны и добиться реакции. Я молчала, скрывая, насколько я сама возбуждена. Это было мое боевое крещение. И я побеждала. Я старалась изо всех сил продвинуть ситуацию к логическому завершению, но он, как ни странно, никуда не торопился. Он мял мои бедра сильными руками и терся членом о мой зад. Я попыталась повернуться, хотела увидеть его лицо. Мне было любопытно увидеть и член террориста, но он не дал мне такой возможности. Он был твердокаменным правым. Он плотно прижал меня вплотную к стене. Я с трудом могла пошевелиться. Он был настоящий силач, гораздо сильнее всех социалистических политиков, с которыми я имела дело на подготовительных курсах, сильнее морпехов и летчиков-истребителей в отставке.

Он припечатал меня лицом к стене. Одной рукой держал за шею, пока вторая предприняла разве- дрейд под юбку. Мужик знал, как тронуть женщину. Несмотря на инструкции, мое тело отреагировало волной энтузиазма. В течении секунды мои черные шелковые, выданные Агентством трусики промокли насквозь. Я трепетала. Я была в отчаянии. Раздвинула ноги и прижалась лобком к холодной шершавой бетонной стене. Стоя на цыпочках, я ерзала низом живота по бетонным выступам. Хотела, чтобы он, наконец, вошел в меня, но бандит продолжал тянуть резину. Свободной рукой он ласкал меня сквозь трусики. Он был дик и нежен; такой стиль занятий любовью присущ только правым террористам. Он унижал меня своей мегаломанской выдержкой. Я готова была закричать, что, если он меня сейчас не трахнет, я позову на помощь. Но не успела я додумать эту мысль, как он напряг руку, сжимающую мою шею, как будто хотел придушить или даже убить меня.

Берд: Простите, можно остановиться на минуточку? Я должен сходить в туалет.

ПАУЗА

Берд: Я вернулся, давайте начнем с того места, где вы остановились.

Сабрина: Берд, пожалуйста, скажите правду, я вас смущаю? Будет лучше, если я избавлю вас от подробных описаний? Вы очень бледны. С вами все в порядке? Принести вам стакан воды?

Берд: Нет, со мной все хорошо, продолжайте, я обещаю вас больше не перебивать.

Сабрина: На чем мы остановились?

Берд: Ганнибал начал вас душить.

Сабрина: О да. Я почти теряла сознание. Я готовилась умереть. Но, к моему величайшему удивлению, когда я уже почти потеряла надежду, он запустил руку мне в трусы. Его сильные короткие пальцы стали копаться в моей щелке. Я немедленно кончила и упала на плиточный пол. Я лежала, совершенно разбитая, рядом со стеклянной витриной с сухими бабочками. Через какое-то время открыла глаза. Его не было.

Послушайте, Берд, глотните воды. Вы очень бледны, чего доброго, еще упадете в обморок.

Берд: Я в порядке, пожалуйста, продолжайте.

Сабрина: Вы уверены?..

Я была счастлива, я знала, что подцепила его. Революционный карп проглотил червяка. Теперь это только вопрос времени, и вскоре он должен был превратиться в послушного раба. С этого момента он больше не враг-националист, скорее будущий коллега, сотрудник. Он станет нашим агентом, хочет он того или нет. На следующий день он появился позади меня точно в том же месте и в то же время, когда я наклонилась, чтобы закрыть стеклянную дверь витрины пурпурной бабочки. После нескольких таких встреч он стал кое-что себе позволять. В конце концов он даже стал вынимать свое сокровище из штанов. Это было невообразимо огромное оружие. Он тыкал им в мои ягодицы и оставлял синяки. Через какое-то время я даже услышала его голос. Он не был болтлив, в основном раздавалось сочное польское кряхтение.

Не видя его ни разу, я могу сказать, что, несмотря на силу и огромный член, он был коротышкой. Я не сталкивалась с мужчинами меньше его. В Агентстве он стал известен как «агент Мелкота».

23

Сабрина: Кодкод ждал меня в «Тнуве», псевдопролетарском ресторане на улице Шенкина в Тель-Авиве. Ресторан находился в пяти минутах ходьбы от Крепости Вольфганга. Он сидел в темном углу и ел борщ. Пробираясь к столику, я увидела тарелку с остатками серых котлеток гефилтефиги[46]. Крошки жареной печенки лежали на другой тарелке. Он вовсю обедал, ни секунды меня не поджидая. Я села за столик и гордо объявила, что Ганнибал Петрушка крепко завяз в моих сетях. Он посмотрел мне в глаза, восстанавливая атмосферу важности момента. Кивая головой, сказал, что осведомлен о ситуации. Поздравил меня с успехом, но сказал, что есть техническая проблема, которую надо немедленно решать. Фотографии моих встреч с Ганнибалом не удовлетворяли из-за плохого освещения в музее бабочек. Мне было приказано сделать все возможное, чтобы выманить Ганнибала в более светлую комнату.

Берд: Можете подробнее объяснить, в чем была проблема с освещением?

Сабрина: Он просто пожаловался, что фотографии, сделанные в музее бабочек, слишком темны и недо-

статочно впечатляют для дальнейшего шантажа. Действительно, музей был местом сумрачным: так лучше сохранялся пигмент на хрупких крыльях сушеных бабочек.

Берд: Господи, да кто же вас фотографировал?

Сабрина: Не спрашивайте меня, мне бы сказали в последнюю очередь.

Только доев борщ и выпив еще кружку пива, он позволил себе расслабиться. Вновь посмотрел мне прямо в глаза и сообщил холодным и снисходительным тоном, что и по слабым фотографиям видно, как я наслаждаюсь. Он напомнил мне, что я работаю на почтенную разведку суверенного государства и посему не должна получать удовольствие от своей профессиональной деятельности.

«Напротив, — сказал он.— В мире военных преданность своему делу измеряется обратно пропорционально уровню удовольствия. Мы и представить себе не можем, что наши доблестные бойцы из 101-го Спецназа получают удовольствие, убивая арабских крестьян. Они убивают во имя своего национального долга, вопреки моральной и этической традиции. Долг превыше удовольствия». Дальше он принялся повторять эту дурацкую мысль во всех возможных формах и аллегориях.

Пока он читал лекцию, его пальцы елозили у меня между ляжками. Как мужчина он был "безнадежен, у него не было ни искры таланта. Он совершенно не понимал женской психологии. Он не понимал, что женщине нужно хрупкое равновесие между болезненной томностью и страстной яростью. Кодкод был здоровяк, но с очень маленьким членом. Я сказала «член», но его прибор едва напоминал мужской орган — он бьш меньше корнишона. Так, моей подруге Магде Московии казалось подозрительным, что у начальника Длинной Руки так коротка собственная «рука».

Он потел как свинья. Подмышки на его рубашке расплывались двумя огромными пятнами, распространяя запах пота и чеснока. Я попробовала ему помочь, учитывая то обстоятельство, что мы сидели в общественном месте. Я жаждала вернуться обратно в Европу и была готова на все ради этого. Я приняла решение спасти это убогое существо от продолжительной агонии. Взяла старый номер газеты «Га-Арец» и положила ему на колени. Будучи опытным экспертом, я быстро справилась с молнией, извлекла на свет божий его жалкую игрушку. Меньше чем через десять секунд он кончил мне в ладошку. Я посмотрела на него. Он был доволен. Он улыбался как накормленный ребенок.«

Я сказала Кодкоду, что поняла его инструкции и больше не буду потакать своим инстинктам.

24

Сабрина: Вы понимаете? Теперь мне следовало встречаться с Ганнибалом на полном свету и не получать от этого никакого удовольствия! Какую дурацкую профессию я себе выбрала! Я подумала, что, поскольку мы этим занимаемся в конце рабочего дня, надо попытаться вытащить его на светлую лестничную площадку. Знала, что это будет непросто.

Что я только не пробовала, но не могла вытащить его на свет. Однажды, все еще во время предварительных ласк, я вырвалась из его мощных объятий и взбежала вверх по ступенькам. Быстро сняла трусики и задрала подол, представив его взору самый соблазнительный вид. Ему осталось только подняться, укусить меня за жопу, оставить несколько свежих лиловых синяков — что угодно. Но этот отказник не поддался.

После множества неудачных попыток у меня оставалось последнее оружие, «Метод Деборы» — самый могучий инструмент, данный еврейской женщине, библейский прием, никогда не знавший осечки. Этот довольно простой трюк передавался от матери к дочери более двух тысяч лет и не единожды спасал евреев. Ева использовала его, дабы шантажировать Всевышнего, Сара применила его против Агари, Эсфирь опробовала его накануне Пурима. Поверьте, Берд, это круто.

Берд: Не могли бы вы рассказать об этой методе?

Сабрина: Нет конечно, я не могу открыть деталей. Это секрет, доставшийся храброй еврейской женщине, и она унесет его с собой в могилу. Единственное, что я могу сказать, — это что через четыре секунды после применения «Метода Деборы» он уже пристроился позади меня на самой верхней ступеньке на ярком свету. Он был наг, и его нагота подчеркивала мужественную и кряжистую приземистость его фигуры, демонстрируя недюжинную мужскую стать спецслужбисту-папарацци. Еще через двадцать секунд он наполнил меня тысячами маленьких ястребов. Я поняла, что он доволен сверх меры. Потный и задыхающийся, он залепетал о предложении, любви и медовом месяце на Пальма-де-Майорка. Мужчины — такой смешной народ!

Берд: Могу ли я надеяться, что вы намекнете, в чем суть этого библейского оружия массового поражения?

Сабрина: Категорически нет. Итак, спустя две недели, когда он исправно исполнял свою роль, когда мы оба приближались к финальной стадии, как только я опять стала терять самоконтроль, когда стало ясно, что я вновь собираюсь нарушить приказ своего прямого командира и взорваться мелкой шрапнелью наслаждения, когда крик восторга рвался у меня из груди вместе с мольбой не останавливаться, я опустила глаза, чтобы увидеть, как он умело справляется с моим левым соском. И тут я увидела что-то бесконечно знакомое. Это были его часы — они стояли. Этб были особые израильские часы разведчика[47]. Я поняла, что Ганнибала Петрушку завербовали.

25

Сабрина: В конце концов я получила назначение в Германию. На новой должности я должна была выслеживать тех немногих нацистских преступников, которым удалось пережить войну. В ранний период возрождения еврейского национального самосознания израильские лидеры делали вид, что государство делает все возможное для отмщения гибели наших братьев и сестер.

Берд: «Делали вид»?

Сабрина: Абсолютно верно. Как вы знаете, во время войны сионистские лидеры практически ничего не сделали для нашего спасения. Они понимали: чем хуже для европейского еврейства, тем лучше для достижения их целей. Тут война закончилась, масштабы Хо- локоста стали известны, и некоторые сионистские лидеры чувствовали укол совести. У них были на то весьма веские причины.

Берд: Что вы пытаетесь сказать?

Сабрина: Старик считал, что лучший способ скрыть свое бездействие в годы войны — это превратить травму Холокоста в живой коллективный опыт. Тщетный поиск нацистских военных преступников был наилучшей тактикой и вел к достижению поставленной цели. Другими словами, они всегда искали нацистов, но нацисты почему-то никогда не находились. Знаете почему? Потому что мы, Длинная Рука, их прятали и возили по миру.

Это была основная тактика Агентства, и со временем она доказала свою эффективность. Израильские спецслужбы притворялись, что изо всех сил выслеживают нацистов. На самом деле мы их находили и прятали в надежном месте — кроме Рудольфа Хейхмана, конечно. Как правило, мы скрывали нацистов от правосудия, чтобы не разменивать влияния Холокоста и избежать пагубного примирения между еврейским миром и гоями.

Берд: Звучит как паранойя.

Сабрина: Это был сложный план.

Берд: А как же тогда охотники за нацистами?

Сабрина: Вы имеете в виду Ицхака Визикрехценталя? Он был нашим главным врагом. Он был воинствующим праведником, полным вульгарной враждебности и маниакальной мстительности. Его энтузиазм было трудно вынести.[48]

Берд: Да вы сочиняете или разыгрываете меня. Но рассказ, в любом случае, замечательный.

Сабрина: Вы переоцениваете мои таланты. Это придумал Кодкод. Этот гнусный отталкивающий тип был изощренным стратегом. Моим первым боевым заданием стал доктор Ингельберг[49], «Ангел Смерти» из лагеря смерти Цурзах-5. Мне приказали разыскать его и укрыть.

Берд: Не могу в это поверить, вы хотите сказать, что видели самого доктора Ингельберга? Я думал, что никому не удалось напасть на его след после войны!

Сабрина: Вы ошибались, как всегда! Еще будучи в Израиле, я получила пухлую папку с мельчайшими подробностями жизни Ингельберга: историю его семьи, его школьные успехи и достижения, психическую характеристику, написанную рукой его учительницы начальной школы Кристины фон Фраузе. В той же папке я нашла его персональную карточку эсэсовца и узнала весь его послужной список, фотографии прилагались. В дополнении ко всему там был американский доклад, озаглавленный «Сексуальные привычки Ингельберга». Главным источником информации была Зося Рахмилевич, ставшая впоследствии израильским министром образования. Как выяснилось, Зося была любовницей Ингельберга в течении десяти месяцев до самого освобождения. После войны Зося совершила алию и поселилась в кибуце Йфар Гетто.

Следуя наводке доверенного источника, мы считали, что д-р Ингельберг обитал в рабочем предместье Кельна. Первым же поездом я отбыла на запад. Приехала в Кельн поздней ночью. Вошла в телефонную будку на пустынной улице. У меня заняло не больше пяти секунд найти его имя в местном телефонном справочнике. Оно было там, пропечатанное черным по белому: «Доктор Ингельберг: врач-терапевт». Я оглянулась, чтобы удостовериться, что за мной не следят.

Только тщательно осмотревшись, я вырвала лист из справочника и спрятала себе в лифчик. Я поспешила в заранее снятый циммер.

Этой ночью я подумала: а почему он стал терапевтом? Как всем известно, во время войны его научные интересы были четко очерчены: близнецы, мастурбация и рабочая сила. Было бы естественно ожидать, что он откроет клинику с такой специализацией, что-то вроде: «Доктор Ингельберг: Близнецы, Работа и Самоудовлетворение». Но он решил пойти в терапевты. Я не стала дожидаться утра, среди ночи доложила на базу:

Дхохрхохгхохйх Кхохдхкхохдх

Ях нхахшхлхах хсхлхехдхых Дхохкхтхохрхэх

Кхахжхехтхсхях охнх пхрхяхчхехтхсхях пхохдх мхахсхкхохйх охбхыхкхнхохвхехнхнхохгхох чхехлхохвхехкхах

Берд: Что это было? Мне послышалось или вы заговорили на древнем фарси?

Сабрина: О, простите. Поскольку это была секретная информация, я зашифровала ее с помощью «языка X». После обработки сообщение выглядело так:

Дорогой Кодкод

Я нашла следы Доктора

Кажется он прячется под маской обыкновенного человека

Через несколько секунд я получила ответ на языке у:

Суоуоубущуеунуиуеу пуоулууучуеунуоу

Дуоукутуоуру пуруяучуеутусуяу пуоуду муаусукуоуйу оубуыукунуовуеунунуоугуоу чуеулуоувуеукуау

Вусутууупуауйутуеу уву укуоунутуаукуту

Что означало:

Сообщение получено

Доктор прячется под маской обыкновенного человека

Вступайте в контакт

Я поняла что пытался сказать Кодкод. Непросто прятаться под маской «простого человека», прикидываться рядовым гражданином без особых примет. Есть в этом что-то наивное и скромное. Иногда люди сознательно не афишируют свою индивидуальность.

Я должна была убедиться, что это — он, похитить его и переправить в безопасное место. С утра я позвонила в клинику и пожаловалась на общую слабость, и тошноту. Секретарша назначила время визита на вторую половину дня.

26

Сабрина: Я провела все утро, готовясь к встрече с «Ангелом Смерти». Я изучала его дело, стараясь не пропустить ни одной детали. Я перечитывала отчет Зоей Рахмилевич. Оттуда я почерпнула информацию о том, что доктор любил властных женщин. Ему нравилось подчиняться. Зося писала, что до самого последнего момента, когда Красная армия уже была у ворот лагеря, доктор ни разу не пропустил свидания. Каждый день на закате он являлся к ней. Она уже стояла посреди комнаты, совершенно голая и в трофейных русских армейских сапогах. Доктор становился на четвереньки и полз по деревянному полу. Голышом он извивался у нее в ногах, пока она хлестала его белую задницу сухой сосновой розгой, найденной в лесу неподалеку. Когда он был особенно в духе, то визжал так громко, что было слышно во всем лагере и в близлежащих деревнях. В докладе Зося отмечает, что, узнав его хорошенько, она поняла, что этот визг есть не что иное, как искренняя мольба о любви.

Во время тренировок в Агентстве Длинной Руки мы разучивали правила поведения с мужчинами, склонными к подчинению. Все они были основаны на агрессивном поведении женщины. Вы должны понимать, что «раб» жаждет властного повеления. Как только такой мужчина встречает властную, сильную женщину, он автоматически начинает ей подчиняться. Именно поэтому перед встречей я постаралась сделать все возможное, чтобы предстать перед ним сильной и властной дамой. Надела красные подвязки и подходящие черные чулки в сеточку, бюстгальтер, придающий еще больший объем груди, и втиснулась в самую узкую юбку с высоким разрезом, наряд дополняла прозрачная блузка из органзы. Незачем говорить, что трусиков на мне не было, — зато прошу отметить, что в дополнение ко всем правилам поведения, изученным на курсе, в качестве личного вклада я начисто выбрила волосы на лобке. В то время я была полностью уверена, что мужчинам это нравится, но, может быть, я была не права. Кто знает...

Я завершила туалет, надев кожаные сапоги на высоком каблуке, и вышла из циммера, мой путь лежал в клинику.

В полшестого я прибыла на место. Лечебница оказалась очень милой, чистой и просто убранной. Я думаю, что, как и многие другие высокопоставленные нацисты, доктор имел развитое чувство прекрасного. Менее чем через десять минут девушка из регистратуры пригласила меня в кабинет. С полной уверенностью в собственной неотразимости я вошла в кабинет и направилась прямиком к его рабочему столу. Он сидел, спокойно положив руки на стол, невозмутимо смотря на меня сквозь толстые очки. Ему было около пятидесяти, он выглядел уверенным в себе здоровым мужчиной. Должна сказать, что он вовсе не выглядел чудовищем.

Я не остановилась у кресла для пациента, но подошла к столу вплотную и одним резким взмахом руки смела все, что лежало на его рабочем столе. Все, над чем он трудился, разлетелось по полу: бумаги, рецепты, канцелярские принадлежности и медицинские приборы. Доктор отреагировал как настоящий трус, спрятав голову за эфемерной преградой из собственных рук. Чуть позже он понял, что ему ничто не грозит, и по его лицу разлилась глупая довольная ухмылка. Типичное поведение «раба». Этот человек получал удовольствие, когда его оскорбляли и унижали. Я оставалась спокойной и холодной, насколько могла. Отступив на пару шагов назад, я отодвинула кресло для пациентов подальше от стола. Сев в кресло, я широко развела колени и задрала ноги, опираясь высокими каблуками о край стола. Задрав узкую юбку еще выше, я убедилась, что у него отличный визуальный контакт. Мне хотелось, чтобы он понял, что я собираюсь обращаться с ним именно так, как он любит. Он повел пальцем направо, потом налево, потом опять направо, и мне показалось, что таким образом он просит меня получше открыть свое потаенное сокровище. Раздвинув ноги пошире, я предоставила пальчикам позаботиться об остальном. Все это время я выглядела абсолютно безучастной, равнодушной к происходящему. Он весь подался вперед и произнес с сочным баварским акцентом, с головой выдававшим его происхождение: «Was für eine kleine hübsche Muschi!»— «Какая прелестная маленькая киска!». Я немедленно отреагировала, используя пароль, который отыскался в воспоминаниях Зоей Рахмилевич:

Хефти-Бефти

Били-Били-Бефти

Хенгеле-Менгеле

Люфт-люфт-люфт

Других слов не понадобилось. Доктор Ингельберг вспомнил свою историческую роль. Глаза его закатились, явив миру два белых шара, — тошнотворное зрелище по любым меркам. Тело обмякло и осело позади письменного стола. Секунд сорок он прятался позади, тумбы. Послышался звук открываемой молнии. Я решила, что он раздевается.

В этот напряженный момент, я пристально вслушивалась в каждый звук, пытаясь понять, что происходит. Я слышала звук выдвигаемых ящиков и думала, что он ищет пистолет или нож. Он сопел и пыхтел, но я так и не смогла понять, что же происходит. Это был по-настоящему драматический момент. В такие моменты проверяется преданность агента и его готовность успешно завершить порученную миссию. На самом деле, это момент, когда девушка-агент наиболее уязвима. Если бы доктор что-то заподозрил, он с легкостью мог бы меня прикончить. Сидя на стуле с высоко задранными ногами, я не очень-то смогла бы себя защитить.

С другой стороны, демонстрируя полную открытость, во всех смыслах слова, я вероятнее всего могла завоевать его доверие.

Вскоре выяснилось, что я была права. Он медленно полз слева вдоль стола. Из одежды на нем остались только очки с толстенными стеклами. Он двигался медленно, выгибаясь и почесывая спину о ножку стола на манер жирного старого кота. На внутренней стороне предплечья я разглядела знаменитую татуировку СС. «Позитивная идентификация», — с восторгом подумала я. Постепенно приближаясь ко мне, он интенсивно вертел задом, как будто там торчал энергичный schwänz.[50] По правде говоря, у него был schwänz, но он болтался между ногами как ленивый маятник. В точности как в докладе Зоей Рахмилевич, он подполз ко мне и остановился, улегшись между моих ног.

Вдруг, в момент, когда он уже приблизился вплотную, я почувствовала внизу острую боль. Что-то острое уперлось в мое правое бедро. Рефлексы проснулись моментально. Я была готова убить его знаменитым приемом Дзюдо-Уизо номер двадцать пять. Сообразив, что в мои обязанности входит гарантировать доктору вечную жизнь, я сдержалась и опустила взгляд, чтобы оценить ущерб и определить источник боли. С облегчением я обнаружила, что это всего-навсего оправа очков царапает мне кожу. Честно сказать, есть предел моей преданности Агентству, я могу многим пожертвовать, но царапины на внутренней стороне бедра — это уж слишком. Я сорвала с него очки и швырнула об стенку. Установленный факт: мужчина в роли «раба» испытывает прилив радости, видя, как разбивают его очки.

Берд: Да-да, был такой еврейский кинематографист в Нью-Йорке, который прославился тем, что регулярно позволял другим людям бить его очки.

Сабрина: Игельберг был в экстазе. Он принялся меня облизывать с нарастающим рвением. Это было отвратительно. Он делал все механически, без души. Но, несмотря на это, я делала то, что он от меня ожидал. Я била его по лицу, тянула зауши и выкручивала их, будто стараясь оторвать. Раздалось тихое, звериное рычание. Помня рассказы Зоей, я знала, что вскоре оно перерастет в громогласный рык. Надо было торопиться. Точно знаю, что на этой стадии он ожидал пролития золотого дождя на его отвратительную нацистскую рожу. Но как только дьявол подошел к последнему порогу наслаждения, я начала цитировать доклад Зоей Рахмилевич. Плоским, спокойным голосом я произнесла несколько раз:

Ку-ка-ре-ку

Ку-ка-ре-ку

Из доклада Зоей следовало, что во время войны это был их условный пароль для выхода из психо-гипнотического состояния. Он никак не отреагировал, тогда я схватила его за седой чуб, приблизила вплотную к своему лицу и повторила:

Ку-ка-ре-ку

Ку-ка-ре-ку

И опять ничего не случилось. Я начала беспокоиться: было ясно как день, что массовый убийца откровенно наслаждается. Я дала ему коленкой по носу и разбила его в кровь. И в третий раз я повторила:

Ку-ка-ре-ку

Ку-ка-ре-ку

Наконец его зрачки вернулись на место. Я выждала еще десять секунд, чтобы убедиться, что он окончательно очнулся. Только после этого я наконец произнесла те несколько строк, что весь день твердила про себя:

—Дорогой Доктор Ингельберг, у меня для вас грандиозные новости. С этого момента и далее вы будете мне подчиняться. Агентство, на которое я работаю, собирается взять вас под нашу опеку и обеспечить безопасность. Лично я считаю, что вы — хуже грязи, и с удовольствием разорвала бы вас на кусочки, но, к сожалению, мне поручили обеспечивать вашу безопасность. Сегодня ночью мы едем во Франкфурт, билеты я уже заказала. Отныне и впредь вы под защитой одной из самых передовых и дерзких разведок в мире. Я могу вам пообещать, что вы никогда не умрете и даже не состаритесь. Постарайтесь не создавать проблем.

Доктор сразу понял, кто я такая и на кого работаю. Внезапно он сам себя застеснялся, встал, прикрывая гениталии ладошкой, и поспешил натянуть одежду.

Берд: Он пробовал сопротивляться?

Сабрина: Совсем нет. Он был очень послушный. Он вывел меня на улицу через черный ход, выйдя на главную улицу, я остановила первое попавшиеся такси, и мы поспешили на вокзал, откуда отходил скорый на Франкфурт.

Часть третья

27

Аврум

В тот вечер я приехал в студию и привез белый с брильянтовой искрой костюм и ботинки из кожи аллигатора для Дани. Я попросил сделать пятиминутный перерыв в записи, чтобы он мог все это примерить. Веришь, как я на него глянул, так сердце и захолонуло. Он сразу стал таким элегантным, настоящий французский шик. Он выглядел на миллион долларов. Симха Робин Гуд, как только его увидела в новом прикиде, взвилась так, будто у нее турбина между ног. Она подошла прямо ко мне и заявила, что хочет присоединиться к нашему мировому турне. Или я не понимал, чего она хочет на самом деле. Она как раз была в том возрасте, когда долбанные гормоны играют полуфинал в мозгах. Сказать по-честному, уже тогда она выглядела как бабушка, а в моем шоу не было места для бабулек, поскольку я хотел достичь самой молодой аудитории. Ну так я сказал ей отвязаться, и уж поверь мне, что отвязывалась она на полную катушку.

Как только она свалила, ее место заняла Хана Хершко. Она тоже рвалась присоединиться к нашему мировому турне, но скажу я тебе, в отличие от Симхи Робин Гуд, она была юна и прекрасна, и кроме того, я так и так платил ей кучу денег, как безработной Бамбине. Так я сказал ей: «Тфаддели йа Ханале, милости просим».

В тот же вечер я поместил огромное объявление во все израильские газеты на иностранных языках: «Yiddishe Zeitung», «Jude Sport», «Klezmer Weekly» и«Daily Telegraph». Я писал, что требуются контрабасисты для мирового турне на неограниченный срок и за очень маленькую зарплату. Обычных скрипачей было найти совсем нетрудно, так как почти каждый еврей играет на скрипке, но контрабас у евреев—дело редкое, с ним сложно скитаться. Поверь мне.

Через неделю множество русских, польских, венгерских и румынских евреев пришли на прослушивание со своими «Гулливерами». Миша сперва хотел прослушивать их по одному, исполняющих соло классику контрабасного репертуара, но я сразу ему сказал, что в реальной жизни размер важнее умения. Короче, я сказал ему не вмешиваться, потому что мои планы выходили за рамки музыки. Поверь, ничего не понимая, он понял все. По мне, поступок важнее болтовни. Гораздо полезнее выполнять, чем спорить. Я всегда говорю: «Никогда не спорь с успехом, а то с успехом проспоришь».

Еще через месяц мы поехали на Каннский фестиваль. Это было мега-развлечение с этими дебильными супер-пупер-мега-моделями и кинозвездами. Дани всем очень понравился, но сам он был выше этого — ничто его особенно не впечатлило. Он был само равнодушие. Я говорил ему: «Давай, йа-Дани, расслабься, повеселись», но он отказывался. Он запирался на целые дни в своем гостиничном номере и репетировал длинные ноты. Целыми днями играл одну долбанную длинную ноту 'crescendo de crescendo'. Ты понимаешь что я имею в виду? Он начинал очень тихо и постепенно играл все громче и громче, как он говорил,fortefortesisisisisisi-бля- sisisissimo. Веришь, иногда он звучал громче пикирующего бомбардировщика.

Днями напролет он сидел взаперти со своей трубой. Однажды Мэрилин Монроуз, известная американская актриска пришла к нему в номер. Она постучала в дверь и сказала: «Привет, Дани, ты меня слышишь? Меня зовут Мэрилин Монроуз, ты позволишь мне войти?»

Но он был холоден как сосулька. Только ответил ей через дверь: «Я репетирую. Пожалуйста, приходите попозже».

София Лоренцо, самая красивая женщина всех времен, приходила к нему. Она пробовала говорить с ним сквозь дверь. Никто ведь не поверит, он ей ни разу не ответил. Она так расстроилась, что сняла туфельку и стала колотить в дверь как итальянская шлюшка. Представляешь, в конце концов даже каблук сломала. Бедняжка София, она вынуждена была скакать обратно в свой номер на одной ноге. Я хотел ей помочь, но она так взбеленилась. Стала вопить на меня:Fanculofanculo, Israeli arm-ganti. «Все это — рок-н-ролл», так я полагаю. Кенгуренок преподал ей урок, которого она в жисть не забудет. Весело, да? Я понял, что он еще не разобрался, нравятся ли ему женщины, ну уж он бабам нравился — будь здоров.

Уже там и тогда я говорил ему: «Дани, дыши полной грудью, веселись, тебе выпал мегашанс. Почему бы тебе иногда не позабавиться с девчонками? Поверь мне, бывают по-настоящему сладкие девочки. Некоторые девочки просто рождены, чтобы давать». Но он ничего не хотел слышать. Он скучал.

Тем временем мы гастролировали по Европе и ежедневно выступали. Мы играли его прекрасную композицию в каждом гребаном местечке. Она стала мега- шлягером. Критики величали ее «лучшая мелодия для трубы всех времен и народов». Они крутили ее и в классических, и в попсовых хит-парадах. У девчонок плавились мозги, когда они смотрели на него, такого юного, худенького, в белом костюме. Они просто взрывались. Они начинали орать и снимать трусики. Сечешь? Тысячи девочек бросают в него свои мокрые трусики, как будто хотят сказать: «Я твоя навеки, я возбудилась до чертиков и готова только для тебя одного, мой тощий мальчик, приди же и возьми меня». Но он и в ус не дул, он хотел только играть в пикирующего бомбардировщика. Веришь, насколько он понимал в трубе, настолько же в девочках не смыслил ни гроша.

Однажды я зашел в его гримерную и предложил выйти и привести ему девочек, чтобы он разобрался, как это работает. Я обещал, что ему вскоре понравится. Довольно смешно, но он не сказал «нет». Поначалу я приводил ему охренительно красивых девок. Некоторые были просто дипломированными секс-бомбами, такими, что увидишь и глазам своим не поверишь. У них были прекрасные лица, осмысленные и с толикой боли. Я приводил ему девочек в лучшей форме, когда сиськи стоят что твоя Масада.[51] Круче, чем Масада, — как швейцарские Альпы. Я приводил ему восхитительных девочек, с такой сочной попкой, что напоминали пару яффских грейпфрутов на экспорт. Но и эти ему не понравились. Поверь мне, я все перепробовал, жопы, сиськи, лица, — но он оставался холоден. Он, блин, был настолько холоден, что по сравнению с ним холодильник «Амана» показался бы духовкой «Вестингхауз».

Он говорил мне, что не интересуется «примитивной красотой». Красота — скучная штука. Он говорил, что ищет иного. Настаивал на том, что предпочитает женщин «физически слегка деформированных». Он говорил, что уродливая женщина наверняка живет полной эмоциональной жизнью, в отличии от красавицы, у которой внутри только маленький скучный кусочек боли. Он был таким наивным бедняжкой, он решил принести спасение всем непривлекательным женщинам, где бы они ни находились. Я сказал ему: «Давай, йа-Дани, твой выход». Чтобы помочь ему найти свое «вздыбленное я», каждый вечер я должен был приводить ему странных девушек. Один раз он попросил худых девушек с толстыми пальцами, другой — девочек- подростков с исправляющей пластинкой на зубах. А однажды он потребовал девушку с толстыми ногами и тупым выражением лица. Почему, черт возьми? Как он связывает толстые ноги и тупые лица? Я не мог поверить, но, если это ему нравилось, — не мое дело вмешиваться. Аврум считает, что все имеют право на самоопределение, кроме палестинцев, конечно.

Ну, как ты понимаешь, все у нас было прекрасно. Мы играли повсюду вот уже больше двух лет. Мы становились все круче и круче. Начали выступать на больших сценах. Я зарабатывал миллионы, но как ни странно, ни слова не слышал от Кодкода. Думал: «Все замечательно, я зарабатываю миллионы и славу, но что я делаю на благо моей страны и всего еврейского народа?» Я был очень озадачен, пока в один прекрасный день в оперном театре Франкфурта...

28

Сабрина

В два часа ночи мы прибыли на главный вокзал Франкфурта. Кодкод ждал нас на перроне, переодетый в старушку. Его было легко узнать: тем утром он забыл побриться. Его сопровождали два телохранителя в бордовых клубных пиджаках. Я не стала вступать с ними в контакт. Взяла доктора под руку и быстро пошла вдоль платформы к главному выходу. Выйдя из здания вокзала, я сразу поймала такси, которое и доставило нас на заранее приготовленную квартиру. Мы еще даже присесть не успели, как парни в бордовых пиджаках пришли и забрали доктора. Только тогда я заметила, что парни выглядели практически неотличимо, наверное, они были близнецами. Они сказали, что забирают доктора на медицинскую экспертизу, которая окончательно установит его личность. Добавлю только, что доктор взглянул на них, они посмотрели на доктора, и сразу стало понятно, что эти трое встречались раньше.

Спустя двенадцать часов они привезли его обратно. Доктор выглядел изможденным. Бордовые близнецы велели мне передать доктора человеку по имени Аврум, который ждет меня в здании городской оперы. Мне сказали, что Аврум — знаменитый импресарио и важная фигура в международном шоу-бизнесе. Они предупредили меня, чтобы я не проболталась насчет истинной личности доктора. Мне приказано было представить доктора Ингельберга как «краеугольный камень еврейского бытия» и убедить Аврума спрятать его в надежном месте до следующего указания.

Я ожидала встретить уважаемого человека, занимающего высокий пост. Менее чем через час, когда я увидела Аврума, я была в шоке. Это был гангстер, он говорил на ужасном уличном жаргоне. Он выглядел карикатурным боссом и вел себя как типичный восточный нувориш. Это говорит о том, что разведка работает там, где мы меньше всего этого ожидаем. Памятуя об этом, я понимала, почему Агентство решило завербовать его.

Я была очень вежлива, представилась сама и представила «краеугольный камень еврейского бытия». Сообщила ему, как нужно содержать «краеугольник». Мне показалось, что Аврум понял ситуацию, он без конца повторял, что «ключ в зажигании». Бог знает, что он имел в виду.

В его защиту я должна сказать, что Аврум обращался с доктором очень мягко. Он пригласил его войти в лифт. Вместе они спустились в подвалы оперы, где Аврум хранил специальные огромные футляры от контрабасов, которые ему поставляло агентство. Через пять минут Аврум вернулся к служебному входу. Он заверил меня, что наш «краеугольник» находится в безопасном месте и за ним хорошо присматривают.

Когда я уже выходила, Аврум промямлил что-то вроде: «До каких пор..?» Я решила, что он имеет в виду доктора Ингельберга. Я сказала ему, что и сама не знаю, может, неделю или две, но в глубине души я чувствовала, что это может быть приключение длиною в жизнь.

Выходя из здания Оперы, я увидела большую неоновую рекламу: «Сегодня: Дани Зилъбер, Рыцарь Страдания!» Мне захотелось посмотреть. Захотелось своими глазами увидеть, какой позорный продукт сумел произвести этот ужасный Аврум. Никогда не любила легкую музыку. Я предпочитала церковную музыку. Или даже современную классику, но все же мне стало любопытно.

Еще через двадцать минут я стояла в центре большого зала в окружении сотен грубо накрашенных юниц. Я не знала, что меня ожидает. Я что-то слышала о Дани Зильбере, юном израильском трубаче, и о его огромном успехе, но если честно, то меня это мало интересовало.

Я чувствовала возрастающее волнение. Меня буквально затягивало всеобщее напряжение. Музыканты начали занимать места на сцене. Это было подобие симфонического оркестра с расширенной контрабасной секцией. (Уж я-то знала почему.) Свет погас. Мы стояли некоторое» время в полной темноте, и вдруг оркестр заиграл. Сначала зазвучали струнные, они держали один высокий пронзительный тон. Через двадцать секунд к ним присоединились ударные. Ритм был монотонным и напомнил мне задушевный греческий геЬеНко, который мне довелось слышать в молодости на греческой свадьбе в Бухаресте.

Девчонки вокруг меня были сексуально взбудоражены. Я чувствовала это возбуждение в воздухе и даже могла его унюхать. Потом присоединились кастаньеты. Они отлично вписались в общее звучание, и все вместе напомнило мне мистический настрой Сагтгпа Вигапа. И когда напряжение достигло своего пика, острый луч света рассек темноту на сцене. Чудесным образом в самом центре светового круга засиял раструб трубы. В середине сцены стоял Дани, постепенно стало видно его лицо. Он глубоко вдохнул, закрыл глаза и приник губами к мундштуку. Со звуком первой ноты по всей сцене забегали световые вспышки и его фигура стала видна целиком. Он был молодым и беззащитным. Он был одет в белый, явно великоватый костюм. Весь его облик был великолепно, эпически безвкусным. Но было в нем нечто, что глубоко тронуло мое сердце: он пробудил во мне чувство жалости.

Он стоял на сцене, воздев к потолку свою золотую трубу. Совершенно самодостаточный, одинокий тон лился из его трубы, он был долгим как еврейское рассеянье. Писявки завизжали, через секунду тучи нижнего белья полетели в его сторону. Меня всю жизнь учили растворяться в окружающем меня мире. Поэтому я закричала вместе со всеми, но практически сразу я почувствовала острую необходимость снять трусики и запустить ими в него. Впервые в жизни я публично снимала трусы, и ощущение было великолепным. Это было крайнее, абсолютное проявление свободы. Я хотела верить, что откликнулась на настоящий зов Души, но в тоже время я помнила, что само действо было режиссировано этим отвратительным примитивным Аврумом и это мне мешало.

Берд: Вы можете сказать, что в творчестве Дани возбуждало такую сексуальную бурю?[52]

Сабрина: Я не знаю, это было за пределами логики... Я помню, как смотрела на него. Он был обыкновенным костлявым парнишкой, даже не красавчиком. Слушала его музыку: это было далеко не великое или новаторское произведение. Мелодия была простой, но в его облике все же было нечто загадочное и привлекательное: сочетание тощей фигуры, меланхолического звука трубы и простеньких музыкальных идей. Я никогда не понимала, что в нем было такого, что переполняло мое тело и тела других женщин ощущением невыразимого волнения. Он умел передавать свою боль. Клянусь, я влюбилась в него с первого взгляда. Он выжжен каленым железом в моей душе. Я полюбила его с того самого момента и на всю жизнь. Я хотела стать его матерью, хотела обнимать его, прижимать к груди и ерошить его волосы. Все мое тело жаждало его. Я хотела взять его с собой, куда бы ни забросила меня судьба, но я понимала, что гораздо практичнее было бы просто следовать за ним.

29

Аврум

Она спросила: «Вы — Аврум?»

Так я сказал: «Конечно, я — Аврум, я что, выгляжу как Абраша?»[53]

Так она сказала: «Вы знаете, кто я?»

Так я прямо сказал ей: «С чего бы?»

Так она ответила: «Отлично, если вы не знаете, кто я, значит, вы знаете, кто я».

Только тогда я понял, кто она такая, потому что я ее не знал. Так я спросил: «Сколько?»

И она сказала: «Только один, вот он».

Она показала пальцем на задохлика и сказала: «Он — ваше хрустальное сокровище. Он — краеугольный камень нашего бытия». Я сразу понял, что он — великий человек, и очень важный к тому же. Я сообразил, что должен выделить ему добротный футляр от контрабаса. Отвел его в подвал, где хранились все большие футляры. Выбрал миленький футляр для транспортировки «Гулливеров» и принес кое-какую закуску и питье. Я спросил ее, когда они думают его забрать. Она сказала, что это займет некоторое время, может даже пару- тройку лет. «Тем временем, — сказала она, — обеспечьте его сохранность в футляре, кормите и поите его и выводите в туалет дважды в день».

Она предупредила меня, что утеря клиента приедет к необратимой катастрофе. «Весь еврейский народ может пострадать». Короче, от меня требовалось держать его живым и счастливым пленником футляра.

Я сказал, что Аврум надежен, как пенсионный фонд. Вы вкладываете туда свои деньги и можете спокойно забыть о них. Я сказал, что она может спокойно уезжать, «ключи в зажигании», ну чтобы она поняла, что Аврум взялся за дело.

Берд: Простите, что перебиваю вас. Вы знаете что- нибудь об этом человеке? Вы знаете, кто он? Вы знаете, кем была эта дама?

Аврум: Какого черта? Ты уймешься когда-нибудь? Что, к чертовой матери, я должен знать? Работая в разведке, ты ничего не знаешь и ничего не хочешь знать. Все, что я знал, это то, что он — «краеугольный камень нашего бытия», а она — суперагент и выглядит богиней с роскошными буферами.

Когда она уже собралась уезжать восвояси, я подумал, может, у меня есть шанс кое-что выяснить, так я пригласил ее посмотреть наше выступление. Она ответила, что не любит легкой музыки. Мне кажется, она добавила, что предпочитает старинные вокальные произведения и мадригалы. Так я сказал ей, что она ничего не теряет: «Если тебе не понравится, ты просто можешь уйти в любой момент». Так она сказала, что я прав, обязательства от нее не требовалось. Это в любом случае не католический брак, не надо брать ссуду, заполнять анкеты, это просто возможность увидеть кенгуренка в действии. Я дал ей билет и пошел заканчивать последние приготовления перед концертом.

Берд: Она взяла билет?

Аврум: Конечно взяла. Кто бы отказался посмотреть на кенгуренка на халяву?

После концерта я уже умудрился напрочь забыть о ней. Поверь мне, со всей этой суматохой, визжащими психопатками и летящими трусиками, ты запросто можешь забыть мать родную. Кроме того, Дани был страшно неуверен в себе — каждую ночь после концерта он психовал. Каждую ночь он был уверен, что страшно облажался и испортил прекрасную музыку, и я часами ему рассказывал, что он самый великий трубач во всей гребаной вселенной.

Ну все равно, представь, в эту ночь в оперном театре он возомнил себя Иисусом и попросил меня привести хромую или слепую девушку. Ты не поверишь, я сновал между этих лунатичек и искал смертельные увечья, но они все были великолепны и безупречны. У меня опустились руки, и тут, как гром среди ясного неба, кого я вижу? Можешь мне поверить, это была она, толкалась там вместе со всеми. Я решил, что она хочет сказать Дани, как чудесно он играет. Сходу подошел и сказал: «Чё ты тут в очереди стоишь, как на водопой?» Она работала на Длинную Руку, поэтому я хотел проявить к ней максимальное уважение, так я продолжил: «Иди за мной, пожалуйста, и я отведу тебя в его комнату». Так она сказала, что она против того, чтобы лезть без очереди. Я сказал: «Без проблем, стой, где стоишь». Я подошел к голове очереди, залез на деревянный ящик и заорал всем этим чертовым девкам: «Сегодня Дани не выйдет, он плохо себя чувствует, идите домой». Так все пошли домой, и она осталась одна.

Я отвел ее к нему в комнату. Кенгуренок разбил и ее сердце. Бедняжка агент.

Берд: Вы можете добавить еще что-нибудь об этой встрече с женщиной-агентом?

Аврум: А что тут добавлять? Я привел ее в гримерную, где она могла добиваться его внимания как все прочие, полагая, что он ее и не заметит. Но случилось невозможное, представляешь, он все-таки не был законченным тупицей. Хоть и жеребенок жирафа, но признал богиню. Что-то необычное случилось между ними. Она была там недолго, пять-десять минут, но когда она ушла, он со слезами на глазах сказал, что влюбился. В жизни не видел его в таком состоянии, мозги совсем расплавились, и только о ней и говорил без остановки. Я не глупс, я сразу понял, что происходит!

Берд: Что вы имеете в виду?

Аврум: Я видел, что она уже далеко не девочка, так я догадался, что Дани нравятся старухи, что называется, «зрелые женщины», как в брошюрках о неверных женах. Я скажу тебе чистую правду: сколько людей, столько и заморочек. Кому-то нравятся дряхлые старухи при смерти, кому-то — бабушки без зубов. Я знаю мужика, который любит маленькие сиськи, размером с виноградину, точно. Давай я тебе еще вот что скажу: секс, я думаю, здоровая штука — как по мне, так все хорошо, кроме секса с животными и мертвецами. Это уже слишком мерзко и противно. Если бы Дани попросил меня привести к нему животное, я бы тут же его осадил и выгнал пинком под зад.

Берд: А он просил?

Аврум: Ты шутишь, Дани и грязные животные, — с ума сошел? Это было только гипотетическое предположение.

Дани был абсолютно нормальный, может, даже слишком. Ему нравились ухоженные женщины средних лет, ты понимаешь, что я имею в виду, все еще секс- бомбы, но слегка потертые. Ему нравились красивые, но чуть усталые тела.

Говорю тебе, что-то между ними произошло. Не знаю, что именно, но что-то незаурядное. Уже в машине по дороге в отель Дани начал свои бесконечные вопросы: Кто? Что? Как? Кто она такая? Как ее зовут? Ее вообще как-то зовут?

Что я мог ему сказать? Что она шпионка Длинной Руки, спец по «краеугольным камням»? Рассказать ему, что она уже привезла нам одного, который заснул, свернувшись клубочком, в футляре от контрабаса до новых распоряжений? Поверь мне, лучшим ответом на эти вопросы было молчание. Ты понимаешь, в чем Дело, не хотел я втягивать его во все эти шпионские страсти — состроил из себя идиота, он и поверил, что я таки ничегошеньки про нее не знаю. Я сказал ему: «Иди-ка ты лучше спать. Утро вечера мудренее, глядишь, к завтрему и забудешь о ней».

Но я сильно ошибался. Только он открыл глаза, так мозги у него и затуманились. Мальчонка влюбился по уши. Он опять принялся задавать все эти глупые вопросы: Кто она? Как можно с ней связаться? Где она живет? Почему она ушла? В каком направлении? Вернется ли она? И поверь мне, я не просто так хранил молчание, я не знал ответов. Я знал лишь, что она — крупный калибр в обойме Кодкода. Но я и сам не знал ее имени, откуда она пришла и куда направляется. Я ни черта не знал. Я отвел его в сторонку и сказал: «А почему бы тебе не вытащить эту занозу? Иди в свой номер и напиши музыку про твои страдания, про боль, про неудовлетворенность». Я сказал: «Сейчас в тебе бушует буря эмоций, оседлай же волну своих слез и несись во весь опор, такие вещи нечасто случаются».

Я на самом деле хотел помочь ему, я привел к нему много зрелых женщин, на любой вкус и возраст. Однажды я притащил даже дряхлую бабульку. Она была женой Шауля Шифа, израильского посла на Андорских островах. Ты не поверишь, какой она была страшной и как воняла нафталином. К ней без противогаза лучше было и не подходить. Она мне платила сто баксов за то, что я позволил ей войти в гримерку. Она показывала ему свою дряблую жопу, всю в обвислых складках и це- люллите, а он говорил ей, какая прекрасная у нее задница. Знаешь, почему? Потому что у него было золотое сердце. Поверь мне, если бы там был кто-нибудь из присутствующих — ты или я, — нас бы давно стошнило. Сказать по правде, он и не знал, что она — жена израильского дипломата. Он был уверен, что это старая уличная проститутка.

Ха, вот тебе еще один случай, с женой бригадного генерала Иерахмиэля Гутника, известного героя войны и израильского военного атташе в Барселоне. Она была помоложе и очень ухоженная, но ужасно нервная, потому что генерал приударял за бабами и не уделял ей должного внимания. Я вошел в ее положение и взял всего лишь семьдесят пять долларов.

Она раздевалась и садилась перед ним совсем голая. Она ласкала себя, но каждый раз, когда она совсем уже собиралась кончить, все ее разочарование и личные проблемы прорывались наружу. Ты ведь знаешь, все бабы немножко того, когда дело касается их желаний. Женщины всегда хотят то, что не в состоянии получить. Она кричала и разбрасывала вещи. Понимаешь, она хотела, чтобы он завелся, и не могла никак понять, что мальчик невинен, как детеныш кенгуру.

Она была злая баба. Мы слышали, как она орет за стеной: «Люби меня, смотри на меня, малыш, я жду тебя, пожалуйста, возьми меня!» — ну, все эти глупые клише, которые используют женщины в клиторальном трансе. Это было ужасно смешно. Она швыряла все, до чего могла дотянуться: вазы, телефонные трубки. Бутылки вина. Поверь мне, она неистовствовала. Но Дани, поскольку был кроток и невинен, оставался спокоен. Он был тих и спокоен, никогда не выходил из себя. Он сидел и смотрел на нее, как ледяная кукла. Это ее прям-таки выводило из себя. Она не справлялась с ситуацией. В конце концов, когда я понял, что происходит, я вмешался. Я вошел в комнату и вежливо попросил ее одеться и выметаться вон без права возвращения. Потому как она была слишком буйной. Ты знаешь, о чем я, — не хотелось рисковать. Она не расцвела от счастья, это точно, но я плевать хотел. Никто не может спорить с Аврумом, даже жена генерала Иерахмиэля Гутника, военного атташе в Барселоне!

Берд: Как вы можете играть так жестоко с людскими чувствами и эмоциями?

Аврум: С вашего великодушного позволения, я впредь буду просто игнорировать тебя и твои инфантильные вопросы. Ты долбаная жопа, ты уже два месяца каждую неделю ходишь ко мне и все еще ничего не понял? Это все план! У каждого человека на этой дурацкой планете есть свой план. Каждый человек появляется на свете для своего плана. Мой очень прост. Я всего лишь помогаю еврейскому народу такими способами, о которых мы лучше помолчим. Я когда-нибудь пытался помешать твоим планам? Зачем ты сюда пришел?! Может быть, потому только, что ты хочешь сунуть свой длинный сопливый нос в мои планы? Может быть, твой гребаный план — копаться в планах других людей? Ты лучше заткнись, ты... даже не знаю как тебя назвать... ты гребаный гнилой банан!

ПАУЗА

Аврум: Ничего не помогло. Через несколько дней Дани тотально расклеился. Он увяз по уши. Его сердце разбилось на куски, как в индийском или египетском кино. Если он чего и хотел, так это покончить с жизнью. Он поднимался на острашенно высокие сооружения вроде Пизецкой башни, Эйфелевой башни, Башен-Близнецов. Назови башню, он на нее лазил. Он ни с кем не разговаривал, знаешь, как это бывает, он просто плавал один в собственном соку. Я отвел его в сторонку и сказал: «Иди прямо сейчас и вложи всю свою скорбь в трубу, выплесни крик наружу, дай боли зазвучать, как тебе хочется». Вдруг его глаза открылись. Внезапно он сам увидел путь к спасению. Я почти что воочию увидел его боль крутящимися цифрами на счетчике бензоколонки. Уже через несколько минут он заперся с трубой в своем номере. Именно тогда он написал трубный шлягер всех времен «Тяга доски». Веришь, это была его лучшая мелодия — мегасупер-революционный хит.

30

Сабрина

Берд: Доброе утро, Сабрина, как вы себя чувствуете сегодня?

Сабрина: Вы знаете, я начинаю скучать без вас. По-моему, самое время, чтобы и вы мне что-нибудь рассказали. Откуда вы родом? Как вы меня нашли? Почему вас интересует моя история? Что вы ищете?

Берд: К сожалению, я не могу вам рассказать многого, но я считаю, что мы близки к цели.

Сабрина: Что-то с вами происходит. Почему бы вам не рассказать мне о женщине, которую вы любили, вместо всего этого старья?

Берд: Рассказывать нечего. И вообще, почему вас это заинтересовало?

Сабрина: Потому что... пожалуйста, рассказывайте.

Берд: Однажды я думал, что по-настоящему полюбил женщину.

Сабрина: И что же случилось?

Берд: Я обнаружил, что ошибался.

Сабрина: Как вы это обнаружили?

Берд: Она мне помогла.

Сабрина: Скажите честно, Берд, вы боитесь женщин?

Берд: Пас.

Сабрина: Признайтесь же, дайте себе волю!

Берд: Пас...ну наверное, разве не все мужчины..?

Сабрина: Не знаю, ответьте сами. Так чего же вы боитесь?

Берд: Я их совсем не понимаю.

Сабрина: Чего там понимать?

Берд: Даже это превыше моего понимания.

Сабрина: Расскажите подробнее.

Берд: Это слишком болезненно. Я не желаю это обсуждать. Давайте продолжим с того места, где остановились в последний раз.

Сабрина: Но у меня тоже накопились вопросы. Вы — не единственный игрок на этом поле, и вообще я могла бы вам реально помочь, я имею в виду, с женщинами.

Берд: Сабрина, я уверен, что вы можете. Но, пожалуйста, не заходите так далеко — это слишком болезненно. Когда-нибудь я сам во всем разберусь, обещаю. Мы остановились в самом конце концерта Дани.

Сабрина: Вас не так-то легко раскусить. Ну ничего, я знаю, что могу помочь вам, и я уверена, что мне представится такая возможность. В любом случае, после концерта я обнаружила, что стою в длинной очереди у служебного входа в здание Оперы. Там было множество молоденьких девушек, большинство пребывало в состоянии психоза. Некоторые падали в обморок, другие кричали до хрипоты. Я стояла очень тихо. Я просто ждала, моля Бога о том, чтобы мне посчастливилось увидеться с ним наедине.

Вдруг — совершенно неожиданно — я увидела «акулу шоу-бизнеса» Он тоже выглядел изумленным. Он совсем не ожидал меня там встретить. Он не думал, что я куплю билет на фольклорное шоу. Он поинтересовался, не буду ли я так любезна выпить с ним чашку чая с лимоном в Еврейском культурном центре. Кто же ожидает от сабры, что он пригласит вас на чашку итальянского капучино в одном из приличных франкфуртских баров, когда он может получить свое пойло задарма включая кошер в местной синагоге! Я сказала, что оказалась там только потому, что очень хочу увидеть г-на Дани Зильбера и лично засвидетельствовать ему, что его музыка затронула самые глубокие и потаенные струны моей души. Он воскликнул: «Уалла, сестренка, нет проблем! Ключи в зажигании, идите за мной».

Он провел меня через охрану. Мы обогнули очередь и вошли в здание через служебный вход. По темному коридору мы спустились прямо в грим-уборную Дани. Аврум открыл дверь и впустил меня. Я вошла, стараясь сориентироваться точно на центр комнаты. Женщины так поступают, когда хотят привлечь внимание мужчины. Но на этот раз прием не сработал. Дани остался совершенно равнодушным. Казалось, он изо всех сил старается не замечать меня. Я растерялась. В этот раз все было по-другому, я смутилась. Я уже была влюблена в этого юного трубача. Возможно, я расчувствовалась и слишком глубоко восприняла боль и несчастия, разлившиеся в его музыке. Я хотела разделить его муки. Я хотела сказать, как глубоко он меня тронул, но не находила слов.

Внезапно я осознала, что не умею формулировать такие глубокие эмоции. Стояла как бревно и хотела, чтобы он коснулся меня. Я посмотрела ему прямо в глаза, в самый зрачок страдания. Не думая ни секунды, я расстегнула блузку и бросила ее на пол. Та же участь постигла лифчик и юбку. Я двинулась ему навстречу, не отрывая пристального взгляда от его глаз. Подошла вплотную, я была абсолютно голой. Он тоже смотрел мне в глаза, но я уже добралась до его души. Я видела, что он хотел опустить глаза и взглянуть на мою грудь. Я тоже хотела, чтобы он видел мою грудь, мой идеально выбритый лобок. И он хотел, но не мог, не смел; он был очень застенчивым юношей. Его глаза наполнились слезами. Он смежил веки, и судорожная гримаса пробежала по его лицу. Я потянулась к нему и с силой сжала его голову между грудями. Прижала его близко-близко к сердцу и готова была взорваться от переполняющих меня эмоций. Он стал целовать меня как невинный ребенок. Уверена, что он был девственником. Он был чувственный и нежный. Как его музыка.

Я чувствовала, что больше не выдержу, так хотела заняться с ним любовью. Я начала тереться лобком о его грудь. Его пальцы путешествовали по моей спине от шеи к ягодицам. Вдруг без предупреждения он вонзил ногти в мой зад, явно пытаясь сделать мне больно. Господи, я помню ощущение сладкой дрожи. Как будто это было вчера. Я отступила на шаг и повернулась, показала ему попку. Схватила его правую руку и положила себе на правую грудь, понуждая его ласкать мой сосок. Юноша оказался прилежным учеником и схватывал все на лету: у него было хорошее чувство ритма и правильное количество насилия в крови.

Я не мешкала. Склонившись вперед, глубоко прогнулась, открывая ему самые потаенные свои секреты. Я дала ему отдышаться. Сначала он ничего не делал. Возможно, он просто сидел, переполненный чувствами. Потом аккуратно стал поглаживать мою спину и зад кончиками пальцев. Он был так нежен. Я закрыла глаза и с нетерпением ждала, когда же он возьмет меня, но вдруг, снова совершенно внезапно, он укусил меня за ягодицу, алчно, как будто собирался отъесть кусок, как каннибал. В считанные секунды мое тело буквально взорвалось. Невероятно, но он подарил мне уязвимость и смущение — чувства, мне совершенно несвойственные. Я хотела, чтобы он взял меня в жены, я умирала от желания рожать ему детей, готовить и стирать. Я хотела стать для него единственной и неповторимой.

Я оторвалась от него. Быстро оделась, стараясь на него не смотреть, не знала, где взять сил, чтобы дальше жить без него. Глубоко внутри я осознавала, что наши жизни проходят в разных измерениях. Пока он работал на ниве эмоциональной боли, я занималась вопросами спасения и безопасности государства... Вам дурно?

Берд: Все в порядке.

Сабрина: Но вы плачете!

Берд: Со мной все в порядке. Еще минута, и все пройдет.

Сабрина: Отлично.

Берд: Если вы и в правду хотите знать, что меня так взволновало, я скажу: что, черт возьми, происходит? Как вы могли оставить его одного, если вы так его любили? И вообще, как вы могли полюбить человека, который укусил вас за задницу? Что происходит в этом кошмарном мире? Почему все так запутано?

Сабрина: Невероятно, вы мне так напоминаете Дани. Точно как вы, Дани не был готов к реальной жизни. Возможно, это была его основная черта.

Берд: Это неважно. Я уже оклемался, давайте продолжим.

Сабрина: Я думаю, лучше мы сделаем небольшой перерыв. Пойдите сюда, присядьте поближе.

Берд: Поближе? Что вы имеете в виду?

Сабрина: Не притворяйтесь. Пойдите сюда и присядьте поближе на кровать.

Берд: Вы уверены?

Сабрина: Может, выключите свой диктофон?

Берд: Да, наверное, вы правы. Я его выключил...

ПАУЗА

Берд: Раз, два, раз-два-три. Продолжим?

Сабрина: Вы выглядите более спокойным. Каждому мужчине время от времени нужно немножко внимания. Вы были великолепны, можете собой гордиться.

Берд: Я в порядке, давайте двигаться дальше.

Сабрина: На следующее утро я улетела обратно в Израиль. Я была представлена к медали «Золотая Звезда Длинной Руки». Вечером меня пригласил сам Старик разделить с ним пролетарскую трапезу в его доме. Как обычно, Старик был очень тепло и дружелюбно настроен. Поздравил меня с успехом, сказал, что моя храбрость и находчивость «отражают истинно библейские качества». Он предложил продолжить в постели, но я соврала, что прямо перед самым полетом обнаружила, что у меня те самые дни. Я заверила его, что в ближайшие четыре дня я буду совершенно бесполезна в этом плане. Как вы понимаете, все мои менструальные циклы регистрировались в личном деле, которое хранилось в отделе кадров Длинной Руки. Я обманывала Старика. Я лгала потому, что не хотела делать с ним это. Я хотела своего застенчивого трубача и поклялась хранить ему верность.

Берд: Вам удалось?

Сабрина: Да. С тех пор, когда я строгала врагов моего народа, я совсем не получала удовольствия. Я научилась разыгрывать оргазмы, как требовало начальство с самого начала. Когда они засаживали, я стонала и трясла задом, а сама тем временем подмигивала скрытой камере. Я делала это затем, чтобы убедить начальство, а заодно и себя, что происходящее не имеет ко мне отношения, что я лишь выполняю разведзадание.

Кодкод был в восторге. На летучках после каждой операции он бесконечно повторял, что я «овладела искусством шпионажа и подняла его на качественно более высокий уровень, превратив в самостоятельную форму абстрактного искусства». Я никогда не могла понять, что абстрактного он видит в притворных оргазмах, но он был старше по званию, а я уже научилась избегать ненужных споров и конфронтаций. Старик тоже был в полном восторге от моей новой «стратегии притворства». Однажды он даже сказал мне что «подмигивание является выражением духа элементарного цинизма, столь необходимого для успеха контрразведки». Мужчины обладают странной особенностью облекать маленькие вещи в высокие слова. Так или иначе, он решил, что меня надо повысить в звании. Мой престиж в Агентстве достиг своего пика. Хотя основные характеристики моей деятельности оставались теми же самыми, я получила от своих наставников гораздо большую свободу. Мне удалось так организовать свою работу, что большинство операций проходили там, где гастролировал Дани.

Думаю, что у него не было поклонницы, которая видела столько представлений, сколько видела я. Чтобы не выдать себя, я являлась в разных обличиях. Это было настоящее приключение. Я стояла в зале очень близко к сцене, обычно чуть в стороне, но иногда прямо напротив него. Визжала вместе с юными писявками и бросала в него трусики. И слишком этим увлеклась. Доходило до того, что я являлась на концерт, надев семь пар трусов. Когда мой лобок окончательно оголялся, я была абсолютно готова принять его. Обычно я закрывала глаза и мечтала, как он нежно берет меня, мне хотелось зажать его маленькую трубу между грудями, мне хотелось, чтобы он наполнил меня своим семенем.

Берд: Хорошо, хорошо, я понял ситуацию. Не обязательно вдаваться в подробности. А что было с ним, он скучал без вас?

Сабрина: Смешно об этом спрашивать. Он стоял на сцене и рыскал глазами по залу, было ясно, что он кого-то ищет. Только позже я поняла, что он разыскивал меня. Иногда я стояла совсем близко, но наши глаза так ни разу и не встретились. Он искал меня, а я даже не знала об этом. Только в 1958-м, в Манчестере, во время первой операции по поимке Рудольфа Хейхмана я поняла, что он ищет меня. Там и тогда я поняла, что он тоже истово меня любит.

Берд: Ого-го! Это была долгая сессия, полная неожиданных поворотов. Вы, должно быть, ужасно устали.

Сабрина: Как раз наоборот. Мне доставило большое удовольствие вспомнить все подробности.

Берд: Я думал предложить вам сходить завтра вечером в кино или в ресторан или и туда и туда. Что скажете?

Сабрина: Ни в коем случае. Я не переступала порога этого заведения со дня, когда меня сюда привезли, это было тридцать пять лет назад. У меня нет ни малейшего желания показываться на публике.

Берд: Вы уверены? Может, передумаете?

Сабрина: Абсолютно уверена и не собираюсь обсуждать эту тему.

Берд: Я думал, что после того, что между нами было... Вы понимаете, что я имею в виду, вы могли бы передумать.

Сабрина: Все мужики одинаковые. Вам дали немножко тепла, и это тут же вскружило вам голову. Повторяю для тупых: НЕТ, а, кроме того, я достаточно стара, чтобы быть вашей матерью. Так что идите домой, молодой человек.

Берд: Лады. Я уважаю ваше решение. Если передумаете, вы знаете, где меня найти. Увидимся на следующей неделе, и вы расскажете мне про первую операцию Хейхмана.

31

Дани

Когда ко мне в комнату вошли Миша и Аврум, был уже ранний вечер. Я все еще лежал в постели. Они пробовали привлечь мое внимание. Честно сказать, мне было все равно. Я их игнорировал. Не хотел ни с кем общаться, кроме моей возлюбленной галлюцинации, Эльзы. Миша не сдавался. Он советовал мне начать репетировать длинные протяжные ноты. Но я не хотел больше репетировать. Моя страсть к музыке погасла, мне было все равно. Я попросил Аврума и Мишу оставить меня одного. Клялся Авруму, что у него нет поводов для беспокойства. Я и впредь буду приходить на концерты в пять пятнадцать и исправно проводить настройку аппаратуры. Аврум упорствовал. Он сказал, что фестиваль в Сан-Ремо станет пиком моей музыкальной карьеры. Он планировал пресс-конференции и другие дурацкие общественные мероприятия, на которых он мечтал представить «своего кенгуренка» всему миру. Я не хотел ничего слышать. Хотел проводить время в одиночестве или в компании с моей воображаемой возлюбленной, которая к тому моменту стала самым близким мне человеком. Думаю, оба понимали, что у них практически нет шансов меня убедить. Они ушли, но я знал, что вскоре они вернутся.

Как только они ушли, я снова погрузился в свою грезу, снова сплелся с ней. Это было мое единственное занятие в последнее время. Мы проводили вместе часы, соприкасаясь каждым сантиметром наших тел. Я прятал голову между ее колен, закрывал глаза и целовал внутреннюю сторону ее бедер. Время от времени спускался ниже и брал в рот большой палец ее ноги. Я мог сосать его целыми днями. Она хихикала — я никогда не забуду ее смеха. Он делал меня счастливым. Поразительно, как много разных оттенков эмоций таилось во мне. Мир чувств всегда был для меня закрыт, и вдруг все стало таким естественным. Этот мир возник из ничего, и я не хотел вмешиваться. Я пребывал в раю эмоциональных потоков и был чертовски доволен своей новой игрушкой. Помню, что перестал искать мою придуманную возлюбленную в реальном мире. Я больше не пытался увидеть ее лицо в толпе сквозь пелену блуждающих вспышек. Она и так всюду была со мной, куда бы я ни пошел: она была на сцене, в гримерной, в футляре для трубы, между простынями. Она жила в каждой клеточке моего тела, и я был счастлив, первый раз в жизни.

На следующий день, как раз тогда, когда она долго и в подробностях говорила о том, как я ей нужен, в дверь снова постучали. Как вы догадались, это был единственный и неповторимый Аврум. Он завел старую пластинку: «Дани, проснись. Выбирайся из этого кошмара, не позволяй этой вонючей шлюшке портить тебе жизнь. Плюнь и разотри. Будь мужчиной и напиши новые вещи наконец. Пришло время записать третий альбом. Продажи «Тяги тоски» падают, и мы должны поднажать, чтобы наверстать упущенное». Здесь я должен был его остановить. Я сказал, что в моей голове больше не звучит музыка, и, возможно, я уже никогда не буду сочинять. Он отказался мне поверить. Поскольку в его голове жила только одна мысль, он решил, что все из-за денег. «Зачем ты ходишь вокруг да около? Ты что, насчет денег беспокоишься? Или ты не можешь сказать мне все прямо в глаза?»

Я заверил, что не имею никаких материальных претензий. Наоборот, меня полностью устраивают мои заработки. Я просто не в духе, чтобы писать новую музыку.

Зато Аврум в тот день был в ударе: «Не в духе, ухе, брюхе. Делай свое дело и не морочь голову, ты, грязный, тощий коала!» Было у него забавное пристрастие к австралийским животным. Но тут он выкинул совсем неожиданный номер. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: «Йалла, йа-Дани, признаю свою ошибку. Вот смотри, я паду на колени, только скажи, чего ты хочешь?»

И тут я заговорил. В первый раз в жизни я встал и прямо сказал, что у меня на уме: «Во Франкфурте в Опере в мою гримерку пришла женщина. Ты сам мне ее привел. Я ничего не знаю о ней, кроме имени. Ее зовут Эльза, должно быть живет в Германии или Австрии. Я спрашивал о ней той ночью, но ты сделал вид, что понятия не имеешь, кто она такая. Я влюбился в нее в ту ночь во Франкфурте. С тех пор я не перестаю думать о ней, с тех пор моя жизнь перевернулась. Я ужасно по ней тоскую. Она моя единственная и неповторимая любовь. Полтора года спустя, в Манчестере, я увидел ее в толпе.

Но все изменилось. Сказать по правде, я перестал ее искать. Я даже перестал тосковать. Я просто живу с ней, несмотря на то, что в физическом смысле она отсутствует. Она поселилась в моей душе как отдельная духовная сущность. Она путешествует с нами повсюду. Я делю с ней все радости и невзгоды, которые выпадают на мою долю. Она первая читает мои стихи и говорит, что нужно поправить. Она занимается любовью со мной ночи напролет и никогда не просит остановиться. Я перецеловал все кусочки ее тела. Я целую ее и не могу остановиться, меня уносят волны любви к ней. Она и есть смысл моей жизни. Она и сейчас с нами. На самом деле она смотрит на тебя и спрашивает: когда наконец этот противный Аврум уйдет и оставит нас наедине?»

Аврум отреагировал молниеносно: «Бедный милый Дани, мой маленький жирафчик. Твои мозги перегрелись, ты чокнулся, ты стал просто капризным психом, скажи честно, ты принимаешь какие-то таблетки? У тебя совсем крыша поехала. Скажи мне, черт возьми, ты что, травку покуриваешь? Это результат грибов из Амстердама или индийских цветочков? Откуда ты берешь эту дрянь? В любом случае, не беспокойся, самое позднее, завтра ты получишь ее здесь, в Сан-Ремо. Аврум все устроит. Я найду эту проклятую бабу, даже если она живет на луне. Иди спать. Ключи уже в зажигании». Он обнял меня и пообещал еще раз, что все будет в порядке.

32

Аврум

Веришь, от этой красавицы-шпионки был один вред. От баб вообще сплошные проблемы, правда. Она не только запудрила мозги Дани, она еще оставила мне этот уродский «краеугольный камень». На первый взгляд, он был образованным, тихим и послушным человеком. Поначалу я думал, что психически он абсолютно здоров, кроме дурацкого жеста пальцем вправо, влево, вправо, влево. Я про себя считал, что это он переводит деньги в уме из одного швейцарского банка в другой.

Хотя вообще-то, как я уже говорил, он был нетрудным клиентом во всем, кроме еды. С кормежкой была головная боль. Он был кошмарным привередой. Каждый день на обед он хотел получать тушеную капусту и свиные сосиски, он их называл schweinswurst, и бокал красного вина. Я позвонил Кодкоду и спросил, почему «краеугольный камень еврейского бытия» жрет свинину? Разве он не еврей? Кодкод так мне прямо и сказал, что у краеугольных камней свой кошер. Они только и делают, что едят свиные сосиски и жареных кальмаров. А я прямо ему сказал, что меня не устраивает ответ, потому что один заморенный «краеугольник» портит кошерную чистоту всего оркестра. Разве ты не понимаешь, что это не логично?

Кодкод был скор на руку. Потребовал не поднимать больше эту тему и обещал вернуться с ответом через семьдесят два часа. Лучше сразу поверь, через сорок восемь часов он перезвонил с научным техногенетическим правильным решением. Ученые Длинной Руки из института Вейцмана вывели кошерную свинью. Ты можешь в это поверить? Обрезанную свинью с раздвоенным копытом и жвачкой, с чешуей и в ермолке.[54]Другими словами, свинья была кошерней главного ашкеназского раввина Израиля.

Через неделю я получил первый контейнер свиных сосисок с печатью кашрута. Ты представляешь? Нет ничего, что не мог бы изобрести еврейский ум, включая кошерную свинью для краеугольников. Поэтому мы, евреи, каждое утро благодарим Всевышнего за то, что он сотворил нас евреями, потому что Господь сделал нас, блин, лучше, чем всех остальных. На каждый хитрый запрет мы придумаем супер-ответ с винтом, потому что мы избранный народ, блин.

Каждый день я выводил «краеугольный камень» из контрабасного футляра наружу, пообедать. Веришь, он так радовался бокалу вина, тушеной капусте и кошерным зскътпитгьи Потом я водил его в туалет. Затем он говорил Danke schön и лез обратно в футляр для контрабаса. Но потом, учти — после двух месяцев житья в гулливерском футляре — он пришел ко мне и сказал по-английски, что хочет встретиться с официальным представителем Красного Креста. Понимаешь? Он хотел встретиться с Красным Крестом. Я прямо сказал ему: «Углик, — (это было его прозвищ), — мы — евреи, у нас нет Красного Креста. Если ты настаиваешь, я могу организовать тебе встречу с представителем Красного Щита Давида». Ему эта идея не понравилась, и он позабыл о ней еще на месяц. Через месяц он опять пришел с тем же глупым требованием, понимаешь, о чем я? Он снова попросил о встрече с Красным Крестом. Я тут же больно схватил его за ухо и закричал что есть мочи: «КРАСНЫЙ ЩИИТ ДА-АА-ВИ-ИИ-ДА!»

Хошь верь, хошь нет, — это невероятно. Ему страшно понравилось. Его привлекала боль. С того дня ежедневно после обеда он подходил ко мне и спрашивал про Красный Крест, а я хватал его за ухо и крутил, пока оно чуть ли не отваливалось, и кричал «КРАСНАЯ ЗВЕЗДА-АА-АА ДА-АА-ВИ-ИИ-ДА-АА!» Поверь мне, братец Берд, я делал это не для собственного удовольствия, а исключительно по его просьбе. Я делал это только потому, что ему так нравилось. Это был план Углика, ему нравилась боль, в мои обязанности входило удовлетворять его пожелания. Все это делалось на благо государства Израиль...

Берд: ...и всего еврейского народа.

Аврум: Отлично, ты начинаешь кое-что понимать!

33

Сабрина

В пятьдесят восьмом я руководила и принимала участие в первой операции по поимке Рудольфа Хейхмана.[55]

Еще осенью пятьдесят седьмого мы стали получать информацию по Хейхману. Нам стало известно, что «Нацискатель» Мойшеле Диггер и «Чертовой» Ицхак Визинкрехцинталь вышли на след Хейхмана, ведущий в Манчестер. Мы узнали, что Мойшеле и Ицхак планируют казнить Хейхмана и запечатлеть казнь на новейшую восьмимиллиметровую камеру. Как вы можете себе представить, начальство Длинной Руки было в ужасе. Агентство было категорически против спорадических и преждевременных антинацистских мероприятий. Мы уже поняли, что тупая месть ведет к краткосрочному всплеску и разрядке народного гнева. Агентство же заботилось о долгосрочных планах Холокост-индус- трии. Хейхман был слишком важной персоной, мы не могли позволить спалить его ради какого-то любительского фильма. Это нарушало тщательно разработанный сценарий спектакля справедливого воздаяния за несчастья, причиненные еврейскому народу. Его надо было срочно спасать.

В январе пятьдесят восьмого мы получили точные сведения о местонахождении Хейхмана в Манчестере, и я немедленно вылетела в Лондон. В отеле Ритц меня ждал Кодкод, он передал мне пухлую пачку документов и разведданных. По дороге в Манчестер, в поезде, я ознакомилась со всеми деталями биографии Хейхмана. Оказывается, он интересовался иудаизмом и даже посетил Палестину, где изучал иврит. Я узнала о причинах, приведших его в национал-социалистическую партию, о его детстве и семейной жизни. По прочтении всех материалов стало окончательно ясно, что этот человек невыносимо скучен. Он был обычным чиновником, асексуальным зомби. Только асексуальное существо могло руководить такой эффективной машиной уничтожения.

Берд: Что вы имеете в виду?

Сабрина: Будучи хорошо знакома с миром мужского либидо, могу с уверенностью утверждать, что мужская сексуальность диаметрально противоположна порядку. Здоровый мужчина никогда и ничего не может сделать вовремя — они даже кончают невпопад. Иногда, когда ты ожидаешь, что это вот-вот произойдет, они внезапно останавливаются и начинают все сначала. Они так и не могут решить, что для них секс: смысл, средство, цель, оправдание всему или просто стиль жизни.

Вы знаете, что меня научили справляться со страстными людьми, но Хейхман был полной противоположностью: он был бюрократом, всю жизнь провел в поисках скрытых корней ультимативной скуки. Из собранных материалов стало ясно, что его возбуждала пунктуальность и эффективность. Я сомневалась, хватит ли моего профессионализма на то, чтобы окрутить Хейхмана, впоследствии проявившего себя как «главный краеугольник».

В Манчестере я начала с азов разведки. Найти его офис на городском вокзале было совсем нетрудно. В конце концов, он славился как специалист по перевозкам. Вскоре я изучила его привычки и еще раз убедилась, что этот человек — воплощенная рутина. Чем больше я следовала за ним, тем больше ужасалась тому, что в его вселенной не было ни искры страсти.

Наш генеральный план был предельно прост. Мы решили познакомить британскую общественность со сладостными звуками «Вдовы у моря». Дани уже был на пути в Манчестер. После успешного завершения операции по поимке Ингельберга мы решили использовать Аврума и его волшебный оркестр еще раз и перевезти Хейхмана из Европы куда-нибудь в Латинскую Америку.

В этой операции впервые Кодкод применил комбинированную философию. Без сомнения к этому приложили руку кошмарные близнецы. Еще я знаю, что Ганнибал Петрушка, мой первый завербованный агент, действовал на периферии этой операции. Но он был таким маленьким и так хорошо маскировался, что я так и не узнала, какую роль он играл.

Когда ситуация созрела, я догадалась, как привлечь внимание Хейхмана. Я прикинулась специалистом по пенсионному страхованию. Скучные люди уделяют массу времени, вкладывая деньги в пенсионные программы и страховые полисы. Они всегда готовы пожертвовать настоящим ради грядущей вселенской скуки. Хейхман согласился встретиться в его офисе через несколько дней.

Я постаралась выглядеть как можно менее привлекательной. Напялила тонну дешевых золотых украшений, дала силе притяжения победить мои плечи и груды. Сидя напротив него, я поставила жесткий «вопрос о завтрашнем дне».

Я говорила, что с точки зрения вечности он уже умирает и дни его сочтены. Объяснила ему, что пенсия, как и многие другие мифы, помогает побороть страх перед неизвестным: какой ужас нас ожидает. Напомнила, что одно в жизни точно — она не продлится вечно. Пенсионная теология раскрашивает загробную жизнь в радужные цвета. В то время как все религии рассматривают смерть как момент гибели, с пенсионной точки зрения смерть — это лишь страховое событие.

Буквально через несколько секунд он был растерян и напуган. Дрожа от страха, он взмолился о помощи. Он умолял меня остаться и никогда не бросать его одного. Он предложил на мне жениться. Испуганные мужчины склонны предлагать руку и сердце. Когда его глаз спазматически задергался, я знала, что он на пределе. Я порылась в своей папке и извлекла оттуда пенсионный полис. Не торопясь, положила документ перед ним и открыла первую страницу. «Вот оно, спасительное решение, — прочитала я. — Позаботьтесь о своем завтра сегодня».

Я говорила о взносах, процентах, курсах и индексах. Его лицу вернулся натуральный сероватый оттенок. Заграбастав все бумажки, он с восторгом стал вписывать данные. Это был момент полного освобождения. Он подписал все документы, подтверждая свое согласие. Его взгляд расфокусировался. Было понятно, что человек достиг арифметического пика, что он испытывает сладостные, только мужчинам ведомые ощущения. Он уговаривал меня прийти завтра еще раз.

Целую неделю я посещала его ежедневно. День за днем мы вели наш арифметический флирт. Сначала я пугала его до полусмерти. Когда он приходил в отчаяние и содрогался в конвульсиях, я доставала пенсионный полис. Он подсчитывал, расписывался и вкладывал все настоящие доходы во имя обеспечения своего будущего. Каждый день он достигал своего арифметического пика. Он подсел на самую банальную тревогу о телесном существовании. К концу недели он умудрился купить такое количество пенсионных программ, что выплаты по ним в шесть раз превышали его месячную зарплату. Теперь его конец был только делом времени, он стремительно несся в пропасть финансового краха. Когда мы его брали, ко мне присоединились оба бугая в красных костюмах. Они назвались банковскими служащими. Как только Хейхман увидел их у входа в офис, он сразу сообразил, что происходит. Не говоря ни слова, он встал, обмотал шею шарфом, надел плащ и нахлобучил плоскую кепку. Мы показали на дверь, и он безропотно последовал за нами прочь из здания. Вместе мы поехали в концертный зал.

34

Дани

В тот вечер в Сан-Ремо Аврум отменил назначенную после шоу вечеринку. Он был слишком озабочен моим психическим состоянием, которое он называл «ментальным нестоянием». Сразу после концерта мы дружно вернулись в гостиницу Я поспешил скрыться в своем номере. Не потрудился даже свет включить. Кинул трубу на диван, разделся и нырнул в постель. Не хотелось попусту тратить время. И тут я заметил, что-то изменилось, каким-то образом она материализовалась. Она была теплой, угловатой, у нее появились локти, пальцы на ногах и кудрявый треугольник посередине. Она издавала запах, который способны производить только реальные женщины. Я как-то спросил Мишу, что может так пахнуть, и он сказал, что это комбинация французских духов, американского молочка для тела и женских секреций. Я был в ужасе. У меня начались рвотные спазмы, меня чуть не вырвало. Я выскочил из постели и помчался к двери. Хотел позвать гостиничную службу безопасности или полицию. Она же с полной уверенностью в себе откинула простыни и полностью обнажилась. Тем временем мои глаза привыкли к темноте и я ее узнал. Без всяких сомнений, это была она, моя реальная Эльза, и она заговорила со мной на своем восхитительном английском с немецким акцентом: «Дани, не бойся, это я, Эльза, твоя возлюбленная, вернись в постель, пожалуйста, и давай займемся любовью».

Мои молитвы были услышаны. Это действительно было потрясающе. Больше трех летя изнывал от тоски, и вот, она была в моей постели: плоть и кровь, бедра, задница и затылок. Ай да Аврум — когда его прижали в угол, он сумел все устроить. Я нырнул обратно в постель. Развел ее ноги и стал жадно пить из ее сокровенного источника и наполнять легкие ароматом ее потаенного сада. Вскоре я услышал ее стоны: O ist das gut, mein Liebster; so ist es gut. Она шептала много других слов по-немецки, но они были слишком длинными, и я их не запомнил.

Пока я возился внизу в поисках точки наивысшего наслаждения, она усилила свою хватку. Кольцо ее бедер сомкнулось у меня на шее, и я находился в прекраснейшем на свете заключении. Она застонала громче и вцепилась мне в волосы. Ее ногти глубоко вошли в кожу головы. Мне было больно, но я знал, что в этом суть любви. Я чувствовал, что она приближается к развязке. Вскорости я услышал отдаленное эхо ее глубинного крика. Оно звучало как сигнал далекой подлодки времен Второй мировой войны. Я мог определить волны удовольствия, захлестывающие ее тело. От горла, к груди, к животу, к ягодицам, к бедрам и оттуда в мои девственные уши. Это была битва не на жизнь а на смерть: либо она кончит, либо я задохнусь. Я уже принял решение, добровольно решил умереть здесь между ее ног, но к счастью, она кончила раньше. И только тогда она ослабила хватку. Она повернулась на живот, приподняла попку и слегка развела ноги. Руками она раздвинула ягодицы и дала мне возможность любоваться женской анатомией без всяких преград. Она просила войти в нее.

Ну я и вошел. Стоя на коленях, я пристроился позади и вонзил орудие в ее тело. Я решил не двигаться, но оставаться там вечно, как одержимый поселенец. Я вытянул руки вперед, пытаясь обхватить ее груди. Подбородком я упирался в ложбинку между ее плечом и шеей. Я неподвижно торчал в ней, ожидая дальнейших инструкций. Старался быть нежным и деликатным, но это привело к противоположному эффекту. Вскоре она спросила меня: «Даниэль, mein Liebster; ты что, не знаешь, что делать с девушкой? Ты должен вводить туда-обратно, туда-обратно, а потом попробуй немножко вправо-влево, а потом пять rein und raus. Вскоре ты кончишь внутри меня, и мне тоже будет очень приятно».

Я хотел было последовать ее наставлениям, но она лишила меня такой возможности. Без предупреждения она распрямилась, опрокинула меня на спину и уселась сверху, оставив возможность лицезреть ее божественный зад. Оседлав меня, она стала двигаться с заметно нарастающим возбуждением. Мы были как скорлупка в море: я — скорлупка, она—море. Думаю, она тискала свои груди, играла с сосками, но я не уверен. Одно бесспорно: это было лучшее зрелище в моей жизни, круче Ниагары. Я понял, что именно оно стоит У истоков человеческого бытия. Я схватил ее за бедра и помог двигаться вверх и вниз. Вскоре она стала кричать, но на этот раз я мог ясно слышать ее крики. Она звучала громче сирены грузового судна, входящего в порт приписки: «Кончай вместе со мной, Дани! Кончай со мной,mein Liebster! Пожалуйста, не останавливайся! Я уже! Не тормози! Не тормози! Я кончаююююююююююююю!»

Она визжала тонко и резко, но внезапно ее голос понизился на септиму, а может, на октаву и даже нону.

Ясно было, что она не контролирует тональность, мне понравился такой драматический переход. Подумалось, что это очень интересный прием, который я еще не разу не использовал в своих сочинениях. Но я больше не интересовался музыкой. Я понимал каждое ее слово и был доволен. Я стал гражданином вселенной. Настоящей мультикультурной международной фигурой. Я потерял невинность. Впервые в жизни я был мужчиной от пояса и ниже. Полный экстаз! Когда ее тело еще содрогалось в последних конвульсиях удовольствия, я и сам дошел до кондиции. Я наполнил ее тело тысячами невинных трубачей. Потрясающее ощущение. Она упала вперед, а я увидел самый чистый и прекрасный зад в мире. Через пять минут мне показалось, что она заснула. Я вытащил дружка из ее кипящих внутренностей, вылез из постели и поставил свою любимую пластинку.

Берд: Что это было?

Дани: Забавно, но она задала мне тот же вопрос, когда я вернулся в кровать. На самом деле она вовсе не заснула. Это была «Bird Strings».

Берд: Вы сказали, «Bird Strings»?

Дани: Да. По-моему это лучший джазовый альбом на свете, Чарли Паркер тоже любил его больше всех. Ей тоже понравилось. Она просила ставить его вновь и вновь, три или четыре раза подряд. В конце концов мы оба заснули, я обнимал ее ноги, а она — мои.

Перед рассветом я проснулся. Она уже встала и одевалась. Она стояла спиной ко мне, как будто пыталась что-то скрыть. Заметила, что я проснулся, но ничего не сказала. Я все ждал, что она повернется. Но она явно избегала смотреть мне в лицо. Может, она плакала и не хотела, чтобы я это видел. Когда она выходила, я собрался с силами и спросил на своем ломаном английском: «А разве ты не останешься со мной навсегда?»

На секунду она остановилась. Я видел, что она хочет что-то сказать; она уже собралась оглянуться, но одернула себя. Она последовала дальше и вышла за дверь. Больше я никогда ее не видел.

Только когда за ней закрылась дверь, я увидел, что ее близнец-галлюцинация сидит в кресле голышом и смотрит в окно. Она повернулась и посмотрела на меня, не скрывая отвращения. Она вообще ничего не скрывала. Она чувствовала себя преданной. И правда, я изменил ей, она была права, пеняя на это. Я извинился, но признался, что сделаю это вновь, если мне представится такой шанс. А чего она ожидала? Что бы вы сделали на моем месте? Она была в ярости, и я снова выразил сожаление, но вскоре я понял, что ситуация безнадежна. Она встала, повернулась спиной и пошла к окну. Прошла сквозь стекло и вознеслась прямо на небо, вскоре исчезла среди облаков. Она больше никогда не возвращалась. А я навсегда перестал сочинять музыку. Я много думал об этом. Точно не знаю, но, возможно, это она — близнец-галлюцинация — украла у меня способность творить музыку.

35

Сабрина

Аврум ждал нас. Я сдала Хейхмана Авруму из рук в руки и поспешила в зал, чтобы занять хорошее местечко неподалеку от сцены. Из-за операции я не была замаскирована как обычно. Я была Эльзой — агентом на задании. Тогда я последний раз видела Дани. Задним числом я понимаю, что это была фатальная ошибка.

Берд: В чем была ваша фатальная ошибка?

Сабрина: Решение пойти на концерт в собственном обличии, без хотя бы минимального камуфляжа. Глупо. Кроме личной трагедии, я еще поставила под удар всю операцию «Краеугольник». Я взяла на себя всю ответственность. Вы знаете, что операция по поимке Хейхмана была последней в моей карьере.

Концерт начался: темнота, струнные, кастаньеты, пианино и бас, световые вспышки рыскают по сцене. Он стоял там и ждал своего такта. Когда ритм достиг тяжелого монотонного бита, он приложил мундштук к губам и нежно взял свою единственную знаменитую ноту. Как обычно, глаза его без устали шарили в толпе. Еще до того, как он успел закончить основную тему, он увидел меня всего в нескольких метрах от сцены. Глаза его вспыхнули молниями. Не задумываясь ни секунды, он пошел ко мне. Я была уверена, что он остановится на краю сцены, но он не остановился. Он продолжил шагать по головам танцующих зрителей, не переставая играть ни на миг. Он парил, ступая по их головам. Поклонницы прямо обезумели, они тянули ручки и умоляли его взять их трусики, но он был слишком сосредоточен. Он шел ко мне, как жених шествует к свадебному балдахину.

Я понимала, что должна немедленно исчезнуть, но стояла как парализованная, не могла пошевелиться. Звук его трубы приближался, и я чувствовала, как сердце рвется наружу. Он был так близко. Я провалила задание. Я знала, что должна стремглав бежать отсюда, но оставалась неподвижна. Он подходил все ближе и ближе. Он уже буквально стоял надо мной, и я чувствовала тепло его тела. И вдруг он пропал, упал в людскую клоаку буквально в метре от меня. Я была уверена, что он просто споткнулся. Вокруг в замешательстве толкались люди. Юные поклонницы визжали до умопомрачения. Лучи прожекторов искали его в толпе. Это не помогало, но лишь нагнетало напряжение. Я попыталась протолкнуться к нему поближе, я ведь ясно видела, куда он упал. Когда я все-таки сумела пробраться, то увидела его на полу, коренастый коротышка яростно бил его. Уверена, что это был Ганнибал Петрушка. Сцена была жестокой: он бил моего милого рукояткой пистолета. Как вы понимаете, я никогда не видела Ганнибала Петрушку в лицо. Теперь я уже никогда не узнаю правду, но все-таки я уверена, что это был именно он.

Я сбежала. Но потом, раздумывая над этим, я поняла: это была ошибка. Моей первейшей обязанностью было помочь ему. Но я позорно провалилась. Я предала его. Я оставила любовь всей моей жизни в руках каннибала-коротышки. Если меня спросят, почему я Убежала, я, наверное, отвечу, что сделала это во имя успеха операции «Краеугольник». Но на самом деле я растоптала свою любовь, предала самое себя, принесла свою жизнь в жертву во имя сионизма. Вместе с обезумевшей толпой я вывалилась на улицу, под струи дождя. Найдя укромный уголок, блевала, наверное, битый час. Всю ночь бродила по грязным закоулкам, мне больше незачем было жить, я хотела просто прекратить свое существование. Вы наверно знаете, что крошечная капсула была у меня во рту, вшитая в нёбо. Я могла бы сделать это и уйти легко, но я не сделала. Я выбрала другую участь, и в наказание обрекла себя на пожизненное заточение в этом убожестве. Я живой памятник собственной глупости.

Перед тем как уйти навсегда, я решила увидеть его в последний раз. Знала, что он остановился в гостинице «Ройал Оук». Пошла туда, но гостиница была окружена полицией и вооруженными людьми в штатском. Я затесалась в группу журналистов. На рассвете перед входом притормозила маленькая красная машина, под завязку нагруженная крупными мужиками в красных клубных пиджаках. Она проехала мимо входа и на следующем повороте круто завернула за угол. Я поняла, что это не просто так. Рванув за угол, я спряталась за помойными баками. Оттуда я увидела, как уродливые близнецы вытаскивают его из машины. Сам он идти не мог. Они поволокли его к черному входу. Стало понятно, что я упустила свой шанс. Сразу после этого полицейские расселись по машинам и разъехались. Через полчаса разошлись журналисты и фотографы.

Я вошла в гостиничный холл, молясь, чтобы мне было даровано увидеть его в последний раз, но место было безлюдно. Я подошла к консьержу и попросила бумагу и ручку. Написала коротенькое письмо, всего несколько слов. Я написала, как сильно люблю его.

Берд: Вы написали свое имя или оставили какие-нибудь координаты, чтобы он мог вас отыскать?

Сабрина: Зачем вы спрашиваете? Естественно, я написала имя, под которым работала. Я провалила свою миссию, сама знаю, и не обязательно напоминать об этом каждый раз.

Я оставила письмо на стойке и попросила консьержа вызвать такси. Вернулась на вокзал и уехала в Лондон семичасовым поездом. На вокзале Кинге Кросс пересела в такси и поехала в аэропорт Кройдон. Первым же самолетом улетела в Тель-Авив. Кодкод и Старик ждали меня у самого трапа. Старик обнял меня, я потеряла дар речи. Кодкод привез меня сюда, в центральный санаторий Длинной Руки. Более тридцати пяти лет я живу здесь и ни разу не покидала свою комнату. Целыми днями я просто сижу. Все мое имущест- во — это проигрыватель с парой пластинок Дани Зильбера и итальянская кофеварка.

Берд: Подождите секундочку. Вы уверены, что больше никогда не видели Дани?

Сабрина: Абсолютно!

Берд: Простите, что повторяю свой вопрос: вы Уверены, что не встречались с Дани на фестивале в Сан-Ремо?

Сабрина: Абсолютно уверена, но почему вы спрашиваете? Скажите же, что случилось на фестивале в Сан-Ремо?

Берд: Не задумывайтесь. Это совсем не важно.

Сабрина: Это должно быть важное событие, раз вы о нем упомянули. Что там произошло? Вы обязаны мне рассказать... Что там произошло?

Берд: Правда... ничего особенного, я просто хотел уточнить один из пунктов моего исследования.

Сабрина: Ах ты, сукин сын! Ты обязан рассказать мне, в чем дело.

Берд: Да говорю же вам, ни в чем... правда. Видимо, я капитально ошибся в общей оценке событий.

Сабрина: Ты — настоящий сукин сын! Я все рассказала, раскрыла самые сокровенные тайны, я позволила заглянуть в мою душу, а ты теперь отпираешься и не хочешь сообщить столь необходимую мне информацию. В последний раз спрашиваю: что там произошло?

Берд: Да бросьте вы... ничего особенного.

Сабрина: Вы ужасный человек, просто свинья.

В любом случае, я никогда больше не видела Дани. Более того, после той ночи в концертном зале я оградила себя от каких-либо контактов с внешним миром.

А теперь я хочу остаться одна, идите и никогда больше сюда не возвращайтесь. Вы мне отвратительны. Уходите, пожалуйста. Просто уходите..!

36

Израэль Израэли, бывший генеральный директор Длинной Руки, заключенный, восьмидесяти лет от роду

Берд: Г-н Израэли, я так рад, что вы согласились встретиться со мной.

Израэль Израэли:

Берд: Для отчета: г-н Израэли не отвечает вербально, но кивает головой в знак согласия. Не хочу тратить ваше время, поэтому задам всего несколько вопросов с вашего позволения, разумеется.

Израэль Израэли:

Берд: Для отчета: г-н Израэли не отвечает, но кивает головой в знак согласия. Я буду прав, если скажу, что вы и есть Кодкод?

Израэль Израэли:

Берд: Для отчета: на этот раз г-н Израэли никак не кивал. Я попробую перефразировать свой вопрос. Вы можете подтвердить, что в пятидесятых-шестидесятых годах Длинная Рука сотрудничала на оперативном Уровне с шоу-магнатом г-ном Аврумом Штилем?

Израэль Израэли:

Берд: Можете ли вы сообщить что-либо о Сабрине Хофштетер, Дани Зильбере или Магде Москович?

Израэль Израэли:

Берд: Для отчета: г-н Израэли, кажется, потерял всякий интерес к моему интервью. Он отвернулся, и я не могу привлечь его внимание. Простите, что побеспокоил вас, г-н Кодкод, всего один вопрос. Пожалуйста, расскажите хоть что-нибудь обо мне. Меня зовут Берд Стрингштейн, я уверен, что вы знаете, кто я такой.

Израэль Израэли:

37

Дани

Они обе покинули меня, она и ее призрачная сестрица. Они похитили душу и иссушили источники музыкального вдохновения: чувство мелодии, гармония и переходы — всё исчезло. Я остался без напряжения диссонансов в пустом консонантном пространстве. Вдобавок я осознал, что моя карьера исполнителя клонится к закату. Надо отметить, меня это не слишком озаботило.

Что касается музыки, мне нечего было добавить, ни конкретного, ни абстрактного. Когда находишься в пустыне чувств, поневоле учишься развлекать себя невзрачным пейзажем и сухими руслами собственной души. Учишься жить с этим. Я совершенно перестал расстраиваться, можно сказать, что я был счастлив.

Прожив всю жизнь среди музыкантов, я понимал, что разочарование у творческих людей напрямую связано с невозможностью полного самовыражения. Иногда они прекращают говорить, потому что никто их не слышит. Другой раз они разочарованы, поскольку не находят слов, чтобы высказать то, что рвется наружу. В моем случае все было по-другому. Я чувствовал, что исчерпал свой музыкальный потенциал; я уже сказал все, что хотел. Миллионы людей, точнее, миллионы женщин были счастливы, слушая мою музыку с большим вниманием и энтузиазмом. Но вот пришло время, и все кончилось. Я выдохся. Мой музыкальный талант испарился напрочь. Если хоть какая-то творческая искра у меня и осталась, я хотел посвятить ее словам и поэзии.

Берд: Вы могли оставить музыку и стать поэтом.

Дани: Это нереально. Никому мои стихи не нравились, и поэзией на жизнь не заработаешь. Так что возможностей у меня было не густо. Я мог лишь растянуть закат своей карьеры. Я тогда подсчитал — и, кажется, был прав, — что обречен еще на тридцать пять лет на этой скучной планете. Поэтому надо было очень осторожно спланировать свое падение. Я должен был приложить все усилия, чтобы показать естественный спад, а не внезапную катастрофу. Аврум пытался спасти то, что осталось. Мы записали еще два альбома, Повторяющих наши собственные успешные проекты.

Мы наняли лучшего лондонского звукооператора, но мы позорно провалились. Мы продали всего чуть больше двухсот дисков.

Аврум был разорен, он был в отчаянии. Он потерял кучу денег. Он даже пытался убедить меня записать джазовый альбом, что было особенно странно, он был известен своей ненавистью к джазу и к чернокожим. Внезапно он изменил свои взгляды. Думаю, это случилось после того, как мы видели Майлза Дэвиса и Сонни Роллинса в Париже. Вдруг он стал большим поклонником джаза, настоял, чтобы мы послушали Стэна Гетца; даже пытался заключить контракт с моим любимым духовиком Четом Бейкером. Удивительно было наблюдать за преображением Аврума. Ему стала нравиться черная музыка; однажды он даже сказал, что, когда слушает джаз, у него «в голове цифры вертятся, как на счетчике бензоколонки, только почему-то всегда в обратную сторону». Как-то по случаю он предложил изобрести новый стиль еврейского джаза, специально для меня. Хотел использовать народные ритмы эфиопских евреев фалашмура.[56] Он думал, что у чернокожих и евреев много общего — кроме цвета кожи, разумеется. Считал, что я должен развивать идею Майлса о «холодном джазе». Я очень старался, но успех обходил нас стороной. Мы барахтались в грязной луже и терпели поражение на всех фронтах.

С тех пор как моя карьера стала рушиться, я избегал мыслей об Эльзе и ее иллюзорной копии. Когда они все-таки пробирались в мое сознание, то наполняли его непреодолимым стремлением к суициду. Хотелось сесть в машину, нажать на газ и врезаться в бетонную стену. С годами я понял, что это призрачная копия пытается убить меня. Она пыталась убить меня, а я ее оправдывал. В этом вся любовь. Это темный путь. Ты знаешь, где его начало, но даже не подозреваешь, куда он ведет. Он может резко повернуть к безграничной ярости, гневу и мести. Я научился избегать ее. Оставил все позади. Я никого не любил с тех пор: Время от времени я вступал в телесный контакт с обыкновенной женщиной, а однажды даже с настоящей аристократкой, потому что я — мужчина, а мужчинам свойственно вступать в контакт с плотью, предпочтительно женской.

Я наблюдал, как моя слава рассыпается в прах. Концертные залы стали меньше. Вскоре мы увидели ряды пустых кресел. Писявки подросли и заматерели. Те немногие, что продолжали следовать за мной, сейчас уже бабушки.

Когда армия распадается, вы теряете лучших людей — тех, кто боится рухнуть в забытье вместе с вами. Помню день, когда Миша пришел попрощаться со мной в последний раз. Это было во время Войны на истощение в ноябре шестьдесят девятого, кажется. Мы играли в еврейском общинном доме в Тулузе. Миша чувствовал себя не при деле, так это и было. Честно, к тому времени наш оркестр состоял всего из нескольких музыкантов: три ударника и кастаньеты из кибуца Кфар Самба. Не было никакого смысла держать настоящего Дирижера с палочкой. Когда он решил нас оставить, он Уже лет пять был не нужен, но ни у кого не хватало смелости сказать ему об этом. Все мы знали, насколько он был чувствительным; мы знали, что он не хочет возвращаться домой — после двадцати пяти лет кочевой жизни это не так-то просто. Он боялся возвращаться в кибуц к коровам, курам и полям, а больше всего на свете он боялся Мирэль, свою жену, ультимативное воплощение женских потребностей.

Миша уехал, а я остался с очень маленькой группой выступать перед несколькими дамами, которые все еще от меня не отставали. Они продолжали бросать в меня трусами. Художественная концепция не изменилась, но дамы постарели и раздались. Медленно, но верно размер нижнего белья все увеличивался и увеличивался. Позже я обратил внимание, что некоторые экземпляры были размером с армейскую палатку. Хотя женщины все еще кричали, но уже не так громко. Они очень медленно снимали трусики и еще медленнее бросали их. Я тоже не становился лучше — здоровье пошатнулось, легкие ослабли. Я больше не репетировал свои фирменные длинные ноты. Просто не было сил. В результате мой звук заметно дребезжит, а глубина совершенно исчезла. Месяц назад я распустил оркестр. Я езжу с единственным звукооператором, который запускает полную фонограмму оркестра. Я больше не играю, я делаю вид. Беру трубу, возвожу очи горе, жду басовых, партию фортепиано, кастаньеты и начинаю притворяться. И слушатели тоже притворяются. Мы все вместе притворяемся. Мы представляем светлое будущее. Я заставляю их верить, что это будущее еще возможно. В то время как я притворяюсь, холодно принимая свою позицию, они просто отказываются принять реальность. Они беспомощны, живут без надежды, они потеряли даже надежду, что смогут победить безнадежность.

38

Аврум

Что стало с Дани, лучше не вспоминать. Он совершенно сник. Не желал ни с кем говорить. Окопался, как немецкий солдат под Сталинградом. День ото дня он становился хуже, а не лучше. Честное слово, напрасная трата времени. Из-за какой-то дурацкой любовной истории ему вышибло все мозги. Он горевал, так он начал писать стишки как какая-то шмакодявка. Он решил, что он не хуже Шекспира, Леннона или даже Альтермана[57], но, смотри: Альтерман писал о важных для каждого еврея вещах, вроде сундука, полного золота, а Дани — только о такой скукотище, как боль и несчастье. Я говорил ему, поучился бы у Леннона и написал бы что-нибудь на еврейские темы:«Hey,Jew», «All You Need is Love ой-ой-ой-ой» — ну, что-нибудь понятное Для простых людей.

Он ни разу толком не ответил. Только сказал, что хочет быть поэтом и тесно сойтись со словами, а ноты и аккорды могут идти на хрен, потому что он их больше не любит. Он дал мне свои дебильные стишки, так я попытался их продать. Я делал все, что он хотел.

Ходил в редакции ежедневных газет поговорить с вонючками из культурных приложений, которые никто не читает. Эти люди в круглых толстых очках, мне они совсем не нравятся. Они такие самодостаточные, ты знаешь о чем я, таких называют «эгоцентричная манда». Они ведут себя, будто все знают, будто они светочи французской философии. На самом деле они даже спагетти есть вилкой и ложкой не умеют. Куда бы я ни приносил его стишки, каждый раз они отводили меня в сторонку и говорили одно и то же: «Дани—дерьмовый поэт, его писульки ужасно инфантильны, пук-пук и пись-пись...», отвратительные и приставучие и еще всякие вещи, лишь бы опустить его ниже плинтуса. Я те говорю, эти умники используют тысячи лишних слов, чтобы сказать самые очевидные вещи. Но я скажу тебе больше, чем просто правду. Мне его стишки тоже не нравились. Но я его никогда не пытался опустить. Поверь мне, я храню кое-какие его творения. Послушай, что ты сам-то скажешь:

Я ЛЮБЛЮ ЖЕНЩИНУ С КАМЕННЫМ СЕРДЦЕМ

Я влюблен в женщину с каменным сердцем.

Я люблю каждую впадинку на ее теле.

Моя кровь вскипает от одного ее вида.

Но она холодна, ее сердце из камня.

Она — осажденная крепость.

Я влюблен в женщину с каменным сердцем.

Я боготворю цветок ее тела.

Преклоняюсь перед твердыми сосками.

Жадно пью молоко ее чрева.

Но она холодна, ее сердце из камня.

Она — стена крепостная.

Я влюблен в женщину с каменным сердцем.

Я кусаю ее за плечо.

Таскаю ее за волосы.

Впиваюсь в ее зад.

Дышу горячо ей в ухо.

Раздираю ее тело на части.

Довожу ее до оргазма.

Но она остается холодной, ведь сердце ее — из камня. Она — осажденная крепость.[58]

Ну, что? Понял в чем дело? Что за дерьмо! Так я тебя спрашиваю, разве люди станут декламировать эти стишки хором? Мне не нужен твой ответ, я и сам знаю: не станут. Что за город? Какие стены? Почему он целует ее в зад? Он что, собака помойная?

Вот, я тебе покажу еще один тупой стишок:

Я, Я, Я

Я люблю женщину, которая не любит себя.

Приближаюсь к ней, а в глазах у нее — презренье,

Открываю ей сердце — она лишь смеется в ответ,

Над собой издеваюсь, а ей это только в радость.

Я люблю женщину, которая не любит себя,

И больше себя самого ее люблю я.

Падаю на колени,

Срываю с нее шелковые трусики.

Словно шмель хоботком впиваюсь в ее медвяную влагу.

Поначалу ей это нравится,

Но потом она от меня ускользает.

Что тут можно сказать —

Это женщина, которая не любит себя.

Я люблю женщину, которая не любит себя,

Я ее обожаю,

А она утешается в объятиях другого,

Который по-моему ее совершенно не любит,

Потому что, совсем как она, сам себя он любить не умеет.

Никто кроме меня не способен полюбить себя,

Любящего женщину, которая себя не любит.

Любит, не любит, кого это на хрен тревожит? Это не его дело, любит она себя или нет. Она что, просила его помочь? Он что, психолог? Я скажу тебе, кто он. Он великолепный трубач боли, мастер томления, Рыцарь Страдания. Говорил я ему, брось ты эти стишки дурацкие и возвращайся к своим протяжным нотам. Говорил: оставь слова Леннону и Альтерману и делай то, в чем ты лучше других.

Каждый раз, когда я приносил его стишки культурным людям, они говорили одно и тоже: «Он так хорошо играет на трубе. Зачем ему еще писать?» И то же самое говорил ему я. Совсем он меня измучил своими гнусными виршами. И вдруг, как гром среди ясного неба, он приносит замечательные стихи. Вот они, читай вслух. Так я скажу, почему они мне нравятся: из-за одного-единственного момента счастья.

Берд:

СЕРФИНГ

Она скользит по волнам моей плоти,

Взмывает из бездны сердца

Прямо к раструбу мой трубы.

Иногда она сходит на берег

Выпить кофе в моей поджелудке,

Закусить бутербродом в окрестностях почек.

Когда ее нету рядом, я счастлив,

Я мечтаю вернуть себе вновь свободу,

Но мгновенье — и вот она снова мчится

На гребне пульса в моих сосудах.

Своим весом она

Рвет потроха мне на части.

Я истекают кровью,

И это приносит ей счастье.

Аврум: Не спрашивай почему, но мне очень понравилось. Я показал его Элифелету Зуркину, известному композитору-песеннику и попросил написать музыку на эти слова специально для Ханеле Хершко. Тем временем я подправил лирику, чтобы прибавить коммерческий потенциал.

Вот улучшенный вариант:

СЕРФИНГ

Он скользит по волнам моей плоти,

Спускаясь с Голанских высот

До самой Беер-Шевы.

И от этого мне так клево,

Когда со мной рядом он.

Он прокатит меня на дорогой машине,

Заплатит за мой ужин в шикарном ресторане.

Мы падаем вниз и снова летим.

Это круче, чем быть пилотом в «Формуле один».

Он такой крутой,

Он умеет обращаться со мной.

Иногда разбиваюсь я в кровь,

Но бегу вслед за ним вновь и вновь.

Хаппи-чаппи-клаппи

Клаппи-чаппи-хаппи

Он скользит по волнам моей плоти,

Спускаясь с Голанских высот

До самой Беер-Шевы.

И от этого мне так клево

Вот это я называю «новой ивритской поэзией», она сделана для людей, которым надо веселиться, надо быть вместе, надо веселиться, даже когда на сердце тоска!

39

Дани

Я редко выхожу на улицу. Часами сижу и смотрю в окно и слушаю Чета Бэйкера с Гэрри Малиганом, Клиффорда Брауна в исполнении струнных, Джона Колтрэйна с Джонни Хартманом, Колемэна Хокинса и Бэна Вебстера. Эти американцы наполняют меня своей любовью и страстью, за душу берут. Слушая всех этих титанов американского джаза, я осознаю, что никогда не был одним из них. Просто мне везло; какое-то время.

Довольно неожиданно, но недавно я стал наблюдать рост интереса к моей поэзии. Много лет назад, когда я начал терять интерес к музыке, я научился прятаться за словами. Как вы знаете, музыка абсолютно прозрачна. Вы не можете спрятаться за нотами и мелодиями. Слова — совсем другое дело: это независимые, целостные сущности. Поэтическое выражение — форма вербальной баррикады, колючая проволока вокруг бастиона. Вы можете найти убежище в тени потаенного смысла, прикрыться контекстной лингвистической находкой, и эта находка прославит ваш гений в веках. В юности я создавал истории из музыкальных ингредиентов и делал это наивно, первобытно, слепо. Стоило мне остановиться, как я потерял направление. С годами вселенная слов становилась все более прозрачной. Я научился ею управлять с ловкостью настоящего волшебника. Я развлекался многоликими метафорами, выяснял, откуда они пришли и куда ведут» Метался между нюансами смысла, незаслуженно забытым ритмом и стихотворным импульсом. Мне было легко прятаться за словами и поклоняться им.

Берд: Прошу прощения, возможно, это наша последняя встреча; вы знаете, что я ненавижу философию. Пощадите, я вас умоляю.

Дани: Когда она ушла от меня в то утро в Сан-Ре- мо, я остался один, лишь со своими словами. Я никогда больше не видел Эльзу; ни ее, ни ее призрачного двойника. И по сей день не знаю, откуда она появилась и куда потом ушла. Она оставила меня лежать на тонкой подстилке среди холодных стен одиночной камеры. Она обрекла меня на пожизненное заключение в тюрьме несостоявшейся любви. С тех пор я не сплю по ночам. В темноте я ворочаюсь с боку на бок. Должен сказать, что изоляция от окружающего мира немного помогла, я научился давать имена своей скорби. Как только я чувствую малейшее приближение боли, я выплескиваю ее словами на девственно чистый лист бумаги, и ко мне возвращается спокойствие. Только тогда я позволяю себе закрыть глаза и хоть немного расслабиться.

Время от времени я посылаю свои стихи на разные радиопрограммы, которые занимаются поиском потерянных возлюбленных. Предпочитаю те радиостанции, которые транслируют на заграницу, в особенности в Германию. Я прошу прочесть мои стихи, а на их фоне поставить две мои старые мелодии. Долгое время это была моя единственная надежда. Я получал письма от разных дам, ошибочно считавших, что они и есть моя потерянная любовь. Я встречался с ними, но разочарование было слишком велико. В конце концов, я недостаточно силен, чтобы справиться со столь обильным урожаем разбитых иллюзий. Скажу по правде, даже если она еще жива, мне шестьдесят пять, а ей должно быть уже семьдесят пять или даже восемьдесят лет, мне нечего ей предложить, да и она вряд ли захочет разделить со мной последние дни своей умирающей красоты.

Я тут написал стихи прошлой ночью. Завтра, наверное, отошлю их. Пожалуйста, представьте себе хор из моей композиции «Вдова у моря», а я вам почитаю.

ОТДАЮ ЧЕСТЬ

Отдаю честь памяти губ твоих

Двух кусочков горячей плоти.

Равняюсь на память ран твоих глаз.

Когда ты хмуришь свой лоб,

Ты в плен берешь мои ночи.

Это началось тысячи лет назад,

Задолго до того, как я родился на свет,

И я любил тебя до того, как я был,

И буду любить после смерти.

Чеканю шаг в память о чреслах твоих,

О достойных Рубенса складках твоей поясницы.

Прохожу строевым в память

О нежности бедер твоих.

Когда ты хмуришь свой лоб,

Ты берешь под арест мою волю.

Лишь прошлой ночью я начал жить,

Лишь вчера я понял, что это значит,

И моя любовь завтра будет так же сильна

И, даст бог, не ослабнет и послезавтра.

40

Берд Стрингштейн, докторант и немножко музыкант, тридцати трех лет от роду.

Меня зовут Берд, я докторант факультета истории Тель-Авивского университета. Специализируюсь на биографических исследованиях, новая академическая дисциплина, целью которой является превращение личных воспоминаний в исторический нарратив. Мне тридцать три года. Я не женат, да и подружки у меня давно не было. Снимаю квартиру в южном Тель-Авиве с двумя компаньонами. Один из них — мой сокурсник, а второй — старый товарищ из моего кибуца. Для того чтобы платить но счетам, я играю на электрооргане на свадьбах и бар-мицвах. На следующий год, после защиты доктората, надеюсь начать работать на полставки в университете им. Бен-Гуриона. Может статься, что я смогу прекратить лабать для прокорма. Может, даже Удастся собраться с силами и найти себе подружку или Даже жену.

Я рос как приемный ребенок в кибуце Кфар Сирота в западной Галилее. Мое воспитание было обычным для кибуцев: левосионистское образование с упором на темы социального равенства. Когда пришло время призываться в армию, я попал в ансамбль артиллерийских войск. Играл на электрооргане и пианино. В отличие от товарищей по кибуцу, которые рвались попасть в элитные десантные боевые части, я не был в восторге от армейской жизни. Я человек мирный. Не люблю оружия, а войну и вообще убийство считаю совершенно неприемлемыми.

Еще полтора года назад у меня не было никакой информации о моем происхождении и биологических родителях. Никогда этим особенно не интересовался. Но где-то в душе этот вопрос, видимо, постепенно зрел. Я полагаю, что это произошло потому, что я специализировался на биографических исследованиях, а оппоненты этой академической дисциплины считают ее грубым вторжением в личную жизнь Другого.

Я не люблю долго говорить о себе, поэтому сразу приступлю к делу. Полтора года назад я получил анонимное письмо. Вот его текст:

Дорогой мой сыночек,

Не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь простить меня. Мне нет прощения. Я не прошу, чтобы ты простил меня. Не знаю, известно ли тебе что-либо обо мне и о моей работе в Длинной Руке. Не вдаваясь в подробности дел, связанных с национальной безопасностью, могу сказать, что посвятила большую часть своей жизни обеспечению существования нашей страны, чтобы ты и твои друзья могли жить в мире. Все эти годы я хотела встретиться с тобой, познакомиться, объясниться, рассказать тебе о себе, о твоем отце, рассказать, откуда ты появился, и помочь тебе понять, куда ты идешь.

Но я так и не сделала этого, у меня не хватило сил. Я никогда не находила для тебя достойных аргументов. Даже сейчас, лежа на смертном одре, я не знаю, с чего начать. Но, несмотря на это, я понимаю, что не могу оставить этот мир, лишив тебя столь важного знания о самом себе.

Я решила открыть тебе, что история твоего рождения связана с двумя фантастическими людьми. Один из них — всемирно известный трубач Дани Зильбер. Ты сам музыкант, и я уверена, ты слышал о нем. Другая — Сабрина Хофштетер, бывший агент Длинной Руки.

Я знаю, что ты живешь в Тель-Авиве, знаю, что пишешь докторат по истории, знаю, что зарабатываешь игрой на органе. Я желаю тебе удачи.

Твоя навеки Мама

После получения письма я неделями ходил как потерянный. Я не был уверен, что хочу копаться в своем прошлом, разгадывая загадки, связанные с моим истинным происхождением. Как-то мне удалось прожить всю жизнь, понятия не имея о биологических родителях. Но потом, взвешивая свое самокопание, я пришел к решению. Понял, что должен расследовать эту историю и докопаться до сути. Понял, что оставить эту проблему нерешенной будет полным отрицанием и предательством всей моей научной деятельности как исследователя. Я решил взять академический отпуск и сосредоточиться на себе. Решил во что бы то ни стало распутать клубок. В конце концов у меня все получилось, и я собой горжусь.

Найти Дани Зильбера было довольно легко. Хотя за эти годы он стал несколько жалкой фигурой, он все еще Довольно известен. Дани живет в огромной квартире на севере Тель-Авива, которую он купил в 60-е годы на закате своей блестящей карьеры. Квартира абсолютно пустая и холодная. Стиль его жизни невероятно скромен. Дани проводит дни, сидя в пустой комнате, один в кресле, а рядом лежит его труба. Никакой мебели, ни телевизора, ни журнального столика, ни даже фикуса в кадке. Жалюзи опущены навсегда, голые стены выцвели, и кое-где отваливается штукатурка. Возле его кресла стоит открытый футляр для трубы. Он полон газетных вырезок, смазки для клапанов, сломанных мундштуков и сурдин, там лежит старая сплющенная ржавая труба. Он также хранит дорогие его сердцу сувениры — лифчик Эльзы и письмо, оба предмета выглядывают из заднего отделения.

От Дани я впервые услышал о его импресарио Авруме, человеке сомнительной репутации. Уже двенадцать лет Аврум отбывает пожизненное заключение по так называемому делу «Пластикус». Хотя репутация у Аврума та еще, я нашел его очень забавным. Стены его камеры увешаны старыми афишами. У него стоит рабочий стол, телефоны там, компьютер, факс и горы бумаги. Совершенно ясно, что на него работает вся тюрьма, и охранники, и заключенные. Аврум до сих пор самоуверен, энергичен и горит желанием доказать, что он «единственный и неповторимый шоу-магнат всех времен и народов». Несмотря на то, что его поведение и манеры довольно примитивны, он один из самых проницательных людей, которых мне доводилось видеть. Важно отметить, что, даже если сам он в этом не признается, он все-таки осознает аморальность некоторых аспектов своей деятельности в те годы.

В отличие от Дани и Аврума, которые с удовольствием приняли участие в моем исследовании, Кодкод, который, кстати, сидит в той же тюрьме что и Аврум, отказался сотрудничать и делиться информацией. Задним числом я понимаю, что Кодкод, бывший начальник Длинной Руки, знал ответы на все вопросы, связанные с личностью моих родителей и историей моего рождения. К сожалению, мне не удалось выудить из него никакой информации. Когда я спросил его про Сабрину Хофштетер, он недвусмысленно дал понять, что я должен покинуть его камеру и никогда более туда не возвращаться. Как несложно догадаться, ни Дани, ни Аврум не знали ничего о Сабрине. Оба в один голос утверждали, что никогда не встречали женщину по имени Сабрина.

Естественно, найти Сабрину было нелегко. Ее не было ни в списках избирателей, ни в телефонной книге. Она просто не существовала. На определенном этапе я отчаялся; я даже решил свернуть все расследование. Тот факт, что мне удалось напасть на ее след, можно считать чудом. Только когда я понял, что карьера Дани связана с работой спецслужб, я смог сопоставить кусочки информации. Я собрал мозаику из многих обрывочных сведений и противоречивых воспоминаний рассказанных Дани и Аврумом. И пришел к выводу, что агент под кодовым именем «Эльза» может дать ответ на некоторые вопросы. На долгие недели я заперся в старых архивах, одержимо отслеживая деятельность израильских секретных служб. Рылся в груде папок как в поисках иголки в стоге сена.

В конце концов я узнал, что сфера деятельности «Эльзы» глубоко засекречена до сих пор. Выяснил, что несколько женщин-агентов работало в те годы под Кличкой «Эльза». Одной из них была Сабрина, тогда новая эмигрантка из Румынии. Судя по документам, она была одаренным агентом, свободно владела многими языками. Она была известна как одна из самых преданных делу разведчиц. Я узнал, что коллеги считали ее живой легендой. Обнаружил, что Сабрина оставила службу очень рано, в конце пятидесятых, по состоянию здоровья. Этого было достаточно, чтобы напасть на ее след: я перебрал бесконечное количество медицинских карточек шестидесятых, и мне удалось найти ее среди пациентов центрального санатория Длинной Руки, где она находится вот уже тридцать пять лет.

Сабрина до сих пор невероятно привлекательная женщина. На вид ей не дашь больше сорока двух, хотя на самом деле ей шестьдесят девять. Может быть, годы проведенные взаперти, замедлили старение. Я обратил внимание, что она до сих пор носит часы израильского разведчика — может, это помогает. Я провел с ней много часов и хочу сказать, что история ее жизни поразительна. Несмотря на разницу в возрасте и очень холодное начало, она постепенно привыкла ко мне и стала проявлять все больше теплоты и нежности. Время от времени она смотрела мне в глаза, и было ясно, что она видит там нечто непостижимое для меня. Теперь я со стыдом признаю, что точно знаю, что она там видела. Я боюсь признаться, но я и сам чувствовал нечто такое по отношению к этой женщине. Может, это была симпатия, а может, и нечто большее. У нее было то, что я все время ищу в женщине, нечто такое, что мне не встречалось в других девицах и дамах.

Как и было обещано в письме, я обнаружил, что Сабрина и Дани были непосредственно связаны с историей моего появления на свет. Долгое время я был уверен, что Сабрина и есть моя мать. Ошибочно полагал, что анонимное письмо было написано ею в качестве приманки. Я был уверен, что Сабрина пытается таким образом найти меня, чтобы я вызволил ее из добровольного заточения. Но чем дальше я продвигался, тем больше убеждался, что история намного более сложна и запутанна. Теперь я знаю, я — плод мимолетной одноразовой встречи людей, совершенно не знакомых друг с другом. Я — продукт сексуального контакта между мужчиной и женщиной, которые однажды случайно встретились под покровом ночи в результате сложного сплетения обстоятельств.

Теперь мне очевидно, что Дани и Сабрина никогда не занимались любовью. Сабрина настаивает на том, что этого не было, а Дани признает, что во время той ночи бурной страсти в Сан-Ремо ему не удалось увидеть лица Эльзы. Мы можем предположить, что агент по кличке «Эльза» встретилась с Дани в Сан-Ремо и сделала все возможное, чтобы скрыть свое лицо. У нее были на то веские причины. Теперь я совершенно уверен, что это была Магда Москович, именно ее послали на встречу в Сан Ремо в качестве «Эльзы». Это Магда, ближайшая подруга Сабрины еще со времен шпионского курса, разделила постель с Дани в ту ночь. Я точно знаю, что во время событий в Сан-Ремо, Сабрина уже была помещена в Центральный санаторий Длинной Руки, в те времена Сабрина уже перестала быть действующим агентом. Насколько мне известно, Магда Москович еще долгие годы работала в Агентстве. Позже, уже в конце карьеры, она занимала весьма серьезный пост. Два года назад она подала в отставку в связи с внезапной болезнью, которая и привела к смерти. Насколько я понимаю, Магда всегда жила в тени образа своей подруги Сабрины. Сабрине удалось достичь значительных результатов в течение очень короткого времени. Это довольно обычное явление в шпионском мире. Магда умерла полтора года назад, и я полагаю, что она отправила мне письмо прямо перед своей кончиной.

Я рад, что могу с полной уверенностью заявить: я — сын Магды Москович и Дани Зильбера. Обнаружив, что беременна, Магда все же решилась родить, вместо того, чтобы облегчить себе жизнь и сделать аборт. Беременность и роды долго занимали мое воображение. В профессиональной терминологии такое развитие событий должно было рассматриваться как провал. Во-первых, потому что агент не должен беременеть, во-вторых, если уж такое случилось, то не должно было привести к рождению ребенка. Совершенно непонятно, как мне все же удалось родиться. У меня есть два объяснения: мы знаем, что Магда, как и другие агенты, боготворила Сабрину. Может быть, Магда настояла на рождении ребенка, чтобы выскользнуть из тени подруги — то есть, она как бы украла ребенка своей лучшей подруги. Звучит жутко, но надо помнить, что женщины иногда проделывают подобные вещи. Их биологически-психологически-ментальная структура порождает жестокость такого рода. Другое объяснение снисходительнее к Магде и придает ей благородные черты: возможно, Магда воплотила в жизнь плод любви своей лучшей подруги. Она родила сына, которого ее подруга никогда не смогла бы иметь. Я старался изо всех сил найти ответ на эти вопросы. Я пробовал спрашивать Кодкода. Он один знал правду, но упорно хранил молчание.

Возникает еще один вопрос: почему Магда Москович решилась написать мне перед смертью? И предполагая, что она это сделала, почему она не назвала своего имени? Ответ амбивалентен. С одной стороны, люди хотят оставить память о себе. Это общая тенденция, помогающая видеть собственную жизнь как значимое событие. С другой стороны, агент ранга Магды, который большую часть своей жизни провел под чужим именем, не может просто так назвать свое настоящее имя — неважно при каких обстоятельствах.

Итак, вот что получается. Дани Зильбер — мой отец. Он даже не подозревает, что у него есть сын. Я решил не бередить его душу воспоминаниями, и уж точно не рассказывать, что я его сын. Я думаю, что будет здоровее, если он продолжит думать, что осуществил свою любовь хотя бы один раз в жизни.

Но я все равно в недоумении. Я спрашиваю себя: было ли исчезновение галлюцинации Эльзы в Сан-Ремо признанием того факта, что в глубине души он знал, что занимался любовью с «другой» Эльзой? Знает ли он, что предал любовь своей жизни? Сам по себе это очень интересный вопрос, но я уже смирился с тем, что никогда не узнаю ответа. Я не имею право так глубоко вмешиваться в его личную жизнь. Осознание этого факта может расстроить его сверх всякой меры.

Теперь несколько слов о себе. Я многократно терпел неудачи в отношениях с женщинами. Я не понимаю Женщин, откуда они взялись, чего они хотят. Их жизнь, нужды, желания всегда для меня загадка. Теперь я понимаю почему. Все дело в моем происхождении, в генах. Я сын своего отца. Глядя на его жалкое одиночество, я вынужден сделать выбор и возродиться к новой жизни. Я хочу найти подходящую женщину, и я даже готов пойти на определенный компромисс.

Дело «Пластикус»

Авраам Штиль рассказывает свою историю ВЕЧЕРНИЙ ТЕЛЬ-АВИВ Сентябрь, 2000 г.

ВЕЧЕРНИЙ ТЕЛЬ-АВИВ

Сентябрь, 2000 г.

В 2000 г. субботнее приложение к газете «Вечерний Тель- Авив» опубликовало серию интервью с г-ном Авраамом Штилем. Представляю вашему вниманию выдержки из последнего интервью. Оно проливает свет на цепь событий, приведших к пожизненному заключению г-на Штиля и г-на Израэля Израэли.

Гилад Ацмон

В семьдесят пятом Коди ушел из Длинной Руки. На самом деле его выперли, поскольку он пытался обгадить кого-то, кто оказался президентом Америки. Он остался без работы. После всего, что он сделал для еврейского народа, они вышвырнули его голым на снег. Месяца два он слонялся понурый, никто ему не помог, и вся его спесь испарилась. Поскольку я сам профессиональный ангел-хранитель, к тому же настоящий друг, я предложил ему стать моим компаньоном в деле распространения еврейской культуры во всем мире. Целыми днями мы рассуждали, что бы еще сделать во благо еврейского народа, что прославит наши имена в веках. Это было непросто. Вы помните, что Дани к тому времени погорел. Он все еще гастролировал, но уже в категории ретроностальгии.

Его сопровождал крошечный оркестр. По-честному, пора было прикрывать лавочку, но мы поддерживали его на плаву, чтобы он мог перевозить сверхсекретные грузы в футлярах от гулливерских контрабасов.

Вскоре случилось неизбежное. В июне 1988-го впервые ежемесячные авторские доходы Дани стали негативными — это значило, что люди возвращают пластинки в магазины. Люди как-то сообразили, что стало немодным держать дома пластинки Дани.

Честно сказать, я не испытывал недостатка в деньгах, у меня было кое-что припрятано в банках Швейцарии и Джерси. Но я ужасно тосковал по настоящему делу, для меня работа — это единственный и незаменимый наркотик. Часами мы с Коди обсуждали разные варианты. Совершенно неожиданно Коди разродился самой гениальной идеей всех времен и народов, я называю ее откровением третьего тысячелетия.

Он предложил пойти в лаборатории Длинной Руки в институте Вейцмана и попросить их вывести микроб, который питается грампластинками и размножается как кролики. За пару лет весь мир станет зоной, свободной от пластинок. А тут, как гром среди ясного неба, появляемся мы и выкидываем на рынок четыре миллиона пластинок с лучшими Даниными темами, включая «Вдову у моря». За неделю можно отхватить но крайней мере пять миллиардов долларов, а потом Целый год отдыхать в Загребе — дешево, и казино приличное. Коди всегда умел придумывать разные красивые названия нашим операциям, эту он назвал — «Спасательная операция в деструктивно-конструктивной среде».

Через три дня он вошел в наш офис с бутылкой малинового сиропа. Так он представил мне «Амадеуса» — «первого музыкального микроба».

Сам-то я очень интересуюсь достижениями науки, поэтому спросил Коди, как ему пришла в голову эта блестящая идея, гораздо более хитрая, чем полет на луну. Так он объяснил мне глубокую философию, скрывающуюся за этим микробом и вообще за генной инженерией.

Пластинка в научно-популярных терминах — это ежик с множеством букв С, как СССР, и еще больше букв Н, как Наполеон. К слову, и картошка точно так же выглядит, только побольше. Поэтому задумка проста: надо взять микроб, который ест картошку, и научить его есть пластинки. Как это сделать? Опять-таки очень просто: надо приготовить картофельный салат, но вместо майонеза положить перемолотые в кашу пластинки. Ну вот, а когда микроб начинает есть, и вы потихоньку убираете картошку. Но так, чтобы он не заметил. Микробы такие маленькие, что вкуса они все равно не различают. Это и вправду очень просто. Самая трудная часть — это изобретение правильной философии, а не практические достижения.

Коди предложил начать с Германии, так как это был крупнейший рынок для музыки Дани, а также чтобы лишний раз прищучить немцев. Я предложил сперва опробовать «Амадеуса» у нас в офисе, где валялась тысяча с гаком экземпляров последнего альбома Дани, который никто не хотел слушать. Коди тоже обрадовался, ему не терпелось увидеть «Амадеуса» в действии. Он взял пипетку и капнул на пластинку. Через четыре дня все альбомы бесследно исчезли. Через неделю на всей улице не осталось ни одной пластинки. Через месяц во всем Тель-Авиве исчезли пластинки, и никто не мог объяснить, что происходит.

Я понял, что этот микроб смертелен, он — холокост звукозаписывающей промышленности, Сталин шоу-бизнеса, инквизиция эстрады. Я понял, что надо срочно действовать. Через несколько дней Кода полетел в Германию и распылил бутылку «Амадеуса» в главном магазине «Дойче Грамафон» в центре Франкфурта. Через три недели в Европе не осталось ни одной пластинки. Люди были в растерянности, когда они включали радио — там были одни разговоры. Вскоре эпидемия распространилась на Австралию, Америку и Японию. Через год весь мир стал «зоной, свободной от музыки». Люди сходили с ума. Я помню, что сам видел, как люди выбрасывали бесполезные радиоприемники и проигрыватели прямо из окон, демонстрируя тем самым крайнюю степень недовольства. Народ сообразил, что единственный способ услышать музыку — это сходить на концерт. Почему бы и нет? Музыкантам хорошо. По правде говоря, музыканты заслуживают лучшей доли, они всю жизнь играют свои нудные гаммы. Почему бы им немножечко не потрафить?

Целый год мы с Коди были очень довольны и плевать хотели на общую неразбериху. Мы думали подождать пару лет и позволить «Амадеус»-у сначала съесть все пластинки в мире, а потом умереть от голода. Была еще одна тайна, почерпнутая нами в Департаменте научного превосходства в институте им. Вейцмана. На самом деле «Амадеус» любил пластинки и ненавидел артишок. Поэтому Коди предложил, когда приедет время напечатать пластинки Дани, подмешать в пластик концентрат артишока.

Мы выжидали больше года, сидели в офисе, убивали время, играли в карты и пили чай с лимоном. Когда карты окончательно наскучили, Коди научил меня играть в шахматы. Очень умная игра, придумана специально для евреев. Больше всего мне нравился конь, поскольку он ходил дальше всех и только поплевывал свысока, даже на ферзя. Коди увидел, что мне нравится конь, и специально для меня изменил правила. Вместо всяких глупых фигур, которые умеют ходить исключительно по прямой, я играл только конями. Коди говорил, что в шахматах у меня «тяга на шестнадцать лошадиных сил».

Мы уже собирались напечатать четыре миллиона пластинок. Мы заготовили и отвезли на фабрику пять тонн концентрированного сока артишоков. Мы даже заплатили аванс, поскольку цены были реально бросовые, помните, что фабрики вот уже два Года простаивали. И тут случилось это досадное происшествие, которое и нарушило все наши планы. Поверьте, это был величайший провал, и мы оба заплатили за него сполна.

В это время «Амадеус» во всем мире почти умер. Кроме как в Индии нигде не осталось пластинок, которые он мог бы съесть. Из-за индийского климата «Амадеус» стал беспрерывно трахаться и размножаться, а вы знаете, что, если слишком много трахаться, это может привести к фатальным последствиям. Никто не знает как, но вскоре появилась новая мутация микроба «Амадеус», которая не была уже настолько избирательна, а просто пожирала все виды пластика. Кроме того, этот глупс размножался еще быстрее. За два месяца он сожрал весь пластик Индии. Через три месяца новорожденный «Амадеус-2», которого назвали «Пластикус», распространился по всему миру. За год он съел весь пластик: полки холодильников и приборные панели автомобилей, внутренности электронных приборов — словом, все, что только можно себе представить. Этот крошечный «Пластикус» вернул человека назад в Бронзовый век. Все были в страшной депрессии, а если это слабо сказано, то мы с Коди решили, что оказались в страшной жопе. Считанные дни отделяли нас от. времени, когда начнут задавать вопросы. Я скажу вам почему, просто потому что евреи не умеют держать язык за зубами, даже когда это совершенно необходимо. Ну и вскоре после того, как началась эпидемия «Пластикуса», эти умники из института Вейцмана обнаружили, что он подозрительно похож на «Амадеуса». «Пластикус» ненавидел артишоки так же сильно, как любил пластик. Вместо того чтобы сохранить секрет спасения, «Артишоковый спасательный набор», только для еврейского народа, они вознамерились спасти весь мир — к слову сказать, очень нетипичное поведение для израильтян.

Вначале все были счастливы и прославляли мудрых израильских ученых из института Вейцмана, а потом люди стали задавать вопросы. Ну, а когда посыпались вопросы, нас с Коди достали. Вот и вся история. Я проживу в тюрьме до конца своей жизни. Коди тоже здесь. Вторая камера слева по коридору. Вот и все. Я наказан за то, что я действительно совершил, мне Жаловаться не приходится, — я горжусь всем, что когда-либо сделал. Даже здесь, в тюрьме, у меня есть собственный офис, личный телефон, факс и все, включая тюремный персонал, работают на меня двадцать четыре часа в сутки. Я вам скажу, несмотря на то, что я старый человек, я заперт за решеткой, но я все еще крутой импресарио, я самый крутой в шоу-бизнесе всех времен и народов. Я могу создать шоу на любой случай, большое или малое, камерное или мега-событие. Например, три месяца назад я устраивал вечеринку на бар-мицву сыну Иоханана Шифкина. Я потратил два миллиона баксов. Поверьте, было очень весело. Все были просто на седьмом небе.

Мануэль Таленс: интервью с Гиладом Ацмоном

КРАСОТА — ОРУЖИЕ ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ

Гилад Ацмон родился и вырос в Израиле в светской еврейской семье. Во время Ливанской войны (1982 г.) проходил срочную службу в армии; тогда и сформировался его критический взгляд на израильскую политику и сионизм в целом. Спустя десять лет Г. Ацмон покинул родину с билетом в один конец. Он изучал философию в Великобритании, но после защиты Диплома выбрал музыкальную, а не академическую стезю. Живет в Лондоне, себя считает эмигрантом- изгнанником.

До этой встречи мы изредка обменивались электронными письмами; я переводил на испанский статьи Гилада против официальных институций государства Израиля. Он всегда впечатлял меня высоко интеллектуальной и отлично структурированной критикой расистской политики сионизма и тем, что он доставил свое творчество на службу дела освобождения палестинского народа. Я сказал «творчество», потому что Ацмон прежде всего музыкант, играющий на многих инструментах (саксофон, кларнет, флейта... и ноутбук), кроме того, он пишет книги и пламенные статьи. «The Orient House Ensemble» — так называется многонациональный джаз-банд Ацмона; их музыкальный альбом «EXILE» получил премию ВВС как «Лучший джазовый альбом 2003 года», а недавно вышел в свет новый диск— «musiK». Гилад Ацмон написал два романа, переведенные уже на 17 языков: «Путеводитель заблудших» и «Единственная и неповторимая». Мы беседовали всю ночь напролет, до рассвета.

Мануэль Таленс: Кто вы, Гилад Ацмон?

Гилад Ацмон: Хороший вопрос! Нашли кого спрашивать. Я полагаю, что являюсь джазовым музыкантом. А значит, обречен все время изобретать себя заново. А чтобы изобретать себя заново, я все время занят вопросами самоопределения. Давайте лучше начнем с вопроса, кем я должен быть. Многое из того, что я пишу, критика сионизма и глобальной экономики, питается моими рефлексиями по поводу собственной сущности и самооценки.

M. Т. : Давайте поиграем в пациента и психоаналитика: я полагаю, что ваша потребность «изобретать себя заново» означает, что вы недовольны собой. Вам не нравится быть евреем?

Г. А.: Я всегда говорил, что интервью — это экономия на психоаналитиках. Нет, потребность изобретать себя заново — необязательно попытка убежать от своего «я»; скорее, это поиск своей истинной сути. Процесс самоизобретения черпает силу в борьбе с собственным эго. Начинаешь играть, когда перестаешь думать. В терминах философии Лакана можно сказать: «Вы там, где не думаете». Звучит смешно, но сегодня я понимаю, что именно любовь к джазу сделала меня критиком еврейских ценностей и сионизма. В восемнадцать лет, вместо того чтобы стать надменным и самовлюбленным иудео-солдатом, я влюбился в музыку Колтрейна и Берда. Я понял, что культура, вдохновившая меня, афро-американская культура, не имеет ничего общего с той культурой, за которую мне предлагали воевать.

М. Т.: Переиначу свой вопрос: Вы переживаете, потому что вы еврей?

Г. А.: Вовсе нет, потому что не считаю себя евреем. Я симпатизирую религиозным евреям ровно настолько же, насколько любым религиозным группам и верованиям, но мне совсем не нравятся светские евреи. Считаю, что, если отделить еврейство от его духовной сущности, все, что останется — это чистый расизм. Так вот, я не религиозный и не светский еврей. Я вообще не еврей.

М. Т.: Довольно резкое и неожиданное утверждение, если принять семиотическое определение языка как неотъемлемой части нашего внутреннего мира, не нейтрального, но формирующего мыслительные процессы. Я видел и слышал, что с женой и детьми вы говорите на иврите, а потому думал, что вам более или менее комфортно в родной языковой среде. Иврит ведь не общепринятый наднациональный язык, вроде испанского или английского, но восстановленный язык израильских евреев. Вы росли как светский еврей, но не считаете себя таковым, кто же вы теперь, человек без корней, «манкурт»?

Г.А.: Я себя считаю ивритоязычным палестинцем. Я говорю на иврите, и моя родина — Палестина. В отличие от государства Израиль, расистского и националистического политического формирования, Палестина — географическое название местности. Палестина неповторима и уникальна; Израиль надуман и искусственен. Когда меня одолевает тоска по родине, я иду в ливанский ресторан, а не в израильскую фалафельную забегаловку. С другой стороны, я не смею утверждать, что сумел полностью интегрироваться в какую-то социальную или этническую группу, но и не слишком об этом забочусь. Мой английский хромает, а акцент выдает происхождение с первой же секунды. Я научился с этим жить. Я родился и вырос в определенном месте, и с этим ничего не поделаешь. С другой стороны, я уверен, что сочувствие и сострадание — это универсальные человеческие качества. По мне, отрыв от еврейства и есть превращение в существо, способное сочувствовать ближнему.

М. Т.: Скажите мне, почему вы считаете, что светское еврейство это форма расизма? На свете живет несколько миллионов хороших людей еврейского происхождения, которые, не являясь людьми религиозными, все же считают себя евреями. Можете объяснить свою позицию? И заодно не забудьте дать свое определение сионизму.

Г.А.: ОК, вношу ясность. Отнюдь не еврейское происхождение делает человека расистом, но настойчивое желание оставаться светским, но все-таки евреем может привести к расистским взглядам. Как я уже говорил, если отсечь религиозный смысл еврейского бытия, остается только понятие еврейской крови. Сионизм и есть та концепция, которая превращает евреев в нацию, а не религиозную общину. Сионизм — это вера в Сион (Палестину) как в национальный очаг всех евреев. Это странная вера основана на библейском завете. Другими словами, сионисты превратили духовный текст (Библию) в земельный реестр. Но тогда возникает вопрос: а кто такие евреи на самом деле? С сионистской точки зрения, евреи — это те, в чьих жилах течет еврейская, особая кровь. Кстати, сионизм предшествовал нацизму. Ранние сионисты говорили о еврейской крови и расовой евгенике, когда Гитлер еще пешком под стол ходил. Проблема в том, что сионизм начинался как маргинальное, эзотерическое политическое движение и подвергался жесточайшей критике большинства еврейских идеологов и религиозных лидеров своего времени, а сегодня он считается официальным голосом всех евреев. Я утверждаю, что многие евреи, даже те, что называют себя «еврейскими антисионистами», на самом деле являются попросту криптосионистами.

В одной из моих статей (http://www.gilad.co.uk/html files/3rd.html) сказано, что люди, считающие себя евреями, делятся на три основных категории:

1. последователи иудейской религии;

2. люди еврейского происхождения;

3. те, кто рассматривает свое еврейство как главное и доминирующее свойство.

Разумеется, у меня нет никаких проблем с первыми двумя категориями, но третья группа настораживает. Например, к третьей категории принадлежат американский еврей (в отличие от американца еврейского происхождения), еврей-саксофонист (в отличие от саксофониста, родившегося в еврейской семье), еврей-антисионист (в отличие от антисиониста, который случайно еще и еврей). Для третьей категории евреев национальная принадлежность и есть определяющая, и в этом-то самая суть сионизма. Поэтому родиться евреем не большой грех, но быть им — не такое уж невинное занятие. Все зависит от того, к какой категории вы себя причисляете. Если вы не в первых двух, вы не обязательно невинны.

М. Т.: Простите мое занудство, но мне хотелось бы уточнить. Фраза «не обязательно невинны» предполагает, что выбор третьей категории не обязательно относит их и к расистам. Это то, что вы имели в виду?

Г. А.: Я просто пытался быть вежливым.

М. Т.: Я настаиваю: вы готовы признать, что евреи-антисионисты, которые, по-вашему, просто крип- тосионисты, все-таки могут быть хорошими людьми и вовсе не расистами?

Г.А.: Видите ли, мы все различаем расы и нации, но быть расистом — это совсем другое дело. Я постараюсь быть предельно внятным. Светский человек, выпячивающий свое еврейство, демонстрирует расистские наклонности. Многие евреи-антисионисты попросту не осознают расизма, скрытого в их подходе. Именно поэтому я спорю с ними и пытаюсь убедить их отказаться от ошибочного расового подхода. Я призываю их забыть о своей исключительности и присоединиться к общему антисионистскому движению. Если сионизм порочен, то национальная или этническая принадлежность борцов с ним абсолютно не важна.

М. Т.: Если я вас правильно понял, мишенью вашей критики являются только некоторые отдельные евреи (точнее, евреи третьей категории), а не еврейский народ в целом.

Г.А.: Правильно. Я не пытаюсь обобщать, поскольку евреи не являются ни однородной группой, ни «народом». Но все же важно отметить, что пресловутая «третья категория» — это не просто собрание случайных личностей. На практике это довольно сплоченная община со своей повесткой дня в мировом масштабе. Бесспорно, что внутри этой группы существуют и политические, и даже метафизические разногласия. В нее входят и упертые сионистские поселенцы из Бруклина, и еврейские революционеры-марксисты из Лондона. Мы не можем критиковать еврейство в целом, поскольку евреи не народ, не национальное формирование, не даже этническая или культурная единица. Культурологические различия между ашкеназами и сефардами очевидны, но дробление существует и на более глубоком уровне. Антропологи уверенно скажут вам, что евреи — это не раса: генетические исследования показали, что, в то время как сефарды и палестинцы имеют общие ханаанские корни, ашкеназы, по крайней мере, большинство, совсем другого этнического происхождения. И, несмотря на это, евреи третьей категории оперируют расовыми понятиями, против которых я и выступаю. Как вы уже поняли, подавляющее большинство евреев апеллирует именно к философии третьей категории. Сионисты полностью восприняли иерархическое видение мира и собственное избранничество в нем, а евреи-антисионисты недалеко от них ушли.

М. Т.: Два коротких вопроса для завершения темы; пожалуйста, ответьте только «да» или «нет»: вы антисемит?

Г. А.: Нет, конечно. Я считаю, что с тех пор, как Израиль декларировал себя как «еврейское государство» за счет коренного палестинского населения, борьба против евреев может считаться политической, а не расовой. Это не означает, что любой вид борьбы легитимен.

М. Т.: Вы антисионист?

Г.А.: Безусловно. Но я определяю сионизм довольно широко. По мне, любой еврей третьей категории — сионист или криптосионист, что бы он ни говорил. Я бросаю вызов еврейскому самосознанию. Со мной много спорили, но до сих пор я не видел ни одного внятного контраргумента. Да и есть ли такие аргументы? Если нет, то мне нечего добавить. Начну писать про бабочек и цветочки.

М. Т.: Луи Альтюссер, автор концепции «официальных институций государства» считает, что любое государство, в отличие от народа в целом, всегда проводит и защищает интересы определенного класса с помощью аппарата подавления, то есть таких институтов как полиция, законы, право на наказание и даже убийство и т.п. Согласны ли вы с таким марксистским утверждением, и если да, то разъясните, пожалуйста, эту идею применительно к сионизму и его целям.

Г. А.: Если речь идет о государстве Израиль и еврействе в целом, все несколько сложнее. Я согласен с Альтюссером, Государство Израиль — это политическое орудие, утверждающее гегемонию ашкеназской элиты. Это может измениться уже в ближайшем будущем. Как только сефардские евреи осознают, что их историческая дружба с арабскими соседями была подорвана ашкеназской экспансионистской философией, Израиль превратится в Палестину, то есть страну Для всех ее жителей.

Что касается второй части вашего вопроса, я не знаю, где находится центр сионистской политики.

В кабинете Шарона? На Уолл-стрит? Является ли неоконсерватизм глобальным вариантом сионистской Мысли? Неважно: сионизм сродни подполью, каждый член которого знает только свой участок борьбы. Тогда государство Израиль можно считать колониальным аппаратом в рамках куда большего глобального движения.

М. Т.: Вы упомянули глобализм; объясните же крепчайшие, почти супружеские узы между государством Израиль и американской империалистической политикой, а также какую роль в этом союзе играют израильские левые.

Г.А.: Изначально Израиль обслуживал англоамериканские глобальные интересы. Сейчас с уверенностью можно утверждать — уже нет. Америка сегодня воюет (довольно безуспешно) с последними очагами арабского сопротивления (сионистскому колониализму). Что касается роли израильской левой в глобальных планах империализма, я бы попытался быть осторожным. Исторически израильская левая была связана с американской демократической партией. В 80-х партия «Ликуд» вступила в союз с радикальными правыми республиканцами. Этот союз настолько тесен, что Америка посылает своих солдат умирать за израильские стратегические интересы (взять, к примеру, оккупацию Ирака). А израильская левая — это потемкинская деревня, картонные фасады, за которыми ничего не стоит. Раз Израиль — это еврейское государство, то левая идеология в националистической среде может выражаться исключительно в виде «еврейского национал-социализма» (звучит знакомо, не правда ли?). И все же в Палестине есть левые активисты еврейского происхождения, хоть их и очень мало. Они не называют себя израильскими левыми, скорее «ивритоязычными палестинцами», «палестинскими евреями» и т.п.

М. Т.: В Интернете вас обвиняют во всех смертных грехах, но самыми серьезными, на мой взгляд, являются обвинения в отрицании Холокоста и в подстрекательстве к поджогу синагог, ведь и то и другое карается законом. Что вы на это скажете?

Г.А.: В то время как разговоры о поджогах синагог просто грубая ложь, мое отношение к Холокосту более сложно. Я не отрицаю Холокост или массовое убийство евреев нацистами. Но Холокост и вообще Вторая мировая война должны рассматриваться как исторические события, а не как религиозный миф. История этих событий полна тайн и противоречий. Многие вопросы так и остались без ответа. Почему американцы не разбомбили Освенцим? Почему они высадились на пляжах Нормандии только в июне 1944? Не потому ли, что Красная Армия наступала по всей Восточной Европе? Почему союзники бомбили немецкие города, а не тыловые структуры немецких войск и их военные объекты? Не потому ли, что не хотели мешать гитлеровской армии воевать с Россией? Зачем американцы бросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки? Не потому ли, что Советский Союз объявил войну Японии и мог занять плацдармы в Тихом океане? Серьезное изучение Второй Мировой войны показывает, что англо-американцев настоящим врагом была Советская Россия, а не Гитлеровская Германия. Нарратив Холокоста и призван скрыть это очевидное, но пугающее объяснение.

Но самый насущный вопрос: почему нам не разрешают изучать эту главу истории теми же аналитическими, академическими методами, что и любую другую? Ответ прост. Большинство евреев и англо- американцев сделали Холокост новой религией Запада.

М. Т.: Вы считаете, что это религиозная догма, которая не подлежит обсуждению?

Г. А.: Да, но Холокост не просто религиозная догма. Что делает набор верований настоящей религией? Принятие сверхъестественного события за основу. Вера — это слепое принятие не-реалистического нарратива. Сила религии Холокоста — в не-реалистическом характере основополагающего мифа. Нарратив Холокоста структурирован как страшный сон индустриального мира: это миф о преображении человека в машину или сырье на фабрике смерти. Но даже если Холокост стал новой англо-американской либерально- демократической религией, нельзя запрещать атеизм. Наше общество непримиримо к тем, кто не принимает религию Холокоста. В некоторых странах неверие карается уголовным кодексом; политическая значимость этой догмы искусственно подогревается властями: неверие в Холокост считается преступлением и жестоко преследуется.

И все-таки у каждой религии есть своя цель: религия Холокоста — это сердцевина либерально—демократического дискурса. Она подчеркивает тесную связь между сионистским колониализмом и западной экспансией. Другими словами, смысл Холокоста как исторического события утратил значение. С этим-то я и не согласен. Я не историк и не собираюсь спорить, сколько погибло евреев — 6 миллионов или 2,5 миллиона. Убийство — это убийство, одного человека или многих миллионов. Даже если «всего» несколько тысяч евреев или цыган было убито из-за своего этнического происхождения — это трагическое событие в мировой истории. Но остается вопрос: что превращает исторический нарратив в религию? Я склонен верить, что официальный нарратив Холокоста был создан англо-американцами и служит их целям. Я согласен со многими историками: еврейский ритуализм фабрик смерти возник после 1967 года для того, чтобы служить идеям западной экспансии.

М. Т.: А как же Гитлер?

Г. А.: Ну никто и не говорит что Гитлер был невинным агнцем. Гитлер, несомненно, был безжалостным убийцей, но не он один. Я возлагаю главную вину на ан- гло-американцев. Те же люди, что сравняли с землей Дрезден и Гамбург, потом ликвидировали жителей Хиросимы и Нагасаки. Неудивительно, что те же люди оставили за собой 2 миллиона трупов во Вьетнаме и сосут кровь из Латинской Америки вот уже 60 лет. Эти же люди помогли израильтянам держать взаперти 1,3 миллиона человек в Газе, они же сейчас разрушают Багдад, Фалуджу, Мосул и Тикрит. А если и этого недостаточно, то те же люди не слишком торопились помочь пострадавшему цветному населению Нового Орлеана всего две недели назад.

США — это «плохие новости». Но если по-честно- му, это даже и не новости. Короче говоря, если мы хотим стать «лучшим» человечеством, нам надо бы переписать учебники по истории XX века. Массовое убийство «во имя свободы и демократии» должно прекратиться. Наш долг — увидеть истинное лицо своей истории и пересмотреть ее. Исторический пересмотр, ревизионизм должен, наконец, найти свое место в самом центре левого дискурса. Я считаю, что официальная история Второй Мировой Войны создана для прикрытия гигантских преступлений против человечности. Гитлер потерпел поражение уже 60 лет назад. Америка победила в той кровавой войне, но до сих пор так и не прекратила сбрасывать бомбы на головы ни в чем не повинных мирных жителей. Для собственного освобождения надо понять и пересмотреть историю XX века, и чем раньше, тем лучше. А если Холокост теперь рассматривается как внеисторическое событие, как религия, я настаиваю на теологическом к нему отношении. Кстати, именно это я и делаю.

М. Т.: Каков ваш идеальный план для решения бесконечного палестино-израильского конфликта?

Г. А.: Есть только одно решение, а именно: единое государство с равными гражданскими правами для всех его жителей, приезжих и коренных палестинцев. Я не верю в мирный процесс, то есть в поиски мира между Израилем и палестинцами. Он не удовлетворит чаяний палестинцев, не даст палестинцам права на возвращение в дома и на земли, откуда они были изгнаны в 1948 году. Но проблема еще глубже. Понятие «мир» совершенно чуждо еврейской психологии. Шарон недавно заявил, что Израиль хочет мира («шалом»), но «мира на своих условиях». Для Шарона мир — это прагматическое решение, это скорее предмет торговли, нежели принятие концепции равноправия и сострадания другому народу. Высказывание Шарона только подчеркнуло главное культурное различие между иудеями и христианами, которое можно свести к одной главной фразе: «Христиане — это евреи, которые любят своего ближнего». Среди христианских ценностей на первом месте стоит сострадание и любовь к ближнему, поэтому-то евреи никогда в массе и не могли вписаться в христианскую культурную среду. Еврейство — это прославление отрицания. Евреи (особенно ашкеназы) всегда отгораживались от остального мира стенами гетто. Неудивительно, что они практикуют такую же тактику заградительных сооружений и сегодня в Израиле. Такой изоляционистский подход никогда не приведет к настоящему миру.

Даже внутри пролетарских политических кругов евреи всегда создавали отдельные ячейки (вроде Бунда в России или других левых, исключительно еврейских организаций). Поэтому мирное решение конфликта недостижимо. Для того чтобы добиться примирения между двумя народами, сначала надо победить еврейское самосознание, и победить его надо самим евреям. Надо помочь израильтянам провести Де-сионизацию страны, а затем не забыть провести и собственную де-сионизацию... Я имею в виду блэровскую Великобританию и Америку. Я бы сказал, что де-сионизация Палестины — ключевой момент в процессе всеобщего освобождения.

М. Т.: Политика изоляции, которую вы мне сейчас описали, напоминает о стене, которую возводят сейчас в Израиле, но официальное оправдание ее строительству — защита израильских граждан от терроризма.

Г. А.: Называть терроризмом освободительную борьбу палестинского народа — симптом сионистского господства в западном дискурсе. Это касается в равной степени как Израиля, так и Америки. Иракцы имеют право бороться с иностранной оккупацией точно так же, как палестинцы имеют полное право воевать за освобождение своих земель.

М. Т.: Вот вы упомянули освободительную борьбу, а что вы скажете насчет этического аспекта решения ООН о создании государства Израиль в 1948 году на землях, издревле заселенных палестинцами? И о дальнейшем изгнании 750 тысяч палестинцев?

Г. А.: Создание государства Израиль и последующее изгнание палестинцев с их исконных земель порождает массу вопросов. Как могли евреи совершить такое преступление против человечности всего через три года после окончания Второй мировой войны? Сложный вопрос, на который еще никто не смог внятно ответить. Есть два возможных варианта.

1) Евреи не знают сочувствия. Для них чужая боль совершенно не имеет значения. Это может быть результатом еврейской идеи избранности и собственного превосходства над другими народами. Это объясняет также, почему за минувшие 60 лет ни один сионист не выразил сожаления, не покаялся в том первородном грехе, о котором вы упомянули.

2) Евреи в 1948 году вовсе не были травмированными Холокостом жертвами, какими пытались себя представить впоследствии. Для них Холокост вовсе не был заметным событием.

Как можно узнать из работ Сегева и Финкельштейна, евреям понадобилось много лет для создания и шлифовки коллективного восприятия Холокоста, не говоря уже об осознании травмы, которую он нанес их коллективному сознанию. В 1948 году средний сабра (уроженец Израиля) презирал, а не сочувствовал галутным евреям. Победа над палестинцами помогла сабрам избавиться от унижения, проецируемого образом слабого и беспомощного галутного еврея, неспособного себя защитить. Этот психологический эффект фундаментален для понимания израильской политики. Убийство арабов сплотило евреев вокруг их лидеров. Быть израильтянином значит участвовать в смертоносном отрицании Другого. Для израильтянина, и в некотором смысле вообще для пост-талмудического еврея «быть» значит «ненавидеть». Как только израильтяне прекратят бросать бомбы и ненавидеть весь остальной мир, они перестанут быть израильтянами и станут «ивритоязычными палестинцами». Я вас обнадежу, это случится само собой, это неизбежное Демографическое движение. У нас, у палестинофилов, есть только одна обязанность: помочь палестинцам продержаться следующие 20 лет. Необходимо остановить этническое истребление, идущее сейчас полным ходом, принести надежду на палестинские улицы, разоблачить планы сионистов. Надо оказывать давление на их общество и политическую верхушку.

Не так-то просто быть евреем и поддерживать палестинцев. Можно попасть в сионистскую ловушку и оказаться «прекраснодушным евреем». Евреи всегда оказываются в выигрыше: если ты за права палестинского народа, то ты доказываешь, что евреи — «великие гуманисты»; если ты против палестинцев, то отнюдь не потому, что ты — гад, а потому что евреи — «несчастные жертвы двухтысячелетних преследований и хотят жить в мире на собственной исторической родине». Как видите, стоит только согласиться действовать под еврейским флагом, и сионизм победит. Что бы вы ни делали, все подтверждает сионистский дискурс, вы становитесь тотчас же или жертвой, или ангелом. Я часто попадаю под раздачу только из-за попытки показать этот двойной переплет. Поэтому я сам совершенно отказался считать себя евреем. Я бывший еврей, мои сегодняшние доброта или злодейство не имеют ничего общего с коллективными, за них несу ответственность лично я собственной персоной.

Теперь вернемся к вашему вопросу. Единое равноправное государство для всех жителей нашей страны — не фантазия. У Шарона хватило ума, чтобы увидеть реальную демографическую ситуацию: уже сегодня евреи не являются большинством на контролируемых ими территориях. Поэтому он повернул влево и вывел поселенцев из Газы. Израильтяне знают, что дни «еврейского государства» сочтены. Смешно: в то время как правые сионисты тянутся к идее единого государства, так называемые «левые» сионисты отстаивают националистическую концепцию двух государств для двух народов.

М. Т.: Вот уж не заметил, что Шарон «полевел». Поясните, пожалуйста.

Г.А.: Начнем с того, что Шарон вырос в самой гуще социалистического сионизма, но личная история тут не при чем. В сионистском движении есть два основных политических течения: голубки (левые) и ястребы (правые). Голубки верят, что евреи имеют права построить свой национальный очаг за счет палестинцев. Исторически так сложилось, что именно голубки зачистили 85% палестинского народа в 1948 году. Как только голубки сумели создать подобающее ЬеЬепБгаит для евреев, они были готовы пойти на «компромисс» с палестинцами. Осло — это материализация философии голубиного сионизма. Перес и Рабин пошли на переговоры с палестинцами и «великодушно» предложили им унизительные условия: «Мы (израильтяне) будем и впредь жить на землях и в домах, которые вы оставили в Яффе, Хайфе, Иерусалиме, далее везде. А вы (палестинцы) останетесь в своих лагерях беженцев в пустыне или вообще уедете, куда подальше». Как видите, голуби всегда ищут компромиссное решение. Идея двух государств Для двух народов — классический вариант голубиной тактики. Она игнорирует пожелания палестинцев, я имею в виду их право на возвращение. «Голуби» не желают жить среди арабов, они предпочитают создать еврейское гетто в европейском стиле на холмах Палестины. Напомню тем, у кого короткая память: идея строительства Стены, этого символа апартеида, принадлежит Хаиму Рамону — известному «голубю» и социалисту.

Ястребиная философия немного другая. Для ястребов важна сама Земля обетованная, священная земля «эрец Исраэль», согласно Библии дарованная сынам Израиля — за нее они готовы стоять насмерть. Ястребы настаивают на «освобождении» всей территории «Великого Израиля», они не готовы к компромиссу. Ястребы считают, что Библия дала им право на безраздельное владение Сионом. Для них нет существенной разницы между Тель-Авивом, сектором Газа или Западным берегом реки Иордан. Поэтому парадигма ястребиного сионизма превратилась в «мессианский сионизм», в поселенческое движение. Современные ястребы скорее последуют за раввинами, чем за светскими политическими лидерами. Логика ястребов проста и последовательна: если Эрец Исраэль — теологическое понятие, пусть им занимаются религиозные, а не безбожные евреи.

На протяжении всей своей политической и военной карьеры Шарон, жестокий и безжалостный военный преступник, флиртовал с философией ястребов. Долгие годы он представлял в большой политике интересы поселенческого движения. Но в последнее время ситуация изменилась — и Шарон изменил установки. Для него отступление из сектора Газа равносильно команде «кругом шагом марш», и сегодня он марширует со своими истинными соратниками — голубями- социалистами. Хоть и поздновато, но Шарон понял, что «еврейское государство» с подавляющим большинством палестинского населения обречено на провал. Поэтому он ушел из Газы. Шарон нашел возможность одним махом избавиться от 1,3 миллионов палестинцев и выиграть еще 5-7 лет в демографической гонке. Почему изменились взгляды Шарона? Для него Святая Земля не настолько свята, как он пытается нас убедить. Так Шарон, убежденный ястреб, превратился в сионистского голубя, а его политическую карьеру хранит самый главный голубь сионизма Шимон Перес, всегда готовый войти в правительство Шарона. В Израиле (за исключением поселенцев) плюют на идеологию: «левая» чужда «левизны», а правые правы, пока это выгодно.

М. Т.: Простите, но мне кажется странным, что вы не видите ничего положительного в израильском обществе.

Г.А.: С чего вы это взяли? Я считаю, что Израиль призван показать миру, к чему приводят аморальная идеология и бесчеловечное поведение.

М. Т.: Я согласен с вами, что демократия, распространяющаяся исключительно на евреев, а не на все население, живущее в границах государства, это сомнительная демократия...

Г. А.: Дело гораздо хуже. Это «демократия» которая обслуживает мировое еврейство, не только евреев, живущих в стране, но и вообще всех евреев во всем мире, ибо они имеют все права в Израиле в отличии от палестинцев, родившихся там, но не имеющих прав. Азми Бишара, смелый и достойный уважения палестинский ученый и член израильского парламента, выдвинул лозунг «государство собственных граждан» в противовес сионистской логике. По мнению Бшары, Израиль должен стать демократией для всех его граждан без исключения, а не колонией мирового еврейства, как сегодня. В еврейском государстве американский еврей из Бруклина имеет больше прав, чем палестинец, уроженец Восточного Иерусалима. Такова демократия по-еврейски.

М. Т.: Но евреи пользуются всеми благами западного общества: свободой слова и правом несогласия с господствующим мнением...

Г.А.: Свобода слова призвана создать иллюзию плюрализма. Этот поддельный плюрализм распространяется исключительно на евреев, и никогда — на палестинских ученых, художников и политиков.

М. Т.: Никогда? Но вы сами только что упомянули палестино-израильского политика и диссидента Азми Бишару...

Г. А.: Азми Бишара лишился своей парламентской неприкосновенности за то, что он — не еврей, и честно высказывает свои взгляды. По-моему, к этому нечего добавить.

М. Т.: Но из-за границы, мы, гои, видим что к оппозиции в Израиле относятся толерантно, так называемые «изменники» могут жить и работать в Израиле невозбранно и никто не стремится засадить их за решетку...

Г. А.: Сионисты совсем не глупые ребята. Израильское правительство содержит целый институт, занимающийся переводом так называемой «левой» ивритской литературы на иностранные языки. Они распространяют произведения Амоса Оза и Эдгара Керета. Звучит дико: израильское правое правительство занимается переводом и распространением «левацких» писателей. Они делают это для создания фальшивого образа «стремящегося к миру еврейского государства». Оз и Керет не имеют ничего общего с левой идеологией. Это обыкновенные сионистские «голуби», но их пиарит правый израильский истеблишмент. Еврейские ястребы поняли, что сионистская идея только выигрывает от существования прекраснодушных «добрых евреев». Как я уже говорил, сионисты — неглупые ребята, они умеют извлечь пользу даже из моего призыва о развенчании сионистского мифа. Правофланговые евреи третьей категории держат наготове список из дюжины «хороших евреев». Стоит вам выступить против еврейства, вам живо напомнят еврейских гуманистов, Чомского, Финкельштейна, Лейбовича. Даже мое имя может проскользнуть где-то в конце ЭТОГО списка. Сионисты извлекут пользу даже из своих еврейских оппонентов. Чтобы избежать этого испытания, я не называю себя «бывшим израильтянином» и даже «бывшим евреем».

М. Т.: Давайте поговорим о терроризме с обеих сторон. Попробуйте забыть о своих идеях насчет Израиля и мыслить просто как человек.

Г. А.: Мне это не по плечу (смеется).

М.Т.: Как бы вы себя вели, если бы были арабом, и израильские солдаты застрелили бы вашего сына во время очередного рейда? Как бы вы себя вели, если бы ваша дочь взорвалась в автобусе, который выбрал своей целью палестинский террорист- самоубийца?

Г.А.: Простите, я не хочу заниматься «политикой жертв». Какими ужасными ни бывают конкретные обстоятельства, мы должны разделять личную скорбь и рациональную критику. Я живу в Великобритании вот уже 10 лет, я ращу своих детей в Лондоне, где тоже были взрывы. Но я вполне осознаю, что вина лежит на г-не Блэре, который превратил моих детей, меня самого и все британское общество в заложников своей бестолковой, если не сказать — криминальной политики. Большинство британцев, включая жену премьер-министра, осознали немедленно после терактов 7 июля, что именно кровавая политика Блэра навлекла на них эти бомбы. Люди способны провести различие между личной болью и утратой и причиной, по которой они стали жертвами террора. Неслучайно сионисты пытаются уничтожить разницу между личной скорбью и рациональным дискурсом. Для поддержания общееврейской травмы боль должна подавлять разумные доводы.

Разум нужен, дабы понять первопричину проблемы. Как только сионист поймет причину еврейских страданий, евреи перестанут быть жертвами и станут обычными людьми, сочувствующими другим и ответственными за свои дела. Пока еврейский дискурс зациклен на страдании, Холокосту нет конца, меняются только главные злодеи: сначала Гитлер, потом Сталин, Насер, Арафат, Саддам и так без конца. Как только вы проведете демаркационную линию между страданием и разумом, вы начнете искать истинные причины страдания. На утраты надо смотреть с причинно-следственной точки зрения. Тогда возникнет вопрос: а случайно ли столько несчастий пало на головы евреев? Совпадение ли, что так много молодых палестинцев оставили надежды на лучшую жизнь? По-моему, эти элементарные вопросы должен задать себе каждый израильтянин после очередного теракта. Но этого не происходит. Если они зададутся этими вопросами, они перестанут быть израильтянами. Израильтяне должны рационально отнестись к травме, и это позволит им де-сионизироваться.

М. Т.: Давайте поговорим о ваших книгах. Как вы решили стать писателем?

Г.А.: Я никогда не принимал такого решения. Свою первую книгу я написал для друзей и близких. Написал пару глав и показал их Ярону Стави, моему басисту на протяжении последних 14 лет. Ему понравилось; его одобрение подвигло меня писать дальше. Потом произошла авария: когда книга была уже почти окончена, полетел твердый диск на моем домашнем компьютере. Я не смог восстановить файл с рукописью и подумал, что это некий «знак свыше». Поэтому я оставил идею сделаться писателем. Это произошло в 1994 году, когда я заканчивал докторантуру в Англии.

В 2000 году один ливанский ученый попросил меня написать статью об Израиле и еврействе. Я достал свой старый ноутбук и с удивлением обнаружил там практически законченную рукопись книги. Стал читать и не мог оторваться. Я послал ее в израильское издательство и предложил напечатать ее за свой счет. Буквально на следующий день мне перезвонили из издательства и сказали, что мои деньги не понадобятся — рукопись им понравилась, и они в любом случае хотят ее напечатать. Так неожиданно для себя я стал писателем.

Я не считаю себя писателем, и даже не понимаю, о чем я пишу. Понимание собственных книг приходит ко мне через 2-3 года после публикации. Только недавно я понял свою последнюю опубликованную книгу («Единственная и неповторимая»). Я осознал, что эта книга деконструирует понятие еврейской травмы, да и травмы вообще. Моя книга о том, что травма предшествует травмирующему событию. Травма Холокоста предшествует Холокосту, как травма сексуального насилия предшествует самому факту изнасилования. Короче говоря, «пост-травматический синдром» является пред-событийным. Как ни странно, я понимаю это сегодня, но когда писал на эту тему — не понимал. Видимо, книга — это импровизация подсознания писателя.

М. Т.: Габриэль Гарсиа Маркес однажды сказал, что настоящий писатель всегда пишет одну книгу, даже если из-под его пера выходит много произведений. Он имел в виду, что разные сюжеты всегда являются вариациями на тему «ультимативного сюжета», коренящегося глубоко в подсознании, и их нельзя выбрать сознательно, но они всплывают в согласии с тем самым ультимативным сюжетом. Я рад, что вы согласны с психоаналитическим подходом, который позволяет нам отличить писателя настоящего, пишущего, потому что он не может не писать, от авторов бестселлеров, которые строчат что попало, лишь бы набить свой карман.

Г. А.: Да уж. Я чувствую, будто мои книги пишутся сами по себе. Тоже самое и с моей музыкой. Я—лишь катализатор, физический придаток к неведомой персоне. Чем меньше я сознательно вмешиваюсь в свое творчество, тем лучше музыка и книги. Я верю, что музыка и литература рождаются, когда эго умирает. К сожалению, эго подавить не так-то просто. Более того, поп-арт целиком построен на эго и эгоизме. Поэтому литература, поэзия и музыка потерпели поражение на демократической культурной арене.

М. Т.: Почему вы назвали свою первую книгу так же, как называется главный труд Маймонида — «Путеводитель заблудших»?

Г. А.: Маймонид — это квинтэссенция еврейской супрематистской идеологии и ненависти к Другому. Исраэль Шахак писал: «Книга Маймонида «Мишне Тора» полна враждебности ко всем гоям, и яростно нападает на христианство и самого Иисуса Христа». Моисей Маймонид считается величайшим кодификатором и философом во всей еврейской истории. Евреи говорят: «От Моисея— законоучителя до Моисея Май- монида не было никого, равного им». Давайте же посмотрим, что говорил сей великий учитель о гоях, христианах и непокорных евреях.

В книге «Мишне Тора» Маймонид учит: «Если гой упал в реку и его уносит течением, помогать ему не надо. Если жизнь гоя в опасности, его не надо спасать» (Moznaim Publishing Corporation, Brooklyn, New York, 1990, Chapter 10, English Translation, p. 184). Но кары заслуживает не только гой: «Богоугодное дело, — говорит Маймонид, — истребить еврейских отступников, выкрестов и вольнодумцев, чтобы они поскорее сгинули, поскольку они смущают евреев и сбивают их с пути Господня, как сделал Иисус из Назарета и его ученики, и Цадок, и Боэциус и их ученики. Да сотрется имя их и память о них вовек.»

Маймонид проповедовал чистую ненависть, и его учение осталось сутью еврейской философии. Десять лет назад, когда я писал свою книгу, я собирался критиковать философию Маймонида. Первоначально я планировал назвать ее «Путеводитель заблудших, пересмотренная версия». Но подумав немного, я понял, что евреи смогут прийти к универсальному гуманизму, лишь отвергнув Маймонида и уничтожив его возмутительное учение. Я был уверен, что после публикации моей книги труды Маймонида немедленно исчезнут, а мой роман будет включен в Библию. Конечно же, я ошибался, — не прошло и двух недель, как моя книга была запрещена в Израиле. Тогда я понял, что не стоит тратить энергию на израильских евреев. Вместо того чтобы говорить с израильтянами, я расскажу миру о настоящих израильтянах. Сегодня мою книгу «Путеводитель заблудших» невозможно найти на иврите, но она вышла на многих других языках. И я очень этим доволен.

М. Т.: Когда я прочел вашу первую книгу, я был несказанно удивлен вашим чувством юмора и небывалой игривостью. Вы согласны с тем, что юмор это только фасад, за которым скрывается грусть, и что люди, много страдавшие, обладают великолепным чувством юмора?

Г. А.: Не знаю. Я отказываюсь считать себя страдальцем. По моему личному опыту я знаю, что самые занятные люди в моем окружении маниакально депрессивны. В любом случае я-то не такой. Борьба со злом зажигает меня, и смех — мое оружие.

М. Т.: Куда может привести левая политическая мысль, если исключить малейшие уступки правым?

Г. А.: Мои дорогой друг, мне грустно сообщить вам, но правые не будут побеждены, не могут быть побеждены. Но и левые также не могут быть побеждены.

Правая идеология занята вопросом «какова природа человека?», а левая критическая школа ищет ответ на вопрос «какой должна быть человеческая природа?». Другими словами, «правые» экзистенциальны, а «левые» нормативны. Человеческая трагедия состоит в том что из-за ограниченности человеческих условий ни экзистенциальное, ни нормативное не может быть полностью достигнуто. Экзистенциальное слишком близко к нам, чтобы быть осознано, а нормативное — фантазийно: это идеологическая структура в форме мечты. Мы заперты между двух сил, экзистенциальной и нормативной.

Нормативное (левые) и экзистенциальное (правые) — отнюдь не противоположные факторы, а скорее дополняющие друг друга человеческие качества. Но дело еще глубже. Гуманизм и сострадание другому могут быть выражены и в экзистенциальных терминах, и в нормативных с равным успехом. Добро — не вотчина левых и не удел правых. Добро принадлежит человечеству, хотя оно заблудилось в поисках объединяющего фактора. Я не политик и не собираюсь им становиться. Я музыкант и писатель и, скользя по гребню дискурса, пытаюсь сочетать эти два направления человеческой мысли, «белую розу и черную жабу». Я стараюсь соединить «бытие» и «фантазию».

Мой долг — обеспечить победу музыки и превосходство культуры. Я здесь, чтобы бороться с сионизмом и американизмом, и красота — мое оружие. Звучит глупо, но это моя война, и я люблю воевать и поверьте, я побеждаю каждый вечер.

Переведено с англ.

http://peacepalestine.blogspot.com/2005/12/gilad-atzmon-interviewed-by-manuel.html

Примечания

1

«Маленькое» и «большое» (фр., ит.)

2

Религиозное совершеннолетие, празднуется в 13-летнем возрасте.

3

«Шоа» (ивр.). В сионистском исполнении относится исключительно к геноциду еврейского народа. Сионисты настаивают на том, что никто не в праве использовать это слово применительно к любым трагедиям. Фанатично настроенные элементы утверждают, что даже слово «геноцид» следует употреблять только применительно к уничтожению нацистами шести миллионов евреев.Прим. автора.

4

Омерзительный социальный эксперимент: коммуна, каждый член которой трудится столько, сколько он/она может, а получает так мало, что даже представить страшно. Кибуцник — житель кибуца.Прим. автора.

5

Ср. «Габима», главный израильский драматический театр того времени, существует по сей день.

6

Израильский читатель угадает за этими именами политиков и военачальников Ицхака Рабина, Игаля Алона и Шимона Переса.

7

Намек на Давида Бен-Гуриона, первого премьер-министра.

8

Принятое в военной радиосвязи обозначение «командир»

9

Самолет военных лет, использовавшийся для десантирования парашютистов.

10

Еврейский религиозный принцип раздельного питания, введенный для борьбы с ассимиляцией.Прим.автора.

11

Средневековый диалект испанского языка, на котором говорят сефардские евреи.Прим. автора.

12

Итальянские закуски.

13

Сефардские лакомства. Хаминадос - балканские пирожки с начинкой из сыра «Фета» или шпината, бурекас - яйца, оставленные в печи на ночь и спекшиеся до коричневого цвета.Прим. автора.

14

Общее название для израильской народной музыки и танцев. Хора в музыкальном смысле является помесью восточноевропейских мелодии с полькой и арабскими элементами. Танцевать хору очень просто: большая группа пламенных сионистов формирует широкий круг, а потом под звуки буйной польки начинает энергично скакать два шага вперед три шага назад. Простой арифметический подсчет подсказывает, что танцоры двигаются назад. Таким образом можно заключить, что хора — это норма коллективного поиска прошлого, ибо сионизм движется вспять. Прим. автора.

15

С подчеркнуто внятным «ц» вместо «з», ругательство, используемое сефардскими евреями (выходцами из стран Востока) в споре с евреями-выходцами из Восточной Европы (ашкеназийские евреи). Это выражение отражает многолетнюю эксплуатацию и дискриминацию восточных евреев в Израиле.Прим. автора.

16

Палестинские партизаны.Прим. автора.

17

Секретное подразделение израильских коммандос, активно действовавшее в 50-х годах XX века и терроризировавшее арабское население. Батальон был основан и действовал под командованием Жиртреста (намек на Ариэля Шарона. —прим. пер.), тогда молодого военачальника, выросшего во всемирно известного военного преступника и премьер-министра.Прим. автора.

18

Популярное еврейское восклицание, заимствованное из идиша, обычно говорится при погроме или если поскользнешься на банановой кожуре.Прим. автора.

19

«Деревня имени...» (ивр.). Часто встречается в названии кибуцев. Прим. автора.

20

Еврейским пирог из черствого хлеба, холодных макарон и изюма.Прим. автора.

21

«Будь здоров» (араб). Выражение согласия.

22

Немецкие евреи, самая интеллектуально продвинутая еврейская община в истории. В 1930-х, спасаясь из нацистской Германии, приехали в Палестину, где подверглись жестокой дискриминации со стороны сионистских организаций. Йекки так и не смогли окончательно интегрироваться в израильское общество.Прим. автора.

23

Польский врач, воспитатель в детском доме во время Второй мировой войны. Он погиб, отказавшись покинуть группу своих еврейских воспитанников, отправленных в лагерь смерти. Израильтяне почитают Корчака, поскольку считают, что весь мир должен совершить добровольное самоубийство во имя их процветания.Прим. автора.

24

Ср. Симон Виэенталь, недавно скончавшийся еврейский активист, выявлявший бывших нацистских преступников и звавший себя «Охотником на нацистов». В Израиле крайне скептически относились к его деятельности. Он утверждал, что благодаря ему был пойман Адольф Эйхман, но глава израильской разведки «Мосад» отрицал это и писал, что Визенталь чуть было не сорвал операцию по поимке Эйхмана.

25

Итальянский еврейский писатель, переживший Освенцим и писавший о Холокосте.

26

Предводитель еврейского восстания в Варшавском гетто во время Второй мировой войны. Для молодой страны Израиля он стал символом героя, борющегося за права своего народа и его именем был назван кибуц Яд Мордехай. Прим. автора.

27

Благословение, произносимое в основном во сретение субботы перед субботней трапезой. Старший мужчина в еврейской семье поднимает бокал вина и благодарит Господа за то, что тот простер свою милость над еврейским народом.Прим. автора.

28

«Поздравляю!» (араб.)

29

Названия музыкальных произведений и цитата из фильма «Касабланка».

30

«Смотри и оба!» (араб.)- Используется в значении: «Я тебя предупреждал!»Прим. автора.

31

Восточный эквивалент выражения «капля, переполнившая чашу».

32

Грязное арабское ругательство.

33

Братишка (араб.)

34

«Слава Богу!» (араб.)

35

Тель-авивский эквивалент парижской «Ротонды» и питерского «Сайгона».

36

Волонтеры — молодые европейцы-гои, обуреваемые чувством вины, которые в первые годы Израиля добровольно брались за тяжкий труд в кибуцах.Прим. автора.

37

«Нееврей» (ивр.). Уничижительное название любого человека, коему не посчастливилось родиться евреем.Прим. автора.

38

Ср. Меир Хар-Цион, герой 101-го батальона.

39

Алия — «Восхождение» (ивр.) — иммиграция евреев в Израиль. Антоним—эмиграция, йерида, «спуск», термин, относящийся к израильским евреям, предпочитающим жить заграницей среди инородцев.Прим. автора.

40

Война за Независимость Израиля. Так сионисты называют гражданскую войну 1948-1949 гг., хотя независимость от англичан была получена на ее первой стадии, в мае 1947 г.

41

Хотя жители Яффы были изгнаны бандами правых террористов, долг каждого еврея называть это «бегством», а эмиграцию еврея — «изгнанием».

42

Еврей — сын сионистов и уроженец Палестины. Еврей, уроженец Палестины, но происходящий из религиозной несионистской семьи так не называется.

43

Израильскому читателю Ацмона ясно, что он создает карикатуру на Ицхака Шамира («укроп», инр.). Ганнибал должен напомнить о фильме «Молчание ягнят». Ицхак Шамир, миниатюрный премьер-министр Израиля в начале 80-х годов, был ранее киллером как в рядах правого подполья, так и на службе еврейского государства. Ему, в частности, приписывают убийство графа Бернадотта и множество терактов.

44

Прототип — Мецудат Зеев, Крепость Волка, штаб-квартира правоэкстремистской организации Херут, впоследствии — правящей партии Ликуд. Зеев Волк — ивритское имя Владимира Жаботинского, отца-основателя Херута, поклонника Муссолини, лидера фашистского крыла сионизма.

45

Ицхак Шамир и другие лидеры еврейских фашистов были интернированы британскими властями в Кению во время войны. Бабочки напоминают о культе «кенийского изгнания» в идеологии Херута.

46

Блюдо восточноевропейской еврейской кухни; котлетки из серой рыбной массы и хлебных крошек. Не-евреям не рекомендуется.

47

Оригинальное израильское изобретение, разработанное специально для «Длинной Руки» и других шпионских служб. Часы как две капли воды похожи на швейцарские, кроме того что их стрелки никогда не двигаются. Соответственно, они показывают правильное время дважды вдень на протяжении минуты. Согласно доктрине Длинной Руки, «лучше дважды в сутки показывать верное время, чем весь день спешить или опаздывать».Часы разведчика лежали в основе пространственно-временной философии Длинной Руки. Ниже привожу три основополагающих принципа, которые привели к их изобретению:

1) Принцип Строгой Секретности: если агент попадется в плен врагам, еврейское внутреннее чувство времени не будет раскрыто.

2) Принцип нетекущего времени: как только израильский разведчик надевает эти часы, для него время останавливается. Любой его акт начинается и кончается в одно и то же время. Более того, сионистские разведчики не стареют, а поскольку «время — деньги», то израильская шпионская деятельность ничего не стоит.

3) Принцип коммуникации: иногда агентам нужно взаимодействовать, а по соображениям СС (см. 1) они не знают друг друга. По застывшим стрелкам они смогут узнать своих товарищей. Прим. автора.

48

Сабрина пересказывает близко к тексту книгу Исера Хареля, кодкода Мосада.

49

Израильский читатель увидит за ним д-ра Менгеле, проводившего опыты над близнецами.

50

«Хвост»» (нем.). В разговорном обиходе — пенис.Прим. автора.

51

Гора и крепость на берегу Мертвого моря, символ воинственного сионизма.

52

Музыковеды и нейрофизиологи пробовали анализировать тональности и ритмы, которые использовал Зильбер в своих произведениях, дабы понять природу возбуждения его слушательниц. Возникло несколько теорий, согласно которым зильберовский музыкальный ряд и частоты воздействовали прямо на вагину. Согласно последним научным открытиям, женщины могут слышать и даже интерпретировать некоторые звуки с помощью так называемого «женского уха». Вероятно, Дани Зильбер был первым композитором, открывшим женское ухо, даже не подозревая о своем открытии.Прим. автора.

53

To есть сефардский, а не ашкеназский еврей.

54

Здесь причудливо соединены все атрибуты еврейского ритуала. Свинья — совершенно не кошерное животное, обрезание требуется только от еврейских мужчин, чешуя нужна рыбе, чтобы быть кошерной, раздвоенное копыто и жвачка требуются от скота, и ермолка — от еврея за молитвой. Следующая фраза выражает недоверие сефарда к ашкеназийской богобоязненности, которая не уступает ашкеназийскому неверию в сефардскую веру.

55

Эсесовский офицер среднего звена, занимавшийся бюрократическими аспектами «окончательного решения еврейского вопроса». Нет сомнений, что Хейхман несет частичную ответственность за попытку уничтожения еврейской общины Европы, а вовсе не является единственным виновником, как это часто пытаются представить.Прим. автора.

Ср. Адольф Эйхман, похищенный израильской разведкой в Аргентине и казненный после «суда».

56

Эфиопские евреи, одновременно и организованно привезенные в Израиль, где подверглись жесточайшей расовой дискриминации. Израильская система здравоохранения даже запретила использовать донорскую кровь эфиопских евреев.

57

Значительный поэт эпохи раннего сионизма, еврейский Демьян Бедный или Безыменский.

58

Здесь и далее пер. стихов И. Кормильцева.

Content

Единственная и неповторимая

Предисловие

Памяти

Единственная и неповторимая

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Часть вторая

19

20

21

22

23

24

25

26

Часть третья

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Я ЛЮБЛЮ ЖЕНЩИНУ С КАМЕННЫМ СЕРДЦЕМ

Я, Я, Я

СЕРФИНГ

СЕРФИНГ

39

ОТДАЮ ЧЕСТЬ

40

Дело «Пластикус» Авраам Штиль рассказывает свою историю ВЕЧЕРНИЙ ТЕЛЬ-АВИВ Сентябрь, 2000 г.

Мануэль Таленс: интервью с Гиладом Ацмоном

Примечания