Оливер Боуден

Assassin’s Creed. Отверженный

Oliver Bowden

ASSASSIN’S CREED: FORSAKEN

© 2017 Ubisoft Entertainment. All rights reserved. Assassin’s Creed. Ubisoft and the Ubisoft logo are trademarks of Ubisoft Entertainment in the U.S. and/or other countries

* * *

Отлично написано, интригует, трудно оторваться. Хорошо проработаны персонажи, особенно Хэйтем – получился очень интересный герой. Книга из тех, которые хочется добавить в личную библиотеку.

Из отзывов читателей на сайте goodreads.com

Пролог

Я ведь не знал его. Совсем не знал. Только думал, что знаю. Но когда прочитал его дневник, понял: я ведь так и не разобрался в этом человеке. Теперь уже слишком поздно. Слишком поздно признаваться в том, что я его недооценивал. Слишком поздно просить у него прощения.

Часть I

Отрывки из дневника Хэйтема Кенуэя

6 декабря 1735 г

1

Два дня назад мы должны были отмечать мой десятый день рождения в нашем лондонском доме на площади Королевы Анны, но события, обрушившиеся на нас, заставили забыть о торжествах. Вместо торжеств – похороны. Наш сгоревший дом теперь был похож на почерневший гнилой зуб в ряду опрятных белокаменных особняков, что окружали площадь.

Сейчас мы живем в Блумсбери, в одном из отцовских поместий. И хотя нашей семье нанесен непоправимый урон, а жизнь каждого из нас навсегда выбита из привычной колеи, нам есть за что быть благодарными. Здесь мы останемся, пока не прояснится наша дальнейшая судьба. Совсем как неугомонные души в преддверии ада.

Все мои прежние дневники погибли в огне, и потому, начиная этот, я испытываю ощущение, будто впервые берусь за перо. А раз так, следует начать с моего имени. Меня зовут Хэйтем. Имя это арабское. Странный выбор имени для английского мальчишки, который родился в Лондоне и с рождения и до позавчерашнего дня был надежно защищен от грязной изнанки столичной жизни. Из окон нашего дома на площади Королевы Анны были видны туман и дым, висящие над рекой. Как и все жители города, мы страдали от вони, которая лично мне напоминала запах лошадиного пота. Зато нам не приходилось перешагивать через зловонные ручейки, текущие по канавам от дубильных мастерских и мясных лавок, не говоря уже о кучах конского навоза и человеческого дерьма. Все эти потоки и скопления не только портили воздух, но и являлись рассадниками опасных болезней, вроде дизентерии, холеры, полиомиелита…

– Рот, мастер Хэйтем, следует держать закрытым, иначе туда заберется проказа.

Во время прогулок по полям под Хампстедом мои няньки зорко следили за тем, чтобы я не подошел слишком близко к какому-нибудь кашляющему бедолаге, и прикрывали мне глаза при встрече с ребенком-калекой. Больше всего няньки боялись заразных болезней. Мне думается, их страх был вызван тем, что с этим неумолимым врагом невозможно договориться, его нельзя подкупить или победить силой оружия. Болезнь не уважает ни богатства, ни положения человека в обществе.

Разумеется, болезнь нападает без предупреждения. Поэтому каждый вечер няньки проверяли меня на наличие симптомов кори или ветрянки, после чего сообщали моей матери, что я нахожусь в добром здравии, и та приходила поцеловать меня и пожелать спокойной ночи. Как видите, я принадлежал к числу счастливчиков: у меня была мать, целовавшая меня на ночь. У меня был отец, тоже не скупившийся на ласки. Он любил меня и мою сводную сестру Дженни. Отец рассказывал мне о богачах и бедняках. Он внушал мне веру в удачу и везение. Отец говорил, что я всегда должен думать о других. Он нанимал мне нянек и учителей, чтобы со временем из меня получился достойный человек, представляющий несомненную ценность для этого мира. Счастливый человек. Словом, меня ждала судьба, недостижимая для моих сверстников, вынужденных гнуть спину на полях и фабриках.

Правда, иногда я думал: а есть ли у тех, других ребят друзья? И хотя я бы ни за что не согласился поменяться с ними местами, я завидовал им в том, что у них есть друзья. У меня друзей не было, как не было братьев и сестер одного или почти одного возраста с моим. А попытаться завести друзей самому мне мешала застенчивость. Существовало и еще некое обстоятельство, о котором я узнал достаточно рано – мне не было тогда и шести.

Дома на площади Королевы Анны стояли весьма близко, и потому мы часто видели соседей либо на самой площади, либо на задних дворах их особняков. Рядом с нами жила семья с четырьмя дочерьми, две из которых были примерно одного со мной возраста. Целыми днями они прыгали или играли в жмурки у себя в саду. Я слышал их крики и веселый смех. Сам я в это время сидел в классной комнате под бдительным взором моего учителя, старины мистера Фейлинга. У него были кустистые седые брови и привычка ковырять в носу. Все извлеченное из недр собственных ноздрей он внимательно разглядывал, а потом тайком поедал.

И вот однажды старине Фейлингу понадобилось отлучиться. Я дождался, пока стихнут его шаги, затем поднял голову от столбиков цифр и выглянул в окно, которое как раз выходило в соседский сад.

Имен девчонок я не знал, а знал лишь их фамилию – Доусоны. Мистер Доусон был членом парламента. Так говорил мой отец, пряча хмурую усмешку. Их сад был обнесен высоким забором, однако даже деревья в полном цвету не могли скрыть его от моего взора. Оставшись один, я прильнул к окну и увидел всех четырех сестер. Сегодня они сменили надоевшие жмурки на «классики» и расчерчивали палками землю на квадраты. Затем старшие сестры взялись учить младших премудростям игры. В воздухе мелькали их косички и розовые платья. Сестры визжали и смеялись. Иногда, когда веселье становилось слишком бурным, из-за деревьев раздавался недовольный женский голос.

Забыв про арифметические примеры, я следил за игрой сестер Доусон. И вдруг, словно почувствовав, что за ней наблюдают, одна из младших девчонок задрала голову и увидела меня в окне. Наши глаза встретились.

Я шумно глотнул воздуха, а затем очень робко поднял руку и помахал соседке. К моему удивлению, девочка широко улыбнулась. Она тут же окликнула сестер. Вскоре все четверо, прикрывая глаза от солнца, смотрели на окно моей классной комнаты. В тот момент я походил на музейный экспонат – машущий рукой и слегка покрасневший от смущения. Незнакомое тепло будто разлилось по всему моему телу. Наверное, то было ощущение зарождающейся дружбы.

Однако это приятное чувство тут же исчезло, как только из-за деревьев вышла нянька. Она сердито поглядела на мое окно и наверняка про себя решила, что я любитель подглядывать, потому что тут же увела сестер в другой конец сада.

Взгляд, которым наградила меня нянька сестер Доусон, я ловил на себе и прежде, и после; на площади и в полях Хампстеда. Помните, как мои няньки оберегали меня от бродяг и калек? Точно так же другие няньки оберегали своих детей от меня. Я никогда не задумывался о причинах такого поведения. Сам даже не знаю почему.

2

Когда мне исполнилось шесть, няня Эдит принесла мне сверток, в котором лежала новая, свежевыглаженная одежда, а также башмаки с серебряными пряжками.

Вскоре я вышел из-за ширмы, сверкая пряжками начищенных туфель. На мне были жилетка и сюртук. Эдит позвала служанок, и те сказали, что я – точная копия моего отца. Естественно, ради этого все и затевалось.

Чуть позже пришли родители. Могу поклясться, что у отца слегка увлажнились глаза. Мама не стала сдерживать чувств и расплакалась прямо в детской, утирая слезы ладонью, пока Эдит не подала ей носовой платок.

Я стоял с пылающими щеками, сознавая себя взрослым и образованным. Интересно, если бы сестры Доусон увидели меня в новой одежде, кем бы я им показался? Хотелось бы думать, что джентльменом. Я часто думал о них. Иногда я мельком видел их в окно, когда девчонки бегали по саду или их гуськом вели в карету, ожидавшую напротив дома. Мне казалось, что пару раз кто-то из них поднимал голову и видел в окне меня. Только уже не было ни улыбок, ни приветственных жестов. Лишь то же неодобрение в глазах, что у их няньки когда-то. Словно презрительное отношение ко мне передалось сестрам Доусон как некое тайное знание.

Итак, по одну сторону от нас жили недосягаемые Доусоны со всеми их жмурками, прыжками и пляшущими косичками, а по другую – Барретты. У тех было восемь детей – сыновей и дочерей, но и это семейство, как и сестер Доусон, я видел лишь издали, когда они садились в кареты или гуляли по полям. В один из дней (мне тогда недавно исполнилось восемь) я бродил по нашему саду, ведя палкой по обветшалой стене из красного кирпича. Стена была довольно высокой. Иногда я останавливался и все той же палкой переворачивал камни, из-под которых выскакивали и пускались наутек мокрицы и многоножки. А вот черви не спешили. Они извивались своими длинными телами, словно потягиваясь после спячки. Так я оказался возле двери, открывающейся в проход между нашим домом и домом Барреттов.

Тяжелая дверь была заперта на огромный ржавый замок, которым, похоже, не пользовались уже много лет. Я стал разглядывать замок, когда вдруг раздался громкий, настойчивый мальчишеский шепот:

– Эй, послушай! Что про твоего отца говорят – это правда?

Шептали с другой стороны двери, хотя я не сразу это понял, пережив мгновение неподдельного страха. Потом я едва не подпрыгнул, когда заметил немигающий глаз, следящий за мной через узкую щель.

– Ты давай не молчи, а то меня сейчас хватятся. Так это правда, что про твоего отца говорят?

Успокоившись, я нагнулся к щели и спросил:

– Кто ты?

– Том. Я живу по соседству.

Это имя было мне знакомо. Так звали самого младшего из детей Барреттов, моего ровесника. Я слышал, как взрослые окликали его.

– А ты кто? – спросил Том. – Тебя как зовут?

– Хэйтем, – ответил я и подумал: «Может, этот Том станет моим другом?» Его глаз смотрел вполне дружелюбно.

– Странное у тебя имя.

– Арабское. В переводе означает «молодой орел».

– Что ж, это кое-что проясняет.

– Что именно?

– Не знаю. Просто. А ты что, один живешь?

– У меня еще сестра есть, – ответил я. – И отец с матерью.

– Маленькая у вас семья.

Я кивнул.

– Так все-таки это правда или нет? – допытывался Том. – Твой отец – он такой, как про него говорят? И не вздумай мне врать. Я твои глаза вижу и сразу пойму, если соврешь.

– Я не собираюсь тебе врать. Я просто не знаю, что́ говорят про моего отца и кто именно говорит.

Пока я произносил эти слова, у меня возникло странное и не слишком приятное ощущение, будто где-то существовало представление о том, что́ считать «нормальным», и что мы – семья Кенуэй – в него не вписывались.

Наверное, владелец проницательного глаза что-то услышал в моем голосе, поскольку спешно добавил:

– Ты меня извини. Извини, если я брякнул что-то не то. Мне просто любопытно, только и всего. Понимаешь, ходят слухи, и будет здорово, если они окажутся правдой…

– Какие слухи?

– Тебе они покажутся глупыми.

Осмелев, я приблизился к щели так, что и Том теперь видел только один мой глаз.

– Почему глупыми? Что вообще говорят про моего отца?

Глаз заморгал.

– Говорят, будто раньше он был…

Наш разговор прервал шум, послышавшийся со стороны Тома. Следом раздался сердитый мужской голос:

– Томас!

Обладатель глаза испуганно отпрянул.

– Вот черт! – выругался он. – Мне пора. Надеюсь, мы с тобой еще встретимся?

Я не успел ответить на его вопрос. Том убежал, оставив меня недоумевать. Какие слухи? Что окружающие говорили о нас, о нашей маленькой семье?

И тут я вспомнил, что и мне пора. Близился полдень – время урока боевых искусств.

7 декабря 1735 г

1

Я чувствую себя невидимым, как будто застрял между прошлым и будущим. Взрослые, что окружают меня, ведут разговоры вполголоса. Лица у всех печальные, женщины плачут. Разумеется, в каминах поддерживают огонь, но почему-то дом (вернее, то, что от него осталось) кажется пустым и холодным. Нас совсем горстка. Снаружи начал падать снег, а внутри властвует скорбь, которая, словно мороз, пробирает до костей.

Мне особо нечем заняться, поэтому я пишу в свой дневник. Сегодня я думал закончить описание предыдущих лет моей жизни, но оказалось, что мне есть что рассказать. К тому же некоторые дела требуют моего присутствия. Похороны. Сегодня мы хороним Эдит.

– Вы уверены, мастер Хэйтем? – некоторое время назад спросила меня Бетти.

Лоб у нее в морщинах, глаза усталые. Много лет (точнее, сколько я себя помню) она помогала Эдит. Для Бетти это такая же утрата, как и для меня.

– Да, Бетти, уверен.

На мне, как всегда, был костюм, к которому сегодня добавился черный галстук. Эдит была одинока в этом мире. Такое же одиночество ощущали уцелевшие члены семьи Кенуэй и слуги. Мы собрались внизу для скромной поминальной трапезы: ветчина, эль и хлеб. Когда она закончилась, сотрудники похоронного бюро, успевшие глотнуть горячительного, погрузили тело на дроги и повезли в часовню. Мы расселись по каретам. Их понадобилось всего две. Вернувшись с похорон, я поднялся к себе в комнату и снова взялся за дневник…

2

Прошло два дня со времени моего разговора с глазом Тома Барретта, а у меня в голове по-прежнему звучали его слова. И вот как-то утром, когда мы с Дженни остались в гостиной одни, я решил ее обо всем расспросить.

Дженни была старше меня на тринадцать лет – ей шел двадцать второй год. Общего у меня с ней было не больше, чем с развозчиком угля. Даже меньше, поскольку человек, привозивший нам уголь, как и я, любил посмеяться, а Дженни даже улыбалась редко.

У нее были черные блестящие волосы и темные глаза. Мне они казались сонными, хотя взрослые называли их задумчивыми. Один из поклонников Дженни утверждал, что у нее глаза с поволокой, что бы это ни значило. Вообще взрослые часто обсуждали сестрин внешний вид. Она – девушка редкой красоты, так они говорили.

Может, так оно и было, хотя для меня она была просто Дженни – старшая сестра, так часто отказывавшаяся со мной играть, что я давно уже перестал просить ее об этом. Практически целыми днями она сидела на стуле с высокой спинкой и либо шила, либо вышивала. И хмурилась. Может, это и была та самая поволока, о которой говорил ее поклонник? По мне, так это просто взгляд исподлобья.

Мы напоминали корабли, которые плавали по водам небольшой гавани, иногда двигаясь рядом, но всегда в разные стороны. У нас с Дженни был общий отец, и она, в силу своего возраста, знала о нем гораздо больше моего. Годами я слышал от сестры, что слишком глуп или слишком мал (или и то и другое вместе), чтобы понять то, о чем спрашиваю. Но я не оставлял попытки завязать с ней разговор – может быть, для того, чтобы позлить ее. Однако в тот раз, спустя пару дней после моего разговора с глазом Тома, я решил поговорить с Дженни, чтобы выяснить, что же сосед имел в виду.

– Что люди о нас говорят? – без обиняков спросил я.

Сестра театрально вздохнула и подняла глаза от рукоделия.

– О чем ты, сопляк? – холодно поинтересовалась она.

– Просто хочу знать, что́ люди о нас говорят.

– Ты о сплетнях?

– Ну да.

– И какое тебе дело до этих сплетен? Ты еще слишком…

– Такое, – перебил я, не дожидаясь, пока Дженни заявит, что я слишком глуп или мал.

– С чего бы вдруг?

– Кто-то что-то сказал, вот и все.

Дженни отложила рукоделие, засунув его под подушку, что лежала у нее в ногах, и поджала губы.

– Кто? Кто говорил и что именно?

– Соседский мальчишка. Он сказал, что наша семья странная, а наш отец…

– Что – наш отец?

– Он не договорил.

Дженни улыбнулась и снова взялась за пяльцы.

– И с тех пор ты ломаешь голову над его словами?

– Ну да. А ты бы не ломала?

– Я знаю все, что мне необходимо знать, – высокомерно ответила сестра. – И мне ровным счетом наплевать, что́ о нас говорят в соседнем доме.

– Тогда расскажи мне, – попросил я. – Чем занимался отец до моего рождения?

Как я уже говорил, Дженни улыбалась редко. И лишь в тех случаях, когда чувствовала себя хозяйкой положения или могла показать свою власть над кем-то. Особенно если этим кем-то был я.

– В свое время узнаешь, – сказала сестра.

– Когда?

– Я же сказала – в свое время. И потом, ты же являешься наследником по мужской линии.

Повисла пауза.

– А что такое «наследник по мужской линии»? Чем я отличаюсь от тебя?

Дженни снова вздохнула:

– В данный момент почти ничем. Разве что тебя обучают боевым искусствам, а меня нет.

– Разве тебя этому не учат? – спросил я, хотя и так знал ответ.

Меня и раньше занимало, почему меня учат сражаться на мечах, а Дженни вынуждена довольствоваться рукоделием.

– Нет, Хэйтем, меня этому не учат. И никого из детей: ни в Блумсбери, да и, наверное, во всем Лондоне. Никого, кроме тебя. Разве тебе не говорили?

– Не говорили… что?

– Чтобы ты никому не рассказывал о своих уроках.

– Да, но…

– А тебя не занимало, почему об этом нельзя рассказывать?

Может, и занимало. Может, я втайне обо всем догадывался. Но сейчас я промолчал.

– Вскоре ты узнаешь, в чем состоит твое предназначение, – сказала Дженни. – Наши жизни распланированы за нас, а потому можешь не волноваться.

– Тогда скажи, в чем состоит твое предназначение?

Дженни насмешливо фыркнула:

– Ты неправильно задал вопрос. Правильнее сказать не «в чем», а «в ком».

Интонацию, с какой это было произнесено, я понял гораздо позже. А в тот момент я лишь взглянул на сестру и решил не допытываться, не то она, чего доброго, рассердится и уколет меня вышивальной иглой.

Я вышел из гостиной. Пусть я ничего и не узнал ни об отце, ни о нашей семье, зато я кое-что узнал о Дженни. Теперь я понял, почему она так редко улыбалась и почему всегда была враждебно настроена по отношению ко мне.

Все потому, что она знала наше будущее. И знала, что мое будущее оказывалось куда благоприятнее просто потому, что я родился мужчиной.

Наверное, мне следовало посочувствовать Дженни. Я бы и посочувствовал, не будь она такой брюзгой.

Назавтра у меня был очередной урок боевых искусств. После нашего с сестрой разговора занятия обрели для меня новый смысл. Я даже испытывал некоторый трепет. Еще бы! Ни один восьмилетний мальчишка в Лондоне не обучался владению мечом. Только я. Вдруг я почувствовал, словно вкушаю запретный плод, а то, что моим учителем был отец, делало этот плод сочнее. Если Дженни была права и меня готовили к определенной профессии, тогда хорошо. Ведь учатся же мальчишки, чтобы затем стать священниками, кузнецами, мясниками или плотниками. Такая судьба меня устраивала. Больше всего мне хотелось походить на своего отца. Мысль о том, что он передает мне свои знания и опыт, одновременно успокаивала и будоражила.

Мое будущее было связано с оружием! Может ли маленький мальчик желать большего? Оглядываясь назад, могу сказать: с того дня я стал учиться с бо́льшим усердием и мои успехи стали более заметными. Ежедневно, в полдень или после ужина, мы с отцом уединялись в комнате, которая предназначалась для игр, но которую мы называли комнатой для упражнений.

После нападения мои уроки прекратились. С тех пор я не прикасался к мечу, но знал: как только меч окажется у меня в руке, перед глазами встанут стены комнаты, обшитые темными дубовыми панелями, книжные полки и бильярдный стол, накрытый тканью. Стол мы отодвигали в сторону, расширяя пространство для занятий. Я увижу отцовские глаза: сверкающие, острые, но добрые. Его глаза всегда улыбались, всегда подзадоривали меня: ставь преграду, защищайся, не забывай о ногах, держи равновесие, не теряй внимания, предчувствуй атаку. Эти слова отец повторял, как молитву. Часто за весь урок я не слышал от него ничего более. Эти слова он произносил отрывисто, как команды. Если я действовал правильно, он кивал, если ошибался – качал головой. Отец почти не делал перерывов; разве что когда откидывал с лица налипшие волосы или когда требовалось поправить мне стойку.

Я вспоминаю картины и звуки тех уроков: книжные полки, сдвинутый бильярдный стол, отрывистые слова отцовских команд и стук…

Дерева.

Да, дерева.

К моему великому огорчению, мы упражнялись на деревянных мечах. На мои сетования отец неизменно отвечал, что на стальные мы перейдем позже, когда я подрасту.

3

Наступил мой восьмой день рождения. Эдит в то утро была особенно ласкова со мной. Мама распорядилась, чтобы на завтрак мне подали все, что я люблю: сардины в горчичном соусе и свежий хлеб с домашним вишневым вареньем. Я с удовольствием поглощал свой завтрак, а Дженни с ухмылкой поглядывала на меня, но я старался не обращать на нее внимания. После нашего разговора в гостиной та незначительная власть, какую сестра имела надо мной, растаяла как дым. Раньше я бы принял ее насмешки близко к сердцу. Быть может, мне даже стало бы немного стыдно за свой праздничный завтрак. Но только не в день моего восьмилетия. Если оглянуться назад… тот день рождения стал переломным. Я начал превращаться из мальчишки в мужчину.

И потому Дженни могла сколько угодно кривить губы и тихо ухмыляться. Меня это не задевало. Я смотрел только на родителей, а они – на меня. По их жестам я понял: вкусным завтраком мой праздничный день не ограничится. Так оно и вышло. Под конец завтрака отец объявил, что вечером мы отправимся на Честерфилд-стрит, в «Шоколадный дом Уайта». Там готовят горячий шоколад прямо из цельных бобов какао, которые привозили к нам из Испании.

Потом Эдит и Бетти долго суетились вокруг меня, наряжая в мой лучший костюм. Вместе с родителями и Дженни я неторопливо шествовал к ожидавшей нас карете, украдкой поглядывая на окна соседских домов. Может, сестры Доусон или Том и его братья видели наш отъезд? Хотелось надеяться, что да. Видели и думали: «Семья Кенуэй выходит в свет, как и подобает нормальной семье».

4

На улицах, прилегающих к Честерфилд-стрит, было весьма людно. Нам удалось подъехать вплотную к «Шоколадному дому Уайта». Едва карета остановилась, нам помогли выбраться, перевели через шумную улицу и проводили внутрь заведения.

Путь от кареты до шоколадного рая был совсем коротким, однако я успел увидеть кусочки реальной, жестокой и неприглядной лондонской жизни, от которой меня берегли няньки: в канаве валялась дохлая собака; возле перил рвало какого-то оборванца; цветочницы, попрошайки и уличные мальчишки бегали по улице, разбрызгивая грязь, что рекой текла по мостовой.

В зале, куда нас ввели, густо пахло табачным дымом, элем, духами и, конечно же, шоколадом. Кто-то играл на клавикордах, но их звуки почти тонули в гуле голосов. Здесь почему-то все кричали, склонясь над игорными столами. Мужчины и женщины пили эль из больших тяжелых кружек. Кое-кто пил горячий шоколад, заедая сладким. Все посетители были очень возбуждены.

Пройдя несколько шагов, отец остановился. Я почувствовал, что ему не по себе. На мгновение я даже испугался: вдруг он просто повернется и мы уйдем отсюда, так и не попробовав шоколада? Вскоре я заметил молодого джентльмена с тростью, который приветливо улыбался и подмигивал нам. Отец тоже его заметил и повел нас туда, где тот стоял. Мы пробирались между столов, переступали через собак и даже через малолетних ребятишек, ползавших по полу между ног родителей. Видно, они рассчитывали чем-то поживиться: случайно упавшим куском пирожного, а может, и монетками.

Наконец мы добрались до джентльмена с тростью. В отличие от отца, чьи всклокоченные волосы были наскоро заплетены в косицу и скреплены бантом, голову его знакомого покрывал белый напудренный парик. Чтобы не запачкать парик, сзади джентльмен прикрыл его черным шелковым мешочком. Одет отцовский знакомый был в темно-красный сюртук. Кивнув отцу, джентльмен переместил свое внимание на меня и церемонно поклонился:

– Добрый вечер, мастер Хэйтем. Примите мои искренние поздравления по случаю дня вашего рождения. Будьте любезны, сэр, напомните мне ваш возраст. Судя по вашей внешности, вы уже достаточно возмужали. Вам одиннадцать? А может, двенадцать?

Сказав это, он глянул поверх меня. Отец и мать, стоявшие за моей спиной, одобрительно закивали.

– Мне восемь, сэр, – с важностью ответил я.

Отец нас познакомил. Джентльмена звали Реджинальд Берч. Он был одним из старших управляющих отца. Мистер Берч сказал, что рад нашему знакомству, после чего поклонился матери, поцеловав ей руку.

Затем Реджинальд склонил голову и прильнул губами к руке моей сестры. Я уже кое-что смыслил в таких делах и понял: он ухаживает за Дженни. Мне казалось, что отцу это может не понравиться и он вмешается.

Но отец и мать выглядели радостно возбужденными, а вот лицо сестры сделалось каменным и оставалось таким все время, пока нас вели в отдельную комнату. Там мы уселись за стол, причем мистер Берч сел рядом с Дженни. Слуги «Шоколадного дома» забегали вокруг нас.

Я бы с удовольствием остался тут жить! Я успел выпить несколько чашек горячего шоколада и съел несколько внушительных кусков торта. Отец с мистером Берчем пили эль и почти не ели. Они не торопились расставаться, но мать сказала, что нам пора, пока мне или им не стало плохо. Мы покинули «Шоколадный дом» и вышли на улицу, где стало еще многолюднее.

От уличного шума и зловония я даже растерялся. Дженни наморщила нос. По лицу матери промелькнула тревога. Заметив это, отец подошел к нам почти вплотную, пытаясь оградить от суеты.

Потом я вдруг увидел грязную руку, застывшую на уровне моих глаз. Я поднял голову. Попрошайка глядел на меня широко раскрытыми, умоляющими глазами – единственными сравнительно чистыми островками на его чумазом лице. Спутанные волосы нищего давно не знали горячей воды и мыла. Уличная цветочница попыталась было сунуться со своим товаром к Дженни, но мистер Берч проворно загородил ей путь своей тростью. Торговка лишь ойкнула и исчезла. Меня со всех сторон толкали и пихали. Сбоку к нам лезли двое уличных мальчишек с протянутыми ладонями.

И вдруг моя мать испуганно вскрикнула. Какой-то бродяга в грязных лохмотьях выскочил из толпы и уже тянул к ней руку, готовясь сорвать с ее шеи ожерелье.

Еще через секунду я понял, почему отцовская трость так странно гремела. Отец сорвал верхнюю часть, оказавшуюся кинжалом, и молниеносно бросился на грабителя. Однако, увидев, что вор безоружен, отец передумал и вернул кинжал на место, ударив тростью по руке вора.

Тот заорал от боли и удивления. Попятившись назад, грабитель налетел прямо на мистера Берча – тот опрокинул его на землю, придавил коленями грудь, а к горлу поднес кинжал. Я затаил дыхание. У матери округлились глаза. Ее рука вцепилась в отцовское плечо.

– Реджинальд! Остановитесь! – крикнул отец.

– Эдвард, он только что пытался ограбить вас, – не поворачиваясь, ответил мистер Берч.

Вор распустил сопли. На руках мистера Берча проступили жилы. Костяшки пальцев, сжимавших рукоятку кинжала, стали белыми.

– Нет, Реджинальд, это не способ борьбы со злом, – спокойно возразил отец.

Он обнимал мать, тихо всхлипывающую у него на груди. Рядом стояла Дженни. С другой стороны стоял я. Вокруг нас собралась толпа. Бродяги и нищие, что совсем недавно лезли к нам, теперь держались на расстоянии. Их почтение было вызвано страхом.

– Реджинальд, я не шучу, – сказал отец. – Уберите кинжал и отпустите его.

– Эдвард, не выставляйте меня дураком. Особенно перед всем этим сбродом, – ответил мистер Берч. – Мы оба знаем: этот человек обязан заплатить за свой поступок если не жизнью, то хотя бы парой пальцев.

Я снова затаил дыхание.

– Нет! – скомандовал отец. – Никакого кровопролития, Реджинальд! Если вы не сделаете так, как я вам говорю, я разорву с вами всякие отношения.

Вокруг нас стало тихо. Было слышно только, как вор тихо бормочет:

– Сэр, пощадите… прошу вас, сэр… умоляю, сэр…

Его руки были плотно прижаты к бокам. Ноги беспорядочно елозили по грязным, осклизлым камням мостовой. Он сознавал, что оказался в ловушке.

Так продолжалось, пока мистер Берч не принял решение. Он убрал кинжал, острие которого успело до крови оцарапать шею вора. Выпрямившись, Реджинальд пнул его ногой. Дальнейших понуканий этому бродяге не понадобилось. Вскочив на ноги, он припустил по Честерфилд-стрит, радуясь, что остался цел.

К нам подбежал опомнившийся кучер, прося поскорее сесть в карету.

А отец и мистер Берч продолжали стоять, пристально глядя друг на друга. Пока мать усаживала меня в карету, я успел заметить пылающие глаза Реджинальда. Потом отец протянул ему руку и сказал:

– Благодарю вас. От имени всех нас благодарю вас за быстроту вашей реакции.

Я почувствовал руку матери на своей пояснице, настойчиво пытавшейся затолкнуть меня в карету, но продолжал тянуть шею, стараясь увидеть, чем все кончится. Отец протягивал руку мистеру Берчу, но тот по-прежнему смотрел на него сверкающими глазами, отказываясь от примирения.

Меня почти уже запихнули в карету, когда я увидел, как мистер Берч тоже протянул отцу руку, а сердитый взгляд сменился улыбкой: ошеломленной и даже застенчивой. Казалось, он сам не понимал, что́ это на него нашло. Они пожали руки. Отец наградил мистера Берча легким кивком, столь хорошо знакомым мне. Отцовский жест означал: недоразумение улажено и слова не требуются.

5

Наконец мы вернулись к себе на площадь Королевы Анны, оставив за дверями запах дыма, конского пота и навоза. Я поблагодарил родителей, сказав, что замечательно провел вечер и что маленькое уличное происшествие ничуть не испортило мне торжества. Сам же я, разумеется, считал случившееся главным событием дня.

Однако праздник на этом не закончился. Я уже направлялся к себе, когда отец подал мне знак следовать за ним и повел в комнату для игр, где зажег лампу.

– Стало быть, Хэйтем, тебе понравился сегодняшний вечер, – сказал отец.

– Очень понравился, сэр, – ответил я.

– А каковы твои впечатления о мистере Берче?

– Он мне тоже очень понравился, сэр.

Отец усмехнулся:

– Реджинальд придает большое значение внешнему виду, манерам, этикету и умению повиноваться. Он вовсе не похож на тех, кто соблюдает правила и придерживается приличий, лишь когда им это выгодно. Реджинальд – человек чести.

– Да, сэр. – Должно быть, в моем голосе прозвучало сомнение, отражавшее мои чувства.

Отец его уловил и пристально посмотрел на меня:

– Ага, ты раздумываешь о случившемся на улице?

– Да, сэр.

– Ну и что же ты по этому поводу думаешь?

Он подвел меня к стеллажу, возле которого стояла лампа. Наверное, ему хотелось получше видеть мое лицо. Взгляд отцовских глаз всегда был добрым, но вместе с тем внимательным и серьезным. Отец стоял так, что один из шрамов на его лице будто бы сиял в тусклом свете лампы.

– Сэр, меня взволновало это уличное происшествие, – сказал я и быстро добавил: – Больше всего я волновался за маму. Вы так быстро бросились ей на выручку. Я еще не видел, чтобы человек двигался с такой скоростью.

– Вот что делает с мужчиной любовь, – засмеялся отец. – Когда-нибудь ты сам в этом убедишься. Но вернемся к мистеру Берчу. Как ты оцениваешь его поведение, Хэйтем?

– Сэр?

– Мистер Берч намеревался жестоко наказать этого мерзавца. Было бы такое наказание заслуженным, как ты считаешь?

Я задумался над отцовским вопросом. Судя по внимательному и даже суровому выражению его лица, отец спрашивал не просто так. Ему действительно было важно услышать мой ответ.

Тогда, на улице, я сгоряча подумал, что вор заслуживает сурового наказания. Пусть и на миг, меня охватил гнев. Как этот оборванец смел напасть на мою мать? Однако сейчас, в спокойной обстановке комнаты, залитой мягким светом лампы, мои чувства изменились.

– Отвечай честно, Хэйтем, – сказал отец, словно читая мои мысли. – Реджинальд обладает обостренным чувством справедливости… или того, что он понимает под справедливостью. В какой-то мере оно у него… библейского свойства. А что думаешь ты?

– Поначалу, сэр, я ощутил… сильное желание отомстить. Но это желание быстро прошло, и я был рад, что мистер Берч проявил милосердие.

Отец улыбнулся и кивнул. Затем он резко повернулся к стеллажу и молниеносным движением нажал невидимый мне рычаг. Часть стеллажа вместе с книгами повернулась наподобие дверцы, открыв тайник. У меня замерло сердце, когда отец достал оттуда продолговатую коробку, подал мне и кивком предложил открыть.

– Это, Хэйтем, мой тебе подарок на день рождения, – пояснил отец.

Я положил коробку на пол, опустился на колени и снял крышку. Увидев кожаный пояс, я торопливо его достал, уже зная, что под ним увижу меч. Не деревянный игрушечный меч, а настоящий, стальной, с затейливо украшенным эфесом… Там действительно оказался меч, но, увы, короткий, больше похожий на кинжал. Меня охватило разочарование, но я быстро с ним совладал. Отец не мог сделать плохого подарка, а значит, он подарил мне замечательный короткий меч. И что не менее важно, это был мой короткий меч. Я решил, что теперь он будет постоянно висеть у меня на боку, и потянулся к поясу. Но отец меня остановил.

– Нет, Хэйтем, – сказал он. – Меч останется здесь. Брать его, а тем более пускать в ход, ты будешь только с моего позволения. Это тебе понятно? – Отец забрал у меня меч, убрал в коробку вместе с поясом и закрыл крышку. – Скоро ты начнешь обучаться владению этим мечом. Тебе, Хэйтем, предстоит многое узнать, и не только о стали, что держала твоя рука, но также и о стали в твоем сердце.

– Да, отец, – ответил я, стараясь не показывать ему своего смущения и разочарования.

Отец вернул коробку в тайник. Если он старался сделать так, чтобы я не заметил, какая из книг приводит в действие скрытый рычаг, ему это не удалось. Я успел ее заметить: это была Библия короля Якова.

8 декабря 1735 г

1

Сегодня опять похороны. Хоронили двух бывших военных, нанятых отцом для охраны нашего лондонского дома. На похоронах капитана, имени которого я так и не узнал, присутствовал наш управляющий мистер Дигвид. Похороны второго убитого прошли без нашего участия. Вокруг слишком много потерь, и в наших душах попросту не осталось места, чтобы скорбеть еще по кому-то, как бы бессердечно это ни звучало.

2

После того вечера мистер Берч стал часто бывать у нас. Они с Дженни гуляли по саду или ездили в город в его карете. В остальное время он сидел в гостиной, пил чай и шерри, развлекая женщин рассказами об армейской жизни. Естественно, он говорил и с моим отцом: в гостиной или в отцовском кабинете. Всем было понятно, что мистер Берч намерен жениться на Дженни. Отец не противился их союзу, однако я слышал, будто Реджинальд просил повременить со свадьбой. Ему хотелось приумножить свое состояние, чтобы у Дженни был муж, какого она заслуживала. Мистер Берч присмотрел особняк в Саутварке,[1] вполне отвечающий привычкам и запросам моей сестры.

Отца и мать такая перспектива очень вдохновляла, чего бы я не сказал о Дженни. Несколько раз она выбегала из гостиной в гневе или слезах. Отец в таких случаях говорил: «Ничего, она одумается». Однажды при этом он искоса посмотрел на меня и закатил глаза.

Если сестру мысли о грядущем глубоко печалили, то меня мысли о собственном будущем наполняли радостью и волнением. Широта и сила моей любви к отцу постоянно угрожали поглотить меня целиком. Я не просто любил отца – я его обожествлял. Временами меня захлестывало ощущение, что мы вдвоем обладаем знаниями, скрытыми от остального мира. К примеру, отец часто расспрашивал меня о том, чему меня учат нанятые учителя. Я подробно рассказывал, он внимательно слушал, а потом восклицал: «Надо же!» Спрашивая меня о том, что касалось религии, этики или морали, отец сразу распознавал, когда я давал заученный ответ или повторял как попугай слова учителей. «Сейчас ты пересказал мне мнение старины Фейлинга», – говорил отец. Или: «Мы знаем мнение этого писателя, жившего несколько веков назад. Но какой отклик находит все это у тебя вот здесь?» – спрашивал он, прикладывая руку к моей груди.

Теперь я понимаю, чего добивался отец. Старина Фейлинг учил меня фактам и непреложным истинам. Отец предлагал мне подвергать их сомнению: откуда взялись эти факты и истины? Кто держал в руке перо, излагая их, и почему я должен верить этому человеку?

Отец любил повторять: «Чтобы видеть мир в ином свете, мы должны мыслить по-иному». Кому-то из вас эти слова покажутся глупыми, и вы посмеетесь над ними. Быть может, через несколько лет я и сам над ними посмеюсь. Но тогда у меня бывали мгновения, когда я чувствовал, что мой ум расширяется и я способен смотреть на мир глазами отца: мне казалось, его взгляд подвергал сомнению само представление об истине.

Разумеется, я начал сомневаться в словах старины Фейлинга. Однажды, когда мы изучали Священное Писание, я дерзнул высказать ему свою точку зрения, заработав несколько ударов тростью по пальцам. Старина Фейлинг даже рассказал о случившемся отцу, после чего тот отвел меня в свой кабинет, закрыл дверь и повернулся ко мне. Расплывшись в улыбке, он мягко сказал:

– Знаешь, Хэйтем, зачастую лучше держать свои суждения при себе. Это сродни умению скрываться на виду у всех.

Я внял отцовскому совету. Теперь, наблюдая за окружающими, я старался понять, каков их взгляд на мир: такой, как у старины Фейлинга, или такой, как у отца.

Сейчас, когда я пишу эти строки, то понимаю, что был тогда крайне самонадеянным. Я чувствовал себя не по годам взрослым. Это чувство неприятно для окружающих и сейчас, в мои десять, и раньше, когда мне было восемь и девять. Возможно, я был невыносимо высокомерным мальчишкой. Наверное, я чувствовал себя этаким маленьким хозяином дома. Когда мне исполнилось девять, отец на день рождения подарил мне лук и стрелы. Я упражнялся с ними в саду, надеясь, что сестры Доусон или Барретты наблюдают за мной из окон.

Со времени моего тогдашнего разговора с Томом прошло больше года. Я продолжал ходить к закрытой двери, надеясь снова поговорить с его глазом. Отец охотно обсуждал со мной все, кроме своего прошлого. Я ровным счетом ничего не знал о его жизни до приезда в Лондон и матери Дженни, поэтому продолжал надеяться, что Том, быть может, меня просветит. И станет моим другом. Родительская любовь, внимание нянек, учителей и наставников – всего этого у меня было вдоволь. Я мечтал о друге. И надеялся, что им станет Том.

Увы, моим мечтам не суждено было сбыться.

Завтра состоятся похороны Тома.

9 декабря 1735 г

1

Утром ко мне заглянул мистер Дигвид. Он постучался, дождался моего ответа, после чего вошел пригнув голову, потому что двери в доме, где мы вынуждены пребывать, гораздо ниже тех, что были в нашем прежнем жилище. Мистер Дигвид – мужчина, начинающий лысеть, со слегка выпученными глазами, веки которых испещрены вздувшимися жилами. Он высок, худощав и ненавидит нагибать голову. В Блумсбери мистер Дигвид чувствует себя рыбой, которую выбросили из воды. Он долгие годы служил у моего отца в камердинерах, еще до моего рождения; вероятно, с тех пор, как семейство Кенуэй переехало в Лондон. Подобно всем нам, он был привязан к особняку на площади Королевы Анны. Возможно, его привязанность была крепче нашей. Переживания мистера Дигвида усугублены чувством вины. Семейные обстоятельства вынудили его отправиться в Херефордшир накануне атаки на дом. Он вернулся из поездки вместе с нашим кучером лишь утром следующего дня.

– Надеюсь, мастер Хэйтем, вы проявите милосердие и простите меня, – сказал он в один из последующих дней.

– Конечно, Дигвид. – Мне было тяжело смотреть на его бледное, осунувшееся лицо. Подражая взрослым, я называл его по фамилии, всегда испытывая при этом какую-то неловкость. Разве он не заслуживал, чтобы к нему обращались по имени? Мне хотелось как-то подбодрить мистера Дигвида, но я смог лишь сказать: – Благодарю вас.

Сегодня утром в выражении лица мистера Дигвида ничего не изменилось. Пожалуй, лишь добавилось мрачной торжественности, из чего я заключил: он принес мне отнюдь не радостную весть.

– Мастер Хэйтем… – начал он, остановившись передо мною.

– Да, Дигвид? Я вас слушаю.

– Приношу вам тысячи извинений, мастер Хэйтем, но сегодня известные вам Барретты прислали записку. Там недвусмысленно сказано, что на похоронах молодого мастера Томаса они не желают видеть никого из семейства Кенуэй. Они вежливо требуют, чтобы мы вообще не вступали с ними в контакт.

– Благодарю, Дигвид, – сказал я.

Управляющий ответил кратким скорбным поклоном, после чего удалился, не менее скорбно нагнув голову, чтобы не задеть дверной проем.

Некоторое время я тупо смотрел туда, где еще недавно стоял мистер Дигвид. Потом ко мне зашла Бетти и помогла переодеться из траурной одежды в повседневную.

2

Как-то днем, примерно месяц назад, я играл в подвальном помещении нашего особняка. Там был коридорчик, который вел из комнаты для слуг в закрытую на крепкий внутренний замок буфетную, где, помимо столового серебра, извлекавшегося лишь в редких случаях приема гостей, хранились семейные реликвии, драгоценности матери и особо ценные отцовские книги. Ключ от буфетной постоянно висел у отца на поясе. Иногда он доверял ключ мистеру Дигвиду, но и то совсем ненадолго.

Мне нравилось играть в этом коридорчике, поскольку взрослые туда редко заходили. Там я мог не опасаться, что подойдет нянька и потребует встать с грязного пола или какой-нибудь слуга затеет вежливую беседу, а мне придется учтиво отвечать на вопросы об учебе и несуществующих друзьях. Более того, в коридорчике мне не грозила встреча с родителями, которые тоже потребовали бы встать с грязного пола, пока я не протер дыру в штанах, а потом заставили бы отвечать на вопросы об учебе и несуществующих друзьях. Но главное – туда ни за что не сунется Дженни. А уж она бы наградила меня презрительной усмешкой: «Ишь, в солдатики играет!», после чего из вредности непременно разметала бы мою оловянную армию.

Оглядываясь на прошлое, я понимаю: тот коридорчик был единственным местом нашего лондонского дома, где я мог рассчитывать на полное, ничем не нарушаемое уединение. И потому, когда мне хотелось спокойно поиграть или просто посидеть, я спускался туда.

Но кого уж я никак не ожидал увидеть в заветном коридорчике – так это мистера Берча. В упомянутый день он вдруг оказался там, когда я собирался начать расстановку сил моей армии. Поскольку там было темно, я захватил свечной фонарь. От сквозняка пламя в нем закачалось, угрожая погаснуть. Подняв глаза, я увидел мистера Берча, в сюртуке и с тростью в руках. Он остановился, глядя на меня. Может, и в его трости тоже спрятан кинжал?

– Мастер Хэйтем, я надеялся, что сумею найти вас здесь, – с улыбкой произнес Реджинальд. – Вы не заняты?

Я поднялся.

– Я просто играю, сэр, – торопливо ответил я. – Что-то случилось?

– О нет, все в порядке, – засмеялся он. – Меньше всего я намерен портить вам удовольствие от игры. Однако не скрою: я рассчитывал поговорить с вами кое о чем.

– Конечно, сэр, – ответил я, чувствуя, как сердце у меня уходит в пятки.

Ну вот, теперь мне придется отвечать на его вопросы о своих успехах по части арифметики. Да, я с удовольствием решаю примеры. Да, я с удовольствием занимаюсь чистописанием. Да, я надеюсь когда-нибудь стать таким же умным, как мой отец. Да, я надеюсь однажды пойти по его стопам.

Однако мистер Берч махнул рукой, предлагая мне вернуться к игре. Более того, он прислонил трость к стене, подтянул брюки и опустился на корточки рядом со мной.

– Так-так, и что у нас здесь? – спросил он, указывая на оловянные фигурки.

– Всего лишь игра, сэр, – ответил я, не понимая, куда он клонит.

– Стало быть, это ваши солдаты? – продолжал расспрашивать меня мистер Берч. – Который из них командир?

– Здесь нет командира, сэр, – сказал я.

Он сухо рассмеялся:

– Вашим солдатам, Хэйтем, обязательно нужен командующий. Иначе как они узнают о наиболее удачном маневре? Как еще укоренить в них неукоснительное соблюдение дисциплины? Заставить проникнуться духом сражения?

– Не знаю, сэр, – честно ответил я.

– Сделаем так.

Мистер Берч выбрал одного из солдатиков, обтер его обшлагом рукава и поставил в стороне от остальных.

– Назначим-ка мы этого молодца командиром. Как вы думаете?

– Если вам так будет угодно, сэр.

– Мастер Хэйтем, это ведь ваша игра, – улыбнулся мистер Берч. – Я всего лишь зритель, дерзнувший вмешаться в надежде, что вы научите его правилам.

– Да, сэр, при таких обстоятельствах солдатам действительно нужен командир.

Неожиданно дверь в коридорчик снова открылась. Я поднял голову и увидел мистера Дигвида. Свеча в фонаре вновь заморгала. Взрослые молча посмотрели друг на друга.

– Дигвид, что вам здесь нужно? – натянуто спросил мистер Берч.

– Ничего, сэр. – И управляющий с поклоном удалился.

– Отлично, – произнес мистер Берч, возвращаясь к игре. – А теперь мы переместим командира вот сюда. Он будет вдохновлять солдат на подвиги, учить дисциплине, порядку и верности. Как вы думаете, мастер Хэйтем?

– Да, сэр, – послушно ответил я.

– Но это еще не все, мастер Хэйтем.

Мистер Берч взял из общего строя еще одного солдатика, поставив того рядом с назначенными командиром.

– Командиру нужны надежные лейтенанты, на которых он может опереться. Вы согласны?

– Да, сэр, – подтвердил я.

Возникла длительная пауза. Я смотрел, как мистер Берч с необычайным вниманием поместил возле командира еще двух лейтенантов. Пауза становилась все тягостнее. И тогда я заговорил, сделав это скорее из желания прервать гнетущее молчание, чем из готовности обсуждать то, ради чего мистер Берч разыскал меня здесь.

– Сэр, наверное, вы хотели поговорить о моей сестре?

– Мастер Хэйтем, вы видите меня насквозь, – громко засмеялся мистер Берч. – Ваш отец – прекрасный учитель. Как вижу, среди прочего он учит вас проявлять хитрость и смекалку.

Я не совсем понимал, что́ мистер Берч имел в виду, а потому промолчал.

– А можно узнать, как ваши успехи в овладении мечом? – вдруг спросил он.

– Успехи есть, сэр. Отец говорит, что мои навыки улучшаются день ото дня, – с гордостью ответил я.

– Замечательно. Рад слышать. А отец когда-нибудь рассказывал вам, с какой целью вы всему этому учитесь?

– Нет, сэр. Отец лишь говорит, что это – приготовление к настоящей учебе, которая начнется, когда мне исполнится десять.

– Интересно, что же он скажет вам тогда? – морща лоб, проговорил мистер Берч. – Вы-то сами что думаете?

– Не имею понятия, сэр, – сознался я. – Отец лишь упомянул, что расскажет мне о пути, по которому я пойду. И еще – о каком-то кредо.

– Вот оно что! Очень интригующе. И отец не дал никаких намеков на то, что за кредо это может быть?

– Нет, сэр.

– Просто потрясающе! Держу пари, вы ждете не дождетесь своего десятого дня рождения. А позвольте полюбопытствовать: отец уже подарил вам настоящий меч, чтобы ваша учеба шла успешнее? Или вы по-прежнему упражняетесь на деревянных мечах, которые немногим лучше обыкновенных палок?

Вопросы мистера Берча начинали меня раздражать.

– У меня есть настоящий меч, сэр.

– Я бы с большим удовольствием взглянул на него, мастер Хэйтем.

– Меч хранится в игровой комнате, сэр. В надежном месте, доступ к которому есть только у моего отца и у меня.

– Только у вашего отца и у вас? Значит, вы в любое время можете пойти и взять меч?

Я покраснел, но в тусклом свете фонаря мистер Берч не мог видеть ни пылающих щек, ни замешательства на моем лице.

– Это значит, сэр, что я знаю, где хранится меч, однако мне неизвестно, как его достать.

– Понимаю, – усмехнулся мистер Берч. – Стало быть, тайник? И устроен он, скорее всего, где-нибудь в книжном стеллаже.

Мое лицо, должно быть, говорило красноречивее всяких слов. Мистер Берч ободряюще засмеялся:

– Не беспокойтесь, мастер Хэйтем. Я уважаю чужие тайны.

– Благодарю вас, сэр.

– Тогда мы поняли друг друга.

Мистер Берч выпрямился, взял трость, смахнул с брюк пыль (настоящую или привидевшуюся ему), после чего направился к двери.

– А моя сестра, сэр? – напомнил я. – Вы так о ней и не спросили.

Мистер Берч остановился. Негромко рассмеявшись, он взъерошил мне волосы. Мне нравился этот жест – наверное, потому, что часто так делал мой отец.

– В этом нет необходимости. Юный мастер Хэйтем рассказал мне все, что требовалось. А именно: вы знаете о прекрасной Дженнифер столь же мало, как и я. Думается, так и должно быть. Женщины должны оставаться для нас загадкой. Вы согласны, мастер Хэйтем?

Я понятия не имел, о чем он говорит, но улыбнулся. Когда мистер Берч покинул коридорчик, я облегченно вздохнул.

3

После того разговора прошло несколько дней. Я направлялся к себе в комнату. У двери отцовского кабинета я услышал громкие голоса. Отец и мистер Берч о чем-то спорили.

Боясь, что меня застигнут за подслушиванием и накажут, я отошел подальше. Как оказалось, не напрасно. Буквально через минуту дверь кабинета широко распахнулась, и оттуда выскочил мистер Берч. Его щеки пылали, глаза сверкали. Таким я его видел впервые. Заметив меня, мистер Берч взял себя в руки.

– Я пытался, мастер Хэйтем, – бросил он мне, застегивая плащ и готовясь уйти. – Я пытался предостеречь вашего отца.

С этими словами он надел треуголку и быстро зашагал к выходу. Из кабинета вышел отец. Он сердито глядел вслед удаляющемуся мистер Берчу. Я чувствовал: они поссорились. Но это были взрослые дела, в которых я ничего не понимал, и поэтому я не стал больше размышлять о случившемся.

Как я теперь понимаю, напрасно я не придал значения этой ссоре. Через пару дней наш дом подвергся нападению.

4

Это произошло ночью, накануне моего дня рождения. Я имею в виду атаку на наш лондонский дом. Мне не спалось в предвкушении завтрашних торжеств. И потом, у меня выработалась привычка: когда Эдит, пожелав мне спокойной ночи, уходила из комнаты, я садился на подоконник и смотрел в окно. С этой выгодной позиции я наблюдал за тем, как по траве, залитой лунным светом, пробегали кошки, собаки и даже лисы. Если мне надоедало наблюдать за дикой природой, я смотрел на луну и посеребренные ее светом траву и деревья. Заметив вдалеке огоньки, я поначалу принял их за светлячков, про которых я знал лишь то, что они собираются кучками и излучают тусклый свет. Однако вскоре я обнаружил: свет этот совсем не тусклый. Более того, он то вспыхивал, то вновь гас. Кто-то подавал сигналы.

У меня перехватило дыхание. Сигнальные огни исходили откуда-то неподалеку – как будто бы от старой деревянной двери в садовой стене. Той, через которую два года назад я разговаривал с Томом. И сначала я подумал, что это сосед пытается со мной связаться. Мне даже в голову не пришло, что сигнал предназначался не мне, а кому-то другому. Я торопливо натянул брюки, заправил в них ночную рубашку и пристегнул подтяжки. Оставалось надеть пальто. У меня не было и мысли об опасности. Наоборот, я предвкушал захватывающее приключение.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю: сидеть на подоконнике и разглядывать из окна ночную жизнь нравилось не только мне, но и Тому тоже. Как и я, он увидел сигнал и решил, что его сосед пытается с ним связаться. Он поступил точно так же: торопливо оделся и вышел проверить свою догадку…

У дома на площади Королевы Анны появились новые люди – пара суровых отставных солдат, нанятых отцом. Объясняя необходимость их присутствия, он сказал лишь, что получил некие «сведения».

Всего лишь какие-то «сведения». И тогда, и сейчас я продолжаю размышлять над смыслом его слов. Было ли появление солдат как-то связано с размолвкой между отцом и мистером Берчем? Как бы там ни было, присутствие новых лиц в нашем доме почти не ощущалось. Первый нес караул в одной из гостиных фасадной части особняка. Второй разместился в проходе для слуг, возле камина, и вроде бы охранял буфетную. Я сумел незаметно прошмыгнуть мимо обоих и добраться до кухни, освещенной луной. Я редко бывал здесь, но такой тихой и сумрачной видел кухню впервые.

И такой холодной. У меня изо рта шел пар. Я поежился. Хотя у меня в комнате было не слишком тепло, в кухне было не теплее, чем на улице.

Я зажег найденную возле двери свечку и, прикрывая ладонью ее пляшущее пламя, вышел в конюшню. Я ошибся: снаружи было еще холоднее, чем на кухне. От холода у меня перехватило дыхание. Я стоял, не зная, возвращаться ли к себе или продолжать свое маленькое расследование.

Одна из лошадей заржала и ударила копытом. Не знаю как, но эти звуки помогли мне принять решение. Я на цыпочках пробрался мимо стойл, достиг сначала боковой стены, а потом и больших полукруглых ворот конюшни. Толкнув створку, я вышел в сад. Пройдя мимо яблонь, ощетинившихся голыми черными ветвями, я оказался на открытом пространстве. Дом находился справа от меня. Я уже представлял, как из каждого окна на меня смотрит знакомое лицо: Эдит, Бетти, родители – с нескрываемым осуждением, полагая, что я спятил, променяв тепло собственной кровати на ночной холод. По крайней мере, так всегда говорили Эдит и отец, распекая меня за шалости.

Напрасно я думал, что меня сейчас окликнут. В доме было тихо. Тогда я побежал вдоль внешней стены к двери. Я и сейчас дрожал от холода, но воображение рисовало мне наш с Томом полночный пир. Я почему-то думал, что он захватил из дома ветчину, хлеб и печенье. А может, даже горячий пунш… Это было бы лучшим добавлением к нашему пиршеству!

Раздался собачий лай. Это был Тэтч – ирландская ищейка отца. Он жил на конюшне, в конуре. Я застыл, спрятавшись за ветвями ивы. Лай прекратился столь же внезапно, как и начался. Я не думал о причинах столь странного поведения собаки. Мне и в голову не пришло, что кто-то из незваных гостей перерезал псу глотку. Сейчас мы склонны думать, что нападавших было пятеро. Вооруженные ножами и мечами, они подползали к нашему дому, а я спешил на встречу с Томом и больше ни о чем не думал.

Да и откуда мне было знать о налетчиках? Я был глупым мальчишкой, безрассудно храбрым и жаждавшим приключений. И конечно же, ветчины с хлебом. Поэтому я продолжил красться вдоль стены, пока не достиг заветной двери…

Она была не заперта.

А чего я, собственно, ожидал? Я думал, что мы с Томом встретимся возле закрытой двери и кто-то из нас перелезет через стену? Или мы просто поболтаем через щель, как в прошлый раз? Вид открытой двери обескуражил меня и насторожил. До меня постепенно начало доходить, что сигналы, которые я видел из окна своей комнаты, могли предназначаться совсем не мне.

– Том? – шепотом позвал я.

Ответа не последовало. Вокруг стояла мертвая тишина: ни птиц, ни шорохов в траве. Даже собаки в соседних домах не лаяли. Мне стало не по себе. Не ломая голову над тем, кто и зачем открыл дверь, годами остававшуюся закрытой, я собрался вернуться в дом, в свою теплую постель, где мне ничто не угрожало. И вдруг в проходе я увидел чью-то ногу. Я сделал еще пару шагов. Проход утопал в грязновато-белом лунном свете, отблески которого лежали на всем, включая и распростертое на земле тело.

Он полулежал (или полусидел) возле противоположной стены. Одет он был так же, как я, с той лишь разницей, что свою ночную рубашку он не заправил в брюки, и она топорщилась у него между ног. Сами ноги были неестественно вывернуты.

Это был Том. Его мертвые глаза смотрели на меня из-под полей сбившейся набекрень шляпы, но уже ничего не видели. Ему перерезали горло. Кровь продолжала вытекать из глубокой раны, зловеще поблескивая в свете безучастной луны.

У меня громко застучали зубы. Я ойкнул, не сразу узнав свой голос. В голове замелькали десятки жутких мыслей.

Дальнейшие события разворачивались с такой стремительной быстротой, что я не помню их точной последовательности. Со стороны дома донесся звон разбитого стекла и чей-то крик.

«Беги!»

Все голоса, звучавшие у меня в голове, хором повторяли это слово.

«Беги!»

Я подчинился им и побежал. Но только не туда, куда они меня направляли. Отец учил меня полагаться на внутреннее чутье, а все внутри меня в тот момент требовало бежать со всех ног подальше от жуткой опасности. Я же понесся ей навстречу.

Пулей пролетев через конюшню, я вбежал в кухню, даже не заметив, что дверь в нее также распахнута настежь. Из коридора послышались новые крики. На кухонном полу блестела лужа крови. Я бросился к лестнице и чуть не споткнулся о тело одного из солдат. Он лежал, держась за живот, и явно был при смерти: его веки лихорадочно вздрагивали, а изо рта текла струйка крови.

Я переступил через умирающего и бросился дальше. Моей единственной мыслью было поскорее добраться до родительской спальни. В темной передней слышались крики и топот бегущих ног, а также виднелись первые струйки дыма. Я пытался взять себя в руки. Сверху послышался крик – я поднял голову и увидел на площадке второго этажа мечущиеся тени. В руках одного из нападавших блеснул кинжал. Ему противостоял отцовский слуга, но мерцающий свет не позволил мне хорошенько разглядеть происходящее. Я лишь услышал и как бы почувствовал ногами глухой стук падающего тела о деревянные половицы. Убийца испустил торжествующий вопль и бросился по коридору к родительской спальне.

– Мама! – закричал я, взлетая по лестнице.

Пока я бежал, дверь спальни распахнулась, и оттуда выскочил мой отец. Подтяжки его брюк были надеты на голые плечи. Всклокоченные волосы торчали во все стороны. В левой руке отец держал фонарь, правая сжимала меч.

– Хэйтем! – позвал отец.

В этот момент я оказался на площадке второго этажа, а нападавший – между мной и отцом. Он остановился, и свет отцовского фонаря позволил мне разглядеть наглеца, посмевшего вторгнуться в наш дом. На нем были облегающие брюки и черная кожаная жилетка-доспех. Лицо скрывала полумаска, наподобие тех, что надевают на маскарады. И вдруг, вместо того чтобы броситься на моего отца, чужак ухмыльнулся и кинулся ко мне.

– Хэйтем! – снова крикнул отец.

Оттолкнув мать, он побежал за человеком в маске. Расстояние между ними сокращалось, но убийца был ближе ко мне, а я не собирался становиться его легкой добычей. Я повернулся к лестнице и тут увидел второго нападавшего, перегородившего мне путь. Одет он был так же, как и первый, за одним исключением: его уши. Они у него были заостренными, что вместе с маской делало его похожим на уродливую куклу. Я на мгновение застыл, и в этот момент отец настиг первого налетчика. Послышался звон их мечей. Фонарь отец оставил на полу, и потому они сражались в полутьме. Битва была короткой и жестокой и лишь изредка прерывалась возгласами и лязгом оружия. Несмотря на всю опасность ситуации, я все равно жалел, что недостаток света мешает разглядеть приемы противников.

Сражение закончилось. Убийца больше не ухмылялся. Выронив меч, он перелетел через перила и с предсмертным криком рухнул вниз. Остроухий одолел половину лестницы и вдруг, передумав, побежал обратно в переднюю.

Снизу послышался крик. Я увидел третьего нападающего, он тоже был в маске. Вместе налетчики быстро скрылись из виду. Я поднял голову и в тусклом свете фонаря поймал озабоченный взгляд отца.

– Игровая комната, – произнес он.

Ни я, ни мать не могли ему помешать. Отец перемахнул через перила, мягко приземлился и побежал следом за нападавшими.

– Эдвард! – крикнула мать.

Боль в ее голосе отдалась в моей голове одной-единственной мыслью: отец оставил нас на произвол судьбы.

«Почему он погнался за теми двумя, бросив нас?»

Мама вдруг ринулась ко мне. Ее лицо превратилось в маску ужаса, и вскоре я понял почему. По второй лестнице поднимался четвертый нападавший, и в тот момент, когда мать подбежала ко мне, он догнал ее, схватил за волосы и приставил к горлу меч.

Не раздумывая, я нагнулся, подхватил меч только что убитого налетчика, обеими руками поднял его над головой и нанес удар потенциальному убийце матери, опередив его на какие-то секунды.

Я не промахнулся. Острие меча ударило прямо в глазную прорезь маски и вонзилось нападавшему в глаз. Он испустил душераздирающий вопль и упал, умерев раньше, чем его голова ударилась об пол.

Мать бросилась ко мне в объятия и спрятала голову у меня на плече. Я переложил меч в другую руку, и мы стали спускаться вниз. Отправляясь по делам, отец часто говорил мне:

– Хэйтем, ты сегодня за главного. Защищай маму.

Сегодня я исполнил свой долг.

Мы спустились вниз. В доме установилась странная тишина. Передняя была пуста. Там, где мы стояли, было сумрачно, но дальше пространство озарялось зловещим оранжевым сиянием. Оно то разгоралось, то тускнело. В воздухе все отчетливее пахло дымом. На полу лежали тела убитых: ухмылявшийся нападающий, молодой слуга… и Эдит. Моя нянька лежала в луже крови с перерезанным горлом.

Увидев труп Эдит, мать вскрикнула и попыталась увести меня к выходу. Но из полуоткрытой двери игровой комнаты доносились звуки сражения. Отец бился против троих.

– Отцу нужна моя помощь, – сказал я, пытаясь высвободиться из рук матери.

Она же, разгадав мое намерение, явно не желала меня отпускать. Тогда я вырвал свою руку с такой силой, что мать качнулась и упала на пол.

Это привело меня в замешательство. Я было хотел опуститься рядом с ней на колени и просить у нее прощения, но громкий крик отца, донесшийся из игровой комнаты, заставил меня броситься туда.

Я сразу увидел открытый тайник в книжном стеллаже. Там все так же лежала коробка с моим мечом. В остальном комната ничуть не изменилась. Бильярдный стол, накрытый чехлом, по-прежнему был отодвинут – не далее как сегодня днем отец занимался здесь со мной. Я помнил его одобрительные кивки и краткие, но точные указания моих ошибок.

Отца я застал на коленях. Он был при смерти.

Над отцом стоял один из нападавших. Его меч вонзился отцу в грудь по самый эфес. Часть лезвия выглядывала из спины, и оттуда на пол капала кровь. Неподалеку стоял Остроухий, ощупывая большую рану на щеке. Вдвоем они все-таки одолели отца.

Я кинулся к убийце, застигнув его врасплох. Времени вытаскивать меч из отцовской груди у него не было. Уворачиваясь от моего меча, убийца отпустил эфес своего. Отец повалился на пол.

Как глупец, я продолжал наступать на убийцу, забыв о его сообщнике. Краешком глаза я увидел, что Остроухий тронулся с места и танцующей походкой направился ко мне. Не знаю, намеренно ли или нечаянно, только ударил он меня не лезвием, а эфесом меча. В глазах у меня потемнело, я повалился на пол, стукнувшись головой о ножку бильярдного стола. Голова закружилась. Отец лежал на боку напротив меня. Из его груди по-прежнему торчал эфес меча, но он был все еще жив. Губы отца шевелились. Сквозь густое облако боли и скорби я увидел его руку, протянутую ко мне.

– Отец, – успел произнести я.

Еще через мгновение убийца вернулся и, нагнувшись, выдернул свой меч. Отец дернулся всем телом. Его спина выгнулась, принимая последнюю судорогу боли. Рот открылся, обнажая окровавленные зубы. И вскоре его не стало.

Меня толкнули сапогом в бок, переворачивая на спину. Злорадно ухмыляясь, убийца отца смотрел на меня, готовясь расправиться и со мной. Обхватив эфес обеими руками, он занес меч, чтобы одним ударом оборвать мою жизнь.

Если мне было стыдно писать о том, как в саду внутренний голос велел мне спасаться бегством, то о своем дальнейшем поведении я пишу с гордостью. Предательский голос умолк. Я встречал смерть с достоинством, сознавая: я сделал все, что было в моих силах, для защиты моей семьи и скоро вновь встречусь с отцом.

Однако судьба распорядилась иначе. Ведь не призрак же сейчас пишет эти слова. Что-то заставило меня оторвать взгляд от меча убийцы. У него между ног я увидел острие другого меча, которое стремительно поднималось, рассекая убийцу надвое. Судя по всему, мой нежданный спаситель просто хотел не дать налетчику рухнуть на меня. И тем не менее удар получился достаточно жестоким. Убийца отца завопил от боли – из страшной раны хлынула кровь, увлекая за собой внутренности. Следом на пол рухнуло безжизненное тело.

Моим спасителем оказался мистер Берч.

– Хэйтем, вы не пострадали? – спросил он.

– Нет, сэр, – выдохнул я.

– Отлично. – Он быстро повернулся, парируя удар Остроухого.

Я поднялся на колени, схватил валявшийся меч и приготовился сражаться вместе с мистером Берчем. Тот теснил Остроухого, вынуждая отступать к двери игровой комнаты. Неожиданно налетчик что-то увидел за дверью и рванулся вперед. Мистер Берч вдруг отступил и выставил вбок руку, останавливая меня. Остроухий снова появился в игровой комнате, но уже не один, а с пленницей. Я было подумал, что он захватил в плен мою мать, и сжался от страха. Нет, не ее. Дженни.

– Не приближаться! – рявкнул Остроухий.

Дженни тихо всхлипывала. В широко раскрытых глазах застыл ужас. Лезвие меча Остроухого было приставлено к ее горлу.

Позволит ли совесть мне признаться, что в тот момент я больше думал о мести за убийство отца, чем о спасении Дженни?

– Стоять, где стоите! – потребовал Остроухий, выволакивая сестру из комнаты.

Край ее ночной сорочки чуть приподнялся, обнажая лодыжки, – Остроухий волок ее по полу. И вдруг к налетчику подскочил новый сообщник, с факелом в руке. Передняя успела наполниться дымом. Огонь полыхал и в другой части дома. Пламя лизало двери гостиной. Человек с факелом метнулся к портьерам и поджег их. Пламя отрезало нас с мистером Берчем от убийц.

Я мельком взглянул на мать. Слава богу, она не пострадала. Но вот Дженни… Остроухий поволок ее к выходу. Сестра безотрывно глядела на нас с мистером Берчем, словно мы были ее последней надеждой. Человек с факелом распахнул входную дверь и побежал к карете, остановившейся неподалеку.

Мне подумалось, что они отпустят Дженни, как только окажутся в карете. Увы! Сестру, несмотря на ее пронзительные крики, втолкнули внутрь. Кучер (и он был в маске) тронул поводья и взмахнул кнутом. Карета с грохотом помчалась в ночную тьму. В тот момент я совсем не думал о Дженни. Нужно было успеть вынести из горящего дома тела убитых и выбраться самим.

10 декабря 1735 г

1

Сегодня мы хоронили отца. Однако мои первые мысли, когда я проснулся поутру, были не об отце и не о похоронах, а о буфетной нашего сгоревшего особняка на площади Королевы Анны.

Нападавшие не пытались туда проникнуть. Отец опасался грабежа, отчего и нанял двух отставных солдат. Но те, кто вторгся в наш дом, сразу бросились наверх, словно их совсем не занимала буфетная и собранные там ценности.

Тогда какова была цель их нападения? Похитить Дженни? Убить отца? Было ли это частью их планов?

Вот с такими мыслями я проснулся в комнате, которую смело мог бы назвать холодильником. Меня это не удивило. В ней никогда не было особенно тепло. Просто сегодня холод показался мне особенно сильным. От такого холода стучат зубы. Он пробирает до костей, вымораживая тело изнутри. Неужели камин успел потухнуть? Я повернул голову и увидел, что его вообще не растапливали. Каминная решетка была серой от золы.

Я вылез из постели и подошел к окну. Стекло с внутренней стороны покрылось ледяными узорами, за которыми было совсем не разглядеть улицу. Сопя от холода, я оделся и вышел из комнаты. Меня поразила тишина в доме. Стараясь не скрипеть ступенями лестницы, я спустился вниз, подошел к двери комнаты Бетти и постучался. Ответа не последовало. Я снова постучал, уже громче. Бетти не откликалась. Ощутив легкое беспокойство за служанку, я нагнулся и заглянул в замочную скважину, моля Бога, чтобы не увидеть ничего такого, что не предназначалось для моих глаз.

В комнате стояло две кровати. На одной спала Бетти. Вторая была аккуратно заправлена, хотя у изножья стояли мужские сапоги с серебряными накладками на каблуках. Я перевел взгляд на служанку. Ее одеяло равномерно поднималось и опускалось. Убедившись, что она просто спит, я выпрямился и побрел на кухню.

Там я застал миссис Сирл. Она смерила меня недовольным взглядом, затем продолжила что-то резать на разделочной доске. Не то чтобы мы с миссис Сирл поссорились накануне, она и раньше поглядывала на всех с недоверием, но после нападения ее подозрительность только возросла.

– От нее благодушия вовек не дождешься, – как-то сказала мне Бетти, с которой после нападения тоже произошла перемена, но иного свойства.

Она стала гораздо откровеннее и время от времени выказывала свои настоящие чувства относительно того или иного предмета или человека. Например, я только теперь узнал, что они с миссис Сирл недолюбливают друг друга. Вдобавок Бетти призналась мне, что всегда с подозрением относилась к мистеру Берчу.

– Не знаю, почему это он принимает решения от имени семейства Кенуэй, – мрачно обронила она не далее как вчера. – Он – не член семьи, и сомневаюсь, что когда-либо станет таковым.

Невысокое мнение Бетти о миссис Сирл сделало домоправительницу и в моих глазах менее грозной и неприступной. Раньше я бы крепко подумал, прежде чем вот так запросто прийти на кухню и попросить еды.

– Доброе утро, миссис Сирл, – произнес я.

Она слегка поклонилась мне. В кухне было не теплее, чем у меня в комнате. Миссис Сирл хозяйничала там одна. В нашем лондонском доме у нее было три помощницы, не говоря о прочих слугах, которые постоянно входили и выходили из массивных двустворчатых дверей кухни. Но вторжение пятерки вооруженных негодяев в масках нагнало страху на слуг. Они разбежались кто куда. Вернулись считаные единицы.

Сейчас нас окружали лишь миссис Сирл, Бетти, мистер Дигвид, горничная по имени Эмили и мисс Дэви – камеристка матери. Это все, что осталось от обширного штата слуг семейства Кенуэй. Впрочем, и само семейство уменьшилось вдвое: остались только мама и я.

Кухню я покидал с куском пирога, завернутым в полотняную салфетку. Миссис Сирл подала мне его, наградив угрюмым взглядом. Конечно же, ей не нравилось, что ранним утром я болтаюсь по дому и кусочничаю, не дождавшись завтрака, который она принялась готовить. Что бы там ни говорила Бетти, а миссис Сирл мне нравилась. Она – одна из немногих слуг, которые не покинули нас после той страшной ночи.

Однако сейчас я думал не об экономке, а об отцовских похоронах. И о матери, разумеется.

Размышляя, я незаметно оказался в передней, остановившись перед входной дверью. Рука сама толкнула створки, и я оказался на крыльце. Потом ноги сами сбежали по ступенькам, и я оказался в мире, густо покрытом инеем.

2

– Мастер Хэйтем, за каким чертом вас понесло из дому с утра пораньше, да еще в такую холодину?

Я едва успел спуститься с крыльца, когда к дому подъехала карета. В окошке я увидел мистера Берча. Сегодня он надел другую, более внушительную и теплую шляпу, а лицо почти по самый нос обмотал шарфом. С виду его вполне можно было принять за разбойника с большой дороги.

– Просто решил немного подышать воздухом, сэр, – сказал я.

Мистер Берч опустил шарф и попытался улыбнуться. Раньше, когда он улыбался, его глаза весело мерцали. Сейчас они больше напоминали угасающие угли, безуспешно старающиеся дать хоть немного тепла. Его голос был таким же усталым, как и взгляд.

– По-моему, мастер Хэйтем, я знаю, что вы ищете.

– И что же, сэр?

– Дорогу домой. Я угадал?

Подумав, я понял: он был прав. К сожалению, первые десять лет жизни меня пасли няньки и родители, отгораживая от окружающего мира. Я знал, что площадь Королевы Анны находится совсем неподалеку и туда можно дойти пешком. А вот как туда идти – об этом я не имел ни малейшего представления.

– Но что именно вы собираетесь там найти?

Я пожал плечами, мысленно представив себе, как доберусь до стен сгоревшего дома, войду в игровую комнату и заберу…

– Ваш меч?

Я кивнул.

– Боюсь, что бродить по дому в его нынешнем состоянии очень опасно. Однако вам все равно хочется там побывать? Что ж, я могу вам это устроить. Забирайтесь в карету, а то снаружи просто собачий холод.

Я не видел причин отказываться, особенно после того, как мистер Берч подал мне плащ и шляпу, словно специально подготовленные для меня.

Путь до площади Королевы Анны занял совсем немного времени. Наш прежний дом выглядел совсем не так, как я его представлял. Хуже. Гораздо хуже. Казалось, словно Бог, прогневавшись на нас, ударил по нему кулаком, пробив громадную дыру с рваными краями. Теперь это был не дом, а лишь его бренные останки.

Я смотрел сквозь разбитые окна. Черная от копоти прихожая. Сгоревшие полы. Уцелевшая каменная лестница, заваленная почерневшими обломками. Обезображенная огнем мебель. Сгоревшие картины и черные скелеты рам, висящие вкривь и вкось.

– Мне очень жаль, мастер Хэйтем, – тихо сказал мистер Берч. – Но заходить внутрь крайне опасно.

Я молчал. Мистер Берч повел меня к карете. Мы сели. Реджинальд закрыл дверцу и дважды постучал тростью по потолку кареты. Кучер тронулся с места.

– И тем не менее, – вдруг сказал мистер Берч, – я взял на себя смелость и добыл вчера ваш меч.

С этими словами мистер Берч достал из-под сиденья знакомую коробку. Ее крышка была покрыта густым слоем сажи. Реджинальд поставил коробку себе на колени и осторожно поднял крышку… Меч выглядел точно так же, как в первый раз, когда я его увидел.

– Благодарю вас, мистер Берч, – только и мог вымолвить я.

Он закрыл крышку, поместив коробку на сиденье между нами.

– Замечательный меч, Хэйтем. Не сомневаюсь, вы будете его беречь.

– Непременно, сэр.

– И когда же он вкусит первой крови?

– Не знаю, сэр.

Возникла пауза. Мистер Берч сидел, зажав трость между колен.

– В ночь нападения вы убили человека, – сказал он, отворачиваясь к окошку.

Дома, мимо которых мы проезжали, тонули в тумане, к которому примешивался дым из их труб. Час был еще весьма ранний. Улицы дремали на морозном воздухе.

– Хэйтем, что вы при этом чувствовали?

– Я защищал свою мать, сэр.

– Да, Хэйтем, у вас не было иного выбора, и вы поступили правильно, – кивнул мистер Берч. – Не позволяйте себе усомниться в правильности ваших действий. Но даже чрезвычайные обстоятельства, в которых вы действовали, не меняют очевидного факта: убийство человека – не пустяк, кто бы его ни совершил – ваш покойный отец или я. И в особенности – джентльмен, находящийся в столь нежном возрасте, как ваш.

– Меня не огорчило то, что я сделал. Я не мог не убить его.

– А потом вы размышляли об этом?

– Нет, сэр. Я думал только об отце и матери.

– И наверное, о… Дженни? – подсказал мистер Берч.

– Да, сэр. О ней тоже.

Мистер Берч снова умолк, а когда заговорил, в его голосе появилась какая-то торжественность.

– Хэйтем, мы должны ее найти.

Я молчал.

– Я намереваюсь отправиться в Европу, где, как мы полагаем, ее удерживают.

– Сэр, откуда вы знаете, что она в Европе?

– Хэйтем, я принадлежу к одной влиятельной и могущественной организации. Это нечто вроде клуба или общества. Одним из многочисленных преимуществ членства в этой организации является наличие ушей и глаз повсюду, даже в самых укромных уголках.

– Как она называется, сэр? – спросил я.

– Тамплиеры, мастер Хэйтем. Я – рыцарь-тамплиер.

– Рыцарь? – переспросил я, уставившись на него.

Мистер Берч хмыкнул:

– Конечно, Хэйтем, внешне я не похож на рыцарей, каких вы видели на картинках в книгах по истории. Сейчас не Средние века, и стальные латы нам ни к чему. А вот наши идеалы остались прежними. Сотни лет назад наши предшественники поддерживали мир на Святой земле. Подобно им, мы являемся незримой властью, помогающей поддерживать мир и порядок в нынешнем, восемнадцатом столетии. – Он махнул в сторону окошка; лондонские улицы становились все оживленнее. – Вся эта жизнь, Хэйтем, требует упорядоченности и дисциплины, а упорядоченность и дисциплина требуют примера для подражания. Рыцари-тамплиеры как раз и являются таким примером.

У меня голова пошла кругом.

– Где проходят ваши встречи? Чем вы занимаетесь? У вас совсем нет доспехов?

– Не торопитесь, Хэйтем. Потерпите. Потом я расскажу вам больше.

– Значит, и мой отец был членом вашей организации? Он был рыцарем? – У меня гулко забилось сердце. – Он и меня готовил к посвящению в рыцари?

– Нет, Хэйтем, рыцарем он не был. Насколько мне известно, он учил вас владеть оружием всего лишь… впрочем, одно то, что ваша мать осталась жива, подтверждает ценность его уроков. Мои отношения с вашим отцом определялись не моим членством в ордене тамплиеров. Рад вам сообщить, что ваш отец взял меня на работу, поскольку я достаточно опытен по части управления недвижимым имуществом. Моя принадлежность к ордену здесь ни при чем. Тем не менее ваш отец знал, что я являюсь рыцарем. Как-никак тамплиеры поддерживают связи со многими богатыми и влиятельными людьми. Порой это бывает очень полезно для целей ордена. Ваш отец хотя и не был тамплиером, но его ум и сметливость позволяли ему оценить полезность контактов с нами… – Мистер Берч глубоко вздохнул. – Например, заблаговременное предупреждение о готовящемся нападении на ваш дом. Боюсь, именно я принес дурные вести, Хэйтем. Меня интересовали его соображения на сей счет – с чего это вдруг он оказался мишенью. Но он лишь высмеял мои предостережения, хотя я чувствовал, что на самом деле ему совсем не до смеха. Мы с ним крупно поспорили. Дошло до повышенных тонов. Я жалею лишь об одном: что не был достаточно настойчив.

– Так вот о чем вы спорили, когда я нечаянно подслушал ваш разговор?

Мистер Берч бросил на меня быстрый взгляд:

– Значит, вы все слышали?

Я возблагодарил судьбу за то, что не стал тогда подслушивать.

– Нет, сэр. Я лишь слышал громкие рассерженные голоса, не более того.

Мистер Берч снова посмотрел на меня. Удостоверившись, что я сказал правду, он отвернулся и продолжал:

– Ваш отец был упрямым человеком и во многом – непостижимым для меня.

– Но он не оставил ваши предостережения без внимания, сэр. Отец нанял двух отставных солдат.

– Ваш отец не принял угрозу всерьез, – вздохнул мистер Берч. – Сам он ничего не стал бы делать. Убедившись в этом, я рискнул сообщить вашей матери. Только по ее настоянию он нанял этих солдат. Я сожалею, что не успел заменить их людьми из наших рядов. Их было бы не так просто одолеть. Все, что я могу сделать сейчас, – это попытаться найти вашу сестру и наказать ее похитителей. Я обязан узнать, чем было вызвано нападение на вашего отца. Мастер Хэйтем, что вам известно о жизни отца до того, как он обосновался в Лондоне?

– Ничего, сэр.

Мистер Берч сухо рассмеялся:

– В таком случае мы с вами – в одинаковом положении. И не только мы. Ваша мать тоже почти ничего не знала о своем муже.

– А Дженни, сэр?

– Ах, Дженни… Столь же непостижимая, как и ее отец. Достойная обожания, она была полна загадок и тайн.

– Почему «была», сэр?

– Всего лишь оборот речи, мастер Хэйтем. Во всяком случае, я искренне на это надеюсь. Уверен, похитители не станут ее убивать – она нужна им живой.

– Вы думаете, ее похитили ради выкупа?

– Ваш отец был очень богат. Возможно, это и стало причиной нападения. Налетчики не собирались убивать вашего отца. Однако я могу ошибаться, и целью нападения могло быть именно его убийство… У нас с вашим отцом были весьма доверительные отношения. Будь у него враги, да еще такие, кто способен устроить атаку на дом, я бы об этом знал. Я говорю о серьезных врагах, а не просто о каких-то рассерженных арендаторах. Я перебрал несколько возможных вариантов, и они неизменно приводили меня к одинаковому выводу: нападение было способом поквитаться с вашим отцом. Если мое предположение верно, речь идет о давнишней вражде; о событиях, имевших место до переезда вашего отца в Лондон. Дженни, знающая о его прежней жизни, могла бы пролить свет на случившееся. Вот почему, Хэйтем, нам необходимо разыскать вашу сестру.

Мистер Берч сделал особый упор на слове «нам».

– Как я сказал, велика вероятность того, что Дженни вывезли в Европу. Следовательно, и мы начнем свои поиски с континента. Говоря «мы», я имею в виду нас с вами, Хэйтем.

– Сэр… я не ослышался? – спросил я, не веря своим ушам.

– Нет, Хэйтем. Вы поедете со мной.

– Но, сэр, мать нуждается в моей защите. Я не могу оставить ее одну.

Взгляд мистера Берча не был ни добрым, ни злым. Просто взгляд человека, обсуждающего повседневные дела.

– Хэйтем, боюсь, что решение уже принято.

– Ею?

– Да… отчасти.

– Как понимать ваши слова, сэр?

Мистер Берч вздохнул:

– Скажите, Хэйтем, вы говорили с матерью после той ночи?

– Она была слишком подавлена случившимся и не желала видеть никого, кроме Эмили и мисс Дэви. Мать практически не выходит из своей комнаты. По словам мисс Дэви, как только она немного оправится, она меня позовет.

– Когда вы увидитесь с матерью, вы найдете ее изменившейся.

– Сэр?

– В ночь нападения Тесса пережила два потрясения. Ее муж погиб, а ее малолетний сын убил человека. Эти события, Хэйтем, глубоко подействовали на нее. Ваша мать уже не та, какой вы ее знали.

– В таком случае она тем более нуждается в моей защите.

– Быть может, Хэйтем, она просто хочет все забыть, как кошмарный сон.

– Понимаю, сэр, – растерянно пробормотал я.

– Простите, Хэйтем, если мои слова потрясли вас. – Мистер Берч нахмурился. – Возможно, я ошибаюсь. Но после гибели вашего отца мне поневоле пришлось заняться его делами. Это потребовало встреч с вашей матерью. Я видел ее собственными глазами, и вряд ли мои наблюдения неверны. Не в этот раз.

3

Перед самыми похоронами мать вдруг позвала меня к себе.

Сообщить об этом мне послали Бетти, которая, густо покраснев, сначала долго извинялась за то, что утром «завалялась в постели». Первой моей мыслью было: мать передумала отправлять меня в Европу вместе с мистером Берчем. Увы, я ошибся. Подойдя к маминой комнате, я постучался. И не узнал голоса, что ответил мне. Прежде он звучал мягко, но с властными интонациями. Сейчас ее голос был настолько слаб, что напоминал шепот.

Я вошел. Мать сидела у окна. Мисс Дэви хлопотала, задвигая занавески. Зимнее солнце отнюдь не отличалось яркостью. Но, судя по раздраженному материнскому жесту, ей мешали не столько косые лучи солнца, сколько какая-нибудь назойливая птичка, усевшаяся на козырек окна. Наконец мисс Дэви полностью задернула занавески. Мать вяло улыбнулась и кивком указала мне на стул.

Я сел. Мать с большим трудом, словно у нее болела шея, повернула голову ко мне и снова заставила себя улыбнуться. Только сейчас я понял, каким чудовищным потрясением оказались для матери события той ночи. Они лишили ее всех жизненных соков. Глаза потеряли прежний блеск. Лицо превратилось в маску. С трудом верилось, что еще недавно это лицо улыбалось и хмурилось. Отец всегда говорил, что она не умела скрывать своих чувств.

Натянутая улыбка быстро сползла с материнского лица, сменившись хмурым равнодушием. Она и раньше не любила «делать лицо». Сейчас у нее попросту не было на это сил.

– Хэйтем, ты знаешь, что меня не будет на похоронах?

– Да, мама.

– Мне жаль. Мне очень, очень жаль, Хэйтем. Но у меня просто нет на это сил.

Прежде мать редко называла меня по имени. «Дорогой» – так обычно обращалась она ко мне.

– Да, мама, – ответил я, зная, что она была достаточно сильной.

«У твоей матери, Хэйтем, храбрости больше, чем у всех мужчин, какие мне встречались», – любил повторять отец.

Мои родители познакомились вскоре после переезда отца в Лондон. По словам отца, мать преследовала его, как «львица в погоне за добычей». Не раз, слыша эту шутку, мать давала отцу такую же шутливую затрещину. Скорее всего, шутка появилась не на пустом месте и несла в себе долю правды.

О своей семье мать говорить не любила. Я лишь знал, что ее родители – «люди состоятельные». Но как-то Дженни обронила, что родители моей матери, узнав, кого она выбрала себе в мужья, отреклись от нее. Почему – я так и не узнал. Сколько раз я ни пытался расспрашивать мать о жизни отца до их с ним свадьбы (не скажу, чтобы мои попытки были частыми), она лишь загадочно улыбалась и говорила: «Придет время, и отец все тебе расскажет».

Сейчас, сидя в ее комнате, я горевал не только по убитому отцу. Я уже никогда не узнаю, о чем он собирался мне рассказать в день моего десятилетия. Конечно, это огорчение было совсем ничтожным по сравнению с потерей отца. У меня щемило сердце от взгляда на мать. Она… сжалась, причем не столько внешне, сколько внутренне. Теперь в ней не было храбрости, о которой говорил отец.

Мне вдруг пришло в голову, что он и был источником ее силы. Ее разум и чувства просто не смогли справиться с впечатлениями той жуткой ночи. Кровавое побоище и пожар – это было выше ее сил. Я слышал, что нечто подобное происходит с солдатами. Они обретают «солдатское сердце», становясь тенями себя прежних. Может, то же произошло и с моей матерью?

– Мне очень жаль, – в который уже раз повторила мать.

– Все в порядке, мама.

– Нет, я не об этом. Я сожалею, что тебе предстоит отправиться в Европу с мистером Берчем.

– Но мое место здесь, рядом с вами. Я должен заботиться о вас.

Мать слабо усмехнулась.

– Мамин солдатик, значит? – спросила она, бросив на меня странный, испытующий взгляд.

Я сразу понял, о чем она сейчас думала. Ее мысли перенеслись в ту ночь, в сражение на площадке второго этажа. Не удивлюсь, если перед ее мысленным взором встала картина: я вонзаю меч в глаз того, кто готовился перерезать ей горло.

Я невольно сжался – столько душевной боли было в ее взгляде.

– Хэйтем, я же не останусь совсем одна. Обо мне позаботятся мисс Дэви и Эмили. Когда починят наш дом на площади Королевы Анны, я вернусь туда и найму новых слуг. Это не тебе нужно заботиться обо мне, а, наоборот, мне надо присматривать за тобой. Вот почему я назначила мистера Берча управляющим имуществом нашей семьи и твоим опекуном. Так что ты будешь находиться под надлежащим присмотром. Полагаю, этого хотел бы твой отец.

Мать недоуменно посмотрела на занавески, словно вспоминая, почему они задернуты.

– Кажется, мистер Берч собирался сказать тебе, что поездка в Европу не может ждать.

– Он уже говорил. Но…

– Прекрасно. – Мать снова повернулась ко мне. И опять в ее взгляде было что-то чужое. Мистер Берч оказался прав: та, прежняя, хорошо знакомая мне женщина исчезла. Или я перестал быть прежним ее сыном? – Хэйтем, так будет лучше для всех нас.

– Но, мама…

Она метнула на меня быстрый взгляд.

– Ты едешь, и это вопрос решенный, – твердо произнесла мать, отворачиваясь к занавешенному окну.

Я посмотрел на мисс Дэви, словно рассчитывая на ее помощь. Но она лишь сочувственно улыбнулась. «Сожалею, Хэйтем, но я не в состоянии вам помочь. Ваша мать уже приняла решение», – говорили глаза мисс Дэви.

В комнате стало тихо. Единственным звуком был цокот копыт. Мимо дома проехала карета. Внешнему миру не было никакого дела до того, что мой внутренний мир распадался на куски.

– Можешь идти, Хэйтем, – взмахнув рукой, сказала мать.

Прежде – я имею в виду, до нападения на наш дом – мать никогда не «вызывала» меня и не говорила «можешь идти». Прежде она непременно поцеловала бы меня в щеку и сказала бы, что любит меня. Эти слова я слышал от нее ежедневно, иногда по нескольку раз в день.

Я встал и только сейчас понял, что мать ни слова не сказала о случившемся на площадке. Она даже не поблагодарила меня. Подойдя к двери, я еще раз взглянул на нее. Может, она не хотела быть спасенной такой ценой?

4

На похороны я отправился в сопровождении мистера Берча. Служба была скромной и проходила в той же часовне, где отпевали Эдит. Число собравшихся тоже было примерно таким же, как в прошлый раз: слуги, старина Фейлинг и несколько человек, работавших у отца. С одним из них мистер Берч познакомил меня после церемонии. Это был некто мистер Симпкин, тридцати с лишним лет. Он сообщил мне, что отныне будет вести дела нашей семьи.

– Можете не беспокоиться, мастер Хэйтем. Пока вы будете в Европе, я позабочусь о вашей матери, – заверил он меня.

И только тогда я понял, что мой отъезд неизбежен: дело это решенное и у меня нет иного выбора. Я, конечно, мог убежать. Однако такой поворот вовсе не казался мне выбором.

Мы вернулись домой. В передней я поймал на себе взгляд Бетти. Служанка наградила меня вялой улыбкой. Похоже, о моем отъезде знали уже все слуги. Когда я спросил Бетти, чем она намерена теперь заняться, она сообщила, что мистер Дигвид подыскал ей другое место службы. Бетти проводила меня до комнаты. Когда она уходила, в ее глазах стояли слезы. Я сел и с тяжелым сердцем взялся за свой дневник.

11 декабря 1735 г

1

Завтра утром мы уезжаем в Европу. Меня удивляет, как мало времени понадобилось мне на сборы. Казалось, пожар в доме на площади Королевы Анны уничтожил все связи с прежней жизнью. Мое имущество уместилось в двух чемоданах. Их увезли сегодня утром. В оставшееся время мне нужно написать несколько писем и повидаться с мистером Берчем. Я должен рассказать ему о вчерашнем разговоре.

Я уже почти погрузился в сон, когда в дверь негромко постучали.

– Войдите, – сказал я, садясь на постели и ожидая увидеть Бетти.

Но я ошибся. В комнату вошла какая-то девушка, плотно закрыв за собой дверь. Затем она приблизила к лицу свечу, чтобы я видел, кто передо мной, и приложила палец к губам. Это была Эмили, блондинка Эмили, наша горничная.

– Мастер Хэйтем, я должна вам кое-что рассказать, – прошептала она.

– Я тебя слушаю, – ответил я, надеясь, что мой голос прозвучал совсем не по-детски.

Я вдруг почувствовал себя таким маленьким и беззащитным.

– Я знакома со служанкой Барреттов, – торопливо заговорила Эмили. – Ее звать Вайолет. Когда все случилось, из окрестных домов прибежали узнать, в чем дело. Так вот, Вайолет стояла вблизи кареты, в которую затолкали вашу сестру, сэр. Но прежде чем ее увезли, хозяйка кое-что шепнула моей подруге.

– И что же сказала моя сестра? – спросил я.

– Мисс Дженни говорила очень быстро. К тому же там было слишком шумно. Но Вайолет считает, что она отчетливо слышала слово «предатель». На следующий день к Вайолет явился какой-то человек. Судя по говору – откуда-то из западных графств. Он интересовался, что́ она слышала ночью. Вайолет ответила, что ничего. Тогда этот человек стал ей угрожать. Он показал висевший у него на поясе кинжал, но Вайолет продолжала твердить, что она ничего не слышала.

– Но она все же не побоялась рассказать тебе?

– Видите ли, сэр, Вайолет… она моя сестра. Она тревожится за меня.

– Ты еще кому-нибудь рассказывала об этом?

– Нет, сэр.

– Утром я сообщу мистеру Берчу, – пообещал я Эмили.

– Но, сэр…

– Что?

– А вдруг мистер Берч и есть предатель?

Я рассмеялся и покачал головой:

– Быть этого не может! Он же спас мне жизнь. Он подоспел вовремя и вступил в сражение с… – И тут меня осенило. – Однако кое-кого в ту ночь не было в доме.

2

Наутро я сразу же известил обо всем мистера Берча. Он пришел к тому же выводу, что и я.

Спустя час приехал человек, которого тут же провели в кабинет. По возрасту он был почти ровесником моего отца. Меня поразило его морщинистое лицо, шрамы и холодные цепкие глаза, как у хищной рыбы. Незнакомец был выше мистера Берча и шире в плечах. Мне показалось, что помещение сразу же заполнилось его присутствием. Мрачным присутствием, надо сказать. Потом он смерил меня взглядом и презрительно наморщил нос.

– Это мистер Брэддок, – сообщил мистер Берч; я стоял, пригвожденный к месту взглядом странного гостя. – Мистер Брэддок – тоже тамплиер. Он пользуется у меня полным и безраздельным доверием. – Реджинальд прочистил горло и громко добавил: – Хотя его поведение порой расходится с его внутренними убеждениями.

Мистер Брэддок хмыкнул и бросил на него испепеляющий взгляд.

– Успокойтесь, Эдвард, – с упреком заметил ему мистер Берч. – Хэйтем, мистер Брэддок займется поисками предателя.

– Благодарю вас, сэр, – ответил я.

Мистер Брэддок мельком взглянул на меня, потом обратился к мистеру Берчу:

– Надеюсь, вы покажете мне, где обитает этот Дигвид.

Когда я хотел отправиться вместе с ними, мистер Брэддок выразительно посмотрел на Реджинальда. Тот едва заметно ему кивнул, затем повернулся ко мне. Мистер Берч улыбался, однако его глаза говорили, что они с мистером Брэддоком обойдутся без моей помощи.

– Хэйтем, полагаю, у вас найдется чем заняться. Например, приготовлениями к отъезду.

Мне не оставалось иного, как вернуться к себе. Я еще раз проверил собранные чемоданы, затем достал дневник, чтобы записать события этого дня. Вскоре ко мне заглянул мистер Берч и с мрачным видом сообщил о том, что Дигвид сбежал. Реджинальд заверил меня, что тамплиеры все равно разыщут беглеца. Они всегда находят то, что ищут. Поэтому в наших планах ничего не меняется и завтра мы отправимся в Европу.

Думаю, эти строки станут моей последней лондонской записью. Прежняя жизнь заканчивается. Начинается новая.

Часть II

1747 г

Двенадцать лет спустя

10 июня 1747 г

1

Сегодня на базаре я видел предателя. На голове у него была шляпа с пером. Цветастые пряжки на башмаках. Такие же цветастые подвязки. Он неспешно перемещался от лотка к лотку, щурясь на яркое, совершенно белое испанское солнце. С кем-то из торговцев он шутил и смеялся, с иными перебрасывался язвительными фразами. Он не был мне другом, но и не производил впечатление деспота. Впечатление, которое я о нем составил (пусть и на расстоянии), характеризовало его как человека честного и благожелательного. Но не стоит забывать: он предавал не этих торговцев. Он предавал свой орден. Нас.

Он гулял не один, а с охраной. Насколько могу судить, эти люди дело свое знали. Они постоянно держали весь базар в поле зрения. Когда торговец хлебом добродушно похлопал предателя по спине и подарил ему каравай, он махнул более рослому телохранителю. Тот ловко подхватил каравай левой рукой, оставляя правую свободной на случай, если понадобится взяться за меч. Хороший охранник. Чувствуется тамплиерская выучка.

Из толпы выскочил мальчишка. Я видел, как оба телохранителя напряглись, оценивая опасность, а потом…

Нет, не расслабились. И не посмеялись над своей чрезмерной бдительностью. Они оставались настороженными и внимательными, поскольку не были глупцами и знали: мальчишка вполне мог оказаться отвлекающим маневром.

Мне нравились эти люди. Интересно, успели ли они поддаться разлагающему учению их хозяина? Он клялся в верности одним идеалам, а служил совсем другим. Хотелось надеяться, что яд не успел затронуть души телохранителей, поскольку я решил оставить их в живых. По правде говоря, мое решение в большей степени было продиктовано нежеланием вступать в схватку с двумя опытными бойцами. Конечно же, эти люди бдительны. Они прекрасно владеют мечами и весьма искушены в деле отправки на тот свет.

Но если уж на то пошло, я тоже бдителен. И я тоже прекрасно владею мечом и столь же искусно умею отправлять на тот свет. У меня природная способность убивать. Правда, мне больше нравятся другие занятия: теология, философия, история античного мира, языки. Особенно испанский, в котором я настолько преуспел, что здесь, в Альтее, могу сойти за испанца, правда немногословного. В отличие от изучения испанского, убивать людей мне не доставляет никакого удовольствия. Просто у меня это хорошо получается.

Если бы моей мишенью был Дигвид, возможно, я бы испытал удовлетворение, убив его собственными руками. Но я выслеживал совсем другого человека.

2

Покинув Лондон, мы с Реджинальдом пять лет подряд прочесывали Европу, переезжая из страны в страну. Иногда мы ехали с сочувствующими ордену, иногда – в компании рыцарей-тамплиеров. Эти люди появлялись в нашей жизни, а затем так же внезапно исчезали из нее. Единственным моим постоянным спутником оставался Реджинальд. Мы с ним путешествовали, иногда нападая на след турецких работорговцев, которые якобы удерживали Дженни. Порой от Брэддока приходили сведения, касающиеся Дигвида. Сам он месяцами преследовал беглеца, но неизменно возвращался с пустыми руками.

Реджинальд был моим наставником, и в этом отношении он напоминал мне отца. Как и старший Кенуэй, он скептически относился к книжным знаниям, постоянно утверждая о существовании высших истин, далеко обогнавших те, что содержатся в пыльных старых учебниках. И еще Реджинальд настаивал, чтобы я думал самостоятельно.

Но этим сходство и ограничивалось. Отец требовал от меня иметь свое мнение обо всем, что я читал или слышал. Реджинальд, как я вскоре убедился, опирался на некие незыблемые представления о мире. Беседуя с отцом, я порой чувствовал, что мышление – это важно. Мышление представлялось мне главным инструментом, и выводы, которые я делал, порой были не так важны, как сам процесс их поиска. Перечитывая свои детские дневниковые записи, я понимаю: факты для отца не являлись чем-то незыблемым. Они были подвержены переменам. Переменчивым было даже само понятие истины.

Реджинальд стоял на иных позициях, исключающих переменчивость истин. В первые годы наших странствий, когда я еще пытался с ним спорить, он улыбался и говорил, что слышит голос моего отца. Реджинальд высоко отзывался о нем, называл его выдающимся человеком, обладавшим мудростью и проницательностью во многих сферах жизни. Воздавал он должное и его непревзойденному умению сражаться. Но отношение отца к знаниям Реджинальд считал недостаточно научным.

Испытываю ли я стыд, признаваясь, что со временем предпочел отцовским воззрения Реджинальда? Он придерживался более строгого и однозначного взгляда на мир, присущего тамплиерам. Хотя он никогда не пытался мне что-либо вдолбить, хотя с его лица не сходила улыбка, а его уроки сопровождались шутками, Реджинальду недоставало врожденной радости и озорства, какими обладал мой отец. Он всегда был опрятен, «застегнут на все пуговицы» и отличался настоящим фанатизмом по части пунктуальности. Реджинальд утверждал, что порядок должен быть во всем. И я, вопреки своему характеру, все больше восхищался постоянством Реджинальда, его внутренней и внешней определенностью. Чем старше я становился, тем привлекательнее и притягательнее делалась для меня личность моего наставника.

Однажды я понял причину этих чувств. Реджинальд был начисто лишен сомнений. Я никогда не видел его смущенным, ошеломленным, растерянным, нерешительным. Мистер Берч сумел и во мне укоренить это чувство «знания наверняка». Оно руководило мной, ведя из отрочества во взрослую жизнь. Правда, я не забывал и отцовских наставлений. Наоборот, отец гордился бы мной, поскольку я сомневался в его идеалах и через сомнения приобретал новые.

Дженни мы так и не нашли. С годами память о ней несколько притупилась. Перечитывая ранние дневниковые записи, я понимал: мое тогдашнее отношение к сестре было типично мальчишеским и не могло быть иным, особенно учитывая то, как сама Дженни относилась ко мне. И тем не менее я испытываю запоздалый стыд. Став взрослым, я многое вижу в ином свете. Разумеется, моя мальчишеская неприязнь к Дженни ничуть не повлияла на решимость найти сестру. Да и мистер Берч не намеревался бросать поиски. Его запала хватило бы на двоих. Однако не все зависело от нас. Средства, поступавшие к нам из Лондона от мистера Симпкина, были весьма значительными, но не бесконечными. На севере Франции, в Шампани, близ Труа, мы купили замок. Он стоял в уединенном месте, что очень устраивало нас. Там мистер Берч продолжил мое обучение. Он ходатайствовал о принятии меня в орден. Спустя еще три года я стал полноправным тамплиером.

Проходили недели, превращавшиеся в месяцы. Мы по-прежнему ничего не знали ни о Дженни, ни о Дигвиде. Но я не сидел сложа руки. Орден давал мне другие задания. Алчная пасть Войны за австрийское наследство, которая тянулась уже семь лет, была готова поглотить всю Европу. Ордену требовалась помощь в защите своих интересов. Мое умение отправлять на тот свет пришлось как нельзя кстати. Реджинальд быстро сообразил, где и чем я могу оказаться полезным ордену. Первым, кому надлежало умереть, был один жадный ливерпульский купец. Вторым стал австрийский принц.

Два года назад, расправившись с купцом, я приехал в Лондон. Особняк на площади Королевы Анны по-прежнему восстанавливался. Моя мать… в тот день она была слишком утомлена и не смогла увидеться со мной. Впрочем, как и на следующий день.

– Она слишком утомлена и для того, чтобы ответить на мои письма? – спросил я у мисс Дэви.

Камеристка сбивчиво извинилась и отвела взгляд.

Из Лондона я отправился в Херефордшир, но все мои попытки установить местонахождение родственников Дигвида окончились неудачей. Предатель нашей семьи как сквозь землю провалился. Возможно, его так никогда и не найдут.

Но огонь возмездия внутри меня уже не полыхает с таким неистовством, как прежде. Возможно, я просто повзрослел. А может, сказалась школа Реджинальда, учившего меня управлять своими эмоциями.

Пусть пламя возмездия и потеряло былую ярость, оно продолжает тихо тлеть внутри меня.

3

Ко мне в комнату заглянула жена хозяина постоялого двора. Прежде чем войти, она обернулась назад, а после того как вошла, плотно закрыла дверь. Оказывается, пока меня не было, приходил посыльный с письмом. Женщина подала мне конверт и томно поглядела на меня. Я понял ее намек и, быть может, разнообразил бы ее скучную жизнь. Но меня одолевали другие мысли. Прежде всего о предстоящем деле.

Я поблагодарил испанку и вежливо выпроводил из комнаты, после чего занялся расшифровкой послания. После завершения дел в Альтее мне было предписано ехать не во Францию, в наш замок, а в Прагу. Там, на улице Целетна, в подвальном помещении одного из домов, у тамплиеров была штаб-квартира. Реджинальд уже находился там и ждал меня, чтобы обсудить какое-то важное дело.

Но в данный момент у меня есть цель. И сегодня же вечером предатель встретит свой конец.

11 июня 1747 г

1

Свершилось. Я говорю о возмездии предателю. Не обошлось без сложностей, но сама расплата прошла чисто. Этот человек мертв, меня не обнаружили, и, следовательно, я могу себе позволить насладиться результатом содеянного.

Убитого звали Хуан Ведомир. На него возлагалась защита наших интересов в Альтее. Ведомир воспользовался своим положением в городе, построив нечто вроде маленькой империи. Тамплиеры относились к этому терпимо. По нашим сведениям, он держал под контролем порт и рынок, уверенно управляя тем и другим. Судя по моим собственным наблюдениям, торговцы его поддерживали, хотя постоянное присутствие телохранителей доказывало, что их лояльность к своему хозяину не была достаточно прочной.

Но не забыл ли Ведомир, кому он изначально обязан своим благосостоянием и какова его главная миссия в Альтее? Реджинальд считал, что Хуан не просто забыл, но предал учение тамплиеров. Орден может простить многое, но только не предательство. Меня направили в Альтею следить за Ведомиром. Вечером, взяв сыр, я покинул постоялый двор и по булыжным мостовым альтейских улиц отправился на виллу изменника.

– Что вам угодно? – спросил караульный, открывший мне дверь.

– Я принес сыр, – ответил я.

– Это я по запаху чую, – наморщил нос караульный.

– Я надеюсь убедить сеньора Ведомира позволить мне торговать на городском базаре.

Нос караульного сморщился еще сильнее.

– Сеньор Ведомир заинтересован в том, чтобы привлечь покупателей, а не отпугнуть их этой вонью.

– Сеньор караульный, возможно, люди с более изысканным вкусом с вами не согласятся…

– Твой акцент… – прищурился караульный. – Откуда он?

Он был первым, кто усомнился в моем испанском происхождении.

– Из Генуэзской республики, – улыбнулся я. – Мы давно поставляем сыры в разные страны.

– Здесь привыкли к сырам старика Варелы. И этой вонище его не переплюнуть.

– Я уверен в обратном, – все так же с улыбкой возразил я. – И не сомневаюсь, что сеньор Ведомир вскоре со мной согласится.

Мои слова не убедили караульного, однако он тем не менее провел меня в просторную переднюю. Невзирая на жаркий вечер, здесь было прохладно. Пожалуй, даже холодно. Передняя не была заставлена мебелью: два стула и стол с разбросанными картами. Я присмотрелся к последним. Играли в пикет. Отлично. Пикет – игра для двоих, а значит, мне можно не опасаться, что где-то в нишах прячутся другие караульные.

Мой собеседник велел поставить упакованный сыр на стол. Я молча повиновался. Подошел второй стражник. Его пальцы лежали на эфесе меча. Первый проверил меня на предмет скрытого оружия, тщательно ощупав мою одежду. Затем осмотрел сумку, висевшую на моем плече, где лежал лишь мой дневник и несколько монет. Оружия при себе у меня не было.

– Безоружен, – сообщил первый караульный.

Второй кивнул. Первый указал на пакет с сыром:

– Ты хочешь, чтобы сеньор Ведомир попробовал вот это, полагаю?

Я торопливо закивал.

– А может, сначала попробую я? – спросил первый, внимательно наблюдая за моим поведением.

– Вообще-то, я надеялся показать сыр сеньору Ведомиру, так сказать, во всей красе, – ответил я, подобострастно улыбаясь.

Караульный насмешливо фыркнул:

– Там более чем достаточно. Возможно, тогда тебе самому стоит попробовать его первым?

– Но я надеялся показать сыр сеньору Ве… – попытался возразить я.

Рука караульного выразительно легла на эфес меча.

– Ешь, тебе говорят! – потребовал он.

– Как вам угодно, сеньор, – сказал я и стал разворачивать сыр.

Отломив кусочек, я неторопливо его съел. Видя, что я не рухнул замертво, караульный потребовал, чтобы я повторил дегустацию. Я отломил второй кусочек, который жевал с таким видом, будто вкушаю амброзию.

– Ну а теперь, раз уж сыр открыт, наверное, и вам, сеньоры, стоит угоститься, – сказал я.

Караульные переглянулись. Потом первый усмехнулся и направился в другой конец передней, где постучался в массивную дверь и скрылся за ней. Вскоре он вышел и жестом пригласил меня в покои Ведомира.

Внутри было сумрачно. В нос ударил густой запах духов. Наше появление вызвало движение воздуха, отчего заколыхалось шелковое полотно, которым был затянут низкий потолок. Ведомир сидел в одной рубашке к нам спиной и что-то писал. Стол освещала единственная свеча.

– Прикажете остаться, сеньор Ведомир? – спросил караульный.

– Я так понимаю, наш гость пришел безоружным? – не поворачивая головы, бросил ему предатель.

– Да, сеньор, оружия при нем нет. Хотя вонь от его сыра способна уложить целую армию.

– Для меня, Кристиан, это сладчайший запах на земле, – засмеялся Ведомир. – Предложи нашему гостю сесть. Я сейчас закончу, и мы с ним побеседуем.

Я сел на низкий стул возле холодного очага. Ведомир, закончив писать, закрыл расходную книгу и подошел ко мне, попутно захватив с бокового столика изящный ножик.

– Значит, сыр? – с улыбкой спросил он, разводя половинки тонких усиков.

Приподняв подол ночной рубашки, Ведомир присел на другой низкий стул.

– Да, сеньор.

Предатель посмотрел на меня:

– Неужто? Мне говорили, что вы прибыли из Генуэзской республики, но ваша манера говорить выдает в вас англичанина.

Я оторопел, но широкая улыбка Ведомира показывала, что мне не о чем волноваться. Во всяком случае, пока.

– Вы очень проницательны, сеньор. До сих пор мне удавалось скрывать мою национальность. – Я изобразил восхищение.

– И неплохо удавалось, раз ваша голова до сих пор на плечах. Наши страны нынче не то что не дружат, а находятся в состоянии войны.

– Сейчас, сеньор, вся Европа воюет. Иногда я задаюсь вопросом: все ли знают, с кем именно они сражаются?

Ведомир усмехнулся. В его глазах заплясало пламя свечи.

– А сейчас вы лукавите, друг мой. Думаю, мы все знаем, кто в союзниках у вашего короля Георга. И амбиции его величества нам тоже известны. По слухам, британский флот считает себя лучшим в мире. Французы и испанцы с этим не согласны. Я уж не говорю о шведах. Англичанин, оказавшийся в Испании, изрядно рискует.

– Следует ли мне, сеньор, позаботиться о собственной безопасности?

– В моем обществе? – Ведомир развел руками и криво усмехнулся. – Я, друг мой, склонен думать, что поднялся выше мелочных забот королей.

– В таком случае, сеньор, кому вы служите?

– Нашему городу и его жителям.

– Тогда кому вы приносили клятву верности, если не королю Фердинанду?

– Высшей силе, сеньор, – улыбнулся Ведомир, закрывая тему и возвращаясь к вопросам более насущным. – Простите мое любопытство: этот товар действительно из Генуэзской республики? Или вы привезли английский сыр?

– Это мой сыр, сеньор. Мои сыры превосходны независимо от реющего над ними флага.

– Настолько хороши, что могут потеснить сыр Варелы?

– Возможно, лишь продаваться с ним наряду.

– А что потом? Разорение Варелы?

– Возможно, сеньор.

– Вас, сеньор, это не волнует, а для меня подобные заботы – ежедневная головная боль… А теперь я должен отведать вашего сыра, пока он не растаял.

Сделав вид, будто мне жарко, я снял свой шарф. Незаметно сунув руку в мешок, я нащупал золотой дублон. Когда Ведомир повернулся к сыру, я поместил дублон в шарф.

В пламени свечи сверкнул нож. Ведомир отрезал кусочек сыра и поднес к своему носу. Это было излишним: запах сыра ощущался даже на расстоянии. Затем предатель засунул кусочек в рот и принялся жевать. Его лицо приняло задумчивое выражение. Он посмотрел на меня и отрезал второй кусочек.

– А вы ошибаетесь, сеньор, – хмыкнул Ведомир, распробовав сыр. – Ваш сыр ничем не лучше товара нашего сыродела. – Улыбка Ведомира померкла. Его лицо приняло хмурое выражение. Я понял, что разоблачен. – Точнее, это и есть сыр старика Варелы!

Ведомир хотел было кликнуть караульных, но я успел накинуть удавку ему на шею. Рука, сжимавшая нож, метнулась вверх, но это не спасло предателя от расправы – я застиг его врасплох. Нож Ведомира полосовал шелк потолка. Дублон в «румале» лишал мою жертву возможности крикнуть. Удерживая удавку одной рукой, я отнял у предателя нож и метнул его в подушку. После этого я обеими руками взялся за оба конца «румала».

Глаза Ведомира были готовы выскочить из орбит.

– Мое имя Хэйтем Кенуэй, – бесстрастным голосом произнес я. – Вы предали орден тамплиеров и за это приговариваетесь к смертной казни.

Он протянул руку, безуспешно пытаясь впиться мне в глаза, но я легко увернулся и продолжил наблюдать за тем, как жизнь стремительно покидала его.

Когда с предателем было покончено, я уложил его тело на кровать и подошел к столу. Мне велено было забрать дневник Ведомира – долго искать его не пришлось. Хуан вел его в той самой расходной книге. Я раскрыл последнюю запись, и мой взгляд упал на строчку: «Para ver de manera diferente, primero debemos pensar diferente».

Я снова перечитал эту фразу, тщательно переводя каждое слово, будто только-только начал постигать испанский: «Чтобы видеть мир в ином свете, мы должны научиться мыслить по-иному».

Я постоял, раздумывая над написанным, потом захлопнул дневник и убрал его в сумку, приводя в порядок свои мысли. Смерть Ведомира обнаружат лишь завтра утром. К тому времени я уже буду далеко от Альтеи, держа путь в Прагу, где, встретившись с Реджинальдом, я собирался задать ему пару вопросов.

18 июня 1747 г

1

– Речь пойдет о твоей матери, Хэйтем.

Наш разговор происходил в подвальном помещении дома на улице Целетна. Реджинальд и в Праге оставался англичанином: он встретил меня в белых, безупречно чистых чулках и черных бриджах. Разумеется, его голову украшал щедро напудренный парик. Видно, Реджинальд переусердствовал с пудрой, поскольку плечи его сюртука были густо покрыты белым налетом. Он стоял между высокими чугунными светильниками, которые выхватывали из сумрака только ближайшее пространство. На стенах – настолько темных, что они казались черными, – горели факелы. Каждый окружало пятно неяркого света. Обычно в разговоре со мной Реджинальд держался непринужденно. Он любил убирать руки за спину, опираясь при этом на трость. Однако сегодня его поза была непривычно официальной.

– О моей матери? – переспросил я.

– Да, Хэйтем.

«Она заболела!» – было первой моей мыслью. Меня обдало жгучим чувством вины. Даже голова закружилась. За несколько прошедших недель я не написал матери ни строчки. Я почти не вспоминал о ней.

– Она умерла, Хэйтем, – произнес Реджинальд, опуская глаза. – Неделю назад она упала с лестницы, серьезно повредив спину. Боюсь, она не захотела сражаться за жизнь и сдалась на волю недуга.

Я посмотрел на него. Жгучее чувство вины схлынуло столь же быстро, как накатило, сменившись странным равнодушием.

– Прими мои соболезнования, Хэйтем. – Обветренное лицо Реджинальда сделалось участливым. Такими же были его глаза. – Твоя мать была прекрасной женщиной.

– Все в порядке, – ответил я.

– Мы немедленно отправляемся в Англию. Нужно поспеть к панихиде.

– Конечно.

– Если тебе… что-то нужно, проси без колебаний.

– Спасибо.

– Отныне, Хэйтем, твоей семьей становится орден. Ты можешь обращаться к нам по любому поводу.

– Благодарю.

Чувствовалось, Реджинальду не по себе.

– Если тебе захочется… облегчить горе в словах, ты знаешь, я всегда готов тебя выслушать, – откашлявшись, сказал он.

Его предложение вызвало у меня улыбку, которую я попытался скрыть.

– Спасибо, Реджинальд, но у меня нет потребности в беседе.

– Что ж, прекрасно.

Повисла долгая пауза.

– Задание выполнено? – глядя в сторону, спросил Реджинальд.

– Хуан Ведомир мертв, если ты это имел в виду.

– Его дневник у тебя?

– Боюсь, что нет.

Его лицо вытянулось, затем посуровело. Таким я видел его несколько раз, когда он не знал, что за ним наблюдают.

– Что это значит? – сухо спросил Реджинальд.

– Я убил этого человека, поскольку он предал наше дело, не так ли?

– Конечно, – осторожно согласился Реджинальд, не догадываясь, куда я клоню.

– Тогда какая надобность в его дневнике?

– Записи, которые вел Ведомир, представляют интерес для ордена.

– Почему?

– Видишь ли, Хэйтем, у меня есть основания полагать, что предательство Хуана Ведомира распространялось дальше его отхода от нашего учения. Я склонен думать, что он работал на ассасинов. А теперь прошу тебя, скажи мне правду: ты забрал его записи?

Я вынул из сумки дневник Ведомира и молча протянул Реджинальду. Он подошел к светильнику, раскрыл дневник, торопливо пролистал и тут же захлопнул.

– Ты читал их? – спросил Реджинальд.

– Они зашифрованы, – ответил я.

– Не все, – спокойно возразил Реджинальд.

– Да, ты прав, – кивнул я. – Там были отрывки, которые я сумел прочитать. Его… мысли о жизни. Я прочел их с интересом. Они меня даже отчасти заинтриговали. Я и представить не мог, насколько философия Ведомира совпадает с тем, чему когда-то учил меня отец.

– Вполне это допускаю.

– И тем не менее ты приказал мне убить этого человека?

– Я приказывал тебе убить предателя ордена, а не просто неугодного лично мне человека. Да, Хэйтем, воззрения твоего отца во многом… я бы даже сказал, почти во всем противоречили принципам ордена. Но то, что твой отец не был тамплиером, не уменьшало моего уважения к нему.

Я посмотрел ему прямо в глаза. Может, я ошибался в своих подозрениях?

– А чем дневник Ведомира интересен ордену?

– Разумеется, не рассуждениями покойного о жизни, – улыбнулся Реджинальд, искоса посмотрев на меня. – Ты обнаружил в них сходство с рассуждениями твоего отца. Мы оба знаем, какова наша позиция в этом вопросе. Меня в первую очередь интересуют зашифрованные записи. Если я прав, в них содержатся подробности, касающиеся хранителя ключа.

– Ключа… от чего?

– Всему свое время.

Я разочарованно вздохнул.

– Вначале нужно расшифровать записи, – заметив мою разочарованность, пояснил Реджинальд. – И тогда, если мои предположения подтвердятся, мы сможем начать завершающую стадию операции.

– Какой еще операции?

Реджинальд приготовился ответить, но я его опередил:

– Опять скажешь: «Всему свое время, Хэйтем»? Опять секреты, Реджинальд?

– Секреты? – с заметным раздражением переспросил он. – Ты всерьез думаешь, будто я утаиваю что-то от тебя? Чем я заслужил твою подозрительность, Хэйтем? Может, тем, что взял тебя под свое крыло, способствовал твоему вступлению в орден и придал твоей жизни смысл? Порой ты кажешься мне неблагодарным мальчишкой, да простят мне Небеса подобные мысли.

– Однако мы так и не сумели найти Дигвида! – воскликнул я, не желая идти на попятную. – Никто не обратился к нам с требованиями выкупа за Дженни. Я привык считать, что главной целью наших странствий было напасть на след убийц моего отца и выяснить их мотивы.

– Хэйтем, мы надеялись отыскать Дигвида. Это все, что мы могли сделать. Мы надеялись заставить его заплатить за предательство. Наши надежды не оправдались, но это не говорит о тщетности наших попыток и нашей нерадивости. Более того, на меня была возложена забота о твоем воспитании, Хэйтем, и с ней я справился. Ныне ты – взрослый человек, уважаемый рыцарь нашего ордена. Полагаю, это ты как-то упустил из виду, обрушивая на меня шквал своих упреков. И потом, не забывай: я надеялся жениться на Дженни. Тобой двигало прежде всего горячее стремление отомстить за отца, и потому неудачи с поимкой Дигвида виделись тебе нашим главным и единственным провалом. Меж тем мы так и не смогли найти Дженни. Конечно, вряд ли тебя посещали мысли о трудностях, которые выпали на долю твоей сестры.

– Ты что, обвиняешь меня в черствости? В бессердечии?

Реджинальд покачал головой:

– Я просто предлагаю тебе: прежде чем вытаскивать на свет мои промахи, хорошо бы взглянуть на свои собственные.

– Но ты никогда не посвящал меня в подробности наших поисков.

– Розысками Дигвида занимался Брэддок. Он регулярно присылал мне отчеты.

– Ты мне не показал ни одного из них.

– Ты был еще слишком мал.

– Но сейчас я уже достаточно повзрослел.

Реджинальд склонил голову:

– Прошу меня извинить, Хэйтем, что не принял это во внимание. Впредь буду относиться к тебе как к равному.

– Зачем же ждать? Начни с этого дня. Расскажи мне о дневнике Ведомира, – попросил я.

Он засмеялся, словно мы играли в шахматы и неожиданный маневр обеспечил мне преимущество:

– Ты выиграл, Хэйтем. Ладно, я расскажу тебе… Дневник Ведомира – первый шаг к нахождению храма. Храма первой цивилизации. Думаю, его построили Те, Кто Пришел Раньше.

Его ответ на мгновение меня ошеломил. «Всего-то?» – подумал я, затем рассмеялся.

Реджинальда мое поведение слегка смутило. Наверное, он вспоминал день, когда впервые рассказал мне о Тех, Кто Пришел Раньше.

«Раньше кого?» – недоверчиво спросил тогда я, думая, будто он меня разыгрывает.

«Раньше нас, – сухо ответил мне тогда Берч. – Раньше человека. Предыдущая цивилизация».

Думаю, мы оба вспомнили тогдашний разговор.

– Ты по-прежнему находишь это забавным? – хмуро спросил Реджинальд.

Я покачал головой.

– Не забавным, нет, а скорее… – я силился найти подходящее слово, – трудным для понимания. Раса существ, предшествовавшая человеку? Получается, какие-то боги…

– Не боги, Хэйтем. Можешь называть их жителями первой цивилизации, которая управляла человечеством. Они, Хэйтем, оставили нам артефакты, наделенные такой огромной силой, о которой нынче мы можем только мечтать. Я уверен: заполучивший эти предметы сможет управлять судьбой человечества.

Он говорил это с настолько серьезным лицом, что мне расхотелось смеяться.

– Реджинальд, это громадное притязание.

– Конечно. А разве бы мы стали тратить силы, время и средства ради чего-то скромного и заурядного? Как, впрочем, и ассасины.

Глаза Реджинальда сверкнули, отразив пламя свечей из напольных канделябров. Как правило, глаза Реджинальда оставались бесстрастными, когда он учил меня языкам и философии, истории и премудростям ведения боя. Даже изложение принципов учения ордена не вызывало у него такого прилива энтузиазма. Только когда речь заходила о Тех, Кто Пришел Раньше.

Иногда Реджинальду нравилось высмеивать «излишества страсти», которые он считал недостатком. Но стоило ему заговорить о существах первой цивилизации, как он сам превращался в настоящего фанатика.

2

Ночевал я в пражской штаб-квартире тамплиеров. Мне отвели тесную комнатку с серыми каменными стенами, где я теперь сидел, ощущая на своих плечах весь груз тысячелетней истории ордена тамплиеров.

Я вспомнил площадь Королевы Анны, на которой уже почти полностью восстановили наш особняк. Мистер Симпкин постоянно сообщал нам о ходе работ. Реджинальд держал строительство под своим неусыпным контролем, несмотря на частые переезды из страны в страну в поисках Дигвида и Дженни. (Реджинальд был прав. Меня угнетают безуспешные поиски Дигвида, а о Дженни я почти не вспоминаю.)

Однажды Симпкин прислал письмо с известием о состоявшемся переезде из Блумсбери в обновленный дом на площади. В тот день я вспоминал обшитые деревянными панелями стены дома, в котором родился и вырос. Они ясно вставали перед моим взором, а вот образ обитателей особняка почти стерся из памяти, особенно лицо матери. Я пытался вспомнить ее такой, какой она была в моем детстве. Тогда она светилась и дарила окружащим свое тепло, совсем как солнце. Какое счастье я испытывал, когда клал голову ей на колени! Моя любовь к отцу отличалась силой и страстностью, зато любовь к матери была чище. Отцом я восхищался. Я настолько благоговел перед ним, что порой сознавал себя карликом, жалкой тенью отца. И то, что я должен был впоследствии стать таким же, как он, одновременно будоражило и пугало меня.

При общении с матерью меня буквально захлестывало ощущением уюта, любви и защищенности. Мать была красивой женщиной. Я всегда радовался, когда меня сравнивали с отцом, которого все считали яркой личностью. Но если говорили, что я похож на мать, то это подразумевало обаятельность. Про Дженни взрослые высказывались так: «Она способна разбить не одно сердце». Или: «Она заставит мужчин сражаться за нее». То есть вокруг моей сестры постоянно витал дух борьбы и соперничества. Отношение к матери было другим. Ее красота была нежной, успокаивающей, по-настоящему материнской. Если при взгляде на Дженни в мужчинах просыпался дух соперничества, на мать они смотрели с теплотой и восхищением.

Мать Дженни я никогда не видел. Знал лишь, что ее звали Кэролайн Скотт. Я отчего-то привык считать, что Дженни – точная копия своей матери. Когда-то отец прельстился броской красотой этой женщины, равно как ухажеры прельщались броской красотой Дженни.

Моя мать представляла собой совершенно иной тип женщины. Когда они с отцом встретились, она была всего-навсего заурядной Тессой Стивенсон-Оукли. Так она сама говорила о себе: «заурядная Тесса Стивенсон-Оукли». У меня бы язык не повернулся назвать мать заурядной, но моего мнения никто не спрашивал. Отец приехал в Лондон, не имея здесь ни родных, ни друзей. Своего жилья у него, естественно, тоже не было, но богатство позволило ему быстро обзавестись всем необходимым. Поначалу он нанял себе жилье у одного лондонского домовладельца, дочь которого предложила чужестранцу помочь с поисками слуг. Разумеется, эта дочь была не кто иная, как «заурядная Тесса Стивенсон-Оукли»…

Я догадывался, что Стивенсоны-Оукли не одобрили выбора матери. Ни ее родители, ни родственники никогда не бывали у нас. Мать всецело посвятила себя нам с отцом и до той страшной ночи дарила мне свое безраздельное внимание, бесконечную привязанность и безусловную любовь.

Но когда я в последний раз виделся с матерью, ее словно подменили. Я помню настороженность в родных глазах. И еще – презрение. Когда я убил того, кто едва не убил ее, я изменился. Я уже не был малышом, сидевшим у нее на коленях.

Я был убийцей.

20 июня 1747 г

На пути в Лондон я перечитывал свои давние дневниковые записи. Зачем? Наверное, голос интуиции. Какой-то подсознательный зуд… некое сомнение.

Чем бы это ни было, но, когда я перечитал запись от 10 декабря 1735 года, меня вдруг озарило. Теперь я точно знал, чем займусь сразу по возвращении в Англию.

2–3 июля 1747 г

Сегодня была поминальная служба, а также… Впрочем, обо всем по порядку.

По окончании службы я оставил мистера Симпкина беседовать с Реджинальдом. Мне мистер Симпкин сообщил о необходимости подписать несколько бумаг. После смерти матери все состояние нашей семьи перешло ко мне. Подобострастно улыбаясь, бывший подчиненный моего отца выразил надежду, что меня вполне устраивает то, как все эти годы он управлялся с делами. Я кивнул, улыбнулся и воздержался от слов, которые люди обычно произносят после похорон, ограничившись лишь тем, что сообщил о своем желании побыть одному. Желание было вполне понятным и не вызвало подозрений.

Я надеялся, что со стороны казалось, будто я бреду куда глаза глядят, погруженный в свои мысли. Я шел по улицам и переулкам, сторонясь карет, чтобы меня не забрызгало грязью и не запачкало навозом. Рядом со мной и мне навстречу тек людской поток. Возвращались с работы мясники, не сняв окровавленных кожаных фартуков. Прачки куда-то несли белье. Уличные шлюхи пытались поймать кого-нибудь в свои сети. Но избранное мной направление отнюдь не было случайным.

Впереди меня шла женщина. Как и я, она пробиралась сквозь толпу. Она шла одна, погруженная в свои мысли. Я шел за ней не просто так. Эту женщину я видел в часовне, на службе. Она сидела с материнской горничной Эмили и еще несколькими служанками, которых я не знал; сидела с опущенной головой, прижимая к носу платок. Я находился с другой стороны. Потом она подняла голову и наверняка увидела меня, но не подала виду, что узнала. Неужто я так сильно изменился, Бетти?

Теперь я следовал за ней, держась на достаточном расстоянии, чтобы она – случись ей обернуться назад – не заметила за собой хвост. Когда Бетти подошла к дому, в котором теперь работала, почти стемнело. На фоне угольного неба высился богатый особняк, во многом похожий на наш лондонский дом. Интересно, Бетти и здесь служит в няньках? Или с тех пор род ее занятий несколько изменился? Может, у нее под плащом надето платье гувернантки? Прохожих вокруг поубавилось. Я сократил расстояние между нами. Подойдя к особняку, Бетти не поднялась на крыльцо, а спустилась на несколько ступеней и открыла дверь, наверняка ведущую в подвал.

Едва наша бывшая служашка скрылась из виду, я перешел улицу и стал подбираться к дому. Меня могли заметить из окон, и потому я старался не вызывать подозрений. Мальчишкой я любил стоять у окна нашего дома на площади Королевы Анны, смотреть на прохожих и угадывать, чем занимается каждый из них. Вдруг и в этом особняке живет любопытный мальчишка, который сейчас следил за мной и мысленно спрашивал себя: «Кто этот человек? Откуда он появился? Куда идет?»

Я брел вдоль ограды, вглядываясь в освещенные подвальные окна. Здесь наверняка жили слуги. Я не ошибся – в одном из окон мелькнул силуэт Бетти. Она задернула занавеску. Теперь я знал, в какой из комнатенок она обитает.

Я вернулся сюда через несколько часов, далеко за полночь. Занавески на всех окнах были плотно задвинуты, улица, на которой стоял особняк, не освещалась. Тьма была почти полной, если не считать фонариков редких карет, проезжавших мимо.

Я быстро оглянулся по сторонам, перемахнул через ограду дома и приземлился в небольшую канаву. По ней я добрался до окна Бетти. Выбравшись из канавы, я осторожно прислонил ухо к стеклу и несколько секунд вслушивался. Тихо. Внутри все спали. Прекрасно.

Я был бесконечно терпелив. Мои пальцы скользнули вниз, к кромке подъемного окна. Я приподнял кромку, умоляя ее, чтобы она не заскрипела. Мои молитвы были услышаны. Я пролез внутрь.

Бетти слегка шевельнулась во сне. Наверное, почувствовала поток воздуха от окна. А может, интуитивно ощутила мое присутствие? Я застыл будто статуя, дожидаясь, пока к Бетти не вернется ее спокойное дыхание. Постепенно успокоился и воздух, взбаламученный моим вторжением. Вскоре я превратился в часть обстановки. Можно подумать, я всегда здесь обитал, как призрак.

Потом я вынул меч.

Оружие вполне отвечало ситуации. Это был короткий меч, когда-то подаренный мне отцом. Нынче я редко отправлялся куда-либо без него. Много лет назад Реджинальд спросил, когда, по-моему, отцовский подарок впервые попробует крови. С тех пор он был не единожды обагрен. Если мои подозрения насчет Бетти подтвердятся, сегодня я снова угощу его кровью.

Я сел на постель, приблизил меч к горлу Бетти, затем другой рукой зажал ей рот.

Моя «заложница» проснулась. В ту же секунду ее глаза округлились от ужаса. Она шевельнула губами, попытавшись закричать, но мои пальцы заглушили вопль.

Я удерживал извивающееся тело Бетти, молча позволяя ей разглядеть незваного гостя. Не узнать меня она не могла. Целых десять лет она была моей нянькой, в чем-то заменяя мать. Пусть в комнате и темно. Разве она не узнает мастера Хэйтема?

Когда она перестала биться, я, не убирая руки с ее рта, прошептал:

– Здравствуй, Бетти. Мне нужно кое о чем тебя расспросить. Чтобы отвечать на мои вопросы, тебе нужно говорить, а для этого я должен убрать руку с твоего рта. Естественно, у тебя появится искушение закричать, но если ты закричишь…

Я приставил острие меча к ее горлу, показывая, что не шучу. Затем я с чрезвычайной осторожностью снял руку с ее губ.

Ее глаза стали жесткими, каменными. На мгновение я снова почувствовал себя мальчишкой и почти испугался этого гневного и яростного взгляда. Я вспомнил, как меня отчитывали за пререкания со взрослыми.

– За вашу проделку, мастер Хэйтем, я должна была бы вас хорошенько выпороть, – прошипела она. – Как вы смеете вторгаться в комнату женщины, да еще спящей? Неужто я ничему вас не научила? Неужели пропали даром уроки Эдит? Уроки вашей матери? – Ее голос становился все громче. – Отца?..

Оказывается, ребенок, сжимающийся от крика взрослых, все еще жил во мне. Я с трудом вернулся в свой взрослый облик, восстановил в себе решимость взрослого человека и подавил сильное желание убрать меч от ее горла и промямлить: «Прости меня, нянюшка Бетти». В мозгу уже вертелись ожившие обещания хорошо себя вести и с этого дня быть послушным мальчиком.

Решимости мне придали мысли об отце.

– Да, Бетти, когда-то ты была мне как мать. И то, что я делаю сейчас, ужасно и непростительно. Поверь, мне самому было непросто явиться сюда. Однако то, что сделала ты, тоже ужасно и непростительно.

– О чем это вы? – щуря глаза, спросила Бетти.

Левой рукой я полез в карман сюртука, вынул сложенный листок бумаги и помахал им перед глазами Бетти. Сомневаюсь, что в почти кромешной темноте она сумела разглядеть его содержимое.

– Помнишь кухарку Лауру?

Бетти настороженно кивнула.

– Она прислала мне письмо, где подробно рассказала о твоих отношениях с Дигвидом. И долго ли камердинер отца был у тебя в любовниках, Бетти?

На самом деле никакого письма от Лауры не существовало. Листок не содержал ничего, кроме адреса моего ночлега. Моя уловка была рассчитана на то, что испуганная Бетти все равно ничего в темноте не увидит. Мысль навестить бывшую служанку возникла у меня по пути в Лондон, когда я перечитывал свои дневниковые записи двенадцатилетней давности. В то холодное декабрьское утро она «залежалась» в постели. Решив, не случилось ли чего, я прильнул к замочной скважине и заглянул внутрь. Я увидел не только спящую Бетти, но и пару мужских сапог. Будучи еще достаточно мал, я тогда не придал значения увиденному. Подумаешь, сапоги. Десятилетнему мальчишке они не показались чем-то заслуживающим внимания. Потом я вообще забыл об этих сапогах и долго не вспоминал.

Бывают шутки, смысл которых доходит до тебя лишь через некоторое время. Нечто подобное случилось и со мной, когда я наткнулся на упоминание о сапогах. С высоты своих двадцати двух лет я понял: сапоги принадлежали любовнику Бетти. То, что ее любовником являлся Дигвид, было для меня не столь очевидно. Я помнил, с каким почтением Бетти всегда отзывалась о нем. Но с неменьшим почтением о нем отзывались и другие. Он сумел одурачить всех нас. Когда мы с Реджинальдом отбыли в Европу, Дигвид подыскал для Бетти другое место службы.

И все равно мое предположение об их любовной связи пока оставалось лишь предположением. Вполне обоснованным и логичным, но рискованным и чреватым ужасными последствиями, если я ошибся.

– Бетти, ты помнишь дни перед моим отъездом в Европу? – спросил я. – Это были десятые числа декабря. Помнишь, как однажды ты «залежалась» в постели?

Она настороженно кивнула.

– В то утро я замерз, когда спал, поэтому встал раньше обычного. Мне хотелось есть. Я отправился на кухню и когда проходил мимо твоей комнаты… стыдно признаваться, но я нагнулся и заглянул в замочную скважину.

Упоминание о событии двенадцатилетней давности заставило меня слегка покраснеть. Неприязнь в глазах Бетти лишь усугубилась. Моя бывшая нянька сердито скривила губы, словно мой тогдашний поступок по своей гнусности был равен нынешнему вторжению.

– Я не увидел ничего особенного, – торопливо пояснил я. – Только спящую тебя и пару мужских сапог. Они мне показались знакомыми. Такие сапоги носил Дигвид. Значит, у тебя с ним были близкие отношения?

Бетти покачала головой. Ее глаза из сердитых сделались печальными.

– Боже мой, мастер Хэйтем, что с вами стало? – вздохнула она. – В кого вас превратил этот Берч? Скверно одно то, что вы держите кинжал у горла женщины весьма почтенного возраста. Да, это очень скверно. Но вслушайтесь в свои слова. Вы обрушили на меня град упреков, обвинили меня в прелюбодеянии. Послушать вас – так я прямо блудница, разрушительница семейных устоев… Нет, мастер Хэйтем, наши отношения не были прелюбодеянием. Я знала, что у мистера Дигвида есть дети, которые жили в Херефордшире, под присмотром его сестры. Однако его жена умерла за несколько лет до того, как он поступил на службу к вашему отцу. Наши отношения вовсе не были такими, какими они представляются вашему нечестивому уму. Мы по-настоящему любили друг друга, и пусть вам будет стыдно за то, что думали о нас по-иному. Да, мастер Хэйтем, пусть вам будет стыдно, – повторила она, укоризненно качая головой.

Мои пальцы впились в эфес меча. Я плотно зажмурил глаза:

– Ошибаешься, Бетти. Это не я сейчас должен чувствовать себя виноватым. Можешь взывать к моему стыду, сколько тебе угодно, но факт остается фактом. У тебя были отношения с Дигвидом… их характер значения не имеет. Важно другое: Дигвид предал нашу семью. Не случись его предательства, мои родители сейчас были бы живы, а я бы не сидел здесь, держа меч у твоего горла. Так что, Бетти, ты не меня вини за этот поздний визит, а его.

Бетти глубоко вздохнула, потом, взяв себя в руки, сказала:

– У него не было выбора. У Джека. Это его настоящее имя. Вы знали?

– Я прочту его настоящее имя на могильном камне, – прошипел я. – Каким бы именем он ни назывался, сути это не меняет. А выбор у него был. Да, Бетти, был. Даже если это был выбор между молотом и наковальней, мне все равно. У Дигвида имелся выбор.

– Нет. Тот человек угрожал Джеку расправиться с его детьми.

– Человек? Какой человек?

– Не знаю. Они встречались с Джеком где-то в городе.

– А ты когда-нибудь видела этого человека?

– Нет.

– Что Дигвид тебе о нем рассказывал? Не из западных ли графств был этот незнакомец?

– Да, сэр. Джек говорил, что у него вроде был какой-то акцент. А что?

– Когда Дженни волокли в карету, она успела что-то крикнуть насчет предателя. Вайолет – служанка из соседнего дома – находилась вблизи кареты и слышала. На следующий день к ней явился человек, говоривший с акцентом, характерным для западных графств. Он предостерег Вайолет, чтобы держала язык за зубами и не проболталась об услышанном.

Мои слова заставили Бетти побледнеть. Это было видно даже в темноте.

– Что? Ты что-то вспомнила?

– Вы упомянули Вайолет, сэр, – выдохнула Бетти. – Вскоре после вашего отъезда в Европу… возможно, что и на следующий день… бедняжку убил уличный грабитель.

– Эти люди оказались верны своему слову. – Я поднял глаза на бывшую няньку. – Расскажи мне все, что знаешь про того человека. Какие приказания он давал Дигвиду?

– Джек почти ничего о нем не рассказывал. Сказал лишь, что такие угрозы на ветер не бросают. Если Джек не сделал бы так, как они велели, они бы разыскали и убили его детей. Тот человек предупредил Джека: если он хоть слово скажет вашему отцу, они не просто убьют его детей, а сперва подвергнут долгим и мучительным пыткам. Тот человек рассказал Джеку, что́ они намерены сделать с домом. Мастер Хэйтем, клянусь собственной жизнью, они говорили, что никто не пострадает. Они тихо явятся под покровом ночи и тихо исчезнут.

Я насторожился:

– А зачем им вообще понадобился Дигвид?

Этот вопрос привел ее в замешательство.

– Как ты помнишь, в ночь перед нападением Дигвид уехал, – продолжал я. – В дом они проникли без его помощи. Они убили отца и увезли с собой Дженни. Зачем им понадобился Дигвид?

– Я не знаю, мастер Хэйтем, – прошептала Бетти. – Честное слово, не знаю.

Я смотрел на Бетти, ощущая странное оцепенение. Вечером, когда я коротал время до прихода сюда, гнев во мне так и бурлил. Основным топливом были мысли о вероломстве Дигвида, а мысли о возможной причастности Бетти только подливали масла в огонь.

Сейчас мне хотелось, чтобы моя старая нянька оказалась непричастной. Уж лучше бы она выбрала себе в любовники кого-то другого, а если ее избранником был Дигвид, я хотел, чтобы она ничего не знала о его гнусных делах. В противном случае она оказывалась его сообщницей, что вынуждало меня ее убить. Если она могла что-то сделать, дабы предотвратить бойню той ночи, но ничего не сделала, тогда она должна умереть. Это и называлось… справедливостью. Это было причиной и следствием, уравновешивающим принципом. Око за око. На этом строились мои убеждения. Это придавало смысл моему существованию, даже когда, как мне казалось, оно лишалось всякого смысла. Это был способ упорядочить хаос.

Однако меньше всего мне хотелось убивать Бетти.

– Где сейчас Дигвид? – тихо спросил я.

– Не знаю, мастер Хэйтем. – Голос Бетти дрожал от страха. – В то утро он исчез, и больше я его не видела.

– Кто еще знал, что вы с ним были любовниками?

– Никто. Мы всегда очень осторожничали.

– Если не считать промашки с его сапогами.

– Я потом сразу их убрала. – Глаза Бетти вновь стали жесткими. – И у слуг не было привычки подглядывать в замочную скважину.

Минута или две прошли в полном молчании.

– И что теперь, мастер Хэйтем? – сдавленно спросила Бетти.

– Я бы должен тебя убить, Бетти, – без обиняков ответил я, глядя ей в глаза.

До нее вдруг дошло: если я захочу, так оно и будет. Она поняла, что я способен ее убить.

Бетти всхлипнула.

– Но я не стану тебя убивать, – сказал я, поднимаясь. – Та ночь и так унесла немало жизней. Больше мы с тобой не встретимся. Я умею помнить хорошее, а от тебя в детстве я видел много доброты. Поэтому я оставляю тебя в живых, а уж как ты поладишь со своей совестью – меня не касается. Прощай.

14 июля 1747 г

1

Почти две недели я не притрагивался к дневнику. За это время многое успело произойти. Но прежде чем рассказывать об этом, необходимо вкратце написать о том, что произошло после моего ночного визита к Бетти.

Уйдя от нее, я вернулся к себе и лег спать. Однако проспал недолго. Утром, встав и одевшись, я нанял карету и вновь поехал к особняку, где служила Бетти. Кучеру я велел остановиться на некотором расстоянии, чтобы, не вызывая подозрений, вести наблюдение за домом. Этот малый тут же задремал, радуясь передышке, а я поудобнее устроился возле окошка и не спускал глаз с дома.

Что я ожидал увидеть? Этого я не знал. В очередной раз я решил довериться своей интуиции.

И она снова меня не подвела. Едва только рассвело, Бетти вышла из подвала.

Я отпустил карету и пешком двинулся за бывшей нянькой. Мои предположения оправдались: Бетти шла в сторону лондонского почтамта на Ломбард-стрит. Войдя в здание, она провела там всего несколько минут, после чего вышла на улицу и смешалась с толпой.

Я смотрел ей вслед, не испытывая никаких чувств. У меня не было жгучего желания догнать ее и перерезать горло, отплатив за предательство. Помню, в детстве я искренне любил Бетти, но от той любви не осталось и следа. В душе у меня была… пустота.

Я встал невдалеке от входа в почтамт и начал разглядывать окружающий мир, отгоняя тростью попрошаек и уличных торговцев. Ждал я около часа, а потом…

Из дверей появился почтальон с туго набитой сумкой и колокольчиком. Поигрывая тростью, я тут же двинулся следом за ним. Я не сомневался, что рано или поздно он уйдет с людных улиц. Так оно и случилось. Решив сократить себе путь, почтальон свернул в пустынный переулок…

Мне понадобилось лишь несколько секунд, и вскоре я уже склонялся над его окровавленным, бездыханным телом и открывал сумку. Вскоре я нашел письмо Бетти. Получателем значился Джек Дигвид. Вскрыв конверт, я пробежал глазами его содержание. Бетти писала, что по-прежнему его любит и что я пронюхал про их отношения. Все это было известно мне и прежде. Меня интересовало не содержание письма, а адрес, из которого следовало, что нынче Дигвид жил на юге Германии, в местности Шварцвальд. Он обосновался близ Фрайбурга, в городке Санкт-Петер.

Проведя почти две недели в пути, наконец сегодня утром мы с Реджинальдом прибыли в Санкт-Петер. Городок дремал на дне долины, окруженный зелеными полями и перелесками.

2

В сам Санкт-Петер мы въехали около полудня, запыленные и усталые от дороги. Здешние улочки были узкими, похожими на лабиринт. Пока мы неспешно ехали по ним, я не переставал удивляться поведению местных жителей. Завидев нас, прохожие тут же отворачивались, а жители окрестных домов закрывали окна и задергивали шторы. Иногда даже было слышно, как гремит дверной засов. Может быть, люди каким-то образом чувствовали, что мы явились в эти края с намерением убить. Возможно, жители Санкт-Петера отличались повышенной пугливостью. Тогда я еще не знал, что мы были не первыми иностранцами, появившимися сегодня в этом городишке. Получалось, кто-то успел напугать жителей до нас.

Письмо для Дигвида было отправлено на адрес центрального магазина Санкт-Петера. Выехав на небольшую площадь, где в тени каштанов журчал фонтан, мы остановили первую попавшуюся горожанку и спросили, где находится нужное нам здание. Молча указав направление, перепуганная почти до смерти женщина поспешила удалиться, глядя себе под ноги. Вскоре мы добрались до магазина, привязали лошадей и вошли. Единственный покупатель, увидев нас, решил зайти в другое время и опрометью выбежал наружу. Мы с Реджинальдом удивленно переглянулись.

Магазин был по-немецки основательным. Вдоль стены в три ряда тянулись высокие, крепкие дубовые полки, уставленные банками и пакетами, аккуратно перевязанными бечевкой. За прилавком, тоже высоким, стоял хозяин магазина в чистеньком фартуке. Он улыбался в широкие усы, однако стоило ему увидеть нас, как улыбка быстро погасла, словно догоревшая свеча.

Слева от меня, на громоздкой приставной лестнице, с помощью которой доставали товары с верхних полок, сидел мальчик лет десяти. Судя по всему, сын хозяина. При виде нас мальчишка спрыгнул с лестницы и выбежал на середину магазина, где и остался стоять, держа руки по швам и ожидая приказаний.

– Добрый день, господа, – приветствовал нас по-немецки хозяин магазина. – Похоже, вы немало времени провели в пути. Желаете пополнить запасы провианта, прежде чем отправиться дальше? Может, желаете освежиться? Чего-нибудь выпить? – И он указал на вместительный сосуд, стоящий на прилавке. Затем махнул рукой, подзывая сына. – Кристоф, ну что ты стоишь как изваяние? Где твоя вежливость? Прими плащи от господ путешественников… Прошу вас, господа, располагайтесь, – предложил хозяин, указывая на стоящие перед прилавком стулья.

Я посмотрел на Реджинальда. Тот уже собирался воспользоваться хозяйским гостеприимством и сесть, но я едва заметно покачал головой.

– Благодарю вас, – сказал я хозяину. – У нас с другом нет намерений долго задерживаться здесь. – Краешком глаза я увидел, как понуро опустились плечи Реджинальда. – Нам от вас нужна не провизия, а сведения.

Казалось, на лицо хозяина набросили темное покрывало.

– Что вам угодно знать? – настороженно спросил он.

– Нам необходимо найти одного человека. Его зовут Дигвид. Джек Дигвид. Вы знакомы с ним?

Немец покачал головой.

– То есть вы его совсем не знаете? – продолжал допытываться я.

И вновь хозяин покачал головой.

Тон моего голоса был таким, что Реджинальд догадался о моем замысле.

– Хэйтем… – предостерегающе произнес он, но я проигнорировал его предостережение и задал хозяину новый вопрос:

– Вы уверены, что не знаете Джека Дигвида?

– Да, господин.

У него нервно подрагивали усы и двигался кадык.

Я сжал зубы, потом молниеносно, не дав опомниться ни Реджинальду, ни хозяину, выхватил меч и приставил его к горлу Кристофа. Мальчишка шумно глотнул воздух и перевел полные страха глаза с отца на лезвие меча. Я же смотрел только на хозяина.

– Хэйтем… – снова произнес Реджинальд.

– Реджинальд, позволь мне самому решить это дело, – перебил его я и снова обратился к хозяину магазина: – Письма для Дигвида приходили на адрес вашего магазина. Я еще раз спрашиваю: где Джек?

– Господин! – взмолился хозяин.

Его глаза тоже метались между мной и сыном. Мальчишка негромко сопел, словно ему было трудно глотать.

– Прошу вас, не причиняйте вреда моему сыну!

Я оставался глух к его мольбам.

– Где нам искать Джека Дигвида?

– Господин… – Немец умоляюще сложил руки. – Я не могу вам этого сказать.

Лезвие меча еще сильнее уперлось в горло Кристофа. Мальчишка всхлипнул. Недовольства Реджинальда, находящегося по другую сторону от меня, я не видел, а лишь чувствовал. Я продолжал безотрывно смотреть на хозяина магазина.

– Пожалуйста, господин, смилуйтесь! – забормотал хозяин. Его руки двигались так, словно он пытался жонглировать невидимыми бокалами. – Я не могу вам сказать!

– Вот оно что! – усмехнулся я. – Это почему же? Вам кто-то угрожал? Может, сам Дигвид? Он? Отвечайте!

– Нет, господин, – замотал головой хозяин. – Мастера Дигвида я не видел уже несколько недель. Это были… другие люди. Но я не могу вам сказать, кто именно. Эти люди… они были настроены очень серьезно.

– Думаю, вы убедились, что я тоже настроен очень серьезно, – сказал я, награждая немца холодной улыбкой. – Единственная разница, что тех людей здесь нет, а я стою перед вами. А теперь отвечайте: сколько их было, кто они такие и о чем они вас спрашивали?

И опять глаза хозяина магазина заметались между мной и Кристофом. Надо отметить, мальчишка вел себя стоически, показывая всю храбрость, на какую был способен в свои десять лет. Таким я хотел бы видеть собственного сына, если мне суждено иметь потомство. Однако напряжение для детской души все-таки было чрезмерным, и мальчишка вновь заскулил. И тут отцовское сердце не выдержало. Широкие усы задрожали, сотрясаясь в такт его словам, которые посыпались из немца как горох.

– Господин, они были здесь… всего час назад… или около того. Два человека в длинных черных плащах поверх красных мундиров британской армии. Как и вы, они вошли в магазин и спросили о местонахождении мастера Дигвида. Я, не подумав, сказал им. Тогда, господин, их лица сделались очень суровыми. Они сказали мне, что если еще кто-то станет разыскивать мастера Дигвида, чтобы я говорил, что впервые слышу о таком, иначе мне не жить. И о том, что они здесь были, я тоже должен молчать.

– Так где он сейчас?

– Километрах в двадцати пяти к северу отсюда, в лесной хижине.

Мы с Реджинальдом понимали: сейчас дорога каждая минута. Без угроз, не попрощавшись и даже не извинившись перед Кристофом за то, что напугали его до полусмерти, мы выбежали из магазина, отвязали лошадей и помчались в указанном направлении.

Более получаса мы неслись во весь опор, покрыв за это время половину расстояния. Наш путь пролегал по зеленым пастбищам. Дорога все время шла в гору. Лошади начали уставать. Завидев деревья, мы устремились туда, но это был не лес, а всего лишь сосновая рощица. Миновав ее, мы снова выехали на открытое пространство. Вокруг поднимались холмы, поросшие лесом. Однако теперь дорога пошла под уклон. Стали попадаться перелески, перемежавшиеся ровными травянистыми лугами и полями.

Проехав еще немного, мы остановились. Я попросил у Реджинальда подзорную трубу. Лошади пофыркивали и устало перебирали ногами. Я направлял трубу то влево, то вправо, сам не зная, что́ рассчитываю увидеть. Страх заглушил во мне способность рассуждать и делать выводы. Спохватившись, я заставил себя успокоиться и некоторое время глубоко дышал, зажмурив глаза. Затем я возобновил наблюдение, но теперь уже медленно перемещал трубу, внимательно оглядывая каждый участок местности. Я мысленно разбил территорию на квадраты и стал обследовать их один за другим. Ко мне вновь вернулась способность действовать систематично, руководствуясь логикой, а не эмоциями.

Слабый ветерок донес до наших ушей птичье щебетание.

– И ты бы это сделал? – вдруг спросил Реджинальд.

– Сделал… что? – в свою очередь спросил я, хотя понял, о чем он: решился бы я на убийство мальчишки?

– Я про хозяйского сына. Ты бы его убил?

– Мало толку угрожать, если ты не в состоянии осуществить угрозу. Тогда отец мальчишки сразу бы распознал мое притворство.

Реджинальд ерзал в седле. Чувствовалось, мой ответ ему не понравился.

– Надо полагать, твой ответ – «да»? То есть ты бы без колебаний убил этого ребенка?

Он замолчал. Я продолжал методично осматривать местность.

– Хэйтем, разве убийство невиновных входило в программу твоего обучения?

– Реджинальд, если ты учил меня убивать, – усмехнулся я, – это не дает тебе окончательного права диктовать мне, кого убивать и с какой целью.

– Я учил тебя всегда помнить о чести. Соблюдать принципы, отличающие тамплиера от разбойника. Быть справедливым.

– Я очень хорошо помню, как однажды ты намеревался восстановить справедливость. Помнишь тот случай на улице возле «Шоколадного дома Уайта»? Ты тогда был милосерден и великодушен?

Неужто мне удалось вогнать Реджинальда в краску? Чувствовалось, ему не по себе от моих слов.

– Тот человек был вором, – буркнул он.

– А люди, которых я разыскиваю, – убийцы, Реджинальд.

– И все равно твое рвение отомстить мешает тебе рассуждать здраво.

Я опять презрительно фыркнул:

– Кто бы говорил, Реджинальд! Твое страстное увлечение Теми, Кто Пришел Раньше – оно вообще согласуется с целями и задачами тамплиеров?

– Конечно.

– Ты серьезно? А ты уверен, что ради этого увлечения не манкировал другими своими обязанностями? Скажи, Реджинальд, много ли писем ты написал за последнее время? Отчетов? Сколько книг прочел?

– Предостаточно! – возмущенно бросил он.

– Я имею в виду не те, что связаны с твоим увлечением, – добавил я.

Он вспыхнул и стал похож на рассерженного гостя, которому за обедом подали недожаренное мясо.

– Однако я здесь, с тобой, – напомнил он.

– Конечно, Реджинальд, – примирительно сказал я.

В этот момент я заметил тонкую струйку дыма, вьющуюся над деревьями.

– Вижу дым над деревьями. Возможно, хижина Дигвида там…

Я едва успел произнести эти слова, как увидел всадника. Вынырнув из ельника, он поднимался по склону отдаленного холма.

– Реджинальд, смотри! Ты его видишь?

Я навел на резкость. Естественно, всадник находился далеко и ехал спиной к нам. Но мне показалось, что я хорошо разглядел его уши. Они у него были заостренными.

– Одного я вижу, – сказал Реджинальд. – Но где второй?

– В хижине, где же еще? – ответил я, натягивая поводья. – Едем!

3

Мы подъехали к убежищу Дигвида минут через двадцать. Двадцать минут, в течение которых я нещадно гнал свою лошадь, заставляя ее перепрыгивать через поваленные деревья и сорванные ветром ветви. Реджинальд отстал, но мне было некогда его дожидаться. Я мчался туда, где заметил дым, – к хижине, где вскоре увижу Дигвида. В этом я не сомневался.

Но каким я его увижу? Живым или мертвым? Хозяин магазина говорил, что Дигвидом интересовались двое. Мы пока что видели только одного, поэтому мне не терпелось разузнать про второго. Может, он уже уехал? Или все еще находился в хижине?

Вскоре я увидел само строение. Оно стояло на опушке, со всех сторон окруженное лесом. Нехитрая приземистая постройка, возле которой топталась привязанная лошадь. Хижина глядела на лес своим единственным окном. Из трубы поднимался дым. Дверь была распахнута настежь. Не успел я выехать на эту опушку, как из хижины послышался пронзительный крик. Я направил лошадь прямо к двери, на ходу выхватывая меч. Мы шумно подъехали к дому. Я привстал в седле и заглянул внутрь.

Дигвида я увидел привязанным к стулу, ссутулившимся, с запрокинутой головой. Я с трудом его узнал – лицо бывшего отцовского камердинера превратилось в окровавленную маску. Губы Джека шевелились – он был, несомненно, жив. Над ним застыл человек с кинжалом. Кривое, зазубренное лезвие было густо залито кровью. Палачу оставалось только взмахнуть кинжалом и перерезать Дигвиду горло.

Мне еще не доводилось превращать меч в копье. И по-моему, это не самое идеальное для него применение. Однако в тот момент мне прежде всего нужно было предотвратить убийство. Я рассчитывал на разговор с Джеком. И потом, если уж кому и убивать Дигвида – так это мне. Словом, я метнул меч, мысленно превратив его в копье. Бросок получился не слишком сильным, но меч попал в цель. Лезвие ударило в руку убийцы как раз в тот момент, когда он был готов нанести решающий удар. Человек зашатался, взвыв от боли. Я мгновенно спрыгнул с лошади, вбежал в хижину, перекувырнулся и успел подхватить свой короткий меч.

Этих мгновений оказалось достаточно для спасения Дигвида.

Я очутился напротив него. Руки и ноги Джека были крепко привязаны к стулу; все веревки – в крови. Кровью была залита и вся его изорванная одежда, казавшаяся из-за этого черной. Губы Дигвида и сейчас шевелились. Его глаза медленно переместились, остановившись на мне. Интересно, о чем он подумал, увидев меня? Узнал ли, кто перед ним? Что ощутил: жгучее чувство вины или вспышку надежды?

Хижина имела и второе окошко, выходившее, так сказать, на задворки. Повернувшись туда, я успел увидеть лишь ноги истязателя. Потом он с глухим стуком упал на землю. Повторять его путь было опасно. Я бросился к двери, выбежал наружу и пустился в погоню. Реджинальд был уже на подъезде к хижине. Он заметил беглеца. То, что Реджинальд находился в седле, давало ему лучший обзор. Вскинув лук, он прицелился.

– Не стреляй! – заорал я, но он успел выстрелить и тоже закричал – от досады.

Стрела пролетела далеко от цели.

– Если бы не ты, я бы его уложил! – недовольно бросил мне Реджинальд. – А теперь ищи иголку в стоге сена.

Я завернул за угол хижины. Ноги утопали в трескучем ковре сухой хвои. Фигура беглеца скрылась между деревьями.

– Реджинальд, Дигвид нужен мне живым, – отдышавшись, произнес я. – Он в хижине. Стереги его до моего возвращения.

И бросился в лес.

Кустарники цеплялись за ноги, ветви норовили ударить по лицу. Равнодушный к их атакам, я несся вперед, сжимая в руке короткий меч. Впереди, среди листвы, мелькала темная фигура. Мы оба двигались отнюдь не бесшумно и без грациозности, свойственной оленям и ланям.

Наверное, в моем противнике было еще меньше грациозности, чем во мне. Да и двигался он медленнее, поскольку я его нагонял.

– Ты был там? – крикнул я на бегу. – Ты был в нашем доме, когда убивали моего отца?

– Нет, мальчик, не имел удовольствия, – ответил он, обернувшись через плечо. – О, как бы мне хотелось там быть! Но я сделал свою часть работы. Я был… посредником.

Манера разговора выдавала в моем противнике уроженца западных графств. Так вот кто шантажировал Дигвида! Наверняка он же угрожал Вайолет и показывал ей «жуткого вида нож».

– Остановись и прими бой! – крикнул я. – Ты же такой охотник до крови семейства Кенуэй. Давай проверим, сумеешь ли ты пролить мою!

Я был проворнее его. Быстрее. Расстояние между нами значительно сократилось. Он говорил с хрипотцой и присвистом, что свидетельствовало о его усталости. Мой противник сознавал: еще минута-две – и я его догоню. Он решил не растрачивать силы на бег, а вступить со мной в поединок. Отодвинув последнюю преграду в виде раскидистой ветки, он выскочил на полянку. Там он стремительно повернулся, держа наготове уже знакомый мне кинжал. Да, такое оружие могло испугать, особенно слабых женщин. Лицо у него было землистого цвета, испещренное оспинами. Он тяжело дышал, рукавом вытирая пол со лба. Шляпу он потерял на бегу. Его коротко стриженные седеющие волосы тоже были мокрыми от пота. Его плащ точно соответствовал описанию хозяина магазина. Сквозь дыры просвечивал красный армейский мундир.

– Значит, ты британский солдат, – сказал я.

– Носить форму не значит служить, – огрызнулся он. – Я служу не королеве.

– Тогда кому же? Кому ты верен? Уж не ассасинам ли?

Он покачал головой:

– Я, мальчик, сам по себе. В отличие от тебя.

– Меня давно уже никто не называет мальчиком, – заметил я ему.

– Ты, видно, думаешь, будто составил себе имя. Как же! Хэйтем Кенуэй. Убийца. Разящий меч тамплиеров. И чем ты гордишься? Тем, что убил пару толстопузых купцов? Но для меня ты – мальчишка. Мальчишка, потому что мужчина встречает своих противников лицом к лицу. Он не крадется за ними под покровом ночи, как змея… Или как ассасин.

Он начал перебрасывать свой кинжал из одной руки в другую. Зрелище было почти гипнотическим. Во всяком случае, я старался, чтобы так ему казалось.

– Думаешь, я не способен с тобой сразиться? – спросил я.

– Это ты еще должен доказать.

– Могу прямо сейчас. Место здесь вполне подходящее.

Он сплюнул и поманил меня к себе, продолжая другой рукой выделывать фокусы с кинжалом.

– Ну давай же! – подзадоривал он. – Стань наконец воином. Прочувствуй на своей шкуре, что это такое. Иди же, мальчик. Будь мужчиной.

Он рассчитывал меня разозлить, но его слова лишь добавили мне сосредоточенности. Мне этот человек был нужен живым.

Я перепрыгнул через надломанную ветку и сразу же принялся размахивать мечом. Это заставило моего противника попятиться назад, но он тут же снова встал в боевую стойку, а потом ринулся в контратаку. Некоторое время мы ходили по кругу, и каждый выжидал, когда другой сделает выпад. Кончилось тем, что мне осточертели эти бессмысленные танцы. Я атаковал его и тут же отступил.

Поначалу он думал, будто я промахнулся. Но когда у него по щеке потекла струйка крови, и он, дотронувшись рукой, удостоверился, что это действительно кровь, а не пот, его глаза удивленно округлились. В нашем поединке я первым пролил кровь.

– Ты меня недооценил.

На этот раз его улыбка была уже не такой самоуверенной.

– Второго промаха я не допущу, – пообещал он.

– Допустишь, – возразил я и снова ринулся в атаку.

Я сделал ложный выпад влево, потом мгновенно поменял направление и, воспользовавшись брешью в его обороне, ранил в левую руку. По замызганному рукаву потекла кровь. Ее капли падали на землю, напоминая красные ягоды, вдруг выросшие среди зеленых иголок.

– Я более искусен в поединке, чем тебе думалось, – сказал я противнику. – Тебя ждет неминуемая смерть, если только ты не расскажешь мне все, что знаешь. На кого ты работаешь?

Танцующей походкой я приблизился к нему. Он отчаянно взмахнул кинжалом, но я успел полоснуть его по второй щеке. Теперь на его морщинистом, загорелом лице красовалось сразу две красных полосы.

– Почему убили моего отца?

Я снова оказался рядом с ним, ранив тыльную сторону его правой руки. Увы, мой маневр не заставил его выронить кинжал. Но я на это и не рассчитывал, а потому не особо огорчился. Я решил продемонстрировать ему свои навыки, и на его лице добавилась третья рана. Теперь все оно было в крови, и он больше не улыбался.

Однако он не утратил решимости сражаться. С неожиданной быстротой и проворством он двинулся ко мне, снова перебрасывая кинжал из руки в руку, чтобы сбить меня с толку. Его затея почти удалась. Почти. Потому что раны, нанесенные мной, явно ослабили его силы.

Я пригнулся, и кинжал просвистел над моей головой. А через мгновение я выпрямился во весь рост и ударил противника в незащищенный бок. Нанеся удар, я тут же отругал себя за нерасчетливость. Удар оказался слишком сильным и задел его почку. Похоже, я его убил. Теперь откроется внутреннее кровотечение, и где-то через полчаса его не станет. Это в лучшем случае. Он мог умереть в любую минуту. Трудно сказать, знал ли он об этом, поскольку вновь бросился на меня, оскалив окровавленные зубы. Я легко увернулся от его удара, схватил за правую руку, прижал к туловищу и сломал в локте.

Он не столько закричал, сколько шумно и болезненно втянул в себя воздух. Я еще приналег на сломанные кости руки, и они хрустнули. В этом не было никакой надобности; я просто показывал ему свое умение расправляться с такими, как он. Кинжал выпал из его ослабевших пальцев, мягко шлепнувшись в хвою. Потом и сам мой противник рухнул на колени.

Я отпустил его руку, повисшую плетью вдоль туловища. Раны на лице не переставали кровоточить. Вокруг талии расплывалось темное пятно. Плащ упал с его плеч, накрыв землю. Поверженный противник осторожно пощупал сломанную руку. Когда он посмотрел на меня, в его глазах было что-то невыразимо жалкое. Казалось, я сломал ему не только руку, но и душу.

– Зачем ты убил моего отца? – бесстрастным тоном спросил я.

Он был похож на бурдюк, из которого вытекала вода. Вскоре он завалился на бок. Сейчас его заботила лишь смерть, неотступно приближающаяся к нему.

– Говори! – требовал я, склонившись над ним.

На его окровавленное лицо успели налипнуть сухие хвоинки. Пахло лесным перегноем. Это будет последний запах в его жизни.

– Твой отец… – начал он и закашлялся, выплюнув сгусток крови. – Твой отец не был тамплиером.

– Без тебя знаю! – огрызнулся я. – И за это его убили? – У меня напряглось лицо. Я чувствовал каждую морщину на лбу. – Его убили за отказ вступить в орден?

– Он был… ассасином.

– И тамплиеры его убили? За это?

– Нет. Его убили за то, что у него было…

– Что у него было?

Я почти приник к умирающему, силясь разобрать его слова.

– Что? Что было у моего отца?

Ответа не было.

– Кто? – в отчаянии выкрикнул я. – Кто убил моего отца?

Человек, называвший себя посредником, был при последнем издыхании. Его рот открылся, а веки, слегка вздрогнув, закрылись. Я хлестал его по щекам, надеясь, что жизнь еще не окончательно ушла из его тела. Все было напрасно. Он умер.

Ассасин. Мой отец был ассасином… Я перевернул умершего на спину, закрыл его невидящие глаза, после чего вывернул карманы его мундира. На землю выпало несколько мелких монет и потертых бумажек, свернутых в трубочку. Развернув одну из них, я увидел солдатские призывны́е формуляры, относящиеся к пехотному полку. Точнее – к Колдстримскому гвардейскому полку. Записываясь туда, солдат получал за это полторы гинеи наградных. Его жалованье составляло шиллинг в день. На всех формулярах значилось одно и то же имя казначея. Эдвард Брэддок.

Вместе со своей армией подполковник находился сейчас в Нидерландах, воюя против французов. Я вспомнил остроухого всадника. И вдруг понял, куда он направлялся.

4

Я почти бегом вернулся в хижину. Три лошади, привязанные возле нее, мирно пощипывали траву. Ярко светило солнце. В самой хижине было все так же сумрачно и стало еще холоднее. Реджинальд стоял над привязанным Дигвидом. Его голова неестественно склонилась на плечо. Едва взглянув на него, я понял…

– Он мертв, – произнес я вслух, обращаясь к Реджинальду.

– Хэйтем, я пытался его спасти, но над беднягой так поиздевались, что, вопреки моим стараниям, он отошел в мир иной.

– Каким образом? – сердито спросил я.

– Он скончался от ран. Посмотри на него!

Лицо Дигвида покрывала корка запекшейся крови. Одежда была пропитана кровью насквозь. Реджинальд был прав: «посредник» действительно поиздевался над Дигвидом.

– Когда я уходил, он был жив.

– Да, черт побери! Когда я здесь появился, он был жив, – бросил мне Реджинальд, все больше раздражаясь.

– Хотя бы расскажи, что́ тебе удалось из него вытянуть.

– Почти ничего. Он лишь бормотал, что сожалеет о случившемся, – сказал Реджинальд и опустил глаза.

Я сорвал досаду на стакане, поддев его мечом и забросив в очаг.

– И это все? Ни слова о ночи, когда на нас напали? Ни слова о причинах нападения? Никаких имен?

– Разуй глаза, Хэйтем! Думаешь, это я его убил? Думаешь, я проделал весь этот путь, бросив все дела, чтобы увидеть Дигвида при последнем издыхании? Я не меньше твоего хотел расспросить его! Как и тебе, он был нужен мне живым.

– Я что-то очень в этом сомневаюсь, – вырвалось у меня.

– Лучше расскажи, как тот беглец, – спросил Реджинальд, словно не слыша моих слов.

– Мертв.

Реджинальд наградил меня ироничным взглядом:

– Понимаю. А это чья вина?

Теперь была моя очередь пропустить слова собеседника мимо ушей.

– Убийца известен Брэддоку.

– Вот как? – тем же тоном воскликнул Реджинальд.

Я вытащил из кармана плаща скомканные бумажки солдатских формуляров:

– Взгляни. Мучитель Дигвида занимался вербовкой в армию и служил в Колдстримском полку под командованием Брэддока.

– Это, Хэйтем, еще ни о чем не говорит. Под командованием Брэддока служит полторы тысячи человек, многие из которых набраны из сельской местности. Наверняка у каждого в прошлом найдутся темные пятна, но едва ли Эдвард знает об этом.

– И все равно это не просто совпадение. Хозяин магазина говорил, что оба посетителя, разыскивающие Дигвида, были в мундирах британской армии. И всадник, которого мы видели, тоже был в армейском мундире. Думаю, он торопился в полк. За какой-то час он не мог уехать слишком далеко. Согласен? Я сумею его догнать. Ведь Брэддок сейчас в Нидерландах. И всадник явно спешил туда, к своему командиру.

– Прошу быть осторожнее с выводами, Хэйтем, – произнес Реджинальд. Его взгляд сделался стальным, в голосе зазвучал металл. – Эдвард – мой друг.

– А мне он никогда не нравился, – заявил я с дерзостью десятилетнего мальчишки.

– Фи! – поморщился Реджинальд. – Ты держишься за свои детские впечатления. В отличие от нянек и слуг, Эдвард отнесся к тебе без повышенного внимания, к которому ты успел привыкнуть. Ему было не до этого. Он делал все возможное, чтобы схватить убийц твоего отца. А твой отец, Хэйтем, всегда был достойным и преданным слугой ордена.

Я повернулся к Реджинальду, едва не спросив его: «Ордена ассасинов?» Вопрос был готов сорваться у меня с языка, но я удержался. Даже не знаю, что́ меня удержало. Интуиция… какое-то непонятное чувство. Трудно сказать наверняка, но что-то заставило меня утаить эту информацию от Реджинальда.

Однако мой учитель явно что-то почувствовал. Быть может, он даже уловил ложь в моих глазах.

– О чем успел сказать убийца? – допытывался Реджинальд. – Ты успел из него вытянуть хоть что-то, прежде чем он покинул наш грешный мир?

– Не больше, чем ты из Дигвида, – ответил я.

В углу хижины была небольшая плита, а возле нее, на чурбане, лежал остаток каравая хлеба. Я запихнул его в карман плаща.

– Что ты делаешь? – спросил Реджинальд.

– Запасаюсь провизией. Дигвиду она все равно уже ни к чему, а мне в дороге надо что-то есть.

В глиняной чаше лежали яблоки. Сгодятся на корм лошади.

– Черствый хлеб и несколько жалких яблок? Хэйтем, этого явно недостаточно. Разумнее было бы вернуться в Санкт-Петер за едой.

– Реджинальд, у меня нет времени. И потом, погоня будет недолгой. Этот человек уехал совсем недавно. Он и не подозревает о погоне. Если повезет, я поймаю его раньше, чем проголодаюсь.

– Хорошо. Провизию можно раздобыть и по пути. Я тебе помогу.

Я покачал головой и сказал, что поеду один. Раньше чем Реджинальд успел возразить, я вскочил на лошадь и двинулся в том направлении, куда ранее ускакал Остроухий. Я искренне рассчитывал быстро его догнать.

Увы, мои надежды не оправдались. Я гнал, не щадя лошади, но Остроухий как сквозь землю провалился. День незаметно сменился вечером. Стемнело. Ехать дальше было рискованно – я мог покалечить лошадь. К тому же она изрядно утомилась. С большой неохотой я устроил привал, чтобы дать ей отдохнуть.

Сейчас, когда я пишу эти строки, меня не перестает мучить вопрос: почему я отправился в погоню за Остроухим один? Все эти годы Реджинальд был мне как отец. Почему на сей раз я отказался от его помощи? И почему утаил от него то, что узнал про отца?

Кто из нас изменился? Я? Он? Или то, что так долго связывало нас?

К ночи заметно похолодало. Моя лошадь, не довольствуясь скудной травой, несколько раз подходила ко мне и терлась мордой, выпрашивая яблоко. Я решил дать имя преданному животному и назвал ее поэтому Попрошайкой. Сейчас Попрошайка, еще не зная, что у нее появилось имя, лежит неподалеку, закрыв глаза, а я пишу в свой дневник.

Я вспоминаю наш разговор с Реджинальдом. Он не ждал таких перемен во мне. Но справедливы ли его упреки в мой адрес?

15 июля 1747 г

Проснулся я рано, едва начало светать. Встав, присыпал землей догорающие угли костра и оседлал Попрошайку.

Погоня продолжалась. Я ехал, мысленно возвращаясь к событиям вчерашнего дня, оставившего много вопросов. Почему Остроухий и его сообщник решили разделиться? Намеревались ли они оба добраться до Республики Соединенных Провинций и примкнуть к армии Брэддока? Рассчитывал ли Остроухий на то, что сообщник его нагонит?

Я мог лишь строить предположения и надеяться, что вне зависимости от своих планов Остроухий вряд ли думал о погоне.

В таком случае куда он подевался? Почему я до сих пор его не догнал?

Я ехал быстро, но без лишней спешки. Я понимал: если я внезапно наткнусь на него, это будет иметь катастрофические последствия.

Проехав еще с три четверти часа, я обнаружил место привала Остроухого. Получается, я напрасно берег силы Попрошайки? Может, появись я здесь раньше, мне удалось бы застигнуть его врасплох? Я спешился и подошел к догорающему костру. Остроухий даже не потрудился затушить огонь и присыпать кострище землей. Попрошайка что-то унюхала. Присмотревшись, я увидел огрызок жареной колбаски. У меня заурчало в животе. Реджинальд был прав. Мой противник оказался запасливее меня, самонадеянно решившего, что мне хватит черствого хлеба и яблок. Я мысленно отругал себя за поспешность. Ведь можно же было позаимствовать седельную сумку сообщника Остроухого.

– Поехали дальше, Попрошайка, – сказал я лошади. – Поворачивайся, девочка моя.

Я ехал безостановочно весь день, опять не щадя свою новую подругу. Я пускал ее шагом, лишь когда вынимал подзорную трубу и осматривал горизонт, выискивая моего противника. Но он меня все время опережал. Можно и не говорить, сколь угнетающе это действовало на меня. Когда начало темнеть, я стал думать, не упустил ли его вообще. Единственное, что меня обнадеживало: я знал, куда он держит путь.

Мне не оставалось иного, как опять устроить привал, разжечь костер и дать отдых себе и Попрошайке. Только бы вообще не потерять его след!

Устроившись поудобнее, я принялся размышлять, почему до сих пор так и не сумел его нагнать?

16 июля 1747 г

1

Утром, едва я открыл глаза, у меня мелькнула догадка по поводу Остроухого. Он служил в армии Брэддока, которая сейчас действовала совместно с армией под командованием принца Оранского. Остроухий торопился вернуться в Республику Соединенных Провинций, и главной причиной его спешки была…

Самовольная отлучка. Остроухий рассчитывал оказаться в расположении своего полка раньше, чем его там хватятся.

Следовательно, никто из начальства не отправлял его в Шварцвальд, а потому Брэддок – старший его командир – ничего об этом не знал. Или же… вероятно, не знал.

Бедная Попрошайка! Я третий день подряд гнал ее, почти не давая отдыха. Усталость уже начала сказываться, как мы снова наткнулись на следы ночлега Остроухого. На сей раз я не стал спешиваться и разглядывать угли. Пришпорив Попрошайку, я погнал ее к вершине соседнего холма. Там я остановился, достал подзорную трубу и принялся медленно, квадрат за квадратом, изучать местность, пока не разглядел Остроухого. Даже в трубу он выглядел маленьким пятнышком, которое сейчас поднималось по склону дальнего холма. Пока я следил за ним, мой противник исчез среди деревьев.

В каком месте мы находились? В какой стране? Я не знал, пересекли ли мы границу Нидерландов. За эти два дня мне не встретилось ни души.

Похоже, скоро нашему уединению придет конец. Я пришпорил лошадь и минут через двадцать достиг кромки деревьев, за которыми скрылся Остроухий. Мой взгляд сразу же наткнулся на брошенную телегу. Неподалеку валялся труп лошади. Ее безжизненные глаза были густо облеплены копошащимися мухами. Испуганная Попрошайка даже встала на дыбы. Как и я, она привыкла к тишине, когда единственные звуки вокруг – ее пофыркивание и мое дыхание. Но здесь мы наткнулись за жуткое напоминание о войне. В Европе невозможно уехать далеко от войны. Рано или поздно обязательно увидишь ее следы.

Теперь мы ехали медленно, осторожно пробираясь среди кустов, которые могли оказаться не единственными преградами на пути. Чем дальше, тем чаще попадались искореженные деревья с почерневшей листвой, обломанными и раздавленными ветвями. Все указывало на то, что здесь происходило сражение. Стали попадаться тела убитых солдат с неестественно вывернутыми руками и ногами. Их глаза, которые было некому закрыть, продолжали смотреть в небо. Кровь и застывшая грязь делали убитых похожими друг на друга, и только островки мундиров, не затронутые коричнево-серой коркой, позволяли понять, кто перед тобой. У французов мундиры были белыми, у голландцев – голубыми. Между телами валялись поврежденные мушкеты, ломаные штыки и мечи. Все исправное оружие кто-то уже успел забрать.

Перелесок кончился, и я выехал на открытое пространство, которое и было полем сражения. Тел убитых прибавилось. По меркам войны это было даже не сражение, а стычка, и все равно складывалось ощущение, что и сейчас еще над полем реет смерть.

Давно ли здесь бились? Этого я не знал и мог лишь строить догадки. Судя по тому, что мародеры уже успели поживиться, то давно. А судя по неубранным трупам – не слишком. Похоже, где-то сутки назад. Такой вывод я сделал, основываясь на состоянии трупов и на завесе дыма, что продолжала висеть над этим пастбищем, словно утренний туман. В воздухе ощущался тяжелый и еще достаточно резкий запах пороховой гари.

Как всегда в местах сражений, земля была сильно истоптана множеством ног и копыт. Глинистая почва и близость грунтовых вод способствовали тому, что теперь под копытами Попрошайки оказалось чавкающее месиво, по которому она ступала с опаской и неохотой. Я решил свернуть в сторону и обогнуть поле по периметру. Попрошайка споткнулась и едва не сбросила меня в грязь. В этот момент я снова увидел Остроухого. Он находился возле противоположного края поля, примерно в километре от меня. Туман делал его фигуру едва различимой. Как и я, Остроухий с трудом пробирался по скользкому полю. Его лошадь, по-видимому, устала не меньше моей, поскольку он спешился и тащил ее под уздцы. Время от времени до меня долетали его проклятия.

Желая получше разглядеть своего давнего врага, я вытащил подзорную трубу. Мы с ним не виделись двенадцать лет. Тогда он был в маске. Сам не знаю почему, но я надеялся, что сама возможность увидеть его лицо мне что-то подскажет. Узнаю ли я его?

Нет. Я увидел всего лишь морщинистое, обветренное лицо и волосы, тронутые сединой. Похоже, Остроухий и его сообщник были одного возраста. Я смотрел на этого человека – забрызганного грязью, измотанного дальней дорогой – и… не узнавал его. Не было никакого озарения, и ничто не встало вдруг по своим местам. Просто человек, обыкновенный английский солдат, такой же, как его сообщник, которого я убил в Шварцвальде.

Он вытянул шею и тоже стал глядеть сквозь дымку на меня. Потом вынул из кармана мундира подзорную трубу. Некоторое время мы рассматривали друг друга через увеличительные стекла. Потом Остроухий вновь взял свою спутницу под уздцы и потащил дальше. Мое присутствие словно прибавило ему сил. Он дергал поводья, то и дело оборачиваясь и поглядывая в мою сторону.

А вот он меня узнал. Прекрасно. Попрошайка перестала спотыкаться. Я направил ее туда, где земля была потверже. Наше продвижение вперед возобновилось. Я все отчетливее видел Остроухого. Он морщился от натуги, заставляя свою лошадь перебирать ногами. Наконец до него дошло, что еще несколько минут – и я до него доберусь.

Остроухому не оставалось иного, как отшвырнуть поводья и броситься бежать. И тут, как назло, полоса сравнительно твердой земли кончилась. Шаги Попрошайки опять сделались неуверенными. Шепнув ей «спасибо», я выбрался из седла и тоже побежал.

Напряжение последних нескольких дней начало сказываться и на мне. Я вдруг почувствовал неимоверную усталость. Под сапогами чавкала глинистая жижа. Какой там бег! Это было больше похоже на переход реки вброд. Дыхание превратилось в пытку. Казалось, вместе с воздухом я вдыхаю песок. Не было мышцы, которая бы не болела, отказываясь двигаться дальше. Тело умоляло о пощаде и не хотело продолжать погоню. Оставалось лишь надеяться, что Остроухий находился в похожем состоянии. Единственное, что подхлестывало меня, заставляя перебирать ногами грязь и судорожно дышать, – это мысль о неумолимо сокращающемся расстоянии между мной и Остроухим.

Он оглянулся. Я был уже достаточно близко и видел его испуганные глаза. Сегодня он не мог спрятать лицо за маской. И сам тоже не мог спрятаться. Негде. Преодолевая боль и изможение, я улыбнулся ему, с трудом раздвинув потрескавшие губы.

Остроухий не останавливался. Я слышал его сопение. С небес заморосил дождь, усилив дымку и окрасив окружающий мир в серо-черные тона.

Обернувшись снова, Остроухий понял: скоро я все равно его догоню. Тогда он остановился и вытащил меч. Оружие он держал обеими руками, ссутулив плечи и тяжело дыша. Он выглядел еще более измученным, чем я. Почти три дня в седле, с короткими перерывами на сон. Словом, он был похож на человека, который ждал расправы над собой.

Но я ошибался. Это было очередной уловкой. Он заманивал меня, и я как последний дурак попался. Сделав еще шаг, я поскользнулся и упал. Земля ушла из-под ног, и я оказался в широком пруду, заполненном густой, почти неподвижной жижей. Я не мог пошевелиться.

«О боже!» – только и успел выдохнуть я и через мгновение застрял по колено в этом непонятном месиве. Одной рукой я упирался в «берег», где земля была несколько плотнее. Другая рука сжимала меч, который я старался ни в коем случае не опускать.

Я посмотрел на Остроухого. Настал его черед улыбаться. Приблизившись ко мне, он взмахнул мечом. Удар, в который он вложил остатки своих сил, получился неуклюжим. Сопя от напряжения, я парировал его. Звякнула сталь лезвий. Остроухий был вынужден отступить на пару шагов. Это стоило ему потери равновесия. Пока он силился устоять на ногах, я сумел вытащить одну ногу из жидкой грязи, оставив в жиже свой сапог. Мой белый чулок давно стал серым, но по сравнению с окружающей чернотой он выглядел просто белоснежным.

Видя, что он теряет преимущество, Остроухий снова ринулся вперед, намереваясь нанести мне колющий удар. Их было два, и оба я отразил. Звенела сталь, слышалось наше тяжелое сопение и стук дождя, который становился все сильнее. Я молчаливо поблагодарил Бога за то, что у моего противника кончились его трюки.

Но кончились ли? Остроухий сообразил: ему будет легче меня одолеть, если он зайдет со спины. Однако я разгадал его замысел и сумел ударить его мечом по колену, чуть выше сапога. Остроухий взвыл от боли и отскочил назад. Поливая меня руганью, он снова приблизился. Ненависть ко мне и досада, что ему не удается одержать легкую победу, придали ему сил. Замахнувшись, он здоровой ногой попытался ударить меня в лицо.

Я перехватил его ногу и дернул со всей силы.

Остроухий повалился физиономией в грязь. Он хотел было перевернуться на спину, но его движения не отличались проворством. Скорее всего, из-за боли. Я ударил его мечом в бедро, пробив насквозь. Теперь Остроухий был пригвожден к земле. Эфес меча помог мне выбраться из этого болота. Ухватившись за него, как за посох, я высвободил вторую ногу, вновь пожертвовав сапогом.

Остроухий вопил и извивался, но мой кинжал держал его, словно букашку на булавке. Пытаясь выбраться из этого странного пруда, я придавил Остроухого своим телом, добавив ему боли. Он кричал во все горло. Выпученные глаза были готовы вылезти из орбит. Меж тем он еще ухитрялся размахивать мечом, тогда как я оставался безоружен. Единственное, что я мог сделать, – это плюхнуться на Остроухого, заставив его выронить меч. Однако лезвие успело слегка чиркнуть мне по шее. Кожа сразу почувствовала теплую кровь.

Мои руки потянулись к его рукам. Теперь каждый из нас пытался завладеть мечом. Пыхтя и бормоча ругательства, мы сражались за него не на жизнь, а на смерть. И вдруг где-то неподалеку послышался звук шагов. К нам кто-то приближался. Потом я услышал голоса, разговаривающие по-голландски. Только этих чертовых голландцев нам не хватало!

– Нет, – произнес голос, оказавшийся моим.

Должно быть, Остроухий тоже услышал шаги и голоса.

– Ты опоздал, Кенуэй, – язвительно бросил он мне.

Сапоги, хлюпающие по грязи. Дождь. Мои крики: «Нет, нет, нет!» И голос, грубо потребовавший по-английски:

– Эй, ты! Хватит кулаками махать.

Я отлепился от своего противника. Мой кулак с досады ударил по глинистой жиже. Остроухий хрипло хохотал. Не обращая внимания на его смех, я встал и увидел солдат, появившихся из-за стены тумана и дождя. Попытавшись вытянуться во весь рост, я сказал:

– Меня зовут Хэйтем Кенуэй. Я – помощник подполковника Эдварда Брэддока. Этот человек – преступник, и я требую отдать его в мое распоряжение.

В ответ я снова услышал смех, только вряд ли это был смех Остроухого, все еще пригвожденного моим мечом к земле. Похоже, смеялись солдаты второго небольшого отряда, появившиеся здесь, словно призраки. С ними был их командир. Вначале я увидел его усы, затем – мокрый и грязный двубортный мундир с таким же мокрым галуном, когда-то имевшим золотистый цвет. У меня перед глазами что-то мелькнуло. Я успел понять, что он ударил меня эфесом меча, и потерял сознание.

2

Пленных не казнят, пока они находятся без сознания. Это было бы бесчестно. Бесчестно даже для армии под командованием подполковника Эдварда Брэддока.

Я очнулся от холодной воды, которую плеснули мне в лицо. А может, мне просто дали пощечину и я принял за воду чью-то холодную ладонь? Приведенный в чувство столь грубым образом, я не сразу вспомнил, кто я и где нахожусь…

Еще больше меня удивила петля на шее. Как это понимать?

И почему мои руки заломлены за спину и связаны?

Я стоял на правом краю помоста. Слева от меня стояли еще четверо. Каждый – с петлей на шее. Пока я смотрел, того, кто находился на левом краю, повесили. Он задергался всем телом и засучил ногами, уже не достававшими до досок помоста.

Шумные вздохи свидетельствовали о том, что у нас есть зрители. Мы находились не на бывшем поле сражения, а на другом, поменьше того. Зрители были в мундирах английской армии. Шапки из медвежьего меха указывали на их принадлежность к Колдстримскому гвардейскому полку. Лица гвардейцев были пепельно-серыми. Я понял: их согнали сюда насильно, заставив смотреть на казнь. Бедняга, которого успели вздернуть, был еще жив, но стремительно терял силы. Он широко раскрыл рот, высунув искусанный, окровавленный язык. Его челюсти двигались. Он пытался втянуть в себя хотя бы немного воздуха.

Повешенный из последних сил дергался и дрыгал ногами, сотрясая балку эшафота. Нас лишили такой привилегии, как индивидуальные виселицы, привязав петли к общей балке, что тянулась у нас над головой. Подняв глаза, я увидел свою петлю. Посмотрев вниз, я увидел щербатую табуретку и ноги без сапог, в замызганных белых чулках.

Зрители затихли. Умирающий тихо стонал, поскрипывая веревкой. Балка тоже скрипела, жалуясь на свою участь.

– Вот что ждет каждого вора! – пронзительным голосом выкрикнул палач, указав на первого повешенного.

Зрители молчали. Палач встал напротив второго и снова обратился к затихшей толпе:

– На конце этой петли тебя ждет встреча с Создателем. По приказу подполковника Брэддока.

– Я знаком с Брэддоком! – неожиданно для себя крикнул я. – Где он? Позовите его сюда!

– Пасть закрой! – рявкнул палач и подозвал к себе помощника.

Тот, подойдя ко мне справа, отвесил вторую пощечину – теперь уже чтобы я замолчал.

Я наградил его рычанием и дернул руками, пытаясь разорвать сковывающую их веревку. Это было больше демонстрацией протеста. Я понимал, что стою на шаткой табуретке. Одно неверное движение, и я с нее свалюсь.

– Мое имя – Хэйтем Кенуэй! – выкрикнул я.

Веревка еще сильнее врезалась мне в шею.

– Тебе сказано: пасть закрой! – вторично потребовал палач.

Его помощник снова меня ударил, причем настолько сильно, что я едва не загремел с табуретки. Только сейчас я обратил внимание на своего соседа по виселице. Им был не кто иной, как Остроухий. Повязка на его бедре потемнела от крови. Он хмуро поглядел на меня из-под набрякших век и кисло улыбнулся.

Палач тем временем остановился перед вторым кандидатом на повешение.

– А вот этот – дезертир, – все тем же отвратительным голосом возвестил палач. – Дрожа за свою шкуру, он бежал с поля боя. Пусть умирают другие. Такие, как вы. Слышите? Он бросил вас на погибель. Скажите, какого наказания заслуживает эта трусливая тварь?

– Повесить его, – без особого энтузиазма отозвались несколько голосов.

– Как скажете, – ехидно усмехнулся палач.

Зайдя со спины, палач ногой толкнул приговоренного в поясницу, явно наслаждаясь отвращением, выступившим на лицах зрителей.

Усилием воли я подавил боль от удара помощника палача и продолжал сражаться за свою жизнь. Палач остановился перед третьим приговоренным, задав зрителям тот же вопрос и получив тот же «правильный» ответ. Чувствовалось, солдаты были не настолько кровожадны, чтобы радоваться смерти своих проштрафившихся товарищей. Балка снова заскрипела, теперь уже громче, выдерживая тяжесть троих повешенных. Я задрал голову. Там, где балка примыкала к опорному столбу, мелькнул просвет и тотчас же закрылся. Балка оказалась крепче, чем я думал.

Палач остановился перед Остроухим:

– А вот этот молодец решил попутешествовать. Так сказать, проветриться. И знаете, куда его понесло? Аж в немецкие земли. В Шварцвальд. Погулял он там и решил, что вернется незамеченным, да не тут-то было. Как нам его вознаградить за самовольную отлучку?

– Повесить, – вяло отозвались из толпы.

– Вы считаете, что он заслуживает смерти? – спросил палач, норовя разжечь толпу.

– Да.

Но толпа не была единой в своем мнении. Кто-то качал головой, явно не считая, что самовольная отлучка должна караться смертью. Иные прикладывались к кожаным фляжкам и выглядели немного счастливее остальных, как будто их подкупили этой выпивкой. Не был ли подкуп и причиной какого-то странного ступора Остроухого? Он продолжал улыбаться. И даже когда палач поставил ногу на край табуретки, приготовившись его столкнуть, улыбка не сползла с лица Остроухого.

– Пора вздернуть дезертира! – прокричал палач, толкая табурет.

– Нет! – одновременно с ним завопил я, отчаянно пытаясь порвать веревки на руках. – Нет! Его надо оставить в живых! Где Брэддок? Где подполковник Брэддок?

Перед моими глазами снова замаячил помощник палача. Он улыбался в колючую бороду, показывая почти беззубый рот.

– Ты слышал, что тебе начальство сказало? Пасть закрыть тебе велено.

Помощник отвел кулак, готовясь снова меня ударить. Но не ударил. Я сам отшвырнул ногами табуретку, обвил ногами шею помощника, скрестил лодыжки и надавил.

Он истошно закричал. Я надавил сильнее. Вопли помощника стали захлебываться. Лицо стремительно багровело. Его руки потянулись к моим лодыжкам, пытаясь их развести. Я вихлял из стороны в сторону, будто собака, намертво впившаяся в свою добычу. Я почти опрокинул его, напрягая мышцы ног и бедер. Одновременно я старался ослабить веревку у себя на шее. Рядом в петле, с высунутым языком, бился Остроухий. Его мутные глаза выпучились, словно что-то давило на его череп изнутри, угрожая расколоть.

Палач находился на другом краю помоста. Он дергал повешенных за ноги, проверяя, действительно ли они мертвы. Шум и вопли подручного заставили палача обернуться. После секундной задержки он бросился на помощь своему помощнику, сыпля проклятиями и на ходу хватаясь за меч.

Кряхтя от натуги, я сумел повернуться, потянув за собой и помощника палача. Уж не знаю, помогали ли мне Небеса, но я сумел на удивление точно выбрать момент. Палач с разбегу влетел в своего помощника. Удар был сильным и достиг своей цели: палач, словно набитый мешок, повалился с помоста на землю.

Оцепеневшие зрители стояли, открыв рот. Никто даже не пытался вмешаться.

Я еще сильнее сдавил помощнику шею. Мои усилия были вознаграждены. Я услышал хруст шейных позвонков. Из его носа хлынула кровь. Пальцы, державшие мои лодыжки, ослабели и стали разжиматься. И вновь, превозмогая боль перенапряженных мышц, я заставил свое туловище повернуться. Я перевернул помощника на другую сторону и ударил его телом по эшафоту.

По качающемуся, скрипящему, готовому обломиться эшафоту.

Эшафот заскрипел еще сильнее. Из последних сил (их у меня и в самом деле больше не было) я осуществил свой финальный маневр. Если бы он не удался, некому сейчас было бы писать эти строки. Еще раз тело помощника послужило мне тараном. Я ударил по опорному столбу, и тот треснул. У меня перед глазами сгущалась тьма. Такая же тьма окутала мой разум. Потом я вдруг почувствовал, как давление на шею ослабло. Опорный столб с треском обломился. Балка вместе с повешенными опрокинулась, а через мгновение рухнул и сам помост, доски которого не выдержали внезапного груза тел и обломков виселицы. Он рухнул с оглушительным треском, рассыпая вокруг дождь щепок.

«Пусть только он останется жив», – прежде чем потерять сознание, успел подумать я. Это было моей последней мыслью и стало первыми словами, которые я произнес, придя в себя:

– Он жив?

3

– О ком вы спрашиваете? – осведомился врач.

У него были густые усы. Судя по манере говорить, он был более знатного происхождения, чем большинство тех, кто его окружал.

– Тот, остроухий.

Я попытался встать, но тут же почувствовал у себя на груди ладонь врача. Он деликатно вернул меня в лежачее положение.

– Боюсь, молодой человек, я не имею даже отдаленного представления, о ком вы говорите, – весьма добродушно ответил врач. – Я слышал, что вы знакомы с подполковником. Возможно, он сможет ответить на все ваши вопросы, когда прибудет утром.

И вот, сидя в палате, я записываю события минувших дней и жду встречи с Брэддоком…

17 июля 1747 г

Он выглядел больше и умнее своих людей, сообразно занимаемому им чину. Он был в довольно высоких – до колена – черных, безупречно начищенных сапогах. Поверх темного, застегнутого на все пуговицы мундира на нем был надет сюртук с белой окантовкой. На шее красовался белый шарф. На широком поясе из коричневой кожи висел меч.

Волосы подполковника были зачесаны назад и стянуты черной лентой. Сняв треуголку, он бросил ее на столик возле моей койки, упер руки в бока и посмотрел на меня пристальным бесцветным взглядом, так хорошо знакомым мне.

– Кенуэй… – только и сказал он. – Реджинальд не извещал меня о вашем прибытии.

– Это было спонтанным решением, Эдвард.

Я вдруг снова почувствовал себя испуганным мальчишкой в присутствии этого рослого командира.

– Понятно, – пробормотал он. – Стало быть, ты решил вот так вдруг заскочить ко мне?

– Давно я здесь? – спросил я, не обращая внимания на его сарказм. – Сколько дней прошло?

– Три, – ответил Брэддок. – Доктор Теннант опасался, что у тебя может начаться лихорадка. По его мнению, человек с более слабым здоровьем непременно оказался бы ее жертвой. Ты счастливчик, Кенуэй, раз остался в живых. Не каждому удается ускользнуть сначала от виселицы, а потом от лихорадки. Тебе повезло, что мне доложили о некоем приговоренном к повешению, который утверждал, будто знает меня, и настаивал на встрече со мной. Иначе этого разговора попросту не было бы. Как ты смог убедиться, мы не церемонимся с нарушителями дисциплины.

Я потрогал повязку. Веревка успела до крови натереть мне шею.

– Да, Эдвард, я собственными глазами видел, как вы обращаетесь с вашими людьми.

Брэддок вздохнул и подал знак доктору Теннанту, показывая, что тот здесь лишний. Врач молча удалился, закрыв за собой полог палатки. Подполковник плюхнулся на походный стул, уперев одну ногу в койку, словно собирался согнать меня с жесткого ложа.

– Это не мои люди, Кенуэй. Это преступники. Тебя нам передали нидерландцы вместе с дезертиром. Тот со своим дружком покинул расположение полка. Естественно, тебя и приняли за его дружка.

– Что с ним, Эдвард? Как обошлись с тем человеком?

– Это о нем ты без конца расспрашивал? Доктор Теннант говорит, что тот человек почему-то тебя очень интересует. Ты назвал его… «остроухим»? – с нескрываемой издевкой спросил Брэддок.

– Тот человек, Эдвард… я видел его в ночь вторжения в наш дом. Он – один из тех, кого мы безуспешно разыскиваем вот уже двенадцать лет. – Первоначальная робость прошла. Я пристально и довольно жестко посмотрел на Брэддока. – Я никак не ожидал, что он служит в вашей армии.

– Да, в моей армии. И что такого?

– Вы считаете это случайным совпадением?

Вероятно, лицо Брэддока не знало других состояний, кроме хмурого. Но сейчас оно было просто сумрачным.

– Кенуэй, ты давно уже не десятилетний мальчишка. Так оставь при себе свои догадки и домыслы и расскажи о том, что на самом деле у тебя на уме. Кстати, а где сейчас Реджинальд?

– Мы расстались с ним в Шварцвальде. Не сомневаюсь, что он уже на полпути домой.

– Торопится домой, чтобы снова углубиться в мифы и сказки? – В глазах подполковника сверкнуло презрение.

От этого мне вдруг захотелось принять сторону Реджинальда и защищать его изыскания, хотя они и меня не восторгали.

– Реджинальд считает, что, если мы сумеем открыть тайны хранилища, орден станет могущественнее, чем он был в эпоху священных войн, а может, и того больше. Тогда власть ордена утвердится окончательно.

Теперь в глазах Брэддока читалась брезгливость. Чувствовалось, он не впервые слышал подобные слова и они его утомляли.

– Если ты всерьез в это веришь, тогда ты такой же глупый идеалист, как Реджинальд. Чтобы убедить людей в правоте нашего дела, нам не нужны ни магия, ни прочие ухищрения. Нам нужна стальная воля и сила оружия.

– Но почему бы не использовать весь арсенал? – возразил я.

– Потому что направление, по которому упрямо идет Реджинальд, – это напрасная трата времени, – наклоняясь ко мне, ответил Брэддок.

Я выдержал его взгляд.

– Возможно, вы и правы, Эдвард. Но я сомневаюсь, что казнями можно завоевать сердца и умы людей.

– Еще раз повторяю: мы казним мразь. Подонков.

– Так его все-таки повесили?

– Твоего приятеля с… прости, как там? С «заостренными ушами»?

– Ваши насмешки, Эдвард, для меня ничего не значат. Равно как и ваше уважение. Можете думать, что вы терпите меня только из-за Реджинальда. Смею вас уверить: это чувство взаимное. А теперь скажите: тот остроухий человек – он мертв?

– Он умер на эшафоте, Кенуэй. Смертью, которую заслужил.

Я закрыл глаза и на мгновение не чувствовал ничего, кроме… чего? Собственной злости, сдобренной горем и досадой и приправленной сомнениями и недоверием? Мне мешала нога Брэддока, покушавшаяся на мою койку. Я жалел, что не могу схватить меч и навсегда избавить себя от этого человека.

Однако подобные мысли и желания были как раз в духе Брэддока. Я не мог двигаться его путем. Это означало бы стать таким, как он.

– Значит, в ту ночь он был в вашем доме? – спросил Брэддок.

Мне показалось или в его тоне сквозила насмешка?

– Он был одним из убийц твоего отца. И все это время он находился в рядах нашей армии, а мы и не знали. Горькая ирония. Не правда ли, Хэйтем?

– В самом деле. Ирония или… совпадение.

– Советую выбирать выражения, молодой человек. Рядом нет Реджинальда, который вовремя приструнит и не даст наделать глупостей.

– Как его звали?

– Как и сотен солдат в моей армии, его звали Томом Смитом. Точнее, Томом Смитом из деревни. Это все, что мы знаем о нем и подобных ему. Думаешь, они полны рвения сражаться во славу Англии? Как бы не так! Они сбегают в армию. От суда магистратов. Из-за дуэли, на которой убили сына своего помещика. Из-за того, что лишили невинности помещичью дочку или даже покувыркались с его женой и были застуканы. Разве кто-то скажет нам правду? Да мы и не задаем им вопросов. Если ты спросишь, удивляет ли меня, что человек, которого мы так долго разыскивали, все это время находился под самым моим носом, я отвечу: нет, не удивляет.

– А вдруг у него в армии были сообщники? Или друзья? Словом, кто-то, с кем бы я мог поговорить.

Брэддок медленно убрал ногу с койки.

– Будучи моим собратом по ордену, ты можешь рассчитывать на мое гостеприимство. Разумеется, ты волен заниматься собственным расследованием. Я надеюсь, что в ответ и я могу рассчитывать на твою помощь в некоторых наших делах.

– И что это за дела? – спросил я.

– Французы осадили крепость в Берген-оп-Зоме. Внутри крепости – наши союзники: голландцы, австрийцы, немцы из Ганновера и Гессена и, конечно же, англичане. Французы окружили крепость кольцом траншей, а сейчас прокладывают второе кольцо. Вскоре они начнут обстрел. Они попытаются взять крепость еще до начала дождей. Французы считают, что это откроет им дорогу в Нидерланды. По мнению союзников, крепость нужно удержать любой ценой. Нам нужен каждый, кто умеет сражаться. Теперь ты понимаешь, почему мы нетерпимы к дезертирам. Есть ли в тебе, Кенуэй, решимость примкнуть к битве, или ты настолько поглощен местью, что уже не в состоянии нам помочь?

Часть III

1753 г

Шесть лет спустя

7 июня 1753 г

1

– У меня есть для тебя дело, – сказал Реджинальд.

Я ожидал услышать от него нечто подобное. Мы не виделись долгих шесть лет. Я чувствовал: он предложил встретиться отнюдь не ради болтовни о пустяках. Уж не знаю, случайно или нет местом встречи он выбрал «Шоколадный дом Уайта». Только в этот раз я пил не горячий шоколад, а эль, как взрослый мужчина. Его нам подавала внимательная официантка (естественно, ее большая грудь, частично выпирающая из выреза платья, не осталась незамеченной). Едва наши кружки пустели, она тут же приносила новые порции.

Слева от нас расположилась шумная компания завсегдатаев заведения. Они просиживали здесь целыми днями, играя в кости. Этим они занимались и сейчас. Остальных посетителей можно было пересчитать по пальцам.

Я видел Реджинальда впервые после нашего спешного расставания в Шварцвальде. За это время произошло немало событий. Я поступил в Колдстримский полк и служил под командованием Брэддока. Понюхал пороха, отгоняя французов от Берген-оп-Зома. Через год война закончилась подписанием Ахенского мирного договора. Я остался в полку и участвовал еще в нескольких кампаниях, направленных на поддержание мира. Ратные дела не позволяли мне встретиться с Реджинальдом. Но мы переписывались. Письма от него приходили либо из Лондона, либо из французского замка в лесу Ландов. Сознавая, что мои письма перед отправкой проходят цензуру, я избегал писать напрямую, ограничиваясь намеками и иносказаниями. Я с нетерпением ждал момента, когда смогу увидеться с Реджинальдом и наконец-то обсудить с ним все свои страхи.

Вернувшись в Лондон, я снова обосновался в нашем старом доме на площади Королевы Анны. Но встретиться с Реджинальдом оказалось не так-то просто. Мне отвечали, что он очень занят. Основными спутниками Берча были книги и некто Джон Харрисон – тамплиер, не менее, чем Реджинальд, одержимый развалинами древних храмов, хранилищами и призрачными существами из прошлого.

– А ты помнишь, как мы собирались здесь почти двадцать лет назад и праздновали мой восьмой день рождения? – спросил я. Меня вовсе не тянуло на воспоминания. Просто хотелось отсрочить момент, когда я узнаю о том, кого мне предстояло убить. – А что было потом, на улице, ты помнишь? Один горячий ухажер хотел было свершить правосудие над уличным бродягой.

Реджинальд кивнул:

– Людям свойственно меняться, Хэйтем.

– Согласен. Ты изменился. Теперь тебя поглощают изыскания по части Первой цивилизации.

– Хэйтем, я совсем близок, – оживился Реджинальд.

Вид у него был довольно утомленный.

– Так тебе все-таки удалось расшифровать дневник Ведомира?

– Увы, нет, – сразу помрачнел Реджинальд. – И отнюдь не из-за недостатка усердия. Правильнее сказать, пока не удалось. Знаешь, кто помогает мне в расшифровке? Ты не поверишь. Некая итальянка. Пособница ассасинов, между прочим. Мы привезли ее в наш французский замок, в лесную глушь. Но эта дама утверждает, что ей в работе нужна помощь сына, а сын у нее пропал несколько лет назад. Лично я сомневаюсь в ее словах. Если бы синьора пожелала, она бы и одна справилась с расшифровкой дневника. Думаю, она просто хочет с нашей помощью разыскать своего отпрыска. Она согласилась взяться за работу при условии, что мы найдем его. И мы наконец его нашли.

– И где же?

– Там, куда ты вскоре за ним отправишься. На Корсике.

Итак, я ошибся в своих предположениях. На сей раз – никаких убийств. Меня ожидала роль няньки. Должно быть, эти мысли отразились на моем лице.

– Что? – спросил Реджинальд. – Считаешь такое поручение ниже своего достоинства? Как раз наоборот, Хэйтем. Это задание – самое важное из всех, какие я тебе когда-либо давал.

– Нет, Реджинальд, – вздохнул я. – Это ты считаешь его самым важным, поскольку таков ход твоих мыслей.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Твоя заинтересованность в расшифровке дневника, а теперь и в сопутствующих обстоятельствах, означает, что все прочие дела выпали из круга твоего внимания. Возможно, ты даже не заметил, как перестал ими управлять…

– О каких делах ты говоришь? – недоумевал Реджинальд.

– Об Эдварде Брэддоке.

– Вот оно что, – удивленно произнес Реджинальд. – Ты хочешь что-то сообщить мне о нем? То, что ты не решался доверить письмам?

Я махнул грудастой официантке, чтобы принесла нам еще эля. Просьба была немедленно выполнена. Официантка с улыбкой поставила перед нами пенящиеся кружки и удалилась, покачивая бедрами.

– Что тебе известно от самого Брэддока о его действиях за последние годы? – спросил я Реджинальда.

– Вести от него были весьма скудными. За эти шесть лет мы виделись всего один раз. Наша переписка становилась все более нерегулярной. Брэддок не одобряет моего интереса к Тем, Кто Пришел Раньше и, в отличие от тебя, этого не скрывает. Похоже, мы с ним существенно расходимся во мнениях о том, как наилучшим образом распространять учение тамплиеров. Неудивительно, что я почти ничего о нем не знаю. Но если бы захотел узнать об Эдварде побольше, я бы расспросил того, кто сражался с ним бок о бок. И кто был бы этим человеком, как ты думаешь?

Последнюю фразу Реджинальд произнес с заметным сарказмом.

– Ха, от меня тут толку мало, – вырвалось у меня. – Ты прекрасно знаешь: когда дело касается Брэддока, я не могу быть беспристрастным наблюдателем. Мне он и раньше не нравился, а теперь он мне просто противен. Я не могу поделиться с тобой объективными наблюдениями. Могу лишь высказать свое мнение: он превратился в тирана.

– В чем это проявляется?

– Преимущественно в жестоком обращении со своими солдатами. И не только с ними. С теми, кто вообще ни в чем не виноват, а попался ему под горячую руку. Впервые я увидел это в Нидерландах.

– Как Эдвард обращается с солдатами – это его дело, – пожал плечами Реджинальд. – Хэйтем, ты не хуже меня знаешь: солдатам нужна дисциплина. Не будет дисциплины – армия превратится в сброд.

Я покачал головой:

– Могу рассказать тебе один случай. Это было в последний день осады.

– Что ж, расскажи, – согласился Реджинальд, откинувшись на спинку стула.

– Мы отступали. Голландские солдаты потрясали кулаками и проклинали короля Георга за то, что не отправил побольше англичан на защиту крепости. Почему этого не случилось, я не знаю. Изменило бы это ход войны – мне тоже неизвестно. Мы сидели внутри пятиугольника крепости, и сомневаюсь, чтобы хоть кто-то из нас представлял, как противостоять натиску французов. Они напирали с неутомимой жестокостью, но мы постепенно притерпелись.

Брэддок был прав. Французы окружили крепость двойным кольцом траншей и начали обстрел города, подвигаясь все ближе к крепостным стенам. К сентябрю они заложили в траншеи мины и подорвали. Это и помогло им прорваться.

Мы несколько раз предпринимали вылазки, стремясь прорвать их осаду, но все наши попытки успеха не имели. Наконец восемнадцатого сентября французы прорвались в крепость. Время было раннее – четыре часа утра, если мне не изменяет память. Они захватили союзников, пока те спали. Французы принялись истреблять гарнизон. Мы знали: через какое-то время французские солдаты распояшутся и начнут бесчинствовать в городе, грабя и убивая каждого, кто окажет им хотя бы малейшее сопротивление. У Эдварда в порту стоял наготове корабль. Он давно решил: если вдруг французы прорвутся в крепость и придется спешно отступать, ему будет на чем вывезти своих солдат. И вот такой день наступил.

Так я с отрядом оказался в порту. Мы следили за погрузкой на корабль солдат, имущества и продовольствия, которое удалось вывезти из крепости. Часть наших поднялась на портовые стены – отгонять французских мародеров, если те вздумают сунуться в порт. Мы с Эдвардом стояли на сходнях, наблюдая за погрузкой. К началу осады крепости Берген-оп-Зом там находилось тысяча четыреста английских солдат. За месяцы сражений их число уменьшилось наполовину. То есть свободные места на корабле имелись. Не скажу, что много. Их бы не хватило, чтобы эвакуировать из крепости всех. Однако места были. – Я посмотрел на Реджинальда. – Мы могли бы их взять.

– Кого «их»?

Прежде чем ответить, я надолго припал к кружке.

– В порту к нам подошла одна семья, в том числе полупарализованный старик и маленькие дети. Молодой парень спросил, найдется ли у нас для них место. Я кивнул, поскольку не видел причин отказывать этим людям. Однако Эдвард велел им не путаться под ногами и крикнул нашим солдатам, чтобы поторапливались. Парень был удивлен не меньше моего. Я хотел узнать у Брэддока, чем продиктован его отказ, однако молодой человек меня опередил. Он что-то сказал Брэддоку. Что – я тогда не расслышал.

Позже Брэддок сказал мне, что парень назвал его трусом. Едва ли это было таким уж тяжким оскорблением. И конечно же, не заслуживало чудовищных ответных действий Брэддока. Выхватив меч, Эдвард убил парня на месте.

Брэддока почти всегда окружало несколько человек, наиболее близких к нему. Среди них были некто Слейтер – палач – и подручный палача. Новый. Прежнего я убил, когда спасался от виселицы. Пожалуй, этих двоих можно было бы назвать телохранителями. Они были намного ближе к Брэддоку, чем я. Не знаю, прислушивался ли он к ним, но они служили ему с собачьей преданностью, готовые защищать его везде и всюду… Так вот, едва парень, убитый Брэддоком, упал, цепные псы Эдварда бросились к оторопевшей семье. Реджинальд, самое ужасное, что Брэддок не только их не осадил, но и сам присоединился к ним. Они убили старика, мужчину, старуху, молодую женщину, не пощадив даже детей! Одному было года три, второго мать держала на руках… – Я стиснул зубы, вновь переживая те события. – Реджинальд, это была самая жуткая бойня за всю историю моей службы у Брэддока. А уж поверь мне, я вдоволь навидался жестокостей войны.

– Понимаю, – кивнул он. – И это ожесточило твое сердце против Брэддока.

– А как могло быть иначе? – спросил я, поражаясь невозмутимости Реджинальда. – Мы все в какой-то мере солдаты, но мы не варвары.

– Понимаю… Понимаю…

– Понимаешь? Ты согласен, что Брэддок стал неуправляемым?

– Спокойнее, Хэйтем. Что значит «неуправляемым»? Внезапная вспышка ярости, приведшая к трагедии, – это одно. А «неуправляемый» – нечто другое. У Брэддока могли сдать нервы.

– Он обращается со своими людьми как с рабами!

– Ну и что? – искренне удивился Реджинальд. – Это английские солдаты, с ними не следует обращаться как-то иначе.

– Мне думается, Брэддок отходит от наших принципов. Люди, которые служат под его началом, – не тамплиеры. Они добровольно вступили в армию.

Реджинальд кивнул:

– А те двое, на которых мы наткнулись в Шварцвальде. Они тоже входили в число приближенных Брэддока?

Я посмотрел на него и, стараясь ничем себя не выдать, солгал:

– Не знаю.

Возникла долгая пауза. Стараясь не встречаться с ним глазами, я неторопливо пил эль и делал вид, будто любуюсь прелестями официантки. Я был даже рад, когда Реджинальд сменил тему разговора. Подавшись вперед, он вполголоса заговорил о подробностях моего скорого отъезда на Корсику.

2

Выйдя из «Шоколадного дома Уайта», мы с Реджинальдом простились. Каждый сел в свою карету. Когда моя отъехала на достаточное расстояние, я постучал в потолок. Мой кучер спрыгнул на землю. Оглядевшись по сторонам и убедившись, что никто за ним не следит, он быстро открыл дверцу, юркнул внутрь и сел напротив меня, положив рядом свою шляпу. Его светлые глаза смотрели с любопытством, ожидая моего рассказа.

– Какие новости, мастер Хэйтем? – спросил он.

Мельком взглянув на кучера, я повернулся к окошку.

– Сегодня вечером я отплываю в путешествие. Сейчас мы заедем домой. Я соберу вещи, а потом отправимся в гавань. Надеюсь, ты не против.

Кучер снял воображаемую шляпу:

– К вашим услугам, мистер Кенуэй, сэр. Я как-то уже и привык к этим кучерским развлечениям. Конечно, приходится подолгу стоять и ждать. Это малость утомляет, зато никакие французы на тебя не кричат, да и свои офицеры тоже. Никакой прыщ меня не понукает. Вот за это я и люблю кучерское ремесло.

Временами я уставал от его болтовни.

– Я это уже слышал, Холден, – сказал я и нахмурил брови, рассчитывая, что он замолчит.

В другое время он бы продолжил свой монолог, однако сейчас его снедало любопытство.

– Сэр, вам удалось что-нибудь разузнать?

– Увы, ничего определенного.

Я смотрел в окошко кареты. Меня обуревали сомнения, одолевало чувство вины и даже сознание собственного вероломства. Я не знал, кому теперь могу по-настоящему доверять и кому оставаться верным.

По странной иронии судьбы человеком, которому я больше всего доверял, был этот болтун Холден.

Мы встретились с ним в Нидерландах, в полку Брэддока. Эдвард сдержал свое слово и позволил мне заводить разговоры с его солдатами и спрашивать, знал ли кто-то из них «Тома Смита», окончившего жизнь на виселице. Мои усилия оказались бесплодными, чему я ничуть не удивился. Все, к кому я обращался, вообще не знали этого Смита, если Остроухий действительно носил такую фамилию. Но как-то поздним вечером полог моей палатки зашуршал, и у меня на пороге появился незваный гость.

Мы с ним были близки по возрасту. На вид я бы дал этому человеку лет двадцать семь или двадцать восемь. У него были короткие рыжеватые волосы и улыбка мальчишки-сорванца. Джим Холден – уроженец Лондона и славный малый, искавший справедливости. Его брата повесили вместе с Остроухим за кражу жаркого. За это ему в худшем случае должна была бы грозить порка. Однако его повесили. Как я потом понял, главная ошибка брата Холдена заключалась не в самой краже еды, а в том, что он стащил ее у одного из приближенных Брэддока.

По словам Холдена, полуторатысячный Колдстримский гвардейский полк состоял по большей части из солдат английской армии, таких как он. Однако были и другие люди, лично отобранные Брэддоком. В их число входили Слейтер с помощником и, скорее всего, двое тех, кто «самовольно» отправился в Шварцвальд. Это меня не на шутку встревожило.

Никто из окружения Брэддока не носил колец ордена. Это были просто громилы и душители. Мне не давал покоя вопрос: почему Брэддок окружил себя подонками, а не рыцарями-тамплиерами? Чем больше времени я проводил с Брэддоком, тем сильнее убеждался в правильности своей догадки. Брэддок постепенно отдалялся от ордена.

Я взглянул на притихшего Холдена. Тогда я ему не поверил и стал возражать. Но ведь он сумел увидеть гниль в самой сердцевине полка Брэддока. Он хотел отомстить за брата. Все мои возражения ничуть не поколебали уверенности Холдена в правоте своих слов. Он намеревался мне помочь, совсем не заботясь, как я к этому отнесусь.

Я согласился, но при одном условии: его помощь должна оставаться тайной. Я рассчитывал провести тех, кто всегда почему-то оказывался на шаг впереди меня. Со стороны все должно было выглядеть так, словно я отказался от дальнейших поисков убийц моего отца. Тогда они успокоятся и чем-то себя выдадут.

Когда мы покинули Нидерланды, Джим Холден взял на себя роль моего лакея и кучера. Эта роль не вызывала никаких подозрений со стороны внешнего мира. Вид у него был вполне кучерский. Никто не знал, что Холден по моему поручению занимается сбором информации. Этого не знал даже Реджинальд.

Правильнее сказать, в особенности Реджинальд.

Холден увидел, как чувство вины разлилось по моему лицу.

– Сэр, не терзайтесь. Вы вовсе не соврали мистеру Берчу. Вы рассказали ему не все – так же, как и он вам в свое время. Вам хочется убедиться, что мистер Берч ни в чем таком не замешан. Уверен, так оно и окажется. Ведь он, сэр, вроде как ваш старинный друг.

– Жаль, Холден, что в данном случае я не могу проникнуться твоим оптимизмом. А теперь едем. Мне нужно выполнить поручение.

– И позвольте спросить, сэр, в какие края вы отправитесь его выполнять?

– На Корсику, – ответил я. – Я поплыву на Корсику.

– В самое пекло революции. Я слышал, там нынче жарко, и не только от солнца…

– Совершенно верно, Холден. Место военных действий – лучшее укрытие.

– И что вы там будете делать, сэр?

– Этого, как ни печально, я тебе рассказать не могу. Достаточно того, что поручение никак не связано с поисками убийц моего отца, а потому совсем не интересует меня. Это не более чем работа, которую надо сделать. И пока меня не будет, я надеюсь, ты не станешь сидеть сложа руки и продолжишь сбор информации.

– Непременно, сэр.

– Прекрасно. И следи за тем, чтобы никто про твои изыскания не прознал.

– Об этом, сэр, можете не беспокоиться. Для остальных это будет выглядеть так, словно мастер Кенуэй давным-давно оставил попытки восстановить справедливость. И кем бы ни были негодяи, которых вы разыскиваете, постепенно они обязательно потеряют бдительность.

25 июня 1753 г

1

Днем на Корсике было жарко, но к ночи температура спадала. Не скажу, чтобы сильно, не до заморозков, но вполне ощутимо, чтобы продрогнуть, когда лежишь на каменистом холме и у тебя нет даже одеяла.

Однако зябкий вечерний воздух, досаждавший мне, был пустяком по сравнению с разворачивающимися вокруг событиями. По склону холма, где я устроил себе наблюдательный пункт, поднимался отряд генуэзских солдат. Им казалось, что они движутся бесшумно и незаметно.

Увы, при всем желании я бы так не сказал.

Холм оканчивался довольно просторной плоской вершиной, на которой стояла ферма. Вот уже два дня подряд я следил за ней, рассматривая в подзорную трубу двери и окна большого жилого дома и примыкающих к нему хлевов, амбаров и прочих построек. Я наблюдал за всеми перемещениями. Люди приходили и уходили, что-то принося с собой и что-то унося. В первый день из главного дома вышел небольшой отряд из восьми человек. Когда они вернулись, я понял: они участвовали в стычке. Корсиканские мятежники восстали против своих генуэзских хозяев. Из восьмерых ушедших вернулись лишь шестеро: изможденные, с пятнами крови на одежде, но радостные. Я ловил волны их ликования. Они одержали победу.

Вскоре на холм поднялись женщины, принесшие угощение. Празднование затянулось до глубокой ночи. Сегодня к мятежникам подошло подкрепление. В их матерчатых узлах лежали мушкеты. Чувствовалось, мятежники были достаточно хорошо вооружены, имели запасы продовольствия и пользовались поддержкой местного населения. Неудивительно, что генуэзцам хотелось стереть с лица земли эту ферму, превращенную в крепость.

Чтобы меня не заметили с вершины, в течение этих двух дней я постоянно перемещался по склону. Как я уже писал, местность здесь была каменистой. Я старался не особо приближаться к дому и постройкам, держась на безопасном расстоянии. Меж тем утром второго дня я обнаружил, что занимаюсь слежкой не один. Свой наблюдательный пункт второй разведчик устроил в небольшой скальной нише, замаскированной кустами и чахлыми деревцами, неизвестно как уцелевшими среди сплошных камней. Не в пример мне, он оставался на одном месте.

2

Человека, которого мне поручили вывезти с Корсики, звали Лусио. Мятежники прятали его у себя. Я не знал, являются ли они пособниками ассасинов. К моему поручению это не имело ни малейшего отношения. Меня интересовал парень двадцати одного года – ключевая фигура для разгадки головоломки, что вот уже шесть лет не давала покоя бедняге Реджинальду. Я хорошо рассмотрел этого Лусио в подзорную трубу. Симпатии он у меня не вызвал. Заурядное лицо, волосы до плеч. В усадьбе Лусио занимался хозяйственными делами: носил воду, кормил скот. Вчера я видел, как он сворачивал шею курице.

Итак, я выяснил точное местонахождение сына итальянки. Уже хорошо. Однако были и сложности. Начну с того, что у Лусио был телохранитель. Неподалеку от парня постоянно находился человек в плаще с капюшоном. Явно ассасин. Пока Лусио таскал ведра с водой или разбрасывал корм для кур, его телохранитель внимательно оглядывал склоны холма. На поясе у ассасина висел меч, а пальцы правой руки постоянно оставались полусогнутыми. Наверняка к руке было прикреплено знаменитое оружие ассасинов – скрытый клинок. Значит, телохранитель станет для меня противником номер один, и его я должен опасаться в первую очередь. В случае чего мятежники тоже не останутся пассивными наблюдателями. А их сейчас, похоже, было на ферме более чем достаточно.

Существовала и вторая сложность: мятежники вскоре собирались покинуть свою «временную базу». Не исключено, что они предполагали ответные удары генуэзцев. Я видел, как мятежники перемещали съестные припасы, явно рассчитывая вывезти их отсюда. По моим предположениям, свой уход они наметили на завтра.

Вечерняя экспедиция генуэзцев только подтвердила мои предположения. Схватить и увезти Лусио я намеревался этим вечером. Утром я установил, где он ночует. Местом ночлега оказалась средних размеров постройка. Кроме Лусио и его телохранителя, там обитало еще человек шесть мятежников. Входя в домик, они произносили нечто вроде пароля. Подзорная труба и умение читать по губам позволили мне узнать слова: «Мы трудимся во тьме, дабы служить свету».

Обдумав план своих действий, я уже собирался приступить к его осуществлению, как вдруг заметил второго наблюдателя.

Подобравшись ближе, я распознал в нем генуэзского солдата. Если мои догадки были верны, его послали в разведку, чтобы все разузнать и сообщить о наблюдениях остальным, которые появятся здесь позже. Весь вопрос: когда?

Похоже, что в ближайшие часы. Генуэзцы захотят поскорее отомстить за недавнюю вылазку мятежников. И не только отомстить. Показать, что они действуют быстро. Значит, наступления генуэзцев нужно ждать вечером или ночью.

Я не стал мешать дозорному генуэзцев. Пусть себе наблюдает. Сам я тоже не ушел с холма, а стал выстраивать новый план, составной частью которого были генуэзские солдаты.

Надо отдать должное этому дозорному: действовал он очень грамотно. Наблюдал, ничем себя не обнаруживая перед мятежниками. Когда стемнело, он тихо исчез, вернувшись к своим. Интересно, далеко ли отсюда находились генуэзские солдаты?

Оказалось, что не слишком. Прошел час или чуть больше, и у подножия холма замелькали темные силуэты. Один раз до моих ушей донеслось произнесенное вполголоса итальянское ругательство. К этому времени я поднялся выше, сознавая, что генуэзцы вот-вот начнут подниматься. Я подошел к ферме со стороны хлевов. В полусотне метров от себя я увидел одного из часовых. Вчера их было пятеро на весь периметр фермы. Сегодня мятежники наверняка удвоили караул.

Я достал подзорную трубу и навел на часового. Луна светила ему в спину, и я видел лишь силуэт. Часовой бдительно всматривался в склон, освещенный луной. Я не опасался, что он меня заметит. Для него я был бесформенным пятном на местности, состоящей из бесформенных пятен. Неудивительно, что после засады, устроенной генуэзцам, мятежники торопились отсюда убраться. Ферма, несмотря на крепость ее строений, была весьма уязвима. Мятежников здесь давно бы перестреляли, как домашних уток на пруду, не будь генуэзские солдаты столь нерасторопными. Они и понятия не имели о бесшумном передвижении и незаметном подкрадывании к противнику. Их присутствие у подножия холма становилось все слышнее. Вскоре и мятежники узнают о гостях. Вряд ли генуэзцы станут особо торопиться. У мятежников будет более чем достаточно времени, чтобы покинуть свою «базу». А уйдя отсюда, они заберут с собой и Лусио.

Я решил предложить свою «помощь». Каждый часовой отвечал за свой участок. Тот, которого я видел в трубу, расхаживал взад-вперед, покрывая отрезок в двадцать с лишним метров. Надо отдать ему должное: дозор он нес не спустя рукава. Глядя перед собой, он не забывал держать в поле зрения и остальную часть вверенной ему территории. И все же глаз на затылке у него не было. Пока часовой находился ко мне спиной, я успел подобраться поближе.

Ближе. Еще ближе… пока не приблизился настолько, что уже без всякой трубы мог разглядеть часового. У него была густая седая борода. Шляпа с полями не позволяла увидеть его глаза. На плече висел мушкет. Вскоре он, как и я, узнает о приближении генуэзских солдат.

Я мог лишь предполагать, что эти шумные молодцы поднимаются со всех сторон, намереваясь взять ферму в кольцо. Если так, мне нужно действовать быстро. Я вытащил свой короткий меч и приготовился. Мне было жаль убивать часового. Я мысленно извинился перед ним. Он не сделал мне ничего плохого. Он бдительно нес караул и явно не заслуживал смерти.

Я мешкал, теряя драгоценные секунды. На этом каменистом холме я впервые в жизни усомнился, сумею ли хладнокровно убить человека. Мне вспомнилась семья в порту Берген-оп-Зома, истребленная Брэддоком и его подручными. Семь бессмысленных, ничем не оправданных смертей. И вдруг я почувствовал, что больше не готов пополнять список убитых. Это было не просто ощущение, а уверенность. Убеждение. Не мог я убить часового, не являвшегося моим врагом. У меня не поднималась рука.

Я мешкал, и это едва все не испортило. Неуклюжие генуэзские солдаты шумно обнаружили свое присутствие. Где-то запрыгал вниз камень, какой-то вояка споткнулся и громко выругался. Все это достигло моих ушей и слуха часового.

Он резко повернул голову и тут же схватился за мушкет. Часовой вытягивал шею и напрягал зрение, оглядывая склон, пока не заметил меня. Наши глаза встретились. Недавние сомнения исчезли. Я рванулся вперед, одним прыжком покрыв расстояние между нами.

Правую руку я держал вытянутой. Левая сжимала меч. Приземлившись, я правой рукой сжал часовому затылок, полоснув мечом по горлу. Он попытался было криком предупредить товарищей, но не успел. Удерживая его голову, я обнял часового, затем осторожно и бесшумно опустил на траву.

Я припал к земле. В пятидесяти метрах от меня находился второй часовой. Темнота не позволяла рассмотреть его лицо. Пока что часовой двигался ко мне спиной, но еще немного, и он остановится, повернется и тогда почти наверняка меня увидит. Я стремглав бросился к нему. Я бежал так быстро, что на мгновение все звуки исчезли. Второго часового я настиг, едва тот повернулся. Правой рукой я схватил его за шею, а левой всадил в него меч. Как и первый, этот часовой умер раньше, чем его тело упало на землю.

Генуэзские солдаты продолжали свое шумное продвижение вверх по склону. Им и в голову не приходило, что я невольно оказался их союзником. В этой части усадьбы больше некому было услышать их наступление. Но в других местах у генуэзцев не было ангела-хранителя по фамилии Кенуэй. Очень скоро послышался крик часового с той стороны. В доме зажглись огни, и оттуда посыпались мятежники. В руках у них пылали факелы. Они торопливо одевались, натягивали сапоги и передавали друг другу мечи и мушкеты. Затаившись, я наблюдал за ними. Кто-то распахнул двери в амбар. Двое мятежников, впрягшись в оглобли, вывезли оттуда доверху нагруженную телегу. Третий подвел к ним лошадь.

Время уловок закончилось. Солдаты это поняли и с криками устремились вверх по склону.

У меня имелось два несомненных преимущества: я уже находился на территории фермы и на мне не было мундира генуэзского солдата. В возникшей суматохе я мог спокойно перемещаться среди отступающих мятежников, не вызывая подозрений.

Я бросился к домику, где обитал Лусио, и на входе едва не столкнулся с ним. Он выбежал с всклокоченными волосами, но одетый. Лусио кричал кому-то, прося помочь ему добраться до амбара. Тут же откуда-то выскочил ассасин-телохранитель, успевая одной рукой застегивать плащ, а другой – доставать меч. Из-за боковой стены выскочили двое генуэзцев. Телохранитель тут же вступил с ними в сражение, успев обернуться и крикнуть:

– Лусио, беги к амбару!

Превосходно. Это мне и требовалось. Генуэзцы отвлекли внимание ассасина от своего подопечного.

Но возле домика появился третий солдат. Остановившись, он пригнулся, поднял мушкет и прицелился в Лусио. Парень, размахивавший факелом, был более чем удобной целью, однако мушкет так и не выстрелил. Я прыгнул и придавил стрелка раньше, чем он меня увидел. Мой меч вонзился ему в затылок. Генуэзец успел лишь тихо вскрикнуть.

– Лусио! – крикнул я и одновременно надавил на палец убитого солдата, все еще остававшийся на курке.

Мушкет выстрелил, но в воздух. Лусио остановился и оглядел двор. Я с нарочитой театральностью отшвырнул обмякший труп солдата. Мятежник, с которым Лусио вместе направлялся к амбару, побежал дальше. Это мне тоже было на руку. Ассасин по-прежнему сражался с двумя солдатами. Надо отдать ему должное: сражаться он умел. Генуэзцам, противостоящим ему, приходилось жарко.

– Спасибо! – крикнул мне Лусио.

– Постой! Нам нужно убраться отсюда, пока солдаты не перекрыли все пути к отступлению.

Лусио замотал головой:

– Мне надо добраться до телеги. Еще раз спасибо, друг!

Повернувшись, он кинулся к амбару.

Выругавшись, я побежал в том же направлении, стараясь держаться в тени. Справа показался еще один солдат, выбравшийся на вершину холма. Он увидел меня и даже не успел испугаться. Я схватил его за руку, чуть повернул и всадил меч в подмышку, на палец выше нагрудника. Завладев факелом солдата, я толкнул его самого вниз и под испуганные вопли бросился догонять Лусио. Я бежал рядом, следя за тем, чтобы парень не попал в беду. Бегал я лучше и возле амбара оказался первым. Амбарные двери по-прежнему были распахнуты. Двое мятежников лихорадочно пытались запрячь перепуганную лошадь. Еще двое охраняли телегу. У обоих были мушкеты. Один как раз стрелял. Второй перезарядил свой мушкет, встал на колено и тоже выстрелил. Я свернул к боковой стене амбара и наткнулся на генуэзского солдата. Он пытался проникнуть в помещение через боковую дверь. Я с разбегу вонзил меч ему в спину. Несколько секунд солдат корчился от боли, затем я вырвал меч, пихнул тело солдата в амбар и бросил туда факел с расчетом, чтобы он угодил в заднюю часть телеги. Спрятавшись в тени, я устроил мятежникам и солдатам небольшой спектакль.

– Они здесь! – крикнул я, стараясь говорить как генуэзский солдат. – Давите этих поганых бунтарей!

Следом, подражая голосу корсиканского мятежника, я завопил:

– Смотрите! Телега горит!

Я выскочил из тени, толкая перед собой труп генуэзца, словно я только что его убил.

– Телега горит! – повторил я.

В этот момент к амбару подбежал запыхавшийся Лусио.

– Надо убираться отсюда! Лусио, идем со мной.

Мои слова насторожили мятежников с мушкетами. Они переглянулись, не понимая, откуда я взялся и что мне надо от Лусио. Меня выручили мушкетные выстрелы солдат. Посыпались щепки. Один мятежник упал – пуля угодила ему прямо в глаз. Я прыгнул на другого, делая вид, будто прикрываю его от пуль, а сам ударил его мечом в сердце. Вскоре я понял: этот мятежник был приятелем Лусио.

– Увы, я опоздал, – сказал я Лусио, опуская убитого на землю.

– Нет! – завопил парень, готовый разреветься.

Теперь понятно, почему мятежники считали его годным только для повседневных дел. Какой из Лусио боец, если гибель соратника напрочь выбила его из колеи?

К этому времени горела не только телега, но и сам амбар. Лошадь, которую мятежники так и не сумели запрячь, вырвалась и убежала. Сами они, видя, что ничего из поклажи уже не спасти, понеслись зигзагами по двору, к склону, и исчезли в темноте. Они были не единственными, кто торопился спастись бегством. Тем временем генуэзские солдаты подожгли жилой дом.

– Я должен дождаться Мико, – заявил Лусио.

Я догадался, что речь идет о его телохранителе-ассасине.

– Мико сейчас не до нас. Но тем братство и крепко, что всегда есть на кого опереться. Мико попросил меня позаботиться о тебе.

– Ты уверен?

– Настоящий ассасин все подвергает сомнению, – улыбнулся я. – Мико хорошо тебя учил. Но сейчас неподходящее время для уроков по нашему кредо. Мы должны поскорее выбраться отсюда.

Лусио покачал головой.

– Произнеси кодовую фразу, – потребовал он.

– Свобода выбора.

Похоже, это словосочетание убедило Лусио отправиться со мной. Мы начали спускаться с холма. Внутренне торжествуя, я благодарил Бога за то, что помог мне уломать этого сентиментального упрямца. Радость моя, однако, была преждевременной. Лусио вдруг остановился.

– Нет, – пробормотал он. – Я так не могу. Я не могу бросить Мико.

«Прекрасно», – раздраженно подумал я.

– Он велел нам поскорее выбираться отсюда и ждать его у кромки ущелья, где мы оставили лошадей.

У нас за спиной ярко пылал фермерский дом. Видно, генуэзские солдаты хотели сровнять его с землей. Неравный бой подходил к концу. Солдаты расправлялись с последними мятежниками. Где-то поблизости зашуршали камешки. Мы были не единственными беглецами. Двое мятежников, не захотевших погибать в бою, торопились унести ноги. Лусио хотел их окликнуть, но я успел зажать ему рот рукой.

– Нет, Лусио, – шепнул я. – Солдаты услышат крики и пустятся в погоню.

У него округлились глаза.

– Они – мои товарищи. Мои друзья. Я должен быть с ними. Нужно удостовериться, что с Мико все в порядке.

Сверху доносились крики вперемешку с мольбами о пощаде. Глаза Лусио метались, отражая внутреннюю борьбу. Парень не знал, мчаться ли на помощь к тем, кто остался наверху, или примкнуть к беглецам. Оставаться со мной он явно не собирался.

– Незнакомец… – начал он и осекся, а я подумал про себя: «Теперь я незнакомец, а?» – Спасибо тебе за помощь. Надеюсь, мы встретимся при более благоприятных обстоятельствах. Возможно, тогда я смогу по-настоящему тебя отблагодарить. Но сейчас я должен быть рядом со своими.

Он повернулся, намереваясь уйти. Я схватил его за плечо и снова развернул лицом к себе. Он пытался вырваться, но безуспешно.

– А теперь, Лусио, послушай меня. Меня сюда послала твоя мать с просьбой привезти тебя к ней.

Услышав это, Лусио попятился назад.

– Нет! – почти крикнул он. – Нет, только не это!

Такой реакции я от него не ожидал.

Лусио вырвался и побежал вверх по склону. Пришлось его догонять. Парень пытался сопротивляться.

– Нет, – бормотал он. – Я не знаю тебя, просто оставь меня в покое!

– Господи ты боже мой! – только и пробормотал я.

Я надеялся, что обойдется без крайних мер, но увы! Времени уговаривать Лусио у меня не было. Я дотянулся до его шеи и надавил на сонную артерию. Несильно, ровно настолько, чтобы он потерял сознание.

Затем я перекинул его через плечо (он весил не так уж много) и продолжил спуск с холма, старательно обходя остатки мятежников, удиравших от генуэзских солдат. И почему я сразу не вырубил этого молокососа?

3

Я остановился на краю ущелья, опустил бездыханного Лусио на землю, после чего нашел веревку, надежно закрепил один ее конец, а другой опустил вниз, в темноту. Поясом Лусио я связал ему руки, после чего закрепил веревкой его бедра. Теперь его обмякшее тело висело у меня за спиной, и я не боялся, что оно сорвется. Закончив приготовления, я медленно стал спускаться.

Где-то на середине спуска легкое тело Лусио вдруг превратилось в гирю. Я знал об этом заранее, а потому лишь стиснул зубы и продолжил спуск, пока не достиг плоского утеса, который оканчивался входом в темную пещеру. Я вполз туда, таща на спине Лусио. Он снова превратился в почти невесомый груз. Мои перенапряженные мускулы постепенно расслаблялись.

Внутри пещеры, в нескольких шагах от меня, послышалось тихое шуршание, а затем раздался щелчок.

Звук скрытого клинка ассасинов, приведенного в действие.

– Я знал, что ты здесь появишься, – раздался голос Мико, ассасина. – Я сам поступил бы так же.

Произнеся эти слова, он атаковал меня, застигнув врасплох. Но я успел вовремя выхватить меч, и наши лезвия схлестнулись. Его скрытый клинок ударил с такой силой, что выбил меч из моей руки. Он с легким звоном приземлился где-то в темноте ущелья.

Мой меч. Отцовский подарок.

Но горевать по утраченному мечу мне было некогда. Ассасин сделал второй выпад. Надо отдать ему должное: действовал он умело. Очень умело. Нас окружало замкнутое пространство. Я только что лишился оружия. По сути, все, что у меня оставалось, лишь…

Удача.

Да, я мог рассчитывать только на нее. Я вжался в стену пещеры. Мико чуть-чуть не рассчитал свои силы. Всего на мгновение он потерял равновесие. В любой другой обстановке, с любым другим противником, он сразу бы выровнялся и нанес смертельный удар. Но Мико сражался со мной, а не с кем-то еще. Я заставил ассасина заплатить за его маленькую оплошность. Наклонившись, я схватил его за руку, повернул и толкнул, чтобы и он отправился вслед за моим мечом. Но Мико удержался. Более того, он потянул за собой меня. Я оказался на краю пещеры. Я стонал от боли и напряжения, пытаясь удержаться. Лежа на животе, я приподнял голову и увидел Мико. Одна его рука впилась в мою, другой он пытался дотянуться до веревки. Тыльной стороной плененной руки я почувствовал на́руч, к которому крепился скрытый клинок. Тогда я протянул другую руку и стал расстегивать пряжки наруча. Мико слишком поздно догадался, чем я занимаюсь. Забыв про веревку, он изо всех сил принялся мне мешать. Меж тем я упрямо продолжал свое занятие. Он молотил мне по руке, но как только я справился с первой застежкой, наруч скользнул вверх, к локтю Мико. Ассасин накренился вбок. Его положение стало уязвимее. Другая его рука крутилась наподобие вертушки. Именно на это я и рассчитывал. Кряхтя от напряжения, я собрал остатки сил и расстегнул последнюю застежку, одновременно уколов лезвием клинка руку Мико. Ассасину не оставалось иного, как разжать пальцы и освободить вторую мою руку. Мико исчез из виду.

Темнота поглотила его. Я молил Бога только об одном – чтобы при падении Мико не зашиб мою лошадь. Однако никаких звуков, свидетельствующих о его приземлении, я не услышал. Вытянув шею, я напрягал зрение, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то. Мои усилия были вознаграждены. Мико, живой и невредимый, поднимался по веревке вверх.

Я потянулся за его клинком и поднес лезвие к веревке.

– Не советую подниматься выше! – крикнул я ему. – Иначе я обрежу веревку, и ты упадешь и разобьешься.

Мико находился уже достаточно близко, и потому мне было видно его лицо. В глазах ассасина я прочитал нерешительность.

– Знаешь, приятель, тебе незачем погибать столь нелепой смертью, – добавил я. – Спускайся вниз и иди на все четыре стороны. Жизнь тебе еще пригодится.

Для большей убедительности я стал медленно водить лезвием клинка по веревке. Мико остановился, посмотрел вниз, в темноту. Дна ущелья не было видно.

– У тебя мой клинок, – угрюмо произнес Мико.

– Трофей победителя, – ответил я.

– Возможно, мы еще встретимся, и я потребую свое назад.

– Чувствую, второй встречи у нас с тобой не будет, – возразил я. – За это время один из нас покинет этот мир.

– Возможно, – согласился Мико и заскользил по веревке в темноту.

Меня ожидал подъем вверх. Хуже всего, что придется пожертвовать лошадью. Но лучше так, чем снова встретиться с Мико.

Сейчас мы отдыхаем. Точнее, отдыхаю я. Бедняга Лусио все еще без сознания. Позже я передам его людям Реджинальда. Те погрузят его в повозку, а затем на корабль, который поплывет к южному берегу Франции. Завершится путешествие этого парня в замке, где сейчас находится его мать. Будем надеяться, что с его появлением там ее работа пойдет быстрее.

Затем я найму корабль, чтобы отправиться в Италию. Я сделаю так, чтобы меня при этом видели другие, и во время разговора несколько раз повторю, что вместе со мной поплывет мой «молодой спутник». Когда ассасины вздумают искать Лусио (если, конечно, они станут его искать), это собьет их с толку.

Реджинальд говорил, что потом я волен распоряжаться собой, как мне вздумается. Я намереваюсь раствориться в Италии, не оставляя после себя ровным счетом никаких следов.

12 августа 1753 г

1

Этот день я начал во Франции, куда приехал из Италии, основательно запутав свои следы. Не скажу, чтобы это занятие было легким и необременительным. Оно заслуживает подробного описания. Пока же ограничусь тем, что мои петляния имели определенную цель – напрочь запутать ассасинов, когда они вздумают искать Лусио. И тем не менее своим приездом во Францию, в замок, где находились Лусио и его мать, я ставил под удар не только свою недавно выполненную миссию, но и всю многолетнюю работу Реджинальда. Ехать сюда было очень рискованно. Настолько рискованно, что, подумай я об этом хорошенько, у меня бы волосы стали дыбом. Я не раз мысленно спрашивал себя: неужели я настолько глуп? Какая дурь могла толкнуть меня на подобное безрассудство?

Только дурь, именуемая сомнением, что с некоторых пор поселилась в моем сердце.

2

Примерно за сотню метров от ворот я наткнулся на одинокого караульного, одетого крестьянином. За спиной у него висел мушкет. Сонливость караульного была наносной. На самом деле он бдительно наблюдал за окрестностями. Я поравнялся с ним. Караульный меня узнал и слегка кивнул, показывая, что я могу двигаться дальше. Насколько я помнил, с другой стороны замка тоже несли караул. Я направил лошадь вдоль высокой внешней стены, пока не оказался возле массивных деревянных ворот. В одной из створок имелась дверь. Там нес караул человек, которого я хорошо помнил по своим отроческим годам, проведенным в этом замке.

– Ну и ну! – заулыбался караульный. – Никак к нам повзрослевший мастер Хэйтем пожаловал?

Я спешился. Он взял поводья моей лошади и открыл дверь. Я вошел и сразу зажмурился от яркого солнечного света. В лесу, по которому я сюда ехал, было довольно сумрачно.

Впереди зеленела лужайка. Идя по ней к замку, я испытал странное ощущение. Нечто вроде щемящей грусти по временам моего отрочества. Как-никак я провел в этом замке не один год. Это было место, где Реджинальд…

…продолжал мое обучение, начатое отцом? Так он тогда говорил. Сейчас я не сомневался, что дело обстояло несколько иначе. Реджинальд искусно запутывал мое юное сознание. Возможно, в том, что касалось искусства ведения боя и умения быть воином, он действительно продолжал начатое отцом. Однако Реджинальд воспитывал меня на учении и принципах ордена тамплиеров. Он внушал мне, что учение ордена – единственно правильное, а все, кто считал по-другому, в лучшем случае заблуждались, а в худшем – служили злу.

Реджинальд постепенно подводил меня к мысли, что и мой отец был из числа заблуждающихся. Кто знает, чем бы кончилось для меня отцовское обучение, если бы судьба не оборвала его жизнь? Чему бы он меня научил? В самом деле, кто знает?

Трава на лужайке сильно разрослась, отчего сама лужайка стала больше похожа на поле. Видимо, двое садовников не справлялись с работой. У каждого из них на поясе висел меч. Заметив, что я направляюсь к дверям замка, оба опустили руки на эфесы. Я подошел ближе. Один садовник узнал меня и приветствовал наклоном головы.

– Какая честь наконец-то увидеть вас, мастер Кенуэй, – сказал он. – Надеюсь, ваша миссия была успешной?

– Да, благодарю вас, – ответил я этому не то садовнику, не то караульному.

Для него я был рыцарь, один из наиболее уважаемых членов ордена. Разве я мог по-настоящему ненавидеть Реджинальда, когда его слуги относились ко мне с таким почтением? И потом, разве я сомневался в том, чему он меня учил? Опять-таки нет. Разве меня силой заставляли следовать учению? Тоже нет. Я всегда был свободен выбирать собственный путь, но оставался в ордене, поскольку верил в его принципы.

И тем не менее Реджинальд мне лгал.

Впрочем, нет, не лгал. Как это сформулировал Холден? «Рассказывал не все».

Почему?

И почему Лусио так странно отреагировал на упоминание его матери?

Услышав мое имя, второй караульный-садовник посмотрел на меня с подозрением, но тоже встал на колено. Я кивнул и ему, вдруг почувствовав себя выше ростом. Это чувство собственной важности заставило меня выпятить грудь. Я подошел к входной двери, тоже хорошо мне знакомой. Прежде чем постучаться, я обернулся. Караульные продолжали наблюдать за мной. Трудно сосчитать, сколько времени я когда-то провел на этой лужайке, совершенствуя свои воинские навыки.

Я постучался. Дверь открыл еще один караульный. На его поясе тоже висел короткий меч. Раньше слуг в замке было заметно меньше. Но когда я здесь жил, в замке не гостили дешифровщики.

Первым знакомым мне человеком, которого я встретил внутри замка, был Джон Харрисон. Сначала он будто бы не узнал меня, но когда присмотрелся, не на шутку разозлился и почти закричал:

– Хэйтем, какого черта тебя сюда принесло?!

– Здравствуйте, Джон, – нарочито негромко поздоровался я. – Реджинальд здесь?

– Да, Хэйтем. Но Реджинальд и должен быть здесь. А вот что здесь делаешь ты?

– Приехал проведать Лусио.

– Что-что? – переспросил Харрисон и почему-то покраснел. – Приехал проведать Лусио? – Он вдруг как будто потерял дар речи. – Как это? Зачем? Что вообще, черт побери, ты себе позволяешь!

– Джон, пожалуйста, успокойтесь, – попросил я, стараясь говорить как можно мягче. – Я тщательно запутал следы еще в Италии. Никто не знает, что я здесь.

– Чертовски на это надеюсь!

– Так где Реджинальд?

– В подвале, с пленными.

– Что? С пленными?

– С Моникой и Лусио.

– Понимаю. Не знал, что они пленники этого замка.

В подвальном коридоре открылась дверь, и вскоре к нам поднялся сам Реджинальд. Я хорошо помнил эту дверь. Не знаю, как сейчас, а раньше там находился погреб: сырое помещение с низким, заплесневелым потолком. Одну стену занимали полки для винных бутылок (в основном пустых). Вторая стена была голой, осклизлой от плесени.

– Здравствуй, Хэйтем, – сухо произнес Реджинальд. – Мы тебя не ждали.

Неподалеку от нас прохаживался караульный. Вскоре к нему присоединился второй. Мельком взглянув на них, я снова повернулся к Реджинальду и Джону. Сейчас они были похожи на парочку встревоженных священников. Оружия при них не было, но, даже окажись они вооружены, я бы в случае чего справился со всеми четырьмя.

– Я это уже понял, – сказал я Реджинальду. – Джон не меньше твоего удивлен моим визитом.

– И не без оснований. С твоей стороны, Хэйтем, это было чистым безрассудством.

– Возможно, но мне хотелось посмотреть, в каких условиях держат Лусио. Оказывается, он здесь заключенный, так что свой ответ я уже получил.

– А чего ты ожидал? – вырвалось у Реджинальда.

– Того, о чем ты говорил, отправляя меня с миссией. Помнится, ты упоминал, что мать обеспокоена пропажей сына и что она согласилась взяться за расшифровку дневника Ведомира, только если мы разыщем ее отпрыска и вырвем его из рук мятежников.

– Хэйтем, я не солгал тебе. Как только сюда привезли Лусио, Моника взялась за работу.

– Мне представлялось, что она будет работать в иных условиях.

– Увы, пряник не возымел желаемого действия. Пришлось взяться за кнут, – сказал Реджинальд, холодно глядя на меня. – Мне жаль, если у тебя сложилось впечатление, что желаемого результата можно добиться одними только пряниками.

– Я хочу ее видеть.

Реджинальд не возражал. Повернувшись, он зашагал к подвальной лестнице. Мы с Харрисоном пошли следом.

– Что касается дневника, мы… он почти полностью расшифрован. Мы уже знаем о существовании некоего амулета. Эти сведения совпадают с тем, что нам известно о хранилище. Если мы сможем завладеть этим амулетом, Хэйтем…

Подвальный коридор освещался факелами на железных напольных подставках. Возле двери стоял караульный. Реджинальд открыл дверь, пропуская нас внутрь. Мы очутились в помещении, некогда служившем погребом. Его тоже освещали коптящие факелы. Возле одной стены стоял прикрепленный к полу письменный стол. За ним сидел Лусио, закованный в кандалы. Рядом с ним сидела его мать. Одежда итальянки состояла из длинной юбки и кофты, застегнутой на все пуговицы. В иных условиях она сошла бы за прихожанку, явившуюся на мессу, если бы не наручники на ее запястьях. Цепи от наручников крепились к подлокотникам стула. Мало того, на голове у Моники была «маска позора».[2]

Лусио поднял голову. Его глаза пылали ненавистью. Молча взглянув на меня, он снова склонился над листом бумаги.

Я остановился между дверью и столом, за которым трудились мать и сын.

– Реджинальд, как все это понимать? – спросил я, указывая на Монику, которая с неменьшей неприязнью смотрела на меня.

– Можешь не волноваться, Хэйтем. Маска и кандалы – явления временные. Сегодня утром Моника начала высказывать недовольство нашей тактикой. Она была громогласна и не стеснялась в выражениях. Пришлось переместить ее сюда. Поскольку они работают вдвоем, мы привели сюда и Лусио. – Он заговорил громче, чтобы слышали итальянцы: – Уверен, что завтра они вернутся в отведенные им комнаты. Думаю, времени, проведенного здесь, им хватит, чтобы убедиться в важности хороших манер.

– Реджинальд, так нельзя! Они же не преступники.

– Смею тебя уверить, Хэйтем: их комнаты намного уютнее, – с заметным раздражением произнес Реджинальд.

– И все равно нельзя так обращаться с людьми, которые работают на тебя.

– Заметь, Хэйтем, наши итальянские друзья – люди взрослые. А что пережил тот несчастный немецкий мальчишка из Санкт-Петера, которому ты приставил меч к горлу и напугал до полусмерти?

Я опешил, не зная, чем ему ответить.

– Это было… это было…

– Нечто иное? А почему? Потому что было связано с поисками убийц твоего отца, так, Хэйтем?

Не дав мне опомниться, Реджинальд взял меня под локоть и вывел из погреба к лестнице.

– Расшифровка дневника куда важнее. Возможно, ты со мной не согласишься, но это так. От этого зависит будущее ордена.

Моя уверенность была поколеблена. Я уже не знал, что важнее, однако промолчал.

– А что будет с ними, когда расшифровка окончится? – спросил я, когда мы снова оказались в передней.

Реджинальд молча посмотрел на меня.

– Нет, нет, – возразил я, поняв его молчание. – Никто из них не должен пострадать.

– Хэйтем, меня мало заботят твои попытки приказывать мне…

– В таком случае не считай мои слова приказом, – прошипел я. – Считай их предостережением. Когда итальянцы закончат работу, можешь оставить их здесь в плену, если боишься отпускать. Но если с ними что-то случится, тебе придется за это отвечать.

Он долго смотрел на меня. Взгляд его глаз был жестким, если не сказать каменным. Мое сердце готово было вырваться из груди. Я молил Бога, чтобы Реджинальд об этом не узнал. Я еще никогда не противостоял ему столь открыто и с таким напором.

– Хорошо, они не пострадают, – наконец сказал он.

Обед прошел почти в полном молчании. Меня весьма неохотно оставили на ночлег. Утром я уеду. Реджинальд пообещал регулярно сообщать обо всем, что касается расшифровки дневника. Однако прежних, теплых отношений между нами уже нет. Реджинальда возмущает мое неповиновение, а меня – его ложь.

18 апреля 1754 г

1

Вечером я вместе с Реджинальдом отправился в Королевский театр в Ковент-Гардене на «Оперу нищего».[3] Реджинальд с явным удовольствием смотрел и слушал представление. Со времени нашей предыдущей встречи мы больше не виделись. Свои тогдашние угрозы я помню очень отчетливо, а он, видимо, о них напрочь забыл. Или лишь делал вид, что забыл. Во всяком случае, Реджинальд вел себя так, словно мы и не ссорились. Либо он не хотел вспоминать прошлое и портить себе впечатление от оперы, либо верил, что амулет где-то совсем рядом.

Так оно и было. Амулет висел на шее ассасина, чье имя значилось в дневнике Ведомира. Шпионы тамплиеров выследили этого человека.

Ассасин. Моя очередная мишень. Мое первое задание после похищения Лусио с Корсики. Мне представлялась возможность испытать трофейное оружие – скрытый клинок. Когда я взял театральный бинокль и посмотрел на человека, которого мне предстояло убить, то чуть не вскрикнул от неожиданности.

Мико. Какая странная ирония судьбы!

Оставив Реджинальда наслаждаться оперой, я вышел из ложи и, стараясь никому не мешать, стал пробираться на другую сторону зала – туда, где сидел Мико. Путь мой пролегал по театральным коридорам, где прогуливались ценители оперного пения. Открыв дверь нужной мне ложи, я тихо вошел и слегка тронул Мико за плечо.

Я был готов к неожиданностям с его стороны. Вряд ли такой человек безропотно примет смерть. Мико напрягся всем телом и шумно вдохнул, однако даже не попытался защищаться. Казалось, он этого ожидал. Когда я наклонился и сорвал с его шеи амулет, я почувствовал… облегчение? Полагаю, он устал быть хранителем артефакта и даже радовался возможности снять с себя груз ответственности.

– Лучше бы ты пришел ко мне, – вздохнул Мико. – Мы бы нашли другой способ.

– Да. Но тогда бы ты знал. – Я щелкнул пружиной скрытого клинка; Мико улыбнулся, узнав оружие, которое я отобрал у него на Корсике. – Мне очень жаль.

– И мне, – сказал ассасин, и я убил его.

2

Несколько часов спустя я уже был в доме на Флит-стрит, неподалеку от церкви Сент-Брайд. В числе прочих я стоял у стола, деля внимание между Реджинальдом и книгой, лежавшей перед нами. Книга была раскрыта на странице с изображением символа ордена ассасинов.

– Джентльмены! – начал Реджинальд. Его глаза блестели. Мне показалось, он едва сдерживал слезы. – Я держу в руках ключ. И он, если верить этой книге, откроет двери хранилища, построенного Теми, Кто Пришел Раньше.

Я воздержался от язвительных слов, но совсем промолчать не мог.

– Насколько понимаю, речь идет о наших дорогих друзьях из древности, которые правили миром, затем разрушили его и исчезли сами. Известно ли тебе, что́ мы обнаружим, открыв двери хранилища?

Если Реджинальд и уловил сарказм в моих словах, виду он не подал. Вместо этого он поднял амулет над головой. Собравшиеся затихли. Через несколько секунд амулет в его руке начал светиться. Зрелище было впечатляющим и захватило даже меня.

– Там могут находиться знания, – ответил он. – Возможно, мы найдем там оружие, а также предметы, устройство и назначение которых лежит вне пределов нашего понимания. Мы можем найти что угодно или вообще ничего. Наши далекие предшественники по-прежнему являются для нас тайной, завеса которой приоткрыта лишь чуть-чуть. Но в одном я уверен: что бы ни ожидало нас за дверями хранилища, оно принесет величайшую пользу нашему ордену.

– Или ордену наших врагов, если они сумеют попасть туда раньше нас, – заметил я.

Реджинальд улыбнулся. Неужели и я наконец уверовал?

– Враги нас не опередят. Ты позаботишься об этом.

Мико, погибший от моей руки, хотел найти другой способ. Какой? Некое соглашение между ассасинами и тамплиерами? Мои мысли невольно перенеслись к отцу.

– Полагаю, тебе уже известно местонахождение хранилища, – помолчав, сказал я.

– Мистер Харрисон, – позвал Реджинальд, – насколько верны ваши вычисления?

Джон развернул карту, что держал в руках, и обвел на ней пальцем довольно большой круг, внутри которого оказались Нью-Йорк и Массачусетс.

– По моему мнению, хранилище находится где-то в пределах этих земель, – сказал Харрисон.

– Это огромная территория, – нахмурился я.

– Примите мои извинения. Если бы обстоятельства позволили мне более точно определить…

– Незачем извиняться, – перебил его Реджинальд. – Для начала вполне достаточно. Потому, мастер Кенуэй, мы и пригласили тебя сюда. Нам бы хотелось, чтобы ты отправился в Америку, установил точное местонахождение хранилища и забрал оттуда все, что удастся обнаружить.

– Я готов, – ответил я.

Мысленно я обругал Реджинальда и его новый каприз и пожалел, что меня не оставили в покое. Собственные расследования интересовали меня больше, чем поиски древнего хранилища. Вслух, однако, я сказал другое:

– Задание такой сложности невозможно выполнить в одиночку. Мне понадобятся помощники.

– Разумеется. – Реджинальд подал мне сложенный лист бумаги. – Здесь имена пятерых человек, симпатизирующих нашему делу. Каждый из них имеет достаточно весомые полномочия, чтобы помочь тебе. При такой поддержке ты не будешь испытывать нужду ни в чем.

– В таком случае мне лучше незамедлительно начать сборы в дорогу.

– Я знал, что мы не ошиблись, поверив в тебя, – торжественно произнес Реджинальд. – Тебе заказана каюта на корабле, отплывающем в Бостон. Корабль отходит завтра на рассвете. Отправляйся же в путь, Хэйтем, и принеси славу нашему ордену.

8 июля 1754 г

1

Бостон сверкал под лучами июльского солнца. Над головой кружили орущие чайки. Волны шумно ударялись о причал, а сходни гремели, как барабаны, когда мы спускались на берег с борта «Провидения». В море мы провели более месяца, устав от водных пространств и потеряв представление о сторонах света. Каждый из нас был счастлив наконец-то ступить на твердую землю. Но я успел сделать лишь несколько шагов, когда путь мне преградили матросы с соседнего фрегата, катившие бочки. Те гремели даже оглушительнее сходней нашего корабля. Остановившись, я повернулся к океану. Сейчас его воды имели красивый изумрудный цвет. Мой взгляд скользнул по мачтам кораблей Королевского военно-морского флота, рядом с которыми покачивались на волнах яхты и фрегаты. Мол и причалы не вызвали у меня особого интереса; они практически одинаковы везде. В самой гавани было весьма людно. Повсюду мелькали красные мундиры английских солдат. Сновали торговцы. Неторопливо, вразвалку, шли матросы. За гаванью начинался город Бостон. К небу тянулись шпили церквей. Здания из красного кирпича стояли, как мне показалось, бессистемно, словно рука великана швырнула их на склон холма. И куда ни взгляни – повсюду реяли флаги Британской империи, словно напоминая некоторым забывчивым гостям и местным жителям: англичане по-прежнему здесь и уходить не собираются.

Наше плавание не было безмятежным. За месяц с лишним многое успело произойти. У меня появились друзья и враги. Я даже пережил покушение на свою жизнь! Наверняка это были ассасины, которые стремились отомстить мне за убийство Мико и утраченный амулет.

Для остальных пассажиров и команды корабля я был загадкой. Кто-то считал меня ученым. Джеймсу Фэйруэзеру, моему новому приятелю, я сказал, что занимаюсь «решением проблем» и отправился в Америку, чтобы собственными глазами увидеть и оценить тамошнюю жизнь. Меня интересовало, какие стороны жизни империи колонисты сохранили и от каких отказались. К тому же мне хотелось узнать, какие перемены претерпело британское правление на американской земле.

Разумеется, все это было выдумкой, но не сказать чтобы полной ложью. Хотя я и плыл сюда ради выполнения особого задания тамплиеров, меня самого очень интересовала Америка. Я много слышал об этом континенте, где пространства поражают воображение, а люди упрямы и жадны до новых знаний.

Находились и те, кто считал, что упрямство и любознательность колонистов однажды могут повернуться против нас и подданные империи, исполнившись решимости, станут нашими злейшими врагами. Иные утверждали, что Америка просто слишком велика и управлять ею англичанам не под силу. Америку сравнивали с пороховой бочкой, готовой взорваться. Говорили, что колонисты устали от бремени английских налогов. Конечно, Англия может затеять войну со своими заморскими территориями, находящимися за тысячи миль от ее берегов, но война окажется затяжной, и в какой-то момент нам просто не хватит сил и средств для защиты своих интересов на американской земле. Все эти мнения и суждения я надеялся подтвердить или опровергнуть.

Но все это я считал не более чем дополнением к своей основной миссии, которая… перестала быть для меня просто очередным рутинным заданием. Я поднимался на борт «Провидения», обладая определенными убеждениями. За время плавания они вначале испытали натиск, а затем были существенно поколеблены и, наконец, изменились. Корабль я покидал уже с другим мировоззрением, и все благодаря книге.

Реджинальд отдал ее мне. Бо́льшую часть времени в пути я отдавал чтению, проштудировав книгу не один раз. Я вчитывался в каждую страницу и все равно до сих пор не уверен, что по-настоящему понял ее содержание.

Но одно мне стало ясно. Прежде я относился к Тем, Кто Пришел Раньше с недоверием. Одержимость Реджинальда поисками древних знаний вызывала в лучшем случае раздражение. В худшем (как тогда мне казалось) она угрожала подорвать основы учения нашего ордена. Больше я так не думал. Я поверил.

Книга была написана – или, лучше сказать, нацарапана, проиллюстрирована и украшена – одним или несколькими людьми. Несколькими сумасшедшими, неутомимо заполнявшими страницы всякой ерундой, как мне показалось на первый взгляд.

Но чем усерднее я вчитывался, тем яснее мне открывалась истина. В течение стольких лет Реджинальд рассказывал мне (прежде я говорил «утомлял меня своими россказнями») о некой расе разумных существ, жившей раньше нас. Он всегда утверждал, что человечество появилось только благодаря их усилиям, а потому обязано им служить. Наши далекие предки вели затяжную, кровавую войну, защищая свою свободу.

Читая книгу, я понимал: все свои идеи и рассуждения Реджинальд брал не из собственной головы, а отсюда. Книга оказала на меня громадное влияние. Возможно, этому способствовала обстановка: замкнутость пространства и отсутствие других занятий. Я вдруг понял, почему Реджинальд был одержим всем, что касалось древней расы. Помните, как я насмехался над ним? Желание насмехаться давно пропало, сменившись чувством восхищения. Порой меня охватывала головокружительная легкость и необычайное волнение. Бывали моменты осознания собственной… ничтожности, другого слова не подберу. Я понимал, сколь незначительно мое место в мире. Я словно заглянул в замочную скважину, ожидая увидеть просто еще одну комнату, а вместо этого увидел целый мир.

Но что же стало с Теми, Кто Пришел Раньше? Что они оставили нам в наследство и как это может способствовать нашему могуществу? Ответов я пока не знал. Эта тайна занимала орден не одну сотню лет, и теперь мне было поручено ее раскрыть. Тайну, приведшую меня в Бостон.

– Мастер Кенуэй! Мастер Кенуэй!

Из толпы появился молодой человек и приветственно замахал мне рукой. Я направился прямо к нему:

– Это я. Что вам угодно?

Он заулыбался и протянул мне руку:

– Разрешите представиться, сэр. Чарльз Ли. Счастлив с вами познакомиться. Меня просили показать вам город и помочь устроиться.

Я уже слышал про Чарльза Ли. Он не состоял в ордене, но жаждал туда вступить. Реджинальд предостерегал, что Ли попытается всячески меня обхаживать в надежде, что я составлю ему протекцию. Все это напомнило мне, что сейчас я был, по сути, Великим магистром ордена тамплиеров в американских колониях.

У Чарльза были длинные темные волосы, короткие, но густые бакенбарды и орлиный нос. Мне этот человек сразу понравился, однако я заметил, что улыбался он только мне. На окружающих он поглядывал с пренебрежением.

Чарльз сказал, что о моем багаже позаботятся, и предложил дальше двигаться налегке. Мы зашагали по длинному причалу мимо ошалелых пассажиров и матросов, еще не успевших привыкнуть к суше, мимо грузчиков, торговцев, солдат, орущих детей и невесть откуда взявшихся собак.

Навстречу нам шли две весело хихикающие женщины. Они улыбнулись мне. В ответ я тоже улыбнулся и приподнял шляпу.

– Чарльз, вам нравится здесь?

– У Бостона есть свое очарование, – ответил он. – Пожалуй, оно есть у всех колониальных городов. Конечно, здесь не увидишь такого величия и изысканности, как в Лондоне, но люди в Бостоне открытые и трудолюбивые. В них сохраняется дух первопроходцев. Сильный, непреодолимый. Конечно, это всего лишь мое мнение, сэр.

Я оглянулся вокруг:

– В этом городе действительно что-то есть. Мне кажется, он наконец-то встал на ноги.

– Боюсь только, что эти ноги омыты кровью других.

– Ах, Чарльз, эта история стара как мир. Она повторяется снова и снова, не меняясь. Люди – существа жестокие и отчаянные, привыкшие завоевывать более слабых. Вспомните саксов и франков, османов и сефевидов. Я бы мог не один час продолжать этот список. Вся человеческая история есть не что иное, как бесконечное подчинение одними народами других.

– Молю Бога о том, чтобы однажды мы поднялись выше этого, – с жаром проговорил Чарльз.

– Пока вы молитесь, я буду действовать. И там посмотрим, кто быстрее добьется успеха. Согласны?

– Это было всего лишь словесное выражение, – сказал Чарльз, задетый моим ответом.

– Да. И весьма опасное. Слова обладают силой. Произносите их обдуманно.

Некоторое время мы шли молча.

– Если не ошибаюсь, вы поступаете в распоряжение Эдварда Брэддока? – спросил я, когда мы проходили мимо тележки с фруктами.

– Да, но он пока еще не прибыл в Америку, и я подумал… я мог бы… во всяком случае, до его приезда… мне показалось…

Я проворно отошел в сторону, чтобы не столкнуться с девчушкой, глазевшей на фрукты. У нее были смешные косички.

– Выкладывайте, что собирались сказать.

– Простите меня, сэр. Я… я надеялся, что смогу обучаться под вашим началом. Если я хочу служить ордену, трудно представить лучшего наставника, чем вы.

Не скрою, мне было приятно услышать такие слова.

– Благодарю за теплые слова, однако, мне думается, вы меня переоцениваете.

– Ни в коем случае, сэр.

Невдалеке стоял мальчишка – разносчик газет. Шапочка с козырьком съехала набекрень. Раскрасневшись от усердия, мальчишка выкрикивал новости о недавнем сражении возле форта Нецессити:

– Победа французских войск! Вашингтон был вынужден отступить!.. В ответ герцог Ньюкаслский затребовал дополнительные войска для противостояния иноземной угрозе!

«Иноземная угроза», – мысленно повторил я и усмехнулся. Иными словами, французы. Если слухи верны, конфликт, который здесь назывался войной между французами и индейцами, постепенно разрастался.

Вряд ли существовали англичане, относящиеся к французам без неприязни. Но у одного знакомого мне англичанина эта ненависть превратилась в страсть, заставляющую жилы раздуваться от бурлящей крови. Я имею в виду Эдварда Брэддока. Когда он прибудет в Америку (сейчас он был в пути), я займусь делами, приведшими меня сюда. Во всяком случае, я так надеялся.

Мальчишка попытался всучить мне газету, но я отмахнулся. У меня не было желания читать о новых победах французов.

Мы подошли к месту, где Чарльз оставил лошадей. Он сообщил мне, что мы сейчас поедем в таверну «Зеленый дракон». Интересно, кого еще мне здесь отрядили в помощники?

– Вам известно, с какой целью я прибыл в Бостон? – спросил я, когда мы тронулись в путь.

– Нет. Мастер Берч написал, что мне достаточно знать ровно столько, сколько вы сочтете нужным рассказать. Он прислал список имен и велел всячески помочь вам их найти.

– И как ваши поиски? Нашли хоть кого-то?

– Да. Уильям Джонсон уже ждет нас в «Зеленом драконе».

– Вы хорошо его знаете?

– Не очень. Но он откликнулся сразу же, как только увидел знак ордена.

– Докажете свою верность нашему делу, и вы тоже будете больше знать о наших замыслах, – сказал я.

Чарльз просиял:

– Ни о чем другом я и не мечтаю, сэр!

2

«Зеленый дракон» занимал большой кирпичный дом с покатой крышей. На вывеске у входа был изображен дракон, давший название заведению. По словам Чарльза, «Зеленый дракон» являлся самой знаменитой бостонской кофейней. Здесь собирались все: от патриотов до британских солдат и губернаторов. Сюда приходили, чтобы встретиться и поболтать, услышать сплетни, составить заговор или что-то продать. Все бостонские события и происшествия непременно брали начало здесь, на Юнион-стрит.

Не скажу, чтобы сама Юнион-стрит была приятным местом, располагающим к прогулкам. Обычная проезжая дорога, полная жидкой грязи после недавних дождей. Подъезжали мы совсем черепашьим шагом, чтобы не забрызгать джентльменов, стоявших группками возле заведения. Те стояли, опираясь на трости, и оживленно беседовали. Мы объехали несколько телег, сдержанно приветствовали конных солдат и оказались возле приземистой деревянной конюшни. Там мы спешились и, обходя лужи и навозные кучи, добрались до дверей таверны. Войдя, я сразу же познакомился с ее владельцами: Кэтрин Керр и Корнелиусом Дугласом. Хозяйка оказалась крупной мужеподобной женщиной (прошу не считать это оскорблением). Первыми словами, произнесенными хозяином в нашем присутствии, были:

– Поцелуй меня в задницу, девка!

К счастью, эти слова были обращены не ко мне или Чарльзу, а к Кэтрин. Стоило владельцам увидеть нас, как воинственное выражение на их лицах мгновенно сменилось угодливым. Оба засуетились и бросились проверять, доставлен ли мой багаж и перенесен ли в мою комнату.

Чарльз был прав: Уильям Джонсон уже ждал меня в комнате на втором этаже, где мы и познакомились. Одет он был так же, как Чарльз, но выглядел старше его, и вместо энтузиазма лицо этого человека отражало усталость. Чувствовалось, он не только старше, но и опытнее, чем Ли. Встав из-за стола, на котором были разложены карты, он пожал мне руку и кратко произнес:

– Рад знакомству.

Чарльз удалился, взяв на себя обязанности нашего караульного.

– Хороший малый, но чуть более ревностный, чем нужно. – (Свои суждения о Чарльзе я оставил при себе и кивнул Джонсону, показывая, что я его слушаю.) – Мне сказали, вы собираете экспедицию.

– Мы считаем, что в здешних местах есть точка, представляющая для нас интерес, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Чтобы ее найти, мне понадобятся те, кто хорошо знает местность и тамошнее население.

Джонсон скривился:

– Как назло, у меня украли сундук, где я хранил свои материалы. Без него я вряд ли смогу быть чем-нибудь вам полезен.

По собственному опыту я знал: ни одни поиски не обходились без трудностей.

– Мы найдем ваш сундук. У вас есть какие-нибудь зацепки?

– Томас Хики – мой помощник – порыскал по окрестностям. Он умеет развязывать языки.

– Скажите, где его найти, и я постараюсь ускорить поиски.

– До нас дошли слухи о бандитах, логово которых находится к юго-западу отсюда. Оттуда они совершают свои вылазки, – сказал Уильям. – Скорее всего, там вы его и найдете.

3

За городом начинались пшеничные поля. Вечерний ветер слегка раскачивал колосья. Невдалеке тянулась высокая ограда фермы, превращенной бандитами в свое логово. Оттуда доносились громкие звуки пирушки. «А почему бы им не пировать?» – подумал я. Если они выбрали жизнь бандитов, то каждый день, закончившийся не виселицей и не солдатским штыком, – повод для праздника.

У ворот стояла охрана. Тут же толкались прихлебатели, явившиеся выпить на дармовщинку. Охрану даже отдаленно нельзя было назвать трезвой. Они пытались нести караул, но больше препирались и переругивались между собой. Пшеничное поле слева от фермы поднималось по склону невысокого холма, на вершине которого сидел дозорный и поддерживал огонь. Едва ли дозорному нравилось подбрасывать дровишки в костер, но он был одним из немногих, кто всерьез относился к своим обязанностям. Бандиты наверняка не подумали разместить вокруг своего логова дозорные отряды, или же те вдрызг перепились и теперь храпели где-нибудь под деревом. Поэтому никто не видел, как мы с Чарльзом подползли ближе и оказались рядом с человеком, притаившимся возле ветхой каменной стены. Как и мы, он следил за логовом.

Это был он, Томас Хики. Круглолицый, несколько потрепанный и, кажется, не меньше бандитов любящий приложиться к бутылке. Джонсон ничего не перепутал? Неужели этот человек умел развязывать чужие языки? Судя по его виду, он сейчас и с собственными штанами не очень справился бы.

Возможно, мое пренебрежительное отношение к Томасу объяснялось тем, что со времени моего приезда в Бостон он оказался первым, для кого имя Хэйтема Кенуэя ничего не значило. Но если у меня это вызвало лишь раздражение, Чарльз пришел в ярость и выхватил меч.

– Изволь уважать того, кто перед тобой, – прорычал молодой человек.

– Чарльз, успокойтесь, – сказал я, трогая его за плечо. Затем я обратился к Томасу: – Уильям Джонсон послал нас сюда в надежде, что мы сможем… ускорить ваши поиски.

– Нечего тут ускорять, – растягивая слова, ответил мне Томас. – Мне ваши лондонские манеры и заковыристая речь ни к чему. Я уже нашел вора.

Эти слова вызвали у Чарльза новую вспышку ярости.

– Тогда почему вы торчите здесь, наливаясь грогом?

– Не торчу, а думаю, как мне разделаться с этими поганцами, – ответил Томас, махнув в сторону фермы.

Глаза у него блестели, а на губах играла нагловатая улыбка.

– Тогда за дело, – сказал я. – Действуем так. Я убью дозорного и займу позицию за спиной охраны. Вы оба подойдете спереди. Когда я открою огонь по этому сброду, вы атакуете здание. Мы должны рассчитывать на внезапность. Прежде чем бандиты сообразят, что к чему, мы перебьем половину из них.

Вынув мушкет, я пополз к кромке пшеничного поля. Там я спрятался среди колосьев и навел мушкет на дозорного. Тот грел руки над огнем. Свою винтовку он зажал между ног. Пожалуй, даже если бы я подъехал к нему на верблюде, он бы ничего не услышал. То, что я собирался сделать, было трусливо и где-то даже подло, но я все-таки прицелился и спустил курок.

Черт побери! Убитый дозорный рухнул прямо в костер, подняв сноп искр. Он же быстро обгорит. С холма потянет зловонием, и это насторожит остальных бандитов. Я спешно вернулся к Чарльзу и Томасу. Те успели подобраться почти к самому дому. Я расположился неподалеку, упер приклад мушкета в плечо и прищурился, глядя в прорезь прицела. Моей новой мишенью был караульный возле ворот. Уж не знаю, почуял ли он запах горелого мяса или просто решил сменить дозорного, но шатающейся походкой этот бравый парень двинулся к холму. Меж тем убитый мной дозорный вовсю поджаривался на костре. Я подождал, пока караульный доберется до поля. Неожиданно шум и гам попойки стихли. Караульный повернул голову к дому, пытаясь понять, в чем дело. Но тут голоса загоготали и завопили с новой силой, и под этот гул я нажал спусковой крючок мушкета.

Караульный рухнул на колени, затем накренился вбок. Пуля разнесла ему часть черепа. Я сразу же повернулся к воротам – удостовериться, что никто не слышал выстрела.

Внимание бандитов сосредоточилось на Чарльзе и Томасе. Когда те приблизились к воротам, пьяная свора схватилась за мечи и мушкеты и дружно завопила:

– Убирайтесь прочь!

Чарльз и Томас и не подумали уходить. Как я и велел им, они изображали желающих выпить на дармовщинку, хотя чувствовалось: у них самих руки чешутся взяться за оружие. Но оба терпеливо ждали. Молодцы. Они ждали, когда я выстрелю первым.

Пора. Я взял на мушку того, кто, судя по всему, был главарем бандитов. Грянул выстрел. Затылок моей жертвы стал красным от крови. Бандит повалился на спину.

На этот раз мой выстрел услышали, но было поздно. Выхватив мечи, Чарльз и Томас расправились еще с двумя караульными, каждый из которых повалился на землю с располосованным горлом, откуда хлестала кровь. Оставшиеся в живых не могли понять, что происходит.

Я застрелил двоих бандитов, после чего сменил мушкет на меч и примкнул к Чарльзу и Томасу, оказавшись в гуще сражения. Мне сразу же понравилась согласованность наших действий. Каждый из нас без слов понимал другого. Мы уложили еще троих, огласивших воздух предсмертными криками. Остальные бросились во двор и заперли ворота изнутри.

Теперь у входа оставались только я, Чарльз и Томас. Мы все тяжело дышали и стряхивали кровь с мечей. Мое уважение к Томасу только возросло. Внешность этого человека оказалась обманчивой. Чувствовалось, он – опытный боец, которому не занимать ловкости и проворства. Но у Чарльза эти качества Томаса почему-то вызвали не уважение, а лишь бо́льшую досаду и раздражение.

Возникла новая сложность: мы очистили себе подступы к ферме, однако не могли проникнуть внутрь. Ворота были крепкими и имели не менее крепкие засовы. И опять нас выручила смекалка Томаса. Задним числом мне стало стыдно, что я посчитал его обычным выпивохой. Возле ворот он заметил бочку с порохом. Беспечность бандитов дорого им обошлась. Мы подкатили бочку к стене, отошли на безопасное расстояние и выстрелили… Взрывом проломило стену. Мы устремились в пролом, натыкаясь на изуродованные трупы бандитов. Я и представить не мог, насколько этот взрыв облегчит нашу задачу.

Мы побежали к дому. Пол коридора устилали толстые ковры, в которых тонули ноги. Окна были скрыты под вычурными занавесками. В сумраке слышался топот ног и крики: мужские и женские. Мы стремительно продвигались. В правой руке я держал меч, в левой – мушкет. Я убивал каждого, кто встречался мне на пути.

Томас раздобыл подсвечник, который тут же испытал на прочность, проломив череп очередному бандиту. Пока он вытирал с лица чужую кровь и мозги, Чарльз напомнил нам о цели налета – забрать сундук Уильяма. Он на ходу рассказал о том, как этот сундук выглядит. Мы шли по совсем уже темным коридорам, почти не встречая сопротивления. Либо бандиты перетрусили и решили не связываться с нами, либо решили собраться все вместе и дать отпор. Нас их стратегия не волновала; нам требовалось поскорее найти сундук.

Вскоре мы его увидели. Он стоял в заднем углу большой комнаты, провонявшей элем и телесными утехами. Там было довольно людно. Увидев нас, полуголые женщины пронзительно завизжали, прикрываясь всем, что попадалось под руку. Несколько воришек торопливо заряжали мушкеты. Кто-то успел выстрелить. Пуля врезалась в дверной косяк рядом со мной. Нам пришлось отступить. Второй стрелок, совершенно голый, поднял мушкет, готовясь нажать на спуск.

Чарльз его опередил. Голый бандит рухнул на ковер. В груди у него зияла красная дыра с рваными краями. Падая, он потянул с собой простыню с ближайшей кушетки. По нам снова выстрелили, и опять пуля угодила в дверной косяк. Томас вовремя схватился за меч, поскольку из коридора выскочили еще двое бандитов. Чарльз присоединился к нему.

– Эй, вы! Бросайте оружие! – донеслось из комнаты. – Тогда я, так и быть, отпущу вас живыми.

– У меня к вам такое же предложение, – сказал я, стоя за дверью. – Мы не собираемся драться с вами. Я всего лишь хочу забрать сундук и вернуть его законному владельцу.

– Это мистеру Джонсону, что ли? Надо же, законный! – с явной насмешкой произнес мой невидимый собеседник.

– Я предлагаю только один раз.

– Ладно.

Послышался шорох. Еще один бандит попытался незаметно выползти и напасть на нас. Я встретил его пулей между глаз. Бандит рухнул на пол, выронив мушкет. Изнутри раздался еще один выстрел. Стрелявший потянулся за мушкетом убитого, но я успел перезарядить свой и выстрелить ему в бок. Он согнулся, точно раненый зверь, и отступил к кровати, повалившись на мокрые от крови простыни. Я осторожно вошел, держа наготове заряженный мушкет. Бандит с нескрываемой злобой смотрел на меня.

– Мы не так собирались закончить этот день, – буркнул он.

– Вашей публике явно не нужны ни книги, ни карты, – сказал я, указывая на сундук Уильяма. – Кто нанял вас, чтобы украсть сундук?

– Я их никогда не видел, – мотая головой, прохрипел бандит. – Оставляют письма в тайнике. Но платят они всегда вовремя, и потому мы выполняем их поручения.

Куда бы ни забрасывала меня жизнь, мне встречались люди, подобные этому бандиту, готовые за горсть монет сделать что угодно. Я не преувеличиваю: за горсть монет. Такие же, как он, мерзавцы почти двадцать лет назад вторглись в наш дом и убили моего отца.

«Но платят они всегда вовремя, и потому мы выполняем их поручения».

Он был мне омерзителен, однако я сумел сдержать бурлящую ненависть и не поддаться желанию его убить.

– Ваше время закончилось. Так и передай своим хозяевам.

Бандит слегка приподнялся, сообразив, что я не собираюсь его убивать.

– А от кого передать? Ты хоть имя назови.

– Обойдешься. Они и сами узнают.

Томас прихватил из комнаты несколько трофеев. Мы с Чарльзом взялись за ручки сундука и понесли его к выходу. Обратный путь оказался намного легче. Большинство уцелевших бандитов решили, что осторожность в этих условиях предпочтительнее безрассудной храбрости, и потому не показывались. Мы беспрепятственно покинули ферму, вернулись туда, где оставили лошадей, и помчались в город.

4

Когда мы вернулись в «Зеленый дракон», Уильям Джонсон по-прежнему изучал свои карты. Как только мы поставили сундук рядом с его столом, он сразу же принялся проверять содержимое – не пропало ли что из его записей.

– Примите мою искреннюю благодарность, мастер Кенуэй, – сказал он, возвращаясь за стол. – Все карты и бумаги целы. А теперь говорите, как и чем я могу вам помочь.

Я неоднократно снимал и с восхищением разглядывал амулет, что висел у меня на шее. Может, мне показалось или он действительно светился? В тот вечер в Ковент-Гардене, когда я забрал его у Мико, он не светился. Впервые свечение амулета я увидел во время встречи в доме на Флит-стрит. И вот сейчас, когда я приготовился показать его Уильяму, амулет вдруг тоже озарился каким-то внутренним светом. Как ни смехотворно было мое предположение, мне подумалось, что амулет светится благодаря силе моей веры.

Я снял амулет и, не сводя глаз с Уильяма, протянул ему древний предмет. Джонсон выдержал мой взгляд, после чего осторожно взял у меня амулет и, прищурившись, принялся внимательно рассматривать.

– Вам знакомы изображения на амулете? – спросил я. – Может, вы видели нечто подобное где-то у индейцев?

– По стилю они напоминают рисунки каньенкехаков, – помолчав, ответил он.

Так сами себя называли индейцы племени могавков. У меня участился пульс.

– А возможно установить точное местонахождение? – спросил я. – Мне нужно знать, для какой местности характерны такие рисунки.

– Теперь, когда вы вернули мне сундук, я, скорее всего, смогу ответить на ваши вопросы. Мне надо немного времени.

Я кивнул, поблагодарив его.

– Уильям, раз уж нам суждено работать вместе, мне хотелось бы побольше узнать о вас. Расскажите о себе.

– Ну что вам сказать? Родился я в Ирландии, в религиозной семье. Довольно рано понял, что католическая вера существенно ограничивает мои возможности. Так я перешел в протестантизм. Дядя Питер позвал меня в Америку. Но мой дядюшка, боюсь, был не из самых приспособленных к жизни людей. Он задумал наладить торговлю с могавками, однако поселился не вблизи торговых путей, а вдалеке от них. Я пытался, насколько возможно, урезонить его, но… – Уильям вздохнул. – Как я уже сказал, дядя был плохо приспособлен к жизни. Тогда я взял свои скромные сбережения и купил себе участок земли. Там я построил ферму: дом, пристройки, амбар, мельница – скромную, но весьма удачно расположенную. Последнее оказалось решающим.

– И так вы познакомились с могавками?

– Да. И связи с ними оказались весьма ценными.

– Скажите, а вы слышали о каком-нибудь особо почитаемом древнем месте? Или, может, индейцы показывали вам свой тайный храм или другие давние постройки?

– И да и нет. У индейцев предостаточно священных мест, но ни одно не отвечает вашему описанию. У них это земляные курганы, священные рощи, тайные пещеры… Однако все эти места природного происхождения. Никакого странного металла. Или… странного свечения.

– Место, о котором я говорю, спрятано с особой тщательностью.

– В таком случае оно сокрыто даже от индейцев, – улыбнулся Уильям. – Но не вешайте носа, друг мой. Вы обязательно найдете ваше древнее хранилище. Могу вам в этом поклясться.

– Тогда – за наши успехи! – сказал я, поднимая бокал.

– За наши скорые успехи!

Я тоже улыбнулся. Нас теперь было четверо. Маленький отряд.

10 июля 1754 г

1

Наша комната на втором этаже «Зеленого дракона» стала чем-то вроде штаб-квартиры. Войдя туда в один из дней, я застал Томаса, Чарльза и Уильяма. Хики потягивал эль, Ли просто сидел с обеспокоенным видом, а Джонсон, как всегда, изучал карты и записи. Я поздоровался. Томас в ответ смачно рыгнул.

– Очаровательные манеры, – поморщился Чарльз.

– Будет вам, Чарльз, – улыбнулся я. – Думаю, вы постепенно проникнетесь симпатией к Томасу.

Я уселся рядом с Хики, который с благодарностью посмотрел на меня.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я.

– Намеки на слухи, – покачал он головой. – Ничего определенного. Вы же ищете что-то особенное… Что-то связанное с храмами, духами, незапамятными временами и все такое. Но… мои парни ни о чем подобном не слыхали.

– И что, никаких диковинных вещиц, которые проходят через ваш… черный рынок?

– Ничего заметного. Парочка мечей, добытых не самым честным образом. Побрякушки, умыкнутые у какой-то женщины. Но вы же говорили, вам нужны слухи о чем-то необычном. Про штучки, которые светятся или гудят. И еще про штучки со странными рисунками. Я верно говорю? Но пока ни о чем таком я не слышал.

– Не ослабляйте внимания, – попросил я его.

– Ни в коем случае. Вы, мистер, оказали мне огромную услугу, и я намерен отплатить вам тем же. В трехкратном размере, если угодно.

– Спасибо, Томас.

– Когда у тебя есть крыша над головой, кровать и еда – за одно это я должен вас благодарить. Вы не беспокойтесь. Я вскорости непременно что-нибудь разнюхаю.

Он поднял кружку и поморщился: там не было ни капли эля. Я засмеялся и, похлопав его по спине, спросил, не стоит ли на этом остановиться. Томас покачал головой и отправился на поиски эля. Я передвинул стул поближе к месту, где сидел Уильям.

– Как подвигаются ваши расчеты?

Уильям нахмурился:

– Карты и расчеты пока ничего не дают.

– А если обратиться к вашим знакомым индейцам?

В этот момент в комнату ввалился Томас, с кружкой пенистого эля и свежим следом пощечины на лице.

– Хорошо торговать с индейцами – этого мало, – задумчиво ответил Уильям. – Нужно войти к ним в доверие. Только тогда можно рассчитывать, что они поделятся с вами сведениями подобного характера.

– У меня есть идея насчет того, как это дело ускорить, – слегка заплетающимся языком вдруг объявил Томас.

Мы повернулись к нему, испытывая разную степень интереса. Чарльз смотрел на Томаса с плохо скрываемой брезгливостью. Уильям не прятал своего удивления. Самым заинтересованным слушателем был я. Я не считал его слова пьяным бахвальством, поскольку количество выпитого никак не отражалось на умственных способностях Томаса. Пьяный, он рассуждал ничуть не менее здраво, чем трезвый. Я был склонен доверять этому человеку больше, чем Уильям (не говоря уже про Чарльза).

– Есть один тип. Он процветает на работорговле. Захватывает индейцев и продает их. Стоит их освободить – они у нас в долгу.

Скорее всего, рабами становились все те же могавки. Предложение Томаса было более чем разумным.

– А известно, где содержат пленных индейцев?

Томас покачал головой, зато Чарльз оживился:

– Это должен знать Бенджамин Черч. Поиски и урегулирования разного рода конфликтов – его специализация. Кстати, он есть у вас в списке.

Я улыбнулся Чарльзу. «Хорошая работа», – подумал я.

– А я как раз размышлял, кого бы еще подключить к решению нашей проблемы.

2

По роду занятий Бенджамин Черч был врачом. Его дом мы нашли довольно легко. Когда на стук в дверь никто не ответил, Чарльз, недолго думая, ногой распахнул ее. Мы устремились внутрь и… Те, кто побывал здесь раньше нас, учинили в жилище доктора настоящий разгром. Судя по всему, у Черча что-то искали. Вся мебель была опрокинута. На полу валялись бумаги. И не только. В нескольких местах мы заметили следы крови.

– Похоже, мистер Черч понадобился не только нам.

Я машинально вынул меч и посмотрел на своих соратников.

– Проклятье! – выругался Чарльз. – Его могли утащить куда угодно. Что нам теперь делать?

Над камином висел портрет доктора. Художник запечатлел его в возрасте двадцати с лишним лет. Мне понравилось лицо Черча. Чувствовалось, это человек с характером.

– Мы его найдем, – пообещал я Чарльзу. – Пойдемте, я покажу, как именно мы это сделаем.

Я начал рассказывать об искусстве наблюдения, которое учило замечать и подмечать каждую мелочь, повторяющиеся занятия людей и их привычки. Овладевший всеми этими премудростями становился частью окружающего мира, настоящим невидимкой.

Я поймал себя на том, что мне все больше нравится новая для меня роль наставника. В детстве меня учил отец. Потом я попал в руки Реджинальда. Я помнил, как с нетерпением ждал очередного урока и наслаждался приобщением к новым знаниям – запретным знаниям, которые не найдешь в книгах.

Передавая их Чарльзу, я невольно вспоминал отца и Реджинальда. Испытывали ли они чувства, которые сейчас испытывал я: спокойную уверенность, мудрость, пришедшую с опытом, и понимание своего места в мире? Я рассказывал Ли, как задавать вопросы, не вызывая подозрений, как незаметно подслушивать, как незримо перемещаться по городу, собирая сведения и подвергая их логическому анализу.

Через час, отведенный на индивидуальные поиски, мы встретились с Чарльзом вновь. Лица у обоих были мрачные.

Нам удалось узнать, что Бенджамина Черча видели в обществе нескольких мужчин. Их было трое или четверо. Эти люди вывели его из дому. Одни свидетели утверждали, будто Бенджамин был пьян, другие заметили кровоподтеки на его лице и руках. Один смельчак рискнул прийти ему на помощь, за что получил удар ножом в живот. Картина вырисовывалась очень тревожная: доктор явно попал в беду. Куда бы эти люди его ни повезли, там его ожидал лишь новый круг издевательств.

Сведения о местонахождении доктора я неожиданно получил у глашатая, который стоял на площади, выкрикивая сегодняшние новости.

– Вы видели этого человека? – спросил я.

– Трудно сказать, – покачал головой глашатай. – На площади всегда столько народу, всех не…

Я сунул в его ладонь несколько монет, освеживших ему память. Глашатай наклонился ко мне и заговорщическим тоном прошептал:

– Его повели к портовым складам, к востоку отсюда.

– Спасибо большое за вашу помощь, – сказал я.

– Советую поторопиться. Это были люди Сайласа. Встречи с ними всегда плохо кончаются.

Чтобы не привлекать лишнего внимания, мы с Чарльзом двинулись пешком. «Сайлас, – думал я. – Кто же он такой, этот Сайлас?»

Чем ближе мы подходили к портовым складам, тем меньше народу попадалось нам навстречу. Это место находилось вдали от главных городских улиц. В воздухе слегка пахло рыбой. Похоже, запах этот присутствовал здесь днем и ночью. Склады представляли собой ряд однотипных построек. Некогда крепкие и внушительные, они успели обветшать, однако никто и не думал их чинить. Я бы наверняка прошел мимо нужного нам склада, если бы не караульный, расположившийся у главного входа. Он полулежал на двух бочках и что-то жевал. Чувствовалось, бдительность у этого малого стояла далеко не на первом месте. Мы с Чарльзом без труда сумели незаметно свернуть к боковой стене склада.

В этой стене тоже имелась дверь, которую, однако, никто не охранял. Я подергал ручку. Заперта. Изнутри доносились звуки борьбы и пронзительные крики. Меня никогда не привлекали азартные игры, но сейчас я был готов держать пари, что кричал не кто иной, как Бенджамин Черч. Мы с Чарльзом переглянулись. Каждый понимал: нужно проникнуть внутрь и как можно скорее. Крадучись я добрался до угла, высунул голову и еще раз взглянул на караульного. У него на поясе поблескивало кольцо с ключами. Оно и подсказало мне, как пробраться внутрь.

Мимо шел человек, катящий тачку. Дав ему отойти на достаточное расстояние, я шепотом велел Чарльзу оставаться возле двери, а сам выбрался на дорогу и двинулся в сторону караульного, изображая пьяного.

Часовому на бочке могло показаться, что я намереваюсь войти на склад. Косо посмотрев на меня, он скривил губы и потянул меч из ножен, показывая мне полоску блестящего лезвия. Я попытался выпрямиться и поднял руку, давая понять, что до меня дошло: сюда нельзя. Но меня качнуло в сторону, и я, чтобы не упасть, схватился за караульного.

– Пьяная скотина! – рявкнул он и с силой оттолкнул меня.

Естественно, я упал, потом кое-как поднялся, пробормотал извинения и, шатаясь, побрел прочь. Караульный тут же потерял ко мне интерес.

Он даже не заметил, что лишился кольца с ключами. Я торопливо вернулся к Чарльзу. Третий ключ из связки, к великому нашему облегчению, легко повернулся в замке. Замирая от каждого скрипа (возможно, они нам только чудились), мы открыли дверь и на цыпочках вошли внутрь.

Здесь пахло затхлостью и сыростью. Мы притаились возле двери, давая глазам привыкнуть к темноте. Склад пустовал. Его пространство казалось бесконечным. Каждый шорох сразу же отзывался здесь гулким эхом. Вскоре наши глаза привыкли к темноте, и она перестала казаться кромешной. Единственный свет исходил от трех угольных жаровен, поставленных посередине. Наконец мы увидели Черча. Я понял, что его портрет писался совсем недавно. Но если на портрете доктор стоял, сейчас он сидел, привязанный к стулу. По обе стороны от него переминались с ноги на ногу караульные. Под глазом доктора темнел синяк. Щеки были в ссадинах. Он сидел запрокинув голову. Кровь из разбитой губы капала на некогда белый шарф.

Перед доктором стоял худощавый, щегольски одетый человек. Наверняка это и был Сайлас. Его помощник точил нож. Лезвие скользило по бруску с легким свистом. Звук этот производил гипнотическое действие, особенно в тишине пустого склада.

– Бенджамин, ну почему вы всегда норовите усложнить себе жизнь? – театрально спросил Сайлас. Судя по манере говорить, родился он в Англии, в аристократической семье. – Оплатите мне оказанные услуги, и я все вам прощу.

Жестокое обращение не сломило бунтарского духа Черча.

– Я не стану платить за защиту, в которой не нуждаюсь, – решительно ответил Бенджамин.

Сайлас улыбнулся и небрежным жестом указал на затхлый, сырой и грязный склад.

– Нет, милейший доктор, вы очень даже нуждаетесь в защите, иначе мы бы сейчас не находились в этой дыре.

Бенджамин повернул голову, сплюнув на каменный пол окровавленную слюну, затем снова посмотрел на Сайласа. Тот стоял, наморщив нос, словно доктор позволил себе во время обеда испортить воздух.

– Смело, очень смело, – с театральной укоризной произнес он. – Ну и как же нам следует поступить с нашим гостем?

Вопрос был обращен к точившему нож. Настала его очередь.

– Могу ему руки оттяпать, – хриплым голосом предложил он. – Чтоб перестал людей кромсать. Или язык, чтоб зря не трепался. Или его член, чтоб не трахал нас…

Последнее слово снова заставило Сайласа и его людей поморщиться.

– Столько вариантов. Даже не знаю, на каком остановиться. – Сайлас посмотрел на своего подручного, изобразив глубокое раздумье и нерешительность. – Пожалуй, сгодятся все три.

– Погодите! – встрепенулся Черч. – Возможно, я поспешил с отказом от вашего предложения.

– Мне бесконечно жаль, Бенджамин, но та дверь уже закрылась, – со знакомой театральной печалью в голосе ответил Сайлас.

– Проявите благоразумие… – начал было доктор.

Теперь в его голосе слышалась мольба.

Сайлас склонил голову набок и сдвинул брови. Очередной жест фальшивой озабоченности.

– Я склонен думать, что уже проявлял благоразумие. Однако вы злоупотребили моим великодушием. Но вторично одурачить меня вам не удастся.

Истязатель шагнул вперед, поднес острие ножа вплотную к глазам, которые затем выпучил. У него была улыбка маньяка.

– Боюсь, моя тонкая душевная организация не позволяет мне быть свидетелем такого варварства, – заявил Сайлас тоном капризной старухи. – А ты, Тесак, разыщи меня, когда все закончишь.

Сайлас повернулся, собираясь уйти.

– Вы пожалеете об этом, Сайлас! – закричал Черч. – Слышите? Ваша голова станет моим трофеем!

Сайлас прошел к двери и только тогда обернулся.

– Нет, Бенджамин, – сказал он, злорадно хихикнув. – Не станет.

Темное пространство склада огласилось криками Бенджамина. Посмеиваясь, Тесак принялся за дело. Нож он держал так, как художник держит кисть, делая первые мазки грандиозной картины. Роль холста досталась бедняге доктору Черчу. Тесак намеревался сотворить шедевр.

Я шепотом отдал Чарльзу необходимые распоряжения. Он неслышно переместился в заднюю часть склада. Там, сложив ладони рупором, он крикнул:

– Сюда, придурки! – после чего тихо перебежал в другое место.

Тесак беспокойно дернул головой и подал знак караульным. Те опасливо поглядывали на темные недра склада. Однако Тесак был у них старшим, и оба, выхватив мечи, двинулись к тому месту, откуда раздался крик. В это время из другого угла снова послышался голос Чарльза, теперь уже совсем тихий:

– Ко мне!

Караульные глотали слюну и нервно переглядывались. Глаза Тесака обшаривали темноту. Чувствовалось, он тоже испуган и вдобавок раздосадован тем, что его садистское развлечение было прервано. Я почти чувствовал, как лихорадочно работал его ум, соображая, насколько реальна угроза. Шутка кого-то из своих? Шалости глупых подростков?

Нет. Ответные действия противника.

– Что за чертовщина? – прорычал один из караульных.

Оба вытягивали шею, стремясь хоть что-то разглядеть в дальних углах склада.

– Добудь факел, – велел первый второму.

Тот осторожно поднял одну из жаровен и, кряхтя от ее тяжести, попытался передвинуть.

Из темноты вдруг послышался вопль, и теперь уже Тесак заорал:

– Что там? Что, черт возьми, происходит?!

Караульный поставил жаровню на пол и опять вперился в темноту.

– Это Грег! – крикнул он, обернувшись через плечо. – Хозяин, его там уже нет.

Ответ лишь разъярил Тесака.

– Ты чего городишь? Что значит «его там нет»? До этого же он был на месте.

– Грег! – позвал второй караульный. – Грег!

Ответа не было.

– Говорю вам, хозяин, его там нет.

В этот момент, словно подтверждая слова караульного, из темноты вылетел меч и с лязгом запрыгал по полу, остановившись у ног Тесака.

Лезвие меча было красным от свежей крови.

– Это меч Грега! – Первый караульный был не на шутку напуган. – Сцапали они его.

– Кто его сцапал? – сорвался Тесак.

– Не знаю. Но они точно его сцапали.

– Эй, кто вы там! А ну, покажитесь! – потребовал Тесак.

Он мельком взглянул на Черча. Колесики в мозгу Тесака снова завертелись. Я почти угадал, к какому выводу он пришел: друзья доктора атаковали склад, чтобы спасти Бенджамина. Первый громила не рискнул ни на шаг отойти от жаровни, возле которой он чувствовал себя в относительной безопасности. Света было достаточно, чтобы увидеть, как подрагивает острие его меча. Чарльз не торопился выходить из темноты, наводя на бандитов страх. Тесаку и караульному он явно казался демоном мщения: молчаливым и неумолимым, как сама смерть.

– Вылезайте по-хорошему, пока я не прикончил вашего дружка! – хрипло пригрозил Тесак.

Он приблизился к Бенджамину, намереваясь приставить нож к горлу доктора. Тесак стоял ко мне спиной. Воспользовавшись моментом, я выбрался из своего укрытия, подбираясь к Тесаку. Но в этот момент меня заметил первый караульный.

– Хозяин, сзади! – крикнул он.

Тесак стремительно повернулся ко мне.

Я прыгнул ему навстречу, выдвинув скрытый клинок. Тесак запаниковал. Его рука, сжимавшая нож, напряглась. Еще немного, и он полоснет Бенджамину по горлу. Я потянулся вперед и сумел оттолкнуть его руку. Тесак потерял равновесие и отлетел в сторону. Но я и сам едва устоял на ногах. Эти несколько секунд позволили Тесаку выхватить свой меч и встретить меня, что называется, во всеоружии.

Взглянув на Чарльза, я увидел, что парень зря времени не теряет. Он атаковал первого караульного. Зазвенела сталь их мечей. Следом начался наш поединок с Тесаком, однако вскоре мне стало ясно: сражаться этот подонок не умеет. Одно дело – забавляться ножом, издеваясь над беспомощными жертвами, и совсем другое – противостоять тому, кто способен дать сдачи. Тесак был умелым истязателем, но никудышным воином. Хотя он безостановочно махал руками, пытаясь испугать меня блеском своих лезвий, все его маневры были не более чем дешевыми трюками, фокусами, способными испугать человека, привязанного к стулу, но не меня. Передо мной был струсивший садист. Садист гнусен и жалок сам по себе, но садист, охваченный страхом, отвратителен вдвойне.

Он и понятия не имел об упредительных маневрах. Его ноги двигались как придется. Навыки защиты находились в зачаточном состоянии. К этому времени Чарльз разделался с первым караульным. Тот со стоном рухнул на колени. Чарльз ногой наступил ему на грудь и выдернул меч. Умирающий растянулся на полу.

Тесак это видел. Я нарочно сделал паузу и дал ему посмотреть, как умирает последний из его защитников. В передние двери отчаянно барабанили. Наверное, шум заставил караульного слезть с бочки и обнаружить пропажу ключей. Теперь он колотил в дверь, думая, что ему откроют изнутри. Глаза Тесака повернулись к закрытой двери – последней надежде на спасение. Он понимал: умолять нас о пощаде бесполезно. Видя его перепуганный взгляд, я улыбнулся и стал надвигаться на него. Я мог бы убить его одним ударом, но решил заставить его хотя бы ненадолго превратиться из садиста в его жертву. Мне это не доставляло никакого удовольствия. Под конец, когда Тесак оседал на пол, безуспешно пытаясь зажать располосованное горло, откуда хлестала кровь, я не испытал ничего, кроме холодного чувства удовлетворения. Правосудие свершилось. Больше его нож не тронет никого.

Я перестал обращать внимание на стук в дверь, пока тот вдруг не прекратился. Стало тихо. Мы с Чарльзом переглянулись и поняли: караульный отправился за подмогой. Я подошел к стонавшему Бенджамину, мгновенно перерезал его веревки и подхватил доктора, не дав ему рухнуть со стула.

Мои руки стали липкими от его крови. Я прислушался к его дыханию. Ровное. Глаза, которые он закрывал, вздрагивая от боли, теперь открылись. Я понял: жить он будет. Его раны, хотя и болезненные, оказались неглубокими.

– Кто… кто вы? – с заметным усилием спросил Бенджамин.

– Хэйтем Кенуэй, к вашим услугам, – ответил я, приподнимая шляпу.

На лице доктора появилась улыбка.

– Благодарю вас, сэр. Но… я не понимаю, почему вы вдруг оказались здесь?

– Если не ошибаюсь, вы – рыцарь ордена тамплиеров? – спросил я.

Он кивнул.

– Я тоже. У нас нет привычки оставлять собратьев на произвол судьбы и позволять умалишенным издеваться над ними. К тому же мне требуется ваша помощь.

– Вы ее получите, – ответил доктор. – Только скажите, что именно вам необходимо…

Я помог ему встать и подозвал Чарльза. Вместе мы вывели Бенджамина через боковую дверь. После затхлого склада, где теперь пахло кровью и смертью, ноздри с наслаждением вдыхали прохладный свежий воздух.

Мы повели доктора на Юнион-стрит, в наше убежище на втором этаже «Зеленого дракона». По пути я рассказал доктору Бенджамину Черчу о своем списке.

13 июля 1754 г

1

Эту комнату на втором этаже «Зеленого дракона», в самом конце коридора, мы теперь называли своей. Помещение с низкими потолочными балками едва ли можно было считать уютным, но приходилось довольствоваться тем, что есть. Теперь, когда нас стало пятеро, мы уже с трудом помещались там. Первое время Чарльз морщил нос, поглядывая на пыльные балки, но потом привык. Томас, если только он не сидел с кружкой эля или не отправлялся на поиски очередной порции, предпочитал занимать горизонтальное положение. Уильям безотрывно сидел над картами, которыми был завален стол. Иногда он вставал и подходил к конторке, чтобы сделать пометки в своей тетради. По-моему, за это время у него прибавилось морщин на лице. Карты оставались главной его драгоценностью. Если Томас приближался к столу с кружкой в руках, угрожая плеснуть элем на сокровища Уильяма, он ворчал и отгонял Хики, как назойливую муху. Когда я находился в комнате, Чарльз – моя правая рука – непременно старался сесть рядом. Его преданность порой становилась мне в тягость, но чаще служила источником вдохновения. Как я уже говорил, в наш круг вошел доктор Черч. Пару дней он врачевал свои раны, оставаясь в кровати, которую весьма неохотно предоставил ему Корнелиус. В нашей помощи Бенджамин не нуждался. Он лучше знал, чем смазывать и как перевязывать раны. Когда же он наконец встал с постели, то заверил нас, что шрамов на лице у него не останется.

Пару дней назад у меня с Бенджамином состоялся разговор. Он как раз возился со своей самой серьезной раной – Тесак срезал у него на щеке лоскут кожи.

– А почему своей жизненной стезей ты избрал медицину? – спросил я у доктора, чувствуя, что все еще не разгадал этого человека.

Бенджамин мрачно улыбнулся:

– Наверное, я должен был бы ответить, что жаждал помогать ближним. Согласись, от врача всегда ждут такого ответа. Почему-то считается, будто каждый доктор – бескорыстный служитель человечества, заботящийся о благе людей.

– А ты сомневаешься, что предназначение врача – служить людям?

– Возможно, для кого-то это и так. Но для меня… выбор профессии определялся более прозаическими соображениями. Я люблю деньги.

– Существуют и другие пути нажить состояние, – заметил я.

– Конечно. Но разве у человека есть что-то более значимое, чем собственная жизнь? А значит, здоровье – самый выгодный товар, который всегда в цене. Каждый человек жаждет быть здоровым. Что мужчина, что женщина готовы отдать последние деньги, потому что боятся внезапного и неотвратимого конца.

Я поморщился:

– Ты говоришь жестокие вещи, Бенджамин.

– Зато правдивые.

Продолжая испытывать замешательство, я спросил:

– А разве ты не давал клятву помогать людям?

– Я придерживаюсь клятвы, в которой нет ни слова о плате. Я всего лишь требую компенсации – справедливой компенсации за мои услуги.

– Но если у людей, которые обратились к тебе за помощью, недостаточно денег?

– Тогда пусть поищут других врачей, которые согласятся лечить их бесплатно или за символическую плату. Разве булочник раздает нищим хлеб? Или, может, портной шьет платье за спасибо? Тогда почему я должен быть бессребреником?

– Но ты же сам недавно говорил, что самое драгоценное для человека – это его жизнь.

– Говорил. Однако это же налагает на человека обязанность заботиться о собственной жизни. В том числе и располагать средствами, чтобы заплатить врачу.

Я искоса посмотрел на Бенджамина. Он был еще совсем молодым человеком. Моложе меня. Неужели и я когда-то был похож на него?

2

Позже мои мысли вернулись к более насущным проблемам. Сайлас наверняка захочет отомстить за случившееся на складе. Мы все это знали, и ответный удар был лишь вопросом времени. «Зеленый дракон» находился на виду у всего города. Когда Сайлас соберется ударить, ему даже не надо будет нас искать. С другой стороны, он убедился, что мы не просто кучка драчунов. Это должно было охладить его пыл и заставить крепко подумать, прежде чем нападать на нас. Бежать или прятаться я не собирался.

Уильям посвятил Бенджамина в наши ближайшие планы – завоевать доверие могавков, расправившись с работорговцем.

– Я узнал от мистера Джонсона о том, что вы затеваете, – сказал мне доктор. – Возможно, вы удивитесь, но нужным вам работорговцем является человек, захвативший меня в плен. Его зовут Сайлас Тэтчер.

И как мне это раньше в голову не пришло? Я мысленно отругал себя за недогадливость. Схожее состояние испытал и Чарльз.

– Неужто этот щеголь – работорговец? – недоверчиво спросил он у доктора.

– Не обманывайтесь его напыщенными речами, – предостерег нас Бенджамин. – Более коварного и жестокого человека, чем Сайлас, я не встречал.

– Тебе что-нибудь известно о его действиях? – спросил я.

– У него под началом находится не менее сотни человек, больше половины которых – солдаты.

– Неужто он собрал себе целую армию для поимки рабов?

– Нет, конечно, – засмеялся Бенджамин. – Тэтчер служит в британской армии и командует фортом Саутгейт.

Эти слова меня ошеломили.

– Как же так? Если Англия хочет умерить французские аппетиты в Америке, она должна не порабощать индейцев, а войти с ними в союз.

– Сайлас служит не английской короне, а собственному кошельку, – отозвался со своей конторки Уильям. – Ущерб, наносимый им Англии, его не волнует. Пока существует спрос на рабов, он будет поставлять живой товар.

– Тем больше у нас оснований оборвать его промысел, – мрачно заметил я.

– Знали бы вы, сколько времени я потратил на разговоры с индейцами, – продолжал Уильям. – Я пытался их убедить, что мы – единственные, кому они могут и должны доверять. Французы же их просто используют в своих целях и бросят на произвол судьбы сразу же, как одержат победу.

– Может, кого-то вы и убедили. Но индейцы плохо понимают, что есть разные белые. Слова словами, а действия Сайласа оказали на них куда большее впечатление. И оно не в нашу пользу, – вздохнул я.

– Я как раз и пытался им это втолковать, – с грустью признался Уильям. – Но Сайлас носит красный мундир и командует фортом. Я же им наверняка кажусь либо вруном, либо дураком… Возможно, тем и другим.

– Не унывайте, брат, – ободрил я Уильяма. – Когда мы покажем индейцам голову Тэтчера, они нам поверят. Но вначале нам нужно найти способ проникнуть в форт. Я должен все обдумать. А пока мне надо увидеться с нашим последним новобранцем.

Услышав об этом, Чарльз оживился:

– Джон Питкэрн – наш человек. Я познакомлю вас.

3

Военный лагерь, куда мы отправились, находился за городом. Солдаты бдительно следили за всеми, кто появлялся и покидал расположение лагеря. Это были люди Брэддока. Я вглядывался, пытаясь увидеть хоть одно знакомое лицо. Возможно, с кем-то из них я участвовал в сражениях минувших лет.

Вскоре я понял, что вряд ли найду здесь старых друзей. Порядки, установленные Брэддоком, были слишком жестокими. У него служили наемники, бывшие преступники, беглецы, предпочитавшие не задерживаться подолгу на одном месте. К нам подошел один из солдат. Невзирая на красный мундир, вид у него был как у бродяги: небритый, с всклокоченными волосами.

– Говорите, зачем явились, – потребовал он, смерив нас угрюмым взглядом.

Я уже хотел ответить, когда Чарльз сделал шаг вперед:

– Новобранца привел, – и указал на меня.

– Новые дровишки для погребального костра? – усмехнулся часовой, отходя в сторону. – Ладно, ступайте.

Мы прошли через ворота, оказавшись в лагере.

– Как это тебе удалось? – спросил я Чарльза.

– Разве вы забыли, сэр? Я прикомандирован к генералу Брэддоку… естественно, когда я не занят с вами.

Нам пришлось посторониться и пропустить тачку, которую катил мужчина средних лет в широкополой шляпе. Он торопился, пока не закрылись ворота. Пройдя несколько шагов, мы снова остановились. Мимо нас шла говорливая компания прачек. Повсюду стояли армейские палатки. Над ними висела пелена дыма от многочисленных костров, разложенных вокруг палаток. За кострами следили гражданские – обслуга полка. Взрослые и дети занимались тем, что заваривали кофе и готовили еду для своих имперских хозяев. Между палатками на веревках сушилось белье. Гражданские нагружали тележки ящиками с провизией. За ними присматривали конные офицеры. Несколько солдат, кряхтя от натуги, вытаскивали пушку, застрявшую в грязи. И снова тележки, нагруженные ящиками. Середину лагеря занимал плац, где двадцать или тридцать солдат постигали премудрости строевого шага. Офицер, обучавший их, без конца кричал что-то невразумительное.

Этот лагерь был детищем Брэддока. Настоящий улей трудолюбивых двуногих пчел, горнило дисциплины. Любой посетитель этого места проникался уважением к британской армии и воздавал должное тому, кто всем этим командовал. Но если проявить побольше наблюдательности и знать Брэддока столько, сколько знал его я, обязательно почувствуешь глухое недовольство, которым было пронизано все пространство лагеря. И люди перестанут казаться трудолюбивыми пчелами. Они работают, но нехотя, словно из-под палки. Вряд ли солдаты гордятся своей службой в британской армии. Им эта служба, скорее, кажется жестоким ярмом, давящим шею.

Мои невеселые мысли вскоре нашли подтверждение… Чарльз вел меня к одной из палаток, и чем ближе мы подходили, тем тошнотворнее мне становилось. Раздраженный голос, доносившийся из палатки, я бы не спутал ни с каким другим. Это был голос Брэддока.

Когда же в последний раз я видел Эдварда? Несколько лет назад, когда ушел из Колдстримского полка. Ни с одним человеком я не расставался с таким наслаждением, как тогда с Брэддоком. Я покидал полк, поклявшись себе сделать все, что было в моих силах, чтобы Брэддок ответил за преступления, которых за годы службы я насмотрелся предостаточно. Все они были следствием главной черты его характера – беспредельной жестокости. Однако я тогда не принял в расчет узы, скрепляющие орден; Реджинальд всегда выгораживал Эдварда, находя оправдания любому его зверству. В конце концов мне пришлось смириться с тем, что Брэддок и дальше будет калечить тех, кто попал под его власть. Мне это совсем не нравилось, но я был вынужден принять существующее положение вещей. И тогда я нашел для себя простое решение: впредь больше никогда не пересекаться с Брэддоком.

Но судьба опять сводила меня с ним.

Когда мы вошли в палатку, Брэддок вовсю распекал человека примерно моего возраста. Тот был в гражданской одежде, но явно находился на военной службе. Человека этого звали Джоном Питкэрном. И сейчас он принимал на себя залпы гнева Брэддока. Ох, до чего же хорошо я знал этот гнев, не изменившийся с тех пор, хотя сам Брэддок из подполковника превратился в генерала.

– …вы вообще собирались докладывать о своем прибытии? Или надеялись, что мои люди не заметят вашего появления?

Питкэрн мне сразу понравился: и сам, и его манера держаться. Понравился его шотландский выговор и спокойствие, которое не мог поколебать гнев Брэддока.

– Сэр, если вы позволите мне объясниться…

Время не было благосклонно к Брэддоку. Красноты на лице добавилось, зато волосы стали реже. Сейчас его лицо вообще было багровым от злости.

– Да уж, потрудитесь объясниться. Сгораю от нетерпения.

– Сэр, я вовсе не дезертировал, – возразил Питкэрн. – Я нахожусь здесь по распоряжению командующего Амхерста.

Однако Брэддок был не в том настроении, чтобы имя Джеффри Амхерста произвело на него надлежащее действие. Скорее наоборот, он помрачнел еще сильнее.

– Извольте показать письмо с его печатью. Тогда, быть может, это убережет вас от виселицы.

– У меня нет такого письма, – ответил Питкэрн, глотая слюну. Это было единственным зримым проявлением его беспокойства; возможно, воображение уже рисовало ему петлю на собственной шее. – Особенности моей работы, сэр… они…

Брэддок откинулся на спинку стула, будто слова Питкэрна его утомили. Я бы не удивился, прикажи он немедленно вздернуть дезертира. Ситуация требовала моего вмешательства.

– Есть сведения, которые лучше не доверять бумаге, – сказал я, выходя вперед.

Брэддок резко повернулся и только сейчас увидел нас с Чарльзом. На каждого из нас он посмотрел с разной степенью раздражения. Чарльз сердил его меньше. Что же касалось меня, думаю, мы испытывали взаимную неприязнь.

– Хэйтем, – произнес он, даже не соизволив поздороваться.

Мое имя в его устах прозвучало как ругательство.

– Да, генерал Брэддок, – ответил я, даже не потрудившись скрыть свое отвращение по поводу его нового звания.

Он посмотрел на меня, затем на Питкэрна и, похоже, наконец-то сообразил, что к чему.

– Вряд ли мне стоит удивляться, – буркнул генерал. – Волки часто перемещаются стаями.

– Мистера Питкэрна не будет здесь несколько недель, – сказал я. – Когда его работа закончится, я верну его на место службы.

Брэддок покачал головой. Я с трудом спрятал улыбку. Эдвард негодовал, и не только потому, что история с Питкэрном подрывала его власть. Больше всего его бесило, что «подрывателем» оказался я.

– Тут явно без дьявола не обошлось, – сказал он. – Скверно уже одно то, что мое начальство потребовало, чтобы я отдал тебе Чарльза. Однако насчет этого предателя не было сказано ни слова. Так что его ты не получишь.

– Эдвард… – со вздохом начал я.

Но Брэддок уже подал знак своим людям.

– Я все сказал… Проводите этих джентльменов.

4

– Честно говоря, такого поворота событий я не ожидал, – со вздохом признался Чарльз.

Мы вновь оказались за стенами лагеря. Впереди лежал Бостон, а дальше – сверкающая гладь океана и мачты кораблей в гавани. Пройдя немного, мы остановились возле ручной водокачки. Неподалеку росла вишня. Встав в тени дерева, мы продолжили наблюдение за лагерем, не привлекая к себе лишнего внимания.

– Подумать только: когда-то я называл Эдварда братом, – мрачно произнес я.

Правда, это было давно и вспоминалось с трудом, но так было. Когда-то я действительно смотрел на Брэддока с почтением, считая его и Реджинальда своими друзьями и союзниками. Сейчас я откровенно презирал Брэддока. А Реджинальда…

Я по-прежнему не определился в своем отношении к бывшему наставнику.

– Что нам теперь делать? – спросил Чарльз. – Если мы попытаемся вернуться в лагерь, разговор с нами будет уже другой.

С места, где мы находились, была хорошо видна палатка Брэддока. Вскоре оттуда вышел генерал и повел разговор (естественно, на повышенных тонах) со своим офицером. Я не сомневался, что в помощниках у него находились наемники, которых отбирал лично он. Офицер поспешно удалился. Следом за Брэддоком шел Джон. По крайней мере, он пока был жив. Генеральский гнев либо утих, либо направился на кого-то другого. Вероятно, его новой мишенью стал я.

Дальнейшие события в лагере разворачивались так. Помощник Брэддока собрал солдат, упражнявшихся на плацу, и построил их в отряд, назначения которого мы не понимали. Брэддок занял место во главе отряда и повел его к воротам лагеря. Военные и гражданские торопились убраться у них с дороги. Вокруг ворот, где еще недавно было людно, стало совсем пусто. Часовые распахнули створки, и отряд вышел за пределы лагеря. Они прошли в сотне метров от нас. Мы следили за отрядом, прикрываясь низкими ветвями вишни. Солдаты спустились с холма и направились к окраинам города. У них над головой горделиво реял флаг Британской империи.

После ухода Брэддока вокруг стало намного спокойнее.

– За ними, – сказал я Чарльзу.

Мы старались держаться вдалеке от отряда. Но даже с такого расстояния нам был хорошо слышен голос Брэддока, который стал только громче, когда солдаты вошли в пределы города. Даже на марше генерал держал себя так, словно вершил людские судьбы. Вскоре мы догадались, с какой целью он отправился в город: вербовать новобранцев. Брэддок начал с кузнеца. К нему он подошел один, велев отряду стоять и ждать. Прежнего гнева как не бывало. С кузнецом разговаривал уже не бессердечный тиран, каковым являлся генерал, а заботливый дядюшка.

– Смотрю, дружище, что-то ты невесел, – участливо произнес Брэддок. – В чем дело?

Мы с Чарльзом по-прежнему держались на порядочном расстоянии от отряда. Я напряг слух, стараясь расслышать ответ кузнеца.

– Дела с недавних пор пошли хуже некуда, – сказал он. – И места на рынке лишился, и все, что делал на продажу, пришлось за долги отдать.

Брэддок взмахнул руками, всем видом показывая: пустяки, помочь твоей беде проще простого…

– А если я тебе скажу, что все твои беды можно легко решить? Как ты к этому отнесешься?

– С опаской, сэр. Мало ли кто чего предлагает?

– Ты прав, приятель. Осторожность никому еще не мешала. Но сначала послушай, что́ я скажу… Французы снюхались с этими дикарями-индейцами и опустошают наши земли. Король поручил таким, как я, собрать армию и проучить захватчиков. Поступай на службу в мой отряд, и ты будешь щедро вознагражден. Несколько недель пролетят незаметно. Обратно ты вернешься с карманами, полными денег. Ты себе и кузницу купишь, и лавку при ней откроешь – больше и лучше прежней!

Пока они говорили, офицеры приказали солдатам разойтись и затеять с горожанами разговор в той же манере. Тем временем кузнец продолжал слушать Брэддока, то и дело восклицая: «Взаправду?» Брэддок невозмутимо кивал. В какой-то момент он вынул из кармана мундира призывной формуляр.

– Вот, убедись сам, – горделиво произнес Брэддок, словно одаривал кузнеца золотом, а не подсовывал ему бумагу на вступление в самую жестокую и бесчеловечную армию, какую я только знал.

– Я пойду в ваш отряд, – заявил околпаченный бедняга. – Только укажите, где подписать.

Брэддок направился дальше. Добравшись до ближайшей площади, он обратился к горожанам с краткой речью. Его солдаты разошлись в разные стороны, ловя доверчивых простаков.

– Выслушайте меня, благочестивые жители Бостона, – начал Брэддок все тем же тоном заботливого дядюшки, собирающегося сообщить важные новости. – Армии его величества нужны сильные и верные люди. На севере собираются темные силы, покушающиеся на нашу землю и ее богатства. Сегодня я обращаюсь к вам с предложением: если вы дорожите своим домом, своей семьей и, наконец, собственной жизнью, присоединяйтесь к нам. Берите в руки оружие, дабы послужить Богу и отечеству. Дабы защитить то, что создано нами на этой земле.

Кто-то из горожан пожимал плечами и молча шел дальше. Иные переговаривались с друзьями. Находились и те, кто подходил к солдатам, готовый записаться в отряд и подзаработать денег. Мне сразу бросилась в глаза любопытная закономерность: чем беднее выглядели те, кто слушал Брэддока, тем серьезнее относились они к его речам.

Вскоре я подслушал его разговор с офицером.

– Куда бы нам направиться теперь? – спросил Брэддок.

– Может, в Мальборо? – Хотя этот человек находился достаточно далеко от меня, его голос показался мне знакомым.

– Нет, – возразил Брэддок. – Тамошние жители всем довольны. Живут своей безмятежной жизнью в своих чистеньких домиках.

– Тогда, может, заглянем на Лин- или Шип-стрит?

– Пожалуй, ты прав. Те, кто недавно приехал, перебиваются с хлеба на воду. Они скорее ухватятся за возможность набить кошельки и накормить свою вечно голодную ребятню.

Джон Питкэрн стоял совсем близко от меня. Мне хотелось подойти к нему, но это сразу бы вызвало подозрения. Я вдруг сообразил: мне нужна форма.

Бедняга, который покинул отряд с явным намерением облегчиться, сам подписал себе приговор. Это и был лейтенант Брэддока. Растолкав солдат, он поспешил найти уединенное местечко. По пути он едва не налетел на двух богато одетых женщин в модных шляпках. Когда те выразили свое недовольство, он что-то рявкнул в ответ. Его распирало от важности дела, которым он занимался: завоевывал сердца и умы во славу его величества.

Я последовал за лейтенантом до конца улицы, где мы остановились возле приземистого деревянного строения, похожего на склад. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, лейтенант расстегнул пуговицы своих бриджей и принялся мочиться.

Но за ним наблюдал я. Оглянувшись по сторонам – нет ли других солдат, – я подошел ближе и невольно поморщился. Острый запах мочи свидетельствовал о том, что солдаты превратили стены здания в отхожее место. Я нажал пружину скрытого клинка. Лейтенант, конечно же, слышал звук. Он слегка напрягся, но занятия своего не прекратил и не повернулся.

– Уж не знаю, кто ты, но лучше бы у тебя была веская причина для того, чтобы отвлекать меня в то время, как я мочусь, – сказал он.

Его облегчившееся мужское достоинство отправилось обратно в бриджи. Теперь я понял, кто был передо мной. Его голос не изменился. Это был палач, которого звали…

– Слейтер…

– Он самый. А ты кто такой будешь?

Слейтер сделал вид, что никак не может застегнуть пуговицы на ширинке, однако я видел: его правая рука потянулась к мечу.

– Возможно, ты меня вспомнишь. Мое имя Хэйтем Кенуэй.

И вновь он напрягся, но лишь на секунду.

– Хэйтем Кенуэй, – хрипло повторил он. – Теперь этим именем принято отгонять дьявола. А я-то надеялся никогда больше не видеть твоей проклятой рожи.

– Я тоже надеялся не видеть твоей. Но нашим надеждам не суждено было сбыться.

Мимо проехала телега. Лошадь медленно ступала по грязи. Так же медленно Слейтер повернулся ко мне и посмотрел на скрытый клинок.

– Никак в ассасины переметнулся? – с усмешкой спросил он.

– Нет, Слейтер. Я был и остаюсь тамплиером, как и твой командир.

Он снова усмехнулся:

– Генерала Брэддока ваши затеи больше не волнуют.

Слейтер лишь подтвердил мои подозрения. Так вот почему Брэддок противился моим усилиям набрать людей для миссии, порученной мне Реджинальдом. Брэддок обратился против нас.

– Возьми меч, – сказал я Слейтеру.

Его глаза сверкнули.

– Ты же меня прикончишь, если я возьмусь за меч.

– Я не могу убить безоружного. Я – не твой генерал.

– Это точно. Ты ему в подметки не годишься.

И Слейтер схватился за свой меч…

Через мгновение подручный Брэддока, который в гавани Берген-оп-Зома у меня на глазах помог генералу расправиться с целой семьей, лежал возле моих ног. Его тело еще дергалось в предсмертных судорогах. Я не испытывал никакого удовлетворения. Мной владела одна мысль: поскорее снять с него форму, пока она не запачкалась в крови.

Переодевшись, я вернулся к Чарльзу. Тот удивленно поднял бровь.

– Вы смахиваете на заправского солдата, – сказал он.

Я иронически усмехнулся:

– Теперь нужно посвятить Питкэрна в наши замыслы. Когда я подам сигнал, ты устроишь небольшую свару. Это отвлечет внимание Брэддока и его людей, и мы ускользнем.

– Эй, парни! Построились и идем дальше! – распорядился генерал.

Я незаметно юркнул в строй и зашагал опустив голову. Я знал: Брэддок сейчас думал только о том, как бы завербовать побольше новобранцев. На своих людей он внимания не обращал. Солдаты, в свою очередь, так боялись навлечь на себя генеральский гнев, что тоже думали только о вербовке. Им было некогда замечать незнакомца в своих рядах. Поравнявшись с Питкэрном, я негромко произнес:

– Еще раз здравствуйте, Джон.

Он слегка вздрогнул, взглянул на меня и не удержался от возгласа:

– Мастер Кенуэй?

Я утихомирил его, потом огляделся по сторонам. Солдатам было не до нас.

– Мне было непросто затесаться в эти ряды… но, как видите, я здесь. Я собираюсь вызволить вас.

– Вы всерьез думаете, что мы сумеем выбраться из отряда? – теперь уже шепотом спросил Питкэрн.

Я улыбнулся:

– Вы мне не верите?

– Я вас почти не знаю.

– Вы знаете достаточно.

– Послушайте, – зашептал Питкэрн, – я был бы искренне рад вам помочь. Но вы слышали Брэддока. Если он что-то заподозрит, расправа ждет нас обоих.

– Брэддоком займусь я, – заверил я его.

– Как? – недоверчиво спросил Питкэрн.

Я внимательно посмотрел на него, давая понять, что знаю, о чем говорю. Потом сунул пальцы в рот и громко свистнул.

Это был сигнал, которого дожидался Чарльз. Он выскочил из узкого прохода между домами и, естественно, сразу привлек к себе внимание. Рубашку он снял, замотав ею лицо до самых глаз. Вся остальная одежда была измята и перепачкана грязью. В волосах застряли комья глины. Никто не узнал бы в нем армейского офицера. Сейчас он был похож на умалишенного. Чарльз и вел себя соответствующим образом. Он оказался на пути у отряда. Солдаты остановились. Они были настолько ошеломлены, что даже не подумали схватиться за оружие.

– Эй, вы! – крикнул им Чарльз. – Все вы – воры и мерзавцы! Вы клянетесь, что империя вознаградит нас и воздаст нам славу! Но это лишь слова. А что нас ждет в конце? Может, вы не знаете? Так я вам скажу! Смерть! И за что мы гибнем? За скалы и лед? За деревья и реки? За нескольких мертвых французов? Не хотим мы такого конца! Не нужен он нам! А потому возьмите ваши лживые обещания, ваши туго набитые кошельки, ваши мундиры и мушкеты… возьмите все, что вам так дорого, и поглубже запихните себе в задницу!

Солдаты переглядывались, открыв рот. Они не верили, что кто-то способен произнести такое вслух. Я опасался, что они вообще не предпримут никаких действий. Даже Брэддок, остановившийся в нескольких шагах, стоял с разинутым ртом, не зная, что предпринять.

Неужели отряд сейчас опомнится и пойдет дальше? Возможно, Чарльзом владели те же опасения, поскольку следом он выкрикнул:

– Плевать мне на вас и на вашу лживую войну!

Не ограничившись словами, Чарльз нагнулся, поднял с земли большой кусок конского навоза и запустил в солдат. Большинству удалось вовремя отскочить. Но генералу Эдварду Брэддоку не повезло.

Он посмотрел на бурую лепешку на своем красном мундире. Теперь генерал точно знал, что предпринять. Брэддока охватил привычный гнев. Он заорал так, что на окрестных деревьях задрожали листья.

– За ним! Догнать!

Несколько солдат бросились к Чарльзу – парень пробежал мимо генерала и юркнул в переулок.

Это был наш шанс. Но Джон не торопился им воспользоваться.

– Черт побери, – пробормотал он.

– В чем дело? – спросил я. – Мешкать нельзя. Бежим!

– Боюсь, что далеко мы не убежим. Ваш человек тоже. Этот проход оканчивается тупиком.

Я едва сдержался, чтобы не застонать вслух. Спасательная операция шла полным ходом, только вот спасать теперь приходилось другого человека. Не раздумывая, я бросился в проход между домами.

Увы, я появился слишком поздно. Чарльза успели арестовать. Я мог лишь молча смотреть и бормотать мысленные проклятия, видя, как его потащили обратно, чтобы поставить пред грозные очи взбешенного генерала Брэддока. Тот уже схватился за меч. Я решил, что все это зашло слишком далеко.

– Отпустите его, Эдвард! – потребовал я.

Брэддок повернулся ко мне. Полагаю, его лицо, и без того весьма мрачное, стало еще мрачнее. Солдаты лишь переглядывались, потеряв дар речи. Чарльз, которого держали двое, с благодарностью посмотрел на меня. Рубашка по-прежнему скрывала его лицо.

– Это опять ты? – сердито плюнул Брэддок.

– А вы думали, я не вернусь? – спокойно спросил я.

– Я больше удивлен тем, как быстро ты себя раскрыл, – язвительно бросил мне генерал. – Похоже, теряешь хватку.

У меня не было желания обмениваться с Брэддоком любезностями.

– Отпустите нас, и Джона Питкэрна тоже, – сказал я.

– Я не позволю оспаривать мои приказы, – заявил Брэддок.

– Я тоже.

Глаза Брэддока пылали. Неужели мы действительно потеряли этого человека? На мгновение я представил, как сижу рядом с ним, показываю книгу Реджинальда и вижу перемену, начинающую происходить в его душе. Как это было со мной. Способен ли Брэддок испытать нечто сродни озарению, которое испытал я сам, плывя в Америку? Может, еще не все потеряно и Брэддока можно вернуть в наши ряды?

– Всех заковать в цепи! – распорядился генерал.

Нет, его не вернуть.

И вновь я остро пожалел, что рядом нет Реджинальда. Он бы погасил конфликт в самом начале, не допустив ненужных жертв.

Я решил не сдаваться без боя и начал сражение немедленно. Скрытый клинок вновь взялся за дело. Ближайший ко мне солдат упал, не успев понять, что умирает. Он так и остался лежать с изумленным лицом. Краешком глаза я увидел, как Брэддок отскочил в сторону и схватился за меч. Одновременно он пролаял приказ другому солдату, у которого наготове был заряженный мушкет. Но Джон оборвал затею стрелка раньше, чем палец солдата успел нажать на спуск. Его меч полоснул солдату по запястью. Кисть уцелела, но лезвие пробило руку до кости. Пальцы сами собой разжались, и мушкет упал на землю.

Еще один солдат напал на меня слева. Мы обменялись несколькими ударами, пока я не прижал его к стене и мое лезвие не пропороло ему мундир, вонзившись в сердце. Повернувшись, я встретил третьего нападавшего, отразил его удар и полоснул по груди, столкнув в грязь. Я перевел дух, отирая с лица чужую кровь. Тем временем Джон расправился с очередным подскочившим к нему солдатом. Чарльз, отобрав меч у одного из своих пленителей, убил сначала его, а потом и другого.

Сражение кончилось. Последним, кто остался в живых, был генерал Эдвард Брэддок.

Мне не составило бы труда оборвать и его жизнь. По его глазам я понял: он тоже это знал. Любые узы, когда-то связывающие нас, – будь то принадлежность к одному ордену или уважение к Реджинальду – перестали существовать.

Я молча постоял, затем опустил меч.

– Сегодня я останавливаюсь лишь потому, что когда-то вы были моим собратом по ордену и в нравственном отношении стояли выше, чем сейчас. Но если наши пути пересекутся снова, я припомню вам все.

Я повернулся к Джону:

– Джон, вы свободны.

Я, Чарльз и Джон повернулись и пошли, торопясь поскорее покинуть это место.

– Предатель! – крикнул нам вслед Брэддок. Его слова были адресованы Джону. – Что ж, иди с ними. Погружайся с головой в их идиотские занятия. А когда ты вдруг окажешься на дне темной ямы, где будешь подыхать с перебитыми руками и ногами, надеюсь, ты вспомнишь мои слова. И они станут последним твоим воспоминанием.

Окончив эту тираду, Брэддок двинулся в другую сторону, перешагивая через трупы своих солдат и расталкивая прохожих. На бостонских улицах всегда хватало солдатских отрядов, и Брэддок легко мог найти себе подмогу. Памятуя об этом, мы решили не испытывать судьбу. Я в последний раз взглянул на тела убитых, распластавшиеся в уличной грязи, и подумал об их сегодняшней миссии по вербовке новобранцев. Наверное, у них и раньше бывали не слишком удачные дни, но чтобы вот так…

Пока мы шли к «Зеленому дракону», горожане старались к нам не приближаться. Ничего удивительного: мы были с головы до пят забрызганы грязью и кровью. Чарльз пытался на ходу придать своей одежде более приличный вид. Джон, почувствовав мою особую враждебность к Брэддоку, захотел узнать ее причины. Я рассказал ему о зверском убийстве голландской семьи.

– С того момента я уже не мог относиться к Брэддоку как прежде, – продолжал я. – Мне потом довелось участвовать еще в нескольких сражениях под его командованием, и каждое оказывалось тягостнее предыдущего. Брэддок сделался ненасытным. Он убивал всех без разбору: врагов и союзников, солдат и мирных жителей, проштрафившихся и невиновных. Если кто-то становился помехой на его пути, он погибал. Брэддок утверждал, что насилие эффективнее любых других мер. Эти слова превратились у него в заклинание. Его необузданная и неоправданная жестокость разбила мне сердце.

– Мы должны его остановить, – сказал Джон, оглядываясь назад и, видимо, считая, что еще не поздно это сделать.

– Возможно, вы правы… Но во мне еще остается дурацкая надежда… Может, еще не все потеряно и Брэддока можно спасти… Понимаю, как глупо надеяться, что человек, погрязший в убийствах, вдруг изменится.

Но такой ли уж глупой была моя надежда? Я шел, продолжая размышлять об этом. Разве сам я не изменился?

14 июля 1754 г

1

«Зеленый дракон» был самым подходящим местом, чтобы узнавать обо всех заговорах, замышлявшихся против нас. И в этом занятии Томасу не было равных. Поручение не казалось ему тяжкой обязанностью. Наоборот, он мог сидеть себе, потягивая эль, и прислушиваться к разговорам других либо выспрашивать у подвыпивших посетителей самые свежие новости и слухи. У Хики это здорово получалось. Он понимал, что от него сейчас многое зависит. Мы нажили себе сильных и коварных врагов. Однако Сайлас Тэтчер был даже не так опасен, как генерал Эдвард Брэддок.

Вчера вечером я сидел у себя в комнате и писал в дневник. Рядом лежал скрытый клинок. Меч я тоже положил так, чтобы сразу до него дотянуться, если Брэддок вдруг вздумает нанести ответный удар. В его намерении отомстить я не сомневался. После вчерашнего мне придется спать вполглаза, обложившись оружием, и постоянно оглядываться. Мысли о такой жизни угнетали, но разве у меня был выбор? По словам Слейтера, Брэддок фактически порвал с орденом. Освободив себя от любых обязательств по отношению к тамплиерам, Брэддок стал непредсказуемым. Что еще хуже, под командованием этого маньяка была целая армия.

Утешало сознание того, что я сумел подобрать себе отличных помощников. Вот и сейчас мы все собрались в задней комнате, где с появлением Питкэрна стало еще теснее. Но, помня, кто нам противостоит, я искренне радовался вхождению Джона в наши ряды.

Когда я вошел, все встали, приветствуя меня; даже Томас, который сегодня был трезвее обычного. Я обвел взглядом своих соратников. Раны на лице Бенджамина почти исчезли. Джон, освободившийся от кандалов подчинения Брэддоку, воспрянул духом. Хмурое выражение на его лице сменилось улыбкой. А вот Чарльзу было не до смеха. Официально он все еще являлся офицером британской армии, и Брэддок имел формальное право затребовать его к себе. Поэтому, если только он не отвлекался на очередную «несуразность» Томаса, то хмурился, думая о своем. Что касается Уильяма, тот по-прежнему был весь в работе. Вот и сейчас он стоял с гусиным пером в руке, сравнивая изображения на амулете с книгой. Потом он снова склонился над картами, отошел к конторке, полистал записи. Пока что все его напряженные усилия не давали результатов. Уильям по-прежнему не мог указать хотя бы примерное местонахождение хранилища.

Я попросил соратников сесть и тоже опустился на стул.

– Джентльмены, по-моему, я нашел решение нашей проблемы. Во всяком случае, Одиссею это удалось.

Упоминание героя греческих мифов произвело на собравшихся разное впечатление. Уильям, Чарльз и Бенджамин глубокомысленно кивали, Джон и Томас испытывали некоторое замешательство. У Томаса поубавилось самоуверенности.

– Одиссей? Еще один новенький? – рыгнув, спросил он.

– Дубина, это греческий герой, – поморщился Чарльз.

– Друзья, позвольте мне объяснить, что к чему, – вмешался я. – Мы проникнем в форт Сайласа под видом своих. Когда окажемся внутри, устроим ловушку, освободим пленных индейцев и убьем работорговца.

Я следил за лицами соратников, обдумывающих мой план. Первым, как ни странно, заговорил Томас.

– Хитро придумано, сэр, – заулыбался он. – Мне нравится.

– В таком случае давайте начинать. Перво-наперво, нам необходимо пристроиться к какому-нибудь конвою…

2

Мы с Чарльзом расположились на крыше дома, откуда могли следить за одной из городских площадей. Мы оба были в военной форме.

Я оглядел свой армейский наряд. На коричневом кожаном поясе еще остались следы крови Слейтера. Пятно было и на белом чулке. Однако в целом вид у меня был вполне офицерский. У Чарльза тоже, хотя мундир его явно раздражал.

– Я успел забыть, до чего неудобны эти костюмы, – посетовал он.

– Без них нам никак не обойтись, – заметил ему я. – Обман должен выглядеть правдоподобным.

Судя по всему, долго мучиться в мундире Чарльзу не придется.

– Конвой должен скоро появиться. Атаковать будешь по моему сигналу.

– Так точно, сэр! – по-военному ответил Чарльз.

Внизу, на площади, дальний выезд загородила перевернутая телега. Двое усердно корпели над нею, пытаясь вновь поставить на колеса.

Вернее сказать, усердно делали вид, будто пытаются поставить телегу на колеса. Этими двумя были Томас и Бенджамин. Чуть раньше мы вчетвером намеренно опрокинули эту колымагу. Она лежала так, что делала проезд невозможным. Неподалеку, возле приземистой кузницы, расположились Джон и Уильям. Оба сидели на перевернутых ведрах, надвинув шляпы на самые глаза. Ни дать ни взять – кузнецы, вышедшие передохнуть в тени своей кузницы и не особо торопящиеся возвращаться к работе, поскольку пялиться на окружающий мир им было интереснее, чем махать молотом.

Итак, ловушку мы расставили. Я достал подзорную трубу и навел на пространство за площадью. Вот и конвой. В нашу сторону двигался отряд из девяти солдат. Один из них правил сенной телегой, а на телеге позади него…

Я настроил резкость. Позади красномундирника сидела индианка из племени могавков. Меня поразила не только красота этой женщины, но и гордое выражение ее глаз. Ее спина была прямой как струна, что разительно отличало ее от сгорбившегося солдата, неторопливо курившего трубку с длинным чубуком. На лице женщины я заметил ссадины и неожиданно для себя ощутил вспышку гнева. Интересно, давно ли солдаты схватили эту женщину и как им это удалось? По всему чувствовалось, она сопротивлялась.

– Сэр, не пора ли подавать сигнал нашим? – спросил Ли, прервав мои размышления.

– Пора, Чарльз, – ответил я и, сунув пальцы в рот, негромко свистнул.

Наши соратники внизу подали ответные сигналы, показывая свою готовность. Меж тем Томас и Бенджамин продолжали свой спектакль с подъемом телеги.

Мы ждали. Ждали до тех пор, пока солдаты и телега с пленной не пересекли площадь и не увидели неожиданную преграду.

– Это что еще за чертовщина? – раздраженно спросил один из солдат, шедших впереди.

– Тысяча извинений, любезные сэры, – забубнил Томас. – Неувязочка у нас тут вышла. Перевернулась наша повозка, будь она неладна.

Томас развел руками, виновато и заискивающе улыбаясь.

Распознав акцент Томаса, старший конвоя презрительно поморщился. Его лицо заметно покраснело от раздражения. Правда, оно еще не успело сравняться по цвету с мундиром, но все к этому шло.

– Убирайте вашу колымагу, и поживее! – распорядился старший.

Томас подобострастно поднес руку к своей лохматой челке и принялся помогать Бенджамину поднимать телегу.

– Не извольте беспокоиться, милорд. Мигом подымем.

Мы с Чарльзом, распластавшись на животе, продолжали наблюдать. Джон и Уильям, внешне безучастные к происходящему, тоже внимательно следили за развитием событий. Солдаты, вместо того чтобы просто обойти телегу или помочь Томасу и Бенджамину поднять ее, стояли и тупо смотрели. Старший ждал, распаляясь все сильнее, пока у него не лопнуло терпение.

– Эй, вы! Или вы сейчас же поднимете свою развалюху, или мы проедем прямо по ней.

– Умоляю, сэр! Потерпите еще чуть-чуть.

Том поднял глаза к крыше, где лежали мы, затем поглядел на Уильяма и Джона. Те сидели в полной готовности, держа руки на эфесах мечей.

– Мы почти закончили, – произнес Том ключевую фразу, являвшуюся сигналом к началу действий.

Бенджамин мгновенно выхватил меч и прыгнул на ближайшего к нему солдата. Старший не успел опомниться, как Томас сделал то же самое. Достав из рукава кинжал, Хики проворно всадил лезвие старшему в глаз.

Уильям и Джон разом прекратили свою «передышку» и поспешили к опрокинутой телеге, успев уложить троих. Наконец и мы с Чарльзом спрыгнули вниз, застигнув оставшихся солдат врасплох. Вскоре и они были мертвы. Нам было некогда с ними церемониться, не говоря уже о времени для честного поединка. Нас заботило только одно – успеть снять с них мундиры, пока те не перепачкались в крови. Когда мы раздевали солдат, кажется, кто-то из них был еще жив. Проверять нам тоже было некогда. Тела мы проворно перетащили в здание пустующей конюшни и заперли дверь на засов. Опрокинутая телега словно по волшебству была поднята и отодвинута в сторону. Вместо девяти солдат сопровождение телеги с пленной индианкой продолжили шестеро.

Я огляделся по сторонам. Площадь, малолюдная до нашей вылазки, теперь совсем опустела. Мы не знали, кто мог оказаться невольным свидетелем нашей засады. Хорошо, если колонисты, ненавидящие англичан. Этих такой исход сражения только обрадовал бы. А вдруг его видели приверженцы британской армии, которые поспешили в форт Саутгейт сообщить Сайласу о случившемся и предостеречь его? Одно я знал наверняка: нам ни в коем случае нельзя терять время.

Я занял место убитого кучера. Индианка отодвинулась, насколько позволяли ее кандалы, и посмотрела на меня. Чувствовалось, случившееся насторожило ее, но выражение глаз оставалось бунтарским.

– Мы это сделали, чтобы помочь тебе, – сказал я, пытаясь ее убедить. – И твоим соплеменникам, которых держат в форте Саутгейт.

– Тогда освободи меня, – сказала она.

– Освобожу, но не раньше, чем мы окажемся внутри форта, – с сожалением ответил я. – Иначе караульные у ворот могут заподозрить неладное, и вся наша затея провалится.

«Другого от вас я и не ожидала», – говорил ее взгляд.

– Я позабочусь о твоей безопасности. Слово даю, – сказал я, все еще пытаясь ее убедить.

Я дернул поводья. Пара лошадей тронулась с места. Заскрипели колеса. Мои соратники окружили телегу, как и полагалось конвою.

– Ты что-нибудь знаешь о вылазках Сайласа? – спросил я индианку. – Много ли у него солдат в форте? Как они расставлены?

Женщина молчала. Возможно, она ничего не знала или попросту не желала со мной говорить.

– Должно быть, ты для него очень важная пленница, раз он послал за тобой девятерых солдат, – продолжал расспрашивать я, а она продолжала молча слушать. – Жаль, что ты нам не доверяешь… хотя я вполне понимаю твою настороженность. Подождем, пока ты не увидишь подтверждения моих слов.

Когда она и на этот раз ничего не сказала, я решил больше не тратить слова понапрасну и замолчал.

Наконец мы достигли ворот форта.

– Стойте! – крикнул нам часовой.

Я натянул поводья, тормозя лошадей. Мои соратники тоже остановились.

– Добрый вечер, джентльмены, – приветствовал я часовых.

Никто из них не был настроен на обмен любезностями.

– Докладывайте, – равнодушным тоном потребовал первый часовой.

При виде индианки его глаза оживились и заблестели от похотливого вожделения. Женщина ответила ему ядовитым взглядом.

Я вдруг вспомнил, как в первый день, едва ступив на причал Бостона, захотел увидеть, какие перемены принесло правление англичан американской земле и ее коренным обитателям. Мне не понадобилось много времени, чтобы убедиться: для краснокожих появление бледнолицых стало настоящей бедой. Мои соотечественники произносили возвышенные речи о спасении Америки. На самом деле мы вели себя здесь как захватчики.

– Везем подарок для Сайласа, – сказал я, указывая на пленницу.

Часовой кивнул, сладострастно облизнулся, затем постучал в ворота, чтобы нас впустили. Вскоре мы оказались на территории форта. Внутри было тихо. Рядом тянулись невысокие крепостные стены, сложенные из темного камня. На них стояли пушки, повернутые в сторону моря. Туда же смотрели и солдаты, расхаживавшие по парапетам с мушкетами через плечо. Видимо, в форте со дня на день ждали нападения французов.

Мы проехали мимо, стараясь вести себя так, как подобает солдатам Сайласа. Найдя укромный уголок, я остановил телегу и сразу же сбил кандалы с рук и ног индианки.

– Как видишь, я выполнил свое обещание. А теперь, с твоего позволения, я тебе кое-что объясню…

Но женщина ничего не пожелала слушать. Сверкнув глазами, в которых я не заметил и тени благодарности, она спрыгнула с телеги и исчезла в темноте. Я смотрел ей вслед с чувством незаконченного дела. Мне почему-то очень хотелось остаться с ней наедине и рассказать о том, что мы задумали.

Томас намеревался было догнать индианку, но я его остановил.

– Пусть бежит, – сказал я ему.

– А если она нас выдаст? – возразил он.

Я смотрел в сторону, куда скрылась женщина. Казалось, она никогда не ехала на этой телеге и вообще была плодом моей фантазии.

– Не выдаст, – заверил я Томаса.

Место, где мы собрались, было достаточно уединенным. Я жестом подозвал соратников и сказал, что теперь нужно освободить пленных индейцев и ни в коем случае не обнаружить себя перед солдатами. Все молча кивали. Никто не улыбался, понимая серьезность нашего положения.

– Как обойдемся с Сайласом? – спросил Бенджамин.

Проще всего было бы тихо убить этого мерзавца. Достаточно вспомнить, как издевательски он держал себя с пленным Бенджамином тогда, на складе. Но я помнил об обещании доктора самому расправиться с работорговцем.

– Полагаю, он умрет от твоей руки, – сказал я Черчу, с которым успел подружиться.

Мои люди растворились в темноте. Я решил понаблюдать за Чарльзом, как-то незаметно ставшим моим учеником. Он в это время подошел к кучке солдат и представился. На другом конце плаца Томас умело затесался в ряды караульных. Уильям и Джон неспешно двигались к зданию крепостной тюрьмы, где содержались захваченные индейцы. Караульный попытался преградить моим соратникам путь. Внимание остальных солдат было отвлечено Чарльзом и Томасом. Довольный обстановкой, я подал Джону скрытый сигнал, подняв вверх большой палец. Он что-то сказал Уильяму, и оба остановились перед тюремным караульным.

– Чего надо? – успел спросить караульный и тут же стал оседать, получив от Джона удар в пах.

Тихо рыча, как зверь, попавший в ловушку, караульный выронил копье. Джон, не теряя времени, сорвал у него с пояса ключи. Оглянувшись по сторонам, Питкэрн быстро открыл ключом дверь, схватил со стены факел и скрылся внутри.

Я тоже огляделся. Никто из солдат не видел маленького происшествия у двери тюрьмы. Находившиеся на стенах все так же пристально вглядывались в морской простор. Внимание остальных оттягивали на себя Чарльз и Томас.

Повернувшись к открытой тюремной двери, я увидел Джона и вместе с ним – первых освобожденных узников.

И вдруг с парапета заметили происходящее.

– Что вы там вытворяете? – крикнул нам солдат, наводя на нас мушкет.

Хуже всего, что он поднял крик. Я стремглав бросился к лестнице и поднялся на парапет. Караульный уже собирался выстрелить, когда я придавил его своим телом и ударил скрытым клинком в челюсть. Солдат рухнул на меня. Я воспользовался его телом, как прикрытием, чтобы через мгновение вскочить и ударить в сердце второго караульного. Третий взял на мушку Уильяма, однако я успел полоснуть солдату по ногам. Тот упал. Я добил его ударом в затылок. Джонсон махнул мне в знак благодарности и занялся очередным солдатом. Кровь, брызнувшая из-под солдатского мундира, забрызгала Уильяму лицо.

Вскоре мы перебили всех, кто находился на парапете стены. Неожиданно открылась дверь другого строения. На пороге стоял рассерженный Сайлас.

– Я просил всего-навсего один час тишины! – заорал он. – Так нет! Не успел я проспать и десяти минут, как вы тут устроили это безумие. Я требую объяснений, и потрудитесь, чтобы они были убедительными!

И вдруг Сайлас застыл как вкопанный. Гневная тирада оборвалась. Он заметно побледнел, увидев, что плац усеян телами его солдат. Взгляд Сайласа метнулся к распахнутой двери тюрьмы, откуда выбегали пленные индейцы. Джон их подгонял, требуя не задерживаться.

Сайлас выхватил меч. Из дома, откуда он вышел, появилось несколько солдат.

– Как? – взревел он. – Как вы это допустили? Кто выпустил мой драгоценный товар? Что за неслыханная дерзость! Будьте уверены: всем виновным не сносить головы. Но вначале… вначале мы наведем порядок.

Солдаты Сайласа торопливо застегивали на себе мундиры, прикрепляли к поясу мечи, заряжали мушкеты. Плац, где совсем недавно валялись лишь тела убитых, вдруг заполнился красномундирниками, жаждавшими отомстить. Сайлас был вне себя. Он кричал, топал ногами и размахивал руками. Потом, сообразив, что нужно не кричать, а действовать, он несколько успокоился и стал отдавать распоряжения:

– Накрепко закрыть ворота форта. Убивать всякого, кто попытается сбежать. Мне все равно, будет ли это кто-то из нас или один из… них. Каждый, кто окажется возле ворот, станет трупом! Это вам понятно?

Сражение продолжалось. Чарльз, Томас, Уильям, Джон и Бенджамин оказались в гуще солдат и внесли сумятицу в их ряды. Те уже не понимали, кто рядом с ними – свой или чужой. Эта путаница стоила жизни не одному солдату. Индейцы, покинувшие тюрьму, были безоружны. Сбившись в кучу, они ждали, чем все кончится. Солдаты выстроились цепью у ворот форта. Сайлас находился там же, требуя от них быть безжалостными и беспощадными. Лучший момент для расправы с ним нам вряд ли представится. Сейчас работорговца заботило только одно – удержать свой товар. Сколько его солдат могут проститься с жизнью, Сайласа не волновало. Им двигала алчность и уязвленная гордость.

Я подал знак Бенджамину. Мы приблизились к Сайласу. Краешком глаза он нас заметил. На лице работорговца мелькнуло замешательство. Вскоре он осознал два печальных для него факта: он понял, что перед ним – двое из числа возмутителей спокойствия, устроивших нападение на форт. Второй факт был еще печальнее первого: Сайлас понял, что мы отрезали его от верных ему солдат. Со стороны мы с Бенджамином смотрелись как верные телохранители, оберегающие хозяина.

– Меня вы не знаете, – сказал я Сайласу. – Зато с другим джентльменом вы хорошо знакомы…

Бенджамин вышел вперед.

– Если помните, Сайлас, я тогда вам кое-что пообещал, – сказал Черч. – И теперь намерен выполнить свое обещание.

Все было кончено в считаные секунды. Бенджамин проявил милосердие, быстро оборвав жизнь своего противника. Издевательства, столь любимые Тесаком и самим Сайласом, были ему омерзительны.

Гибель командира подорвала боевой дух его людей. Оборона пала сама собой. Солдаты торопились спастись бегством. За ними из форта посыпали индейцы. Среди них я увидел ту женщину. Она не торопилась скрыться, а старалась помочь соплеменникам. Эта индианка была красива не только внешне, но и внутренне. В какой-то момент наши глаза встретились. Я стоял, словно зачарованный ею. А потом она исчезла.

15 ноября 1754 г

1

Становилось все морознее. Рано утром по свежевыпавшему снегу мы выехали в Лексингтон, преследуя…

Пожалуй, «одержимость» все-таки слишком сильное слово. В таком случае – «увлеченность». Да, я был сильно увлечен женщиной из племени могавков, которую впервые увидел еще летом. Точнее, увлечен ее поисками.

Зачем?

Задай мне подобный вопрос Чарльз, я бы ему ответил, что эта индианка прилично говорит по-английски и потому могла бы оказаться весьма полезной при установлении контактов с соплеменниками и помощи в поисках хранилища.

И это было бы правдой. Но только отчасти.

В Лексингтон мы отправились вместе с Ли. Проехав некоторое расстояние, он вдруг сказал:

– Сэр, боюсь, у меня для вас плохая новость.

– И что же это за новость?

– Брэддок требует, чтобы я возвращался на службу в его полк. Я пытался выпросить себе еще немного времени, но он и слышать ничего не желает, – с печальным вздохом ответил Чарльз.

– Он, вне всякого сомнения, до сих пор злится из-за потери Джона. Да и своего позора простить нам не может. – Надо было расправиться с Брэддоком еще тогда, воспользовавшись удобным случаем. Хватило бы у меня духу оборвать его жизнь? – Пока что тебе придется подчиниться его требованиям. В ближайшее время я постараюсь найти способ освободить тебя из-под его власти.

Как? Этого я и сам не знал. В прошлом я мог рассчитывать на письмо Реджинальда, которое заставило бы Брэддока изменить свое решение, но еще несколько месяцев назад я убедился, что орден больше не имеет никакого влияния на генерала.

– Я не хотел вас огорчать, – сказал Чарльз.

– Твоей вины тут нет, – ответил я ему.

Мне будет недоставать Чарльза. Ведь именно благодаря ему мы смогли установить местонахождение моей таинственной незнакомки. По его сведениям, индианку нужно было искать за пределами Бостона, в Лексингтоне, где сейчас она настраивала соплеменников против англичан, которыми командовал Брэддок. Кто посмел бы упрекнуть эту женщину, видевшую порабощенных индейцев в форте у Сайласа? И потому мы с Чарльзом отправились в Лексингтон. В данный момент мы находились на месте недавно покинутой охотничьей стоянки.

– Она где-то неподалеку, – сказал мне Чарльз.

Мне показалось или у меня действительно участился пульс? Прошли те времена, когда мысль о женщине заставляла мое сердце биться чаще. Моя жизнь протекала либо в учебе, либо в странствиях; что же касается женщин в моей постели – они появлялись эпизодически, и ни с одной из них у меня не сложилось серьезных отношений. Во времена моей службы в Колдстримском полку это были прачки, с которыми я иногда проводил ночь. Порой моими кратковременными подругами становились официантки и дочери землевладельцев. Эти женщины дарили мне утешение – телесное и душевное, но ни одна из них не запомнилась мне чем-то особенным.

А эта индианка… В ее глазах я увидел что-то такое… возможно, в ней я почувствовал родственную душу. Такого же одинокого воина, как я; такое же израненное сердце, как мое. Такие же усталые глаза, глядящие на мир.

Я осмотрел место стоянки.

– Костер загашен совсем недавно, – сказал я Чарльзу. – И следы на снегу свежие. Она где-то поблизости.

Я спешился. Увидев, что Чарльз готов последовать моему примеру, я покачал головой:

– Тебе лучше всего отправиться к Брэддоку, Чарльз. Не стоит возбуждать в нем излишних подозрений. Дальше я управлюсь и сам.

Чарльз молча кивнул. Развернув лошадь, он уехал. Я проводил его взглядом и снова принялся разглядывать заснеженную землю, думая об истинной причине столь поспешного прощания с моим соратником. Я точно знал, что это за причина.

2

Я ползком пробирался между деревьями. Снова пошел снег. В лесу установилась странная тишина. Единственным звуком было мое дыхание, выдававшее себя струйками пара. Я двигался быстро, но бесшумно. Вскоре я увидел ее – точнее, ее спину. Женщина сидела на корточках в снегу, проверяя ловушку на зверя. Я с максимальной осторожностью приблизился к ней. Индианка почуяла мое появление и напряглась.

Она явно слышала меня, несмотря на то что я двигался бесшумно.

Уже в следующее мгновение индианка перекатилась на бок, схватила мушкет, оглянулась и побежала в лес.

Я побежал следом.

– Прошу тебя, не убегай! – крикнул я. – Я всего лишь хочу поговорить. Я тебе не враг!

Но она не останавливалась. Я довольно быстро бежал по пересеченной местности, почти не увязая в снегу. Однако индианка была проворнее. Вскоре она достигла кромки леса. Снега здесь было значительно больше. Женщина то и дело стряхивала его с себя, петляя между ветвями.

Она уводила меня все дальше в лес и, наверное, сумела бы скрыться, если бы природа не сыграла с ней злую шутку. Не разглядев под снегом древесный корень, индианка зацепилась за него, споткнулась и упала. Я подбежал к ней с единственной целью – помочь. Бег все-таки утомил меня. Я тяжело дышал. Глотая воздух ртом, я вскинул вверх руку и с расстановкой произнес:

– Я… Хэйтем. Я… пришел… с миром.

Женщина посмотрела на меня так, будто не поняла ни слова. Во мне зашевелился страх. Возможно, тогда, в телеге, я ошибся в своих предположениях. Возможно, она вообще не говорила по-английски.

– Ты что, больной?

Нет, она прекрасно говорила по-английски.

– Ой… прости.

Индианка неодобрительно покачала головой.

– Чего тебе надо? – спросила она.

– Для начала узнать твое имя.

Постепенно я совладал с дыханием, и мои плечи перестали вздыматься. Из ноздрей валили густые клубы пара.

Чувствовалось, индианка колебалась. Я видел это по ее лицу. Наконец она сказала:

– Меня зовут Гадзидзио.

Я безуспешно попытался повторить ее имя.

– Зови меня просто Дзио, – сказала она. – А теперь говори, зачем ты здесь.

Я снял с шеи амулет и показал ей:

– Ты, случайно, не знаешь, что это такое?

Она вдруг схватила меня за руку.

– Откуда он у тебя? – спросила она.

Я не сразу сообразил, что Дзио смотрит вовсе не на амулет, а на мой скрытый клинок. Я наблюдал за ее поведением, испытывая противоречивые чувства: гордость, восхищение, а затем и тревогу, когда она случайно коснулась пружины, вытолкнув лезвие клинка. К чести Дзио, она даже не вздрогнула. Только посмотрела своими широко раскрытыми карими глазами. Я почувствовал, что пал в этих глазах еще ниже, услышав:

– Я видела твою маленькую тайну.

Я попытался улыбнуться и придать себе более уверенный вид. Затем снова помахал у нее перед глазами цепочкой с амулетом.

– Ты знаешь, что это такое? – повторил я вопрос.

Дзио взяла амулет, пригляделась:

– Где ты взял эту вещь?

– У старого друга, – ответил я, подумав о Мико и мысленно вознеся краткую молитву о его душе.

Может, это он сейчас должен был бы стоять здесь? Ассасин Мико вместо меня, тамплиера?

– Я лишь видела похожие знаки в одном месте, – сказала Дзио, и я сразу почувствовал внутреннее волнение.

– Где?

– Мне… мне нельзя об этом рассказывать.

Я наклонился к ней. Заглянул в глаза, надеясь «уговорить» их. Я призвал на помощь всю присущую мне силу убеждения.

– Я спас твоих соплеменников. Неужели для тебя это ничего не значит?

Дзио молчала.

– Послушай, я же тебе не враг, – продолжал напирать я.

Наверное, сейчас она вспоминала, как мы рисковали, вызволяя ее соплеменников из застенков Саутгейта. И быть может, Дзио увидела во мне то, что ей понравилось.

В любом случае она кивнула:

– Здесь поблизости есть холм. На вершине растет большое дерево. Идем туда и проверим, говоришь ли ты правду.

3

Дзио привела меня на холм. Внизу лежал городок под названием Конкорд.

– В этом городе много солдат. Они хотят согнать мой народ с наших земель. Солдатами командует человек… его зовут Бульдогом, – сказала она.

Я мгновенно понял, о ком речь.

– Эдвард Брэддок…

– Ты его знаешь? – насторожилась Дзио.

– Он мне не друг, – поспешил заверить ее я.

Никогда еще я не говорил с такой искренностью.

– Каждый день мои люди гибнут из-за таких, как он, – гневно произнесла Дзио.

– Я предлагаю прекратить это. Совместными усилиями.

Дзио пристально посмотрела на меня. Взгляд ее был суровым, полным сомнения. Но я уловил и проблески надежды.

– Что ты предлагаешь? – спросила она.

И вдруг я понял. Теперь я четко знал, что нам делать.

– Мы должны убить Эдварда Брэддока.

Помолчав несколько минут, чтобы услышанное уложилось в голове индианки, я добавил:

– Но вначале нам нужно его найти.

Мы двинулись вниз по склону холма, в сторону Конкорда.

– Я тебе не доверяю, – без обиняков заявила Дзио.

– Знаю.

– И ты все равно идешь со мной?

– Да. Я докажу тебе, что ты ошибаешься.

– Этого не случится.

Ее зубы были плотно стиснуты. Дзио верила в то, что говорила. Я понимал: мне предстоит еще долгий путь по завоеванию доверия этой загадочной, притягательной женщины.

В Конкорде, возле таверны, я остановился.

– Подожди на улице, – сказал я Дзио. – Индейская женщина может вызвать подозрение. Я уж не говорю про твой мушкет.

Она покачала головой и надвинула капюшон.

– Я не впервые появляюсь среди твоего народа, – сказала она. – Я умею себя держать.

Что ж, будем надеяться.

Мы вошли. В таверне было полным-полно солдат Брэддока. Они выпивали с неистовством, которое наверняка впечатлило бы Томаса Хики. Мы бродили между столами, подслушивая разговоры. Нам удалось узнать, что Брэддок готовился к передислокации своей армии. Англичане намеревались загнать под ружье местных индейцев и двигаться на север, чтобы дать бой французам. Я убедился, что солдаты всерьез боятся Брэддока. Вокруг только и говорили о его безжалостности. По словам солдат, даже офицеры не решались перечить генералу. Вскоре я узнал имя одного смельчака из числа офицеров, не боявшегося возражать Эдварду. Это был некто Джордж Вашингтон. О нем восхищенно перешептывались двое солдат. Добравшись до конца зала, я обнаружил Джорджа Вашингтона в компании другого офицера. Они сидели в укромном углу. Стараясь не привлекать их внимания, я приблизился настолько, чтобы слышать, о чем они говорят.

– Есть хоть какие-нибудь хорошие новости? – спросил один из них.

– Генерал Брэддок отклонил предложение. Никакого перемирия не будет, – ответил другой.

– Проклятье!

– Джордж, но почему Брэддок против перемирия? Какие доводы он привел?

– Он заявил, что дипломатическое решение не решение вовсе, – ответил Джордж. – Позволить французам отступить – лишь оттянуть неминуемое сражение. А в этом сражении преимущества будут на их стороне.

– Как ни противно признавать, но какой-то смысл в его словах есть. И все равно… разве ты не ощущаешь скоропалительности его решения?

– Меня оно тоже коробит. Мы далеко от дома. Наши силы распылены. Что хуже, я чувствую: Брэддоком движет жажда крови. Она толкает генерала на безрассудные действия. Он готов рисковать жизнью солдат. Я бы не хотел потом сообщать матерям и вдовам печальную весть. Им же не скажешь, что их сыновья и мужья погибли из-за амбиций Бульдога.

– Кстати, а где генерал сейчас?

– Готовит солдат к маршу.

– А потом, если не ошибаюсь, двинется на форт Дюкейн?

– Все к тому идет. Естественно, поход на север потребует какого-то времени.

– По крайней мере, скоро все это закончится…

– Джон, я пытался.

– Знаю, друг мой. Знаю…

Когда мы покинули таверну, я пересказал Дзио подслушанный разговор.

– Они двинутся на форт Дюкейн. А пока они готовятся к выступлению, у нас есть время. Мы разработаем план.

– Обойдемся без плана, – ответила она. – У реки мы устроим на него засаду. Иди собирать своих союзников. Я соберу своих. Когда настанет время ударить, я дам знать.

8 июля 1755 г

Прошло почти восемь месяцев с тех пор, как Дзио сказала мне ждать ее сигнала. Наконец сигнал пришел, и мы отправились в долину Огайо, где английские войска собирались начать широкое наступление на сеть французских фортов. Армия Брэддока должна была захватить форт Дюкейн.

Всем нам хватало дел, но никто из нас не был так загружен ими, как Дзио. Когда мы наконец встретились с ней, меня поразило, скольких людей она привела с собой. Основную часть ее войска составляли индейцы.

– Эти воины из множества разных племен. Всех их объединило желание прогнать Брэддока с нашей земли, – сказала Дзио. – Тут есть абенаки, делавары, шауни.

– А ты? – спросил я после того, как она представила своих товарищей. – Ты от кого выступаешь?

– От себя, – ответила Дзио, улыбнувшись одними губами.

– Какая помощь нужна тебе от меня?

– Поможешь другим с приготовлениями…

Она не шутила. Мои люди принялись за работу. Вместе с ними я строил заграждения, нагружал телегу порохом, готовя генералу «сюрприз». Окончив приготовления, я улыбнулся Дзио:

– Мне не терпится увидеть, какая физиономия будет у Брэддока, когда он окажется в западне.

– Тебе это доставляет удовольствие? – недоверчиво спросила она.

– По-моему, это ты попросила меня убить генерала.

– Но меня его смерть совсем не радует. Его жизнь приносится в жертву, чтобы спасти землю и народ, который на ней живет. А что движет тобой? Прошлые ошибки? Чье-то предательство? Или просто охотничий азарт?

– Ты неправильно меня поняла, – ответил я, задетый ее словами.

Дзио махнула рукой туда, где за деревьями поблескивали воды реки Мононгахилы.

– Скоро сюда подойдут солдаты Брэддока, – сказала она. – Нужно подготовиться к встрече.

9 июля 1755 г

1

Разведчик-могавк, прискакавший с новыми разведданными, скороговоркой произнес несколько слов, из которых я не понял ни одного. Однако его рука указывала в сторону Мононгахилы, что можно было понять так: армия Брэддока переправилась через реку и вскоре подойдет сюда. Он уехал, чтобы предупредить остальных участников засады. Дзио, лежавшая рядом со мной, передала мне его слова, подтвердив мою догадку.

– Они идут, – только и сказала она.

Мне было приятно находиться рядом с ней, да еще в таком укромном месте. Не без сожаления я высунул голову из низкорослых кустов, под которыми мы прятались. В это время из-за деревьев, окружавших подножие холма, появилась армия Брэддока. Одновременно я услышал гул, пока еще отдаленный, но нараставший с каждой минутой. Ни одиночный дозорный, ни отряд разведчиков не произвели бы столько шума. На нас двигался целый пехотный полк. Первыми ехали офицеры. За ними шли барабанщики и трубачи, а дальше – шеренги солдат. Замыкали шествие носильщики и обслуга из числа гражданских. На телегах везли армейское имущество и провизию. Колонна растянулась едва ли не до горизонта.

Генерал ехал впереди всех. Он слегка покачивался в седле, подчиняясь ритму движения своей лошади. Рядом с Брэддоком ехал Джордж Вашингтон.

Барабаны гремели, не умолкая ни на мгновение. Мы были очень благодарны армейским барабанщикам, поскольку на деревьях притаились французские и индейские снайперы. Десятки бойцов залегли в окрестном подлеске, готовые ринуться в атаку. Все они ждали затаив дыхание… как вдруг генерал Брэддок поднял руку. Офицер, ехавший рядом с ним, прокричал команду. Барабаны смолкли. Полк остановился. Лошади недовольно заржали, ударяя копытами и вздымая пыль. Но вскоре затихли и они. Постепенно тишина стала полной.

Такая же тишина окутала всех нас. Мы не то что затаили дыхание – мы вообще перестали дышать. И каждый, подобно мне, мысленно задавался вопросом: неужели нас обнаружили?

Джордж Вашингтон посмотрел на Брэддока, затем оглянулся назад, окинул взглядом офицеров, солдат и гражданских, застывших в напряженном ожидании, после чего вновь повернулся к генералу.

– Что-то случилось, сэр? – спросил Вашингтон, предварительно откашлявшись.

Брэддок шумно втянул в себя воздух.

– Просто наслаждаюсь моментом, – ответил он. Генерал еще раз вдохнул и продолжал: – Не сомневаюсь, что многих удивляет, зачем это мы отправились так далеко на запад. Земли здесь дикие, неосвоенные и незаселенные. Но так будет не всегда. Придет время, и наши нынешние владения окажутся для нас тесными, и этот день ближе, чем вы думаете. Мы должны позаботиться о том, чтобы наш народ имел достаточно пространства для роста и процветания. А значит, нам нужно больше земли. Французы это понимают и пытаются сдержать наш рост. Они окопались вокруг нашей территории, возводя форты и заключая союзы. Все это – не что иное, как петля, и французы ждут удобного момента, чтобы набросить ее нам на шею и задушить. Мы не вправе допустить подобное. Мы должны обрубить их веревку и отбить у них охоту посягать на наши земли. Потому-то мы и явились сюда. Мы в последний раз даем французам шанс: или вы уберетесь отсюда, или погибнете.

Дзио выразительно поглядела на меня. Я понял: ей отчаянно хотелось сбить генеральскую спесь. Я испытывал схожее желание.

– Пора начинать атаку, – прошептала она.

– Подожди. – Повернувшись к ней, я поймал на себе ее пристальный взгляд. Наши лица почти соприкасались. – Разогнать отряд Брэддока недостаточно. Нужно, чтобы его власть кончилась. Иначе он наверняка соберет новую армию.

«Убить его» – вот что я имел в виду. Вряд ли мне представится лучшая возможность для удара. Я быстро придумал, как это сделать. Указав на небольшой разведывательный отряд, отделившийся от полка, я сказал Дзио:

– Я переоденусь в солдатский мундир и проберусь к Брэддоку. Засада послужит прекрасным отвлекающим маневром. В возникшей суматохе мне будет легче его убить.

Я выбрался из нашего укрытия и неслышно подкрался к разведчикам Брэддока. Столь же неслышно я выдвинул лезвие скрытого клинка и полоснул по шее ближайшего ко мне солдата. Я успел снять с него форму раньше, чем тело этого бедняги рухнуло на землю.

Полк Брэддока находился от меня метрах в трехстах. Генерал подал сигнал продолжить движение. И вновь, словно надвигающаяся гроза, солдаты продолжили свой марш под грохот барабанов. Для индейцев этот шум стал удобным прикрытием. Они забегали среди деревьев, выбирая более выгодные позиции и готовясь к засаде.

Я вскочил на лошадь убитого разведчика и как мог попытался успокоить ее, давая ей привыкнуть ко мне. Затем, тронув поводья, поехал по пологому склону в направлении колонны. Меня заметил конный офицер, приказав немедленно занять свое место в строю. Я кивнул в знак извинения и направился в голову колонны, проезжая мимо телег с поклажей и гражданской обслуги полка. Марширующие пехотинцы с презрением поглядывали на меня и буквально за моей спиной высказывали все, что обо мне думали. Я миновал трубачей и барабанщиков и почти поравнялся в авангардом колонны. Эта близость делала меня более уязвимым, но в то же время позволяла расслышать разговор Брэддока с одним из его людей. Похоже, то был наемник, входящий в ближнее окружение генерала.

– Французы – слабаки во всем. И они это понимают, – говорил Брэддок. – Потому-то они и поспешили снюхаться с дикарями, которые населяют здешние леса. Этот сброд почти не отличается от зверей: спят на деревьях, коллекционируют скальпы врагов и даже едят своих мертвецов. Милосердие недоступно их пониманию. Так что щадить не будем никого.

Я не знал, смеяться или удивляться невежеству Брэддока. «Едят своих мертвецов». Неужели кто-то до сих пор верил подобным сказкам?

Похоже, что и собеседника Брэддока тоже обуревали сомнения.

– Сэр, это всего лишь непроверенные слухи, – возразил он. – У знакомых мне индейцев нет таких обычаев.

Брэддок стремительно повернулся к нему.

– Ты что же, осмеливаешься называть меня лгуном? – рявкнул генерал.

– Сэр, я оговорился, – залепетал трясущийся наемник. – Простите меня. Честное слово, я рад служить под вашим началом.

– Ты хочешь сказать, что был рад служить, – язвительно поправил его Брэддок.

– Как это понимать, сэр? – спросил не на шутку испугавшийся наемник.

– Ты был рад служить мне, – повторил Брэддок.

Выхватив мушкет, он выстрелил в офицера. Тот повалился с лошади и с глухим стуком упал на сухую землю. Резкий звук спугнул окрестных птиц. Колонна снова остановилась. Солдаты вытаскивали мушкеты и мечи, уверенные, что подверглись нападению.

Некоторое время все находились в крайнем возбуждении, пока солдатам не приказали успокоиться и не сообщили вполголоса, что генерал просто застрелил офицера, нарушившего дисциплину.

Я находился достаточно близко, чтобы видеть, в какое замешательство все случившееся привело Джорджа Вашингтона. Но только у него хватило мужества обратиться к Брэддоку за более подробными объяснениями.

– Генерал!

Эдвард повернулся к нему. Уверен: Вашингтон пережил несколько тревожных мгновений, опасаясь разделить участь убитого наемника. Наконец Брэддок загремел:

– Я не потерплю сомнений в рядах тех, кем я командую! Никакого сочувствия к врагам! У меня нет времени на увещевание нарушителей дисциплины!

Однако Джорджу Вашингтону и здесь достало смелости возразить:

– Сэр, никто не отрицает, что он ошибался, но только…

– Он заплатил за свое вероломство. И такую цену должен заплатить каждый предатель. Если мы собираемся победить французов… Нет, когда мы победим французов, это произойдет потому, что такие, как ты, безоговорочно подчинялись таким, как я. В наших рядах должен быть строгий порядок и беспрекословное исполнение приказов. Начальники и подчиненные. Ведущие и ведомые. Без такой структуры победа невозможна. Я понятно объяснил?

Вашингтон кивнул, но поспешно отвернулся, скрывая свои истинные чувства. Колонна возобновила движение. Под предлогом того, что его присутствие требуется в другом месте, Вашингтон отъехал от Брэддока. Это дало мне шанс приблизиться к генералу почти вплотную, но в то же время оставаясь у него за спиной, чтобы он не мог увидеть моего лица.

Я выжидал, пока позади нас не послышался шум. Второй сопровождающий Брэддока поехал разведать, в чем дело. На переднем фланге остались мы вдвоем: я и генерал Брэддок.

Я вытащил мушкет и негромко произнес:

– Эдвард…

Я наслаждался моментом, пока он поворачивался в седле, пока смотрел на меня, затем на дуло мушкета и снова на меня. Брэддок открыл рот. Может, он собирался позвать на помощь. Этого я с уверенностью сказать не могу. Но я не собирался давать ему такого шанса. Теперь ему от меня не уйти.

– Вы согласны, что когда дуло направлено на вас, это не так весело? – спросил я, нажимая на спусковой крючок.

И надо же такому случиться, что как раз в этот момент генеральский полк подвергся нападению. Западня сработала раньше времени. Моя лошадь рванулась в сторону, и пуля пролетела мимо. В глазах Брэддока сверкнула надежда и даже триумф. Пространство вокруг нас вдруг заполнилось французами, и у нас над головой засвистели стрелы. Брэддок натянул поводья и поскакал к лесу, тогда как я остался сидеть в седле с разряженным мушкетом. Я был по-настоящему ошеломлен внезапным поворотом событий.

Промедление едва не стоило мне жизни. У меня на пути вдруг оказался француз в голубом мундире и красных бриджах. Размахивая мечом, он двигался прямо на меня. У меня не было лишней секунды, чтобы выдвинуть скрытый клинок, не говоря уже о мече.

То, что случилось потом, походило на сказку. Француз вдруг вылетел из седла, словно наткнулся на невидимую веревку. Часть его головы стала ярко-красной. Следом я услышал выстрел. У француза за спиной, тоже на лошади, оказался мой друг Чарльз Ли.

Я кивнул Чарльзу, решив, что свою благодарность выражу потом. А сейчас мне нужно было не упустить Брэддока, который отчаянно пришпоривал лошадь, направляя ее в гущу леса.

2

Подбадривая лошадь, я гнался за Брэддоком. Мне навстречу бежали французы и индейцы. Они неслись по склону холма вниз, к колонне англичан. По Брэддоку пытались стрелять из луков, но ни одна стрела не достигла цели. Все ловушки, что мы готовили, были приведены в действие. Из-за деревьев выкатилась телега, нагруженная порохом. Английские солдаты бросились врассыпную. Через мгновение телега взорвалась. Обезумевшие лошади помчались прочь от колонны. Ни на одной из них не было всадника. Индейские снайперы, засевшие на деревьях, методично уничтожали испуганных и сбитых с толку английских солдат.

Меня злило, что я никак не могу догнать Брэддока. Но вскоре рельеф местности изменился в мою пользу. Склон сделался настолько крутым, что генеральская лошадь не смогла по нему подняться. Она встала на дыбы, сбросив седока.

Взвыв от боли, Брэддок покатился по земле. Он пытался выхватить мушкет, но затем передумал, вскочил на ноги и побежал. Догнать пешего генерала верхом на лошади не составляло труда.

– Эдвард, я никогда не считал вас трусом, – сказал я, наводя на него мушкет.

Он остановился как вкопанный, потом резко повернулся ко мне. Наши взгляды встретились. В глазах Брэддока не было ничего, кроме презрения. Как же хорошо я знал этот взгляд!

– Что ж, подходи, – насмешливо бросил он мне.

Продолжая держать Брэддока на мушке, я подъехал ближе, как вдруг раздался выстрел. Он сразил мою лошадь, я полетел вниз.

– Какая самонадеянность! – услышал я голос Брэддока. – Я всегда знал, что она тебя погубит.

Рядом с Брэддоком невесть откуда появился Джордж Вашингтон. Он сидел в седле, нацелив на меня свой мушкет. Я испытал одновременно радость и досаду. Радовало то, что я приму смерть от руки Вашингтона – человека, не забывшего, что такое совесть. Я закрыл глаза. Досаждало то, что я, увы, так и не нашел убийц отца. Как мучительно умирать сейчас, когда я совсем близок к раскрытию тайны Тех, Кто Пришел Раньше! Сейчас Джордж Вашингтон нажмет на спуск, и я уже не войду в хранилище, не увижу, как идеи моего ордена распространяются по всей земле. Пусть я и не сумел изменить мир, но хотя бы изменился сам. Не скажу, чтобы я всегда был хорошим человеком, однако я пытался стать лучше.

Выстрел так и не раздался. Открыв глаза, я увидел Вашингтона на земле. Брэддок наблюдал за поединком своего офицера с… Дзио. Девушка не только сумела захватить Вашингтона врасплох; она выбила его из седла, разоружила и теперь склонилась над ним, приставив нож к горлу. Брэддок воспользовался моментом, чтобы улизнуть. Я вскочил на ноги и бросился за ним, пробежав мимо места, где Дзио удерживала Вашингтона.

– Торопись! – крикнула мне она. – Не дай ему скрыться!

Я медлил. Не хотелось оставлять Дзио один на один с Вашингтоном. Вскоре сюда наверняка подтянутся английские солдаты. Но Дзио ударила Джорджа по голове рукояткой ножа, лишив его сознания. Убедившись, что могавка сумеет постоять за себя, я снова бросился вдогонку за Брэддоком. На этот раз мы оба были пешими. В руке генерал по-прежнему держал мушкет. Спрятавшись за стволом массивного дерева, он высунул правую руку, готовясь выстрелить в меня. Я остановился и приник к земле. Почти сразу же грянул выстрел. Пуля ударила в дерево слева от меня. Я мигом поднялся и продолжил погоню. Брэддок рассчитывал оторваться от меня, но я был на тридцать лет его моложе. К тому же я не провел двадцать лет в армии, издеваясь над солдатами и нагуливая жир. Я даже не успел вспотеть, когда Брэддок начал сдавать. Обернувшись назад, он оступился и едва не упал, зацепившись ногой за торчащие корни дерева. Тем не менее на ногах он устоял, потеряв лишь треуголку.

Я замедлил шаг, позволив Брэддоку встать и побежать дальше. Теперь я бежал за ним легкой трусцой. Шум сражения, выстрелы, крики, лошадиное ржание – все эти звуки становились все глуше. Казалось, лес заслонял их от нас, оставляя лишь натужное дыхание Брэддока и его тяжелые шаги по мягкому подлеску. Оглянувшись снова, он увидел, что я уже не бегу, а просто иду за ним. Силы оставили генерала, и он наконец остановился, рухнув на колени.

Движением пальца я выдвинул скрытый клинок и вплотную подошел к Брэддоку. У него тяжело вздымались плечи.

– За что, Хэйтем? – судорожно глотая воздух, спросил он.

– Твоя смерть – это ключ. Ничего личного, – ответил я.

Я вонзил в него лезвие клинка и смотрел, как вокруг стала пузыриться кровь. Грузное генеральское тело слегка вздрагивало, насаженное на мое оружие.

– Ну разве только отчасти, – добавил я, опуская его умирающее тело на землю. – Ты давно докучал мне.

– Мы с тобой были братьями по оружию, – сказал Брэддок.

Его веки вздрогнули. Смерть манила его к себе.

– Возможно, когда-то. В прошлом. Думаешь, я забыл все твои злодеяния? Скольких ни в чем не повинных людей ты убил не задумываясь? И ради чего? Войн в мире меньше не стало.

Глаза Брэддока остановились на мне.

– Ошибаешься, – возразил он, удивив меня твердым голосом и неизвестно откуда взявшейся внутренней силой. – Если бы мы поменьше церемонились и почаще брались за меч, сейчас у нас не было бы столько бед.

– В этом я с тобой соглашусь, – подумав, сказал ему я.

Я приподнял его руку и снял кольцо с эмблемой тамплиеров.

– Прощай, Эдвард, – тихо произнес я и отошел на пару шагов.

Я должен был удостовериться в его смерти.

Как назло, в это время послышались голоса приближающихся солдат. Я понял, что мне от них не убежать. Оставалось одно – спрятаться. Упав на землю, я пополз к поваленному дереву. Неожиданно мои глаза оказались вровень с глазами Брэддока. Его голова повернулась ко мне, глаза вспыхнули. Если бы он мог, он бы меня выдал. Когда появились солдаты, Брэддок медленно вытянул руку и, скрючив палец, попытался указать на мое укрытие.

Черт побери! Нужно было добить его еще одним ударом.

Я увидел солдатские сапоги. О том, как продвигается сражение и на чьей стороне перевес, я мог лишь гадать. Чуть приподняв голову, я увидел среди солдат Джорджа Вашингтона. Он бросился к умирающему генералу, опустившись перед Брэддоком на колени.

Брэддок был еще жив. Его веки дергались. Рот силился выговорить слова – выдать мое присутствие. Я замер и стал пересчитывать ноги. Солдат было пятеро или шестеро. И еще Вашингтон. Сумею ли я справиться с ними?

Однако усилия Брэддока предупредить своих не возымели результата. Джордж Вашингтон оставил их без внимания. Он прильнул к груди Брэддока и вдруг воскликнул:

– Генерал жив!

Лежа за стволом, я закрыл глаза и мысленно обругал себя за непозволительный промах. Я слышал, как солдаты уносили Брэддока.

Через некоторое время я вернулся в наше укрытие. Дзио уже была там.

– Дело сделано, – сказал я ей.

Она кивнула.

– Я выполнил свою часть соглашения. Ты готова выполнить свою? – спросил я.

Дзио кивнула и подала знак следовать за ней.

10 июля 1755 г

Мы ехали всю ночь. Наконец Дзио остановилась и указала на земляной курган, видневшийся впереди. Казалось, он появился из ниоткуда. Интересно, обратил бы я на него внимание, проезжай я здесь один? Мое сердце учащенно забилось. Я нервно сглотнул. Может, у меня разыгралось воображение или амулет действительно пробудился, став вдруг тяжелее и горячее?

Взглянув на Дзио, я подошел к узкому входу и протиснулся внутрь. Мы попали в небольшое помещение, стены которого были покрыты простой, грубоватой керамикой. Посередине каждой из стен тянулись рисунки, а на одной я заметил углубление, по размеру совпадавшее с амулетом.

Я подошел к углублению, снял с шеи амулет. Лежа на моей ладони, он начал светиться. Это меня обрадовало. Я снова посмотрел на Дзио, поймав ее ответный взгляд. Судя по выражению ее глаз, она была взволнована не меньше моего. К этому времени мои глаза привыкли к темноте. Опустившись на колени перед нишей, я заметил две нарисованные фигуры. Они стояли с протянутыми руками, словно совершая жертвоприношение.

Свечение амулета сделалось еще ярче. Казалось, этот древний предмет предчувствует свое воссоединение со стенами помещения. Я задумался о возрасте амулета. Сколько миллионов лет назад его высекли из того же камня?

Я шумно выдохнул удерживаемый воздух и снова затаил дыхание, поместив амулет в углубление.

Ничего не произошло.

Я посмотрел на Дзио, затем снова на амулет. Его свечение угасало, как и мои ожидания. Я шевелил губами, подыскивая слова, но мог произнести лишь:

– Нет…

Я вынул амулет из углубления, затем снова поместил его туда. И опять – никакого результата.

– Ты, кажется, разочарован, – сказала мне Дзио.

– Я думал, что амулет является ключом.

Признаться, мне было противно слушать собственный голос – столько разочарования в нем было. Я потерпел поражение.

– Я думал… стена разойдется, и мы попадем в…

– Здесь есть только это помещение, – невозмутимо пожала плечами Дзио.

– Я ожидал… большего.

Чего – я и сам не знал.

– А что означают эти рисунки? – спросил я, несколько совладав с собой.

Дзио стала присматриваться к изображениям. Ее взгляд задержался на одной фигуре, изображавшей бога или богиню в затейливом головном уборе.

– Здесь рассказана история Йотидизун, – благоговейно произнесла Дзио. – Она пришла и создала наш мир, чтобы в нем могла цвести жизнь. Ее путешествие было долгим и сопровождалось опасностями и утратами. Но она верила в дарования своих детей и в то, чего они смогут достичь. Хотя сама она давно ушла из нашего мира, ее глаза по-прежнему следят за нами. Ее уши по-прежнему слышат наши слова. Ее руки все так же направляют нас. Ее любовь дает нам силу.

– Дзио, ты была очень добра ко мне. Спасибо.

Она посмотрела на меня без своей привычной суровости.

– Мне очень жаль, что ты не нашел того, что искал.

Я взял ее за руку.

– Мне пора, – сказал я, хотя мне совсем не хотелось уходить.

Тогда девушка вдруг подалась вперед и поцеловала меня.

13 июля 1755 г

– Мастер Кенуэй, вы нашли, что хотели?

Этими словами Чарльз встретил меня, едва я переступил порог нашей комнаты в таверне «Зеленый дракон». Соратники внимательно смотрели на меня. Они ждали, что сейчас я объявлю об успехе поисков. Я молча покачал головой. Их лица сразу помрачнели.

– Мы ошиблись, – сказал я, стараясь говорить как можно убедительнее. – Это оказалась просто пещера с разрисованными стенами. Однако характер рисунков указывает, что мы близки к обнаружению хранилища. Нужно удвоить усилия, расширить численность нашего отряда. Представительство ордена на американской земле должно стать постоянным. Пока что хранилище не желает раскрывать нам тайну своего местонахождения, но я уверен: мы все равно его найдем.

– Верно! – воскликнул Джон Питкэрн.

– Непременно найдем! – подхватил Бенджамин Черч.

– Скажу вам больше. Я полагаю, настало время пригласить Чарльза в наше сообщество. Он показал себя преданным учеником. Его служение ордену было и остается безупречным. Чарльз, ты достоин того, чтобы приобщиться к нашим знаниям и насладиться всеми преимуществами, которые дает вхождение в орден. У кого-нибудь есть возражения?

Собравшиеся молчали, одобрительно поглядывая на Чарльза.

– Отлично, – подытожил я. – Чарльз, прошу тебя подойти ко мне. Клянешься ли ты поддерживать принципы ордена и все, что мы утверждаем и за что боремся?

– Клянусь.

– Клянешься ли ты никогда не разглашать наши тайны и не раскрывать истинную суть нашей работы?

– Клянусь.

– Клянешься ли ты поступать так отныне и до самой смерти, чего бы тебе это ни стоило?

– Клянусь.

Мои соратники встали.

– В таком случае, брат, добро пожаловать в наш орден. Совместными усилиями мы возвестим о заре нового мира – мира, построенного на целесообразности и порядке. Дай мне руку.

Я достал кольцо, снятое с пальца Брэддока, и надел его на палец Чарльза.

– Отныне ты – тамплиер, – торжественно произнес я.

Лицо Чарльза озарилось улыбкой.

– Да ведет и направляет нас отец понимания, – сказал я, завершая ритуал.

Соратники повторили эти слова. Команда была сформирована.

1 августа 1755 года

Люблю ли я ее?

Мне трудно ответить на этот вопрос. Могу лишь сказать, что искренне наслаждался каждой минутой, проведенной с ней.

Она была… иной. В ней было то, чего прежде я не встречал ни в одной женщине. «Дух», о котором я уже писал. Казалось, он пронизывал ее целиком, проявляясь в каждом ее слове, в каждом жесте. Не раз я с восхищением смотрел на нее, зачарованный огнем, непрестанно пылавшим в ее глазах. Я постоянно задавался вопросом: что происходит внутри ее? О чем она думает?

Я полагал, что она меня любила. Правильнее сказать, полагаю, что она меня любит, но она во многом очень похожа на меня. Слишком многие стороны ее характера остаются скрытыми от посторонних глаз, в том числе и моих. Наверное, как и я, она понимает, что у нашей любви нет будущего; что мы не можем жить вместе ни в здешних лесах, ни в Англии. Слишком многое препятствует нашей совместной жизни. Прежде всего – ее племя. Она не намерена расставаться с привычным укладом. Свое место она видит рядом со своим народом, свое предназначение – в защите родной земли. А такие, как я, угрожают разрушить привычный им мир.

Но и у меня есть ответственность перед собратьями. Что касается принципов нашего ордена… согласуются ли они с идеалами ее племени? Я в этом не уверен. Если бы мне предложили выбирать между Дзио и идеалами, на которых я воспитывался с юных лет, что бы я выбрал?

Вот уже несколько недель, как эти мысли не дают мне покоя, омрачая сладость часов, украдкой проводимых с Дзио. Я до сих пор не знаю, как поступить.

4 августа 1755 г

Судьба приняла решение за меня. Сегодня утром у нас неожиданно появился гость.

Мы разбили лагерь примерно в восьми километрах от Лексингтона. Вот уже несколько недель подряд мы не видели никого. То есть ни одного человека. Нашего гостя я услышал раньше, чем увидел. Точнее, услышал, как нечто чужеродное вторглось в этот мир, нарушив привычный покой. С деревьев вспархивали потревоженные птицы. Издалека до меня доносилось хлопанье их крыльев. Ни один могавк не внес бы такой сумятицы в птичью жизнь. Значит, к нам пожаловал не индеец, а белый человек. Возможно, мой соплеменник, колонист или английский солдат. А быть может, и французский разведчик, проникший далеко вглубь нашей территории.

Дзио в лагере не было. Около часа назад она отправилась на охоту. Но я не сомневался, что и она тоже услышала птичий переполох, и ее рука потянулась к мушкету.

Я быстро взобрался на дерево, где у нас был наблюдательный пост, и стал внимательно оглядывать окрестности. Вскоре я увидел одинокого всадника, неспешно едущего по лесу. Его мушкет болтался на плече. Всадник был одет в темный плащ, застегнутый на все пуговицы. Голову прикрывала треуголка. Значит, не солдат. Пока я за ним наблюдал, всадник остановил лошадь, достал из заплечного мешка подзорную трубу и, подняв ее вверх, стал присматриваться к кронам деревьев.

Почему вверх? Потому что всадник был смышленым малым. Он высматривал струйки дыма. На фоне ясного синего утреннего неба серый дым хорошо заметен. Я посмотрел на наш костер, дым от которого поднимался вверх, исчезая в листве, затем опять на всадника. Тот продолжал наблюдение, передвигая трубу так, словно он…

Да, словно он разбил территорию наблюдения на воображаемые квадраты и теперь методично обследовал их один за другим. Совсем как…

Совсем как я. Или кто-то из моих учеников.

Это меня немного успокоило. Сюда ехал один из моих соратников – скорее всего, Чарльз, если судить по фигуре и одежде. Я понял: всадник заметил дым нашего костра. Убрав подзорную трубу обратно в мешок, он все так же неспешно продолжил двигаться в сторону лагеря. Вскоре я уже не сомневался: это Ли. Я быстро спустился с дерева, раздумывая о том, где сейчас может находиться Дзио.

Я оглядел наш лагерь, стараясь увидеть его глазами Чарльза. Костер, пара оловянных мисок, парусина, натянутая между деревьев. Под парусиной, на земле, лежали шкуры, которыми мы с Дзио укрывались на ночь. Я откинул полог. Чарльзу незачем видеть наше походное жилище. Затем убрал миски. Вскоре на полянке появился наш незваный гость.

– Здравствуй, Чарльз, – произнес я, не глядя на него.

– Вы знали, что это я?

– Я увидел кое-что из того, чему сам же тебя научил. Меня это очень впечатлило.

– Я учился у лучших. – В его интонации угадывалась улыбка.

Наконец я поднял на него глаза. Чарльз пристально смотрел на меня.

– Мы соскучились по вас, мастер Кенуэй, – сказал он.

– И я по вас соскучился, – ответил я.

– Неужели? – удивленно вскинул брови Чарльз. – Но вы же знаете, где нас найти.

Я шевелил палкой в костре, пока ее конец не начал тлеть.

– Мне хотелось убедиться, что вы способны действовать и без меня.

Чарльз кивнул, поджав губы.

– Думаю, вы об этом знаете. И все же, Хэйтем, какова настоящая причина вашего отсутствия?

– А какой, по-твоему, она может быть? – вопросом ответил я, резко поворачиваясь к нему.

– Возможно, вы здесь просто наслаждаетесь жизнью с вашей индианкой. Вы оказались между двумя мирами, не неся ответственности ни за один. Должно быть, это очень приятное времяпрепровождение…

– Выбирай выражения, Чарльз! – предостерег я.

Я вдруг понял, что из-за моей позы (я сидел на корточках) Чарльз смотрит на меня сверху вниз. Меня это задело, и я встал.

– Быть может, тебе лучше не проявлять любопытства к моим делам, а сосредоточиться на своих? Расскажи, как там в Бостоне?

– Мы продолжаем выполнять ваши поручения, связанные с поисками местонахождения хранилища.

Я кивнул, думая о Дзио и о том, возможно ли нам и дальше оставаться вдвоем.

– А другие новости есть? – спросил я.

– Мы продолжаем искать знаки присутствия древней цивилизации… – с гордостью объявил Чарльз.

– Понятно.

– Уильям собирается возглавить экспедицию к тому кургану.

Вот так новость!

– Насколько помню, никто не спрашивал меня об этом.

– Вас не было на месте, чтобы спросить, – напомнил мне Чарльз. – Уильям подумал… Если мы хотим отыскать хранилище, лучше всего начать с подробного осмотра того помещения, где вы видели рисунки.

– Если мы явимся туда и разобьем лагерь, это взбудоражит и разозлит местное население. Те земли принадлежат им.

Чарльз посмотрел на меня так, словно я лишился рассудка. Что стоит гнев каких-то индейцев по сравнению с великой миссией тамплиеров?

– Я думал о хранилище, – поспешил добавить я. – И сейчас его поиски уже не кажутся мне столь важными…

Я смотрел в лес, ожидая возвращения Дзио.

– Чем еще вы намерены пренебречь? – дерзко спросил меня Чарльз.

– Предупреждаю…

Мои пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

Чарльз обвел глазами лагерь:

– Кстати, а где она? Ваша индейская… возлюбленная?

– Где бы она ни была, тебя, Чарльз, это не касается. И я настоятельно прошу впредь не говорить о ней в таком тоне, иначе я буду вынужден преподать тебе урок речевого этикета.

Чарльз холодно посмотрел на меня.

– На ваше имя пришло письмо, – вдруг сказал он.

Достав из заплечного мешка конверт, Чарльз не подал мне его, а бросил. Конверт упал к моим ногам. Я сразу же узнал почерк писавшего. Холден. У меня забилось сердце. Это письмо было ниточкой, протянутой к моей прежней жизни в Англии и главной заботе тех дней – найти убийц отца.

Увидев письмо, я ничем не выдал своих чувств и лишь спросил:

– Есть ли еще какие-то новости?

– Есть, причем хорошие, – ответил Чарльз. – Генерал Брэддок так и не оправился от ран. Наконец-то он мертв.

– Когда это случилось?

– Вскоре после ранения, но весть о его смерти мы получили совсем недавно.

Я кивнул:

– Что ж, по крайней мере с этой задачей мы справились.

– Прекрасно. Полагаю, мне больше незачем здесь оставаться. Рассказать нашим, что вы вполне довольны своей жизнью на лоне природы? Нам остается лишь надеяться, что в будущем вы все же почтите нас своим присутствием.

Я подумал о письме Холдена.

– Возможно, это случится даже раньше, чем ты думаешь, Чарльз. У меня такое чувство, что вскоре меня могут вызвать для решения других задач. Вы все оказались более чем способны действовать самостоятельно. – Я улыбнулся одними губами. Улыбка получилась кислой. – Продолжайте в том же духе.

Чарльз натянул поводья.

– Как вам будет угодно, мастер Кенуэй. Я скажу нашим, чтобы ожидали вас. А пока передайте вашей леди мои наилучшие пожелания.

С этими словами он уехал. Я выждал еще немного, сидя на корточках возле костра. Когда окружающий лес успокоился, я позвал:

– Дзио, выходи, он уехал.

Она спрыгнула с дерева и стремительно направилась к костру. Ее лицо напоминало грозовую тучу.

Я поднялся ей навстречу. Ожерелье, которое Дзио носила не снимая, блестело на утреннем солнце. Ее глаза горели сердитым огнем.

– Значит, он был еще жив. Ты мне соврал.

– Послушай, Дзио, – забормотал я, – я…

– Ты мне сказал, что он мертв, – напомнила мне Дзио. Ее голос становился все громче. – Ты мне соврал, чтобы я показала тебе храм.

– Да, – сознался я. – Так оно и было, и за это я прошу у тебя прощения.

– А земля? – перебила меня Дзио. – Ты что-то говорил о ней. Вы попытаетесь отобрать наши земли?

– Нет.

– Ты лжешь! – закричала она.

– Погоди. Я тебе сейчас все объясню…

Но в руках Дзио уже сверкал меч.

– Я должна убить тебя за то, что ты сделал.

– Ты имеешь полное право сердиться на меня, проклинать мое имя и желать моей смерти. Но правда совсем не такая, какой она тебе кажется, – начал я.

– Убирайся! – выкрикнула она. – Убирайся из этих мест и больше никогда не возвращайся! А если вернешься, я своими руками вырву твое сердце и скормлю волкам.

– Прошу, выслушай меня. Я…

– Клянусь, что сделаю это! – Она вновь сорвалась на крик.

– Пусть будет по-твоему, – сказал я, понурив голову.

– Тогда нам больше не о чем разговаривать. Между нами все кончено, – сказала Дзио и исчезла за деревьями.

Мне не оставалось ничего другого, как собрать свои пожитки и вернуться в Бостон.

17 сентября 1757 г. (два года спустя)

1

Заходящее солнце окрашивало Дамаск в золотисто-коричневые тона. Вместе с Джимом Холденом мы прохаживались в тени стен дворца Каср-аль-Азм.

Я думал о трех словах, приведших меня сюда.

«Я ее нашел».

Только это и говорилось в том письме, что передал мне Ли, но этих слов мне было достаточно, чтобы отплыть из Америки в Англию. Прежде чем отправиться сюда, я встретился с Реджинальдом в «Шоколадном доме Уайта» и рассказал ему о бостонских событиях. Многое он и так знал из писем, и все равно я рассчитывал на его интерес к работе ордена в Новом Свете и в особенности к тому, что касалось его давнего друга Эдварда Брэддока.

Я ошибся. Реджинальда интересовало только местонахождение хранилища. Я сообщил ему новые подробности, связанные с этим; в частности, то, что храм следует искать не в Америке, а в пределах Оттоманской империи. Выслушав это, он вздохнул и одарил меня рассеянной улыбкой наркомана.

Но через пару минут он встрепенулся и с беспокойством спросил:

– А где книга?

– Уильям Джонсон сделал себе копию, – ответил я и достал из сумки оригинал.

Сокровище Реджинальда было завернуто в ткань и перевязано бечевкой. Он с благодарностью посмотрел на меня, потом потянул за узел бечевки, быстро развернул книгу и поднес к глазам свой любимый манускрипт в потертом от времени кожаном переплете с эмблемой ордена ассасинов.

– Твои помощники сейчас заняты тщательным исследованием помещения внутри кургана? – Реджинальд бережно завернул книгу в ткань, аккуратно перевязал и убрал в карман камзола. – Хотел бы я своими глазами взглянуть на то помещение.

– Да, все так и есть, – соврал я. – Они намереваются устроить там лагерь, но их работе мешают ежедневные нападения индейцев. Реджинальд, ехать туда очень рискованно. Ведь ты – Великий магистр ордена здесь, в Британии.

– Конечно, конечно, – закивал он.

Я внимательно наблюдал за ним. Если бы Реджинальд настоял на путешествии в Америку, это означало бы временное отстранение от обязанностей Великого магистра. Его одержимость поисками хранилища не уменьшилась, однако на столь радикальный шаг он пока что не был готов.

– А где амулет? – спросил он.

– У меня, – ответил я.

Мы проговорили еще некоторое время, но без прежней теплоты. Когда мы расстались, я задумался над тем, что было на сердце у каждого из нас. С какого-то момента я начал ощущать себя не столько тамплиером, сколько человеком с корнями ассасина и убеждениями тамплиера, сердце которого на короткое время оказалась в плену у женщины из племени могавков. Иными словами, я ощущал себя человеком с уникальными взглядами.

Соответственно, меня все меньше занимали поиски храма и наследия древних, с помощью которого Реджинальд надеялся сделать орден необычайно могущественным. Куда серьезнее меня интересовала возможность объединения знаний ассасинов и тамплиеров. Я вспоминал то, чему меня учили отец и Реджинальд. Их учения во многом совпадали. Я все больше думал о сходстве между двумя орденами.

Но вначале… вначале нужно было завершить незаконченное дело, столько лет не дававшее мне покоя. Что для меня сейчас было важнее: найти Дженни или убийц отца? В любом случае я хотел освободиться от длинной мрачной тени, более двадцати лет висевшей надо мной.

2

Со слов «я ее нашел» для Холдена началась новая одиссея, приведшая его в самое сердце Османской империи. Вот уже два года, как мы с ним отслеживали местонахождение Дженни.

Моя сестра была жива – это было главным открытием Джима. Жива и в руках работорговцев. Пока мир сотрясали сражения Семилетней войны, нам удалось определить точное местонахождение Дженни, однако работорговцы успели увезти ее оттуда раньше, чем мы собрали необходимые силы. Потратив еще несколько месяцев, мы узнали, что теперь Дженни находилась в Стамбуле, во дворце Топкапы, где ее сделали наложницей. Мы направились туда и снова опоздали: Дженни перевезли в Дамаск, в громадный дворец, построенный наместником Асад-пашой аль-Азмом.

Так мы очутились в Дамаске, где я нарядился богатым купцом, облачившись в кафтан и просторные шаровары и увенчав голову тюрбаном. По правде говоря, я несколько стеснялся своего нового «статуса»; тем более что Холден был одет гораздо проще. Войдя в Дамаск через городские ворота, мы двинулись по узким, извилистым улочкам этого древнего города в направлении дворца. Нам повсюду попадались солдаты и караульные наместника. Пока мы медленно двигались по пыльным, нещадно раскаленным улицам, Холден снабжал меня сведениями, которые он успел узнать.

– Наместник пребывает в смятении, сэр, – пояснял мне Холден. – Ходят слухи, что Рагиб-паша – стамбульский великий визирь – имеет на него зуб.

– Понятно. И есть за что?

– Достаточно того, что великий визирь обозвал его «крестьянским сыном».

– Похоже, Рагиб-паша и впрямь имеет зуб на дамасского наместника.

– Верно, – усмехнулся Холден. – Наместник боится, что его могут вышвырнуть с поста. Потому-то он и наводнил город караульными и многократно усилил охрану дворца. Видите этих людей? – спросил Холден, указывая на толпу горожан, которые явно куда-то торопились.

– Вижу.

– Они спешат на казнь. Сейчас опять будут обезглавливать шпиона, пробравшегося во дворец. Асад-паше они мерещатся повсюду.

Мы стали невольными свидетелями казни. Она свершилась на маленькой площади, густо запруженной народом. Приговоренный держался с достоинством. Ему отрубили голову. Когда она запрыгала по почерневшим от крови доскам эшафота, толпа одобрительно загудела. Возвышение, с которого наместник обычно смотрел казни, пустовало. Он оставался во дворце и, если верить слухам, боялся высунуть нос.

Когда страшный спектакль окончился, мы продолжили наш путь мимо дворцовых стен. Главные ворота охраняли четверо стражников. Остальные разместились возле сводчатых боковых ворот.

– Что находится за воротами? – спросил я Холдена.

– Дворец разделяется на две части: харамлык и саламлык. Саламлык – внешняя часть. Там находятся помещения для приемов, залы и внутренние дворы, где устраиваются празднества. А харамлык – место, где мы найдем мисс Дженни.

– Если она там.

– Она там, сэр.

– Ты уверен?

– Бог мне свидетель.

– А почему ее перевезли из дворца Топкапы? Ты что-нибудь знаешь об этом?

Мой вопрос смутил Холдена.

– Сэр, я полагаю… из-за возраста. Поначалу, когда мисс Дженни была моложе, она наверняка очень высоко ценилась. Исламские законы запрещают делать наложницами мусульманок. Поэтому большинство султанских наложниц – христианки, захваченные на Балканах. Судя по вашим детским воспоминаниям, мисс Дженни была красивой девушкой. Не сомневаюсь, турки сразу оценили ее по достоинству. Однако красота не вечна, и место одних наложниц занимают другие. Насколько я знаю, сейчас мисс Дженни уже более сорока лет. Время, когда она могла выполнять обязанности наложницы, давно прошло. И сейчас она всего лишь служанка. Иными словами, сэр, мисс Дженни понизили в статусе.

Я задумался над словами Холдена. Трудно было поверить, что Дженни, которую я помнил из детства: красивая девушка с дерзким, насмешливым характером… оказалась в положении служанки. Мне почему-то представлялось, что годы ничуть не изменили ее красоты, а ум Дженни позволил ей стать заметной фигурой при османском дворе – кем-то вроде королевы-матери. Вместо этого моя сестра оказалась в Дамаске, в доме бездарного наместника, который не сегодня завтра сам лишится своего поста. Какая участь ждет служанок и наложниц смещенного правителя? Возможно, они разделят судьбу того бедняги, что лишился головы на площади.

– А что тебе известно о внутренней охране? – спросил я. – Вряд ли турки допустят в гарем мужчин.

Холден покачал головой:

– Там особая охрана. Все караульные в гареме – евнухи. Превращение в евнухов – операция настолько болезненная и жуткая, что вы, сэр, вряд ли захотите знать подробности.

– Однако ты все равно намерен мне о них рассказать?

– Честно говоря, мне тяжело нести этот груз одному. Будущему евнуху отсекают гениталии, а затем на целых десять дней закапывают в песок по самую шею. В живых остается лишь десять процентов кастратов. Но те, кто выдержал все это, обретают необычайную стойкость.

– Представляю!

– Должен рассказать еще об одной особенности здешнего устройства. В харамлыке, где живут наложницы, находятся и дворцовые бани.

– Я не ослышался? Бани находятся именно там?

– Да, сэр.

– А это ты зачем мне рассказываешь?

Холден остановился. Щурясь от яркого солнца, он огляделся по сторонам. Удовлетворенный тем, что мы одни, Джим нагнулся и взялся за железное кольцо, которое я бы не заметил – настолько хорошо оно было спрятано в песке. Открылся люк. Вниз уходили каменные ступени, теряясь в темноте.

– Поторопитесь, сэр, пока караульный стоит к нам спиной, – улыбаясь, сказал Холден.

3

Спустившись вниз, мы теперь уже оба огляделись по сторонам. Нас окружала почти кромешная темнота. Слева слышалось журчание какого-то потока. Судя по всему, мы находились в некоем туннеле для подачи воды.

Холден полез в свой кожаный заплечный мешок, откуда достал тонкую свечку и трутницу. Он проворно зажег свечку, затем, держа ее во рту, снова сунул руку в мешок и извлек короткий факел. Зажженный, он давал неяркий оранжеватый свет. Мои предположения подтвердились: справа действительно находился акведук. Нам предстояло двигаться по извилистой тропке, уходившей во тьму.

– Мы проберемся к самому дворцу и окажемся под банями, – прошептал Холден. – Если я прав, мы достигнем зала, где устроен бассейн. Из него берут питьевую воду. Главные бани располагаются этажом выше.

– И ты молчал об этом? – спросил я, пораженный его предусмотрительностью.

– Сэр, я люблю приберечь какой-нибудь трюк про запас, – улыбнулся мой помощник. – Если не возражаете, я пойду впереди.

Я не возражал. Холден достал второй факел, для меня. Мы молча двинулись по тропке. Путь оказался длиннее, чем я предполагал. Наши факелы успели сгореть. Холден достал два новых, которые зажег все от той же свечки. Еще через какое-то время туннель вывел нас в просторное помещение, напоминавшее пещеру. Первым, что сразу бросилось в глаза, был бассейн. Его стены были отделаны мраморными плитами. Вода, поступавшая из акведука, отличалась удивительной прозрачностью и сверкала даже от скудного света, льющегося из открытой двери люка. Это был выход наверх.

Оказалось, что мы здесь не одни. К бассейну спустился евнух, который сейчас набирал воду в большой глиняный кувшин. Голову евнуха покрывал высокий белый колпак. Его свободная одежда была нам как нельзя кстати. Взглянув на меня, Холден поднес палец к губам и двинулся вперед, сжимая в руке кинжал. Я вовремя его остановил, надавив на плечо. Одежда евнуха нам была нужна без малейших следов крови. Этот человек прислуживал наложницам во дворце. Если пятна крови на мундире бостонского солдата были вполне объяснимыми, здесь они могли вызвать подозрение у первого же караульного. Я неслышно прошел мимо Холдена. Мой ум привычно определил место сонной артерии на шее евнуха. Я почти приблизился к нему вплотную…

И вдруг моя сандалия, как назло, шаркнула. В ином месте этот звук мгновенно затерялся бы среди множества других, но здесь шарканье было похоже на грохот извергающегося вулкана.

Я застыл на месте, проклиная свои сандалии. Евнух поднял голову к люку, пытаясь определить источник звука. Ничего и никого не увидев, он догадался: если источник звука находился не вверху, значит…

Он повернулся.

Скажу сразу, я недооценил своего противника. Возможно, меня ввела в заблуждение его одежда и неторопливые, с ленцой, движения. Я никак не предполагал в нем такой быстроты и выучки. Евнух успел повернуться и присесть на корточки. Боковым зрением я заметил кувшин, летящий в мою сторону. Движения моего противника были настолько стремительны, что, не обладай я схожими навыками и не успей пригнуться, кувшин разбил бы мне голову.

Я уклонился от одного удара, но евнух тут же приготовился нанести второй. В это время он увидел за моей спиной Холдена. Глаза евнуха снова метнулись к открытой верхней двери – единственному пути к отступлению. Но все же он решил остаться и принять бой.

Холден не соврал. Здешние евнухи действительно были особой породой людей.

Евнух отступил на несколько шагов, извлек из-под одежды меч и подобрал один из обломков несчастного кувшина. С мечом в правой руке и острым обломком в левой он двинулся в наступление.

Проход был слишком узким, и мы с Холденом не могли сражаться бок о бок. Я стоял ближе к нашему противнику. Меня уже не беспокоило, как бы не запачкать одежду кровью. Я выдвинул скрытый клинок, отступил на шаг и принял боевую позу, готовый встретить евнуха. Тот неумолимо приближался, не спуская с меня глаз. В его облике было что-то пугающее. Я не сразу понял, что именно. Этот человек умел то, чего не умел никто из всех моих прежних противников. Пользуясь словами моей старой няньки Эдит, он нагонял на меня оторопь. Я знал, через какие мучения он прошел, прежде чем стать евнухом. Выдержав то, что выпало на его долю, он уже ничего и никого не боялся. И меньше всего его пугал такой неуклюжий болван, как я, неспособный даже подкрасться бесшумно.

Все это евнух тоже знал. Он знал, что нагнал на меня оторопь, и пользовался моим страхом как еще одним оружием. Все это я прочел в его глазах. Там не мелькнуло никаких чувств, когда он взмахнул мечом. Я был вынужден парировать его удар и в последнее мгновение сумел увернуться от второго – левой рукой. Еще немного, и острые края обломка кувшина соприкоснулись бы с моим лицом.

Он не дал мне времени на передышку. Возможно, евнух сообразил: единственный способ одолеть нас с Холденом – это постоянно гнать назад по узкому проходу. И вновь сверкнуло лезвие его меча. Теперь евнух нанес косой удар снизу, который я снова парировал. Левое предплечье обожгло болью: у меня не было иного способа загородиться от второго удара обломком кувшина. Сместившись вправо, я атаковал евнуха, нацелив лезвие клинка ему в грудь. Он загородился обломком, как щитом. Лезвие уперлось в обожженную глину. Дождь мелких осколков посыпался на каменный пол. Часть их плюхнулась в бассейн. После такого удара мне придется основательно точить клинок.

Если, конечно, я выберусь отсюда.

Черт бы побрал этого евнуха! Он был первым, кто встретился на нашем пути, и нам уже пришлось тратить время на сражение. Я махнул Холдену, чтобы отошел подальше и не мешался у меня под ногами. Сам я отступил. Мне требовалось немного пространства и времени, чтобы внутренне собраться.

Евнух побеждал меня не только своими навыками, но и моим страхом перед ним. А страх – самый худший враг воина.

Я пригнулся, держа клинок наготове. Какое-то время мы стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Сражение силы воли. Эту битву я выиграл. Мой противник дрогнул. Мне хватило мимолетной перемены в выражении его глаз, чтобы понять: я отнял у него психологическую победу.

Сверкая лезвием меча, я двинулся в наступление. Теперь уже евнух отступал. Он стойко и сосредоточенно защищался, однако преимущество в нашем поединке он потерял. В какой-то момент он даже разжал губы и издал непонятный звук. На лбу евнуха тускло заблестели капельки пота. Мой клинок так и мелькал. Евнух отступал, и я снова стал думать о том, как бы уберечь его одежды от крови. Ход сражения переломился; перевес был на моей стороне. Евнух отчаянно размахивал мечом, однако его выпады становились все более хаотичными. Усмотрев в этом шанс, я наклонился и ударил его снизу вверх, вонзив клинок ему в челюсть.

Тело евнуха задергалось в судорогах. Он раскинул руки, словно я его распял. Губы разошлись в немом крике. В глубине его рта поблескивало острие моего клинка. В следующее мгновение евнух рухнул на пол.

Я дотащил его до основания лестницы. В любой момент здесь мог появиться другой евнух, решивший узнать, почему первый отправился за водой и пропал. Словно в ответ на мои мысли, сверху послышались шаги. В проеме люка мелькнула тень. Я пригнулся, схватил убитого евнуха за ноги и потащил с собой. Попутно я успел снять с его головы колпак и надеть на свою.

Показались ступни босых ног второго евнуха. Вертя головой, он спускался вниз. Увидев колпак на моей голове, евнух не сразу распознал чужака. Я воспользовался секундным замешательством и сделал выпад. Схватив евнуха за складки одежды, я подтянул его к себе и ударил лбом в переносицу, не дав ему закричать. Хрустнули сломанные кости. Я запрокинул ему голову, чтобы кровь не попала на одежду. У евнуха закатились глаза. Сам он обмяк, привалившись к стене. Я понимал: его обморок продлится недолго. Сейчас он очнется и закричит, зовя на помощь. Этого я допустить не мог. Тыльной стороной ладони я ударил его по сломанной переносице, вгоняя обломки костей в мозг. Это вызвало мгновенную смерть.

Вскоре я уже поднимался по ступеням, двигаясь с чрезвычайной осторожностью. Добравшись до люка, я бесшумно закрыл крышку. Нам с Холденом требовалась небольшая передышка перед встречей с новыми возможными противниками. Они вполне могли сюда явиться. Возможно, какая-то наложница послала за водой и уже начала терять терпение.

Мы молча переоделись в одежды убитых евнухов и поправили колпаки на голове. До чего же я был рад избавиться от этих отвратительных сандалий! Одевшись, мы внимательно осмотрели друг друга на предмет следов крови. Кровь из разбитого носа евнуха запачкала одежды Холдена. Я поскреб пятна ногтями, но это не помогло. Используя язык отчаянных жестов, мы решили больше не тратить драгоценное время на удаление крови. Рискнем появиться в таком виде. Я осторожно поднял крышку люка и выбрался в темную, прохладную комнату, отделанную мрамором. Он, казалось, светился – то играли блики вод бассейна, занимавшего бо́льшую часть пола. Поверхность воды была зеркально гладкой и совершенно неподвижной, однако в ней чувствовалась жизнь.

Убедившись, что сюда никто не идет, я махнул Холдену. Он поднялся в помещение с бассейном вслед за мной. Мы закрыли люк и позволили себе пару минут отдохнуть, торжествующе поглядывая друг на друга. Затем подошли к двери, открыв которую оказались во внутреннем дворе.

4

Я не знал, что ждет нас дальше, и держал пальцы согнутыми, чтобы в любой момент выдвинуть клинок. Чувствовалось, Холден не прочь идти дальше с мечом в руке. Внутренне мы были готовы к встрече с новым противником, будь то отряд рычащих евнухов или толпа визжащих наложниц.

Вместо этого мы увидели поистине райскую сцену, словно очутились на небесах. Красивый двор, где все дышало покоем и безмятежностью, был полон прекрасных женщин. Он был вымощен черными и белыми каменными плитами. В центре двора журчал фонтан, а вдоль стен шла галерея с колоннадой. Там росли деревья, а стенки колонн скрывались в кружеве плюща. Благословенное место, чертог красоты, неги, покоя и размышлений. Во дворе было многолюдно, однако единственными звуками были журчащие струи фонтана. Наложницы, облаченные в просторные одежды из белого шелка, сидели на каменных скамейках, погруженные в размышления или занятые рукоделием. Иные гуляли по саду, неслышно ступая босыми ногами. Меня поразила их горделивая осанка и прямые спины. Наложницы церемонно раскланивались друг с другом. Между ними неслышно двигались служанки, одетые схожим образом, но совершенно отличные от наложниц во всем остальном: они были чуть старше или моложе, но совсем не так привлекательны.

Были здесь и мужчины. Большинство из них стояло по периметру двора. Они наблюдали за наложницами, готовые по первому зову подойти и выполнить просьбу. Евнухи. Я облегченно вздохнул, убедившись, что никто не пытается нас остановить. Правила этикета взглядов были не менее изощренными, чем орнаменты мозаики. Эти правила как нельзя лучше подходили двоим странного вида евнухам, пытавшимся добраться до нужного места в незнакомом им дворце.

Мы остановились возле двери бань, частично скрытой за колоннами и плющом, который создавал естественный зеленый занавес. Незаметно для себя я принял ту же позу, что и остальные евнухи, выпрямив спину и сомкнув руки перед собой. Мои глаза странствовали по двору в поисках Дженни.

И я ее увидел! Правда, поначалу я не узнал сестру, но что-то заставило меня задержать на ней взгляд. Возле фонтана, спиной к нему, в вальяжной позе сидела наложница. Служанка массировала ей ноги. В последней я и узнал Дженнифер.

Время наложило свой отпечаток на ее облик. Правда, мой глаз и сейчас улавливал следы былой красоты, но волосы Дженни успела тронуть седина, лицо вытянулось и покрылось морщинами, а под глазами появились мешки. Сами глаза глядели устало. Какая странная ирония судьбы: на лице юной наложницы, которой Дженни массировала ноги, застыло хорошо знакомое мне выражение презрения, смешанного с тщеславием. Естественно, наложница глядела на служанку свысока. Будучи мальчишкой, я то же самое выражение видел на лице сестры. Я не испытал запоздалого злорадства, но невольно подумал о возмездии.

Вероятно, Дженни почувствовала, что на нее смотрят, и подняла голову. Она недоуменно наморщила брови. Неужели спустя столько лет она меня узнала? Конечно же нет. Я стоял слишком далеко от фонтана, и к тому же на мне была одежда евнуха. Тот кувшин с водой предназначался для нее. Возможно, она недоумевала, почему за водой ушли одни евнухи, а из двери бань вышли другие.

Все с тем же недоуменным выражением лица Дженни встала, поклонилась наложнице, которой массировала ноги, и пошла в нашу сторону. Я встал за спиной Холдена. Дженни нагнулась, чтобы не задеть гирлянду плюща, и остановилась в полуметре от нас.

Она ничего не сказала. Разговоры во дворе были запрещены. Впрочем, слова и не требовались. Выглянув из-за плеча Холдена, я рискнул посмотреть на Дженни. Ее глаза переместились с Холдена на дверь бань, и в них я уловил молчаливый вопрос: «Где моя вода?» Послать евнуха за водой – вот и вся ничтожная власть, которая у нее здесь была. Но я узнал властный взгляд прежней Дженни, хотя, конечно, он уже не имел такой силы и был скорее тенью властности времен ее девичества.

Между тем Холден в ответ на сердитый взгляд Дженни склонил голову и собрался было отступить в комнату, из которой мы вышли. Я молил Бога, чтобы в голове Холдена появилась та же мысль, что пришла на ум мне: нужно каким-то образом сделать так, чтобы Дженни вошла внутрь. Тогда мы сможем беспрепятственно покинуть этот проклятый дворец. К счастью, Бог услышал мои мольбы. Холден развел руками, показывая, что некое обстоятельство помешало нам выполнить ее просьбу. Затем он указал на дверь бань, давая понять, что ему требуется помощь. Но Дженни была вовсе не готова подыграть ему. Она присматривалась к его одежде и, вместо того чтобы последовать за ним внутрь, подняла палец, затем согнула и направила на грудь Холдена. На то место, где алело пятно крови.

Глаза Дженни округлились. Я снова выглянул из-за спины Холдена. Теперь моя сестра не только смотрела на пятно крови, но и приглядывалась к лицу моего спутника, распознав в нем чужака.

Ее рот открылся от удивления. Дженни попятилась назад. Шаг, еще шаг, пока она не уперлась спиной в колонну. Соприкосновение с холодным мрамором вывело ее из ступора. Дженни открыла рот, собираясь нарушить священное правило молчания и позвать на помощь. Я быстро вышел из-за спины Холдена и прошептал:

– Дженни, это я. Это Хэйтем, твой брат.

Произнеся эти слова, я с беспокойством посмотрел на двор. Там ничего не изменилось. Наложницы, служанки и евнухи даже не подозревали, что́ сейчас происходит возле одной из колонн. Затем я снова взглянул на Дженни. Ее глаза раскрылись еще шире, и в них блестели слезы. Годы стремительно понеслись в обратную сторону. Дженни узнала меня.

– Хэйтем, ты пришел за мной, – прошептала она.

– Да, Дженни, – шепотом ответил я, испытывая смешанные чувства, одним из которых было чувство вины.

– Я знала, что ты придешь. Знала, что это случится.

Дженни не замечала, что говорит все громче. Я снова оглядел двор. Дженни подошла ко мне, взяла за руки и, не обращая внимания на Холдена, умоляюще произнесла:

– Скажи мне, что он мертв! Скажи, что ты его убил!

Я понимал: нужно напомнить Дженни, где мы находимся. И в то же время мне было любопытно, кого она имела в виду.

– Ты о ком? Кто должен быть мертв? – прошептал я.

– Берч, – ответила она.

На этот раз ее голос прозвучал пугающе громко. За спиной Дженни я увидел одну из наложниц. Скорее всего, она направлялась в баню. Наложница шла, погруженная в свои мысли. Услышав голос Дженни, она вскинула голову. Недавняя безмятежность сменилась паникой. Полуобернувшись, наложница произнесла слово, которое мы больше всего боялись услышать:

– Стража!

5

Первый стражник, подбежавший к нам, даже не понял, что произошло. Я ударил его клинком в живот. Мой удар оказался быстрее течения его мыслей. Потом, ощутив боль, стражник выпучил глаза и выплюнул несколько сгустков крови, попавших мне на лицо. Кряхтя от натуги, я подхватил бьющегося в предсмертных судорогах евнуха и ударил им второго стражника. Оба покатились по черно-белым плитам двора. Подоспели другие. Сражение продолжалось. Краешком глаза я вовремя заметил блеск лезвия и увернулся. Я сломал нападавшему правую руку, после чего вонзил клинок в голову моему противнику. А ко мне уже подбирался четвертый евнух. Я присел, развернулся и ударил его по ногам, затем вскочил сам и что есть силы наступил ему на голову – череп громко треснул.

Неподалеку от меня Холден уложил троих евнухов. Остальные, оценив наши боевые качества, стали осторожнее. Похоже, они решили окружить нас. Мы же, укрывшись за колоннами, тревожно переглядывались, прикидывая в уме, сумеем ли живыми добраться до люка.

Умные ребята. Двое двинулись к нам. Мы с Холденом встали плечом к плечу, готовясь отразить их атаку. Вторая пара решила обойти нас с правого фланга. На какой-то момент нам с Джимом стало не по себе. Мы изменили позу, встав спиной к спине, и начали оттеснять стражников обратно во двор. Они отступили, но тут же приготовились к новой атаке. Двигались они медленно, дюйм за дюймом, снова пытаясь взять нас в кольцо.

Дженни остановилась возле двери бань.

– Хэйтем! – крикнула она со страхом в голосе. – Нужно уходить.

Что бы они сделали с ней, узнав, ради кого была затеяна эта бойня? И каким было бы ее наказание? Даже думать об этом мне было страшно.

– Сэр, вам двоим нужно убираться отсюда, – бросил мне через плечо Холден.

– Без тебя мы не уйдем!

Евнухи предприняли новую атаку. Сражение продолжалось. Еще один евнух со стоном упал, корчась в предсмертных судорогах. Даже перед смертью, даже с лезвием, вонзенным им в живот, эти люди не кричали. За спиной нападавших на нас я разглядел других евнухов, сбегавшихся во внутренний двор, словно тараканы.

– Сэр, уходите! – настаивал Холден. – Я задержу их, а потом вас догоню.

– Не валяй дурака, Холден! – рявкнул я, рассердившись на его щедрое предложение. – Ты не сможешь их задержать. Они окружат тебя со всех сторон и изрубят на куски.

– Сэр, я бывал в местах пожарче этого, – проворчал Джим, продолжая неутомимо махать мечом.

Он и сам не верил в то, что говорил.

– С твоего позволения, я останусь, – возразил я, парируя удар очередного евнуха.

Здесь мне даже не понадобился клинок. Я ударил нападавшего по лицу, и он закувыркался, откатываясь назад.

– Уходите! – снова закричал Холден.

– Нет. Если умирать, то вместе! – возразил я.

Однако Холден решил, что время учтивостей кончилось.

– Слушай, приятель, либо вы немедленно уберетесь, либо мы тут все подохнем. Устраивает такая перспектива? – спросил он.

Дженни вцепилась в мою руку и потянула меня к открытой двери. Слева к нам приближалось еще несколько евнухов. Однако я продолжал колебаться. И тогда Холден, тряхнув головой, закричал:

– Простите, сэр, но иначе вас не сдвинешь!

Раньше, чем я успел что-то предпринять, он втолкнул нас с Дженни внутрь и захлопнул дверь.

Я оказался на полу, в гнетущей тишине, пытаясь осознать случившееся. Из-за двери доносились звуки сражения. Битва была на удивление тихой, словно евнухи боялись нарушить привычную им тишину. Потом в дверь начали барабанить. Послышался крик. Это кричал Холден. Я вскочил на ноги и уже был готов вернуться во двор, как вдруг Дженни впилась мне в руку.

– Хэйтем, сейчас ты ему ничем не поможешь, – тихо сказала она.

– Ублюдки! – услышал я крик Холдена. – Бесполые ублюдки!

Последний раз взглянув на дверь, я задвинул тяжелый засов. Дженни тащила меня к люку.

– Это все, на что вы способны? – слышалось со двора.

Мы спускались вниз. Голос Холдена звучал все тише.

– Ну давайте, суньтесь ко мне с вашими обрубками между ног. Я погляжу, как вы справитесь с одним из солдат его величества…

Последнее, что мы услышали, спускаясь в туннель, был пронзительный крик Холдена.

21 сентября 1757 г

1

Я надеялся, что никогда не стану убивать своих противников с удовольствием. Но для коптского монаха, что стоял в карауле у стены монастыря Абу-Гербе на горе Гебель-Этер, я сделал исключение. Должен признаться: его я убивал, испытывая наслаждение.

Он рухнул на пыльную землю возле ограды. Его грудь судорожно вздымалась. Из его рта вырывалось неровное дыхание. Священник умирал. В воздухе кружил канюк, предвкушающий пир. Я посмотрел туда, где на фоне темного горизонта поднимались шпили и арки монастыря, выстроенного из песчаника. Из окна лился теплый свет – свет жизни.

Умирающий монах корчился, захлебываясь собственной кровью. Я было подумал, не добить ли его. И тут же отказался от этой мысли. Зачем проявлять к нему милосердие? И хотя он умирал медленно, испытывая неимоверную боль, его страдания не шли ни в какое сравнение с муками тех несчастных душ, что были узниками монастыря.

Одна из таких душ, крайне дорогая мне, мучилась там в эти минуты.

На дамасском базаре я узнал, что Холдена не убили, а захватили в плен и перевезли в Египет, в коптский монастырь на горе Абу-Гербе, где мужчин превращали в евнухов. Туда я и поспешил, моля Бога, чтобы только не опоздать. Однако в глубине сердца я знал, что опоздаю. Так оно и случилось.

Осмотрев стену, я убедился, что ее основание уходит глубоко в землю, чтобы ночные хищники не смогли сделать подкоп и проникнуть внутрь. На монастырском дворе имелась обширная песчаная яма. Там новоиспеченных евнухов закапывали в песок по самую шею и держали в таком состоянии десять дней. Естественно, монастырским властям было невыгодно позволять гиенам и прочим четвероногим обгрызать лица беспомощных людей. Совсем невыгодно. Если кому-то из жертв кастрации и было суждено умереть, то только от жгучего солнца или от ран, полученных во время страшной процедуры.

Убедившись, что священник мертв, я перебрался через стену. Единственным освещением мне служил тонкий серп луны, однако и его тусклого света хватало, чтобы увидеть на песке темные пятна запекшейся крови. Сколько же их было – этих несчастных, познавших жесточайшее издевательство над человеческой плотью? Мои размышления прервал тихий стон. Я вгляделся в неровные края песочной ямы. Голос я узнал безошибочно: он принадлежал рядовому Джеймсу Холдену.

– Джим! – шепотом позвал я.

Через мгновение я уже сидел на корточках возле его головы, торчавшей из песка. Ночи в этих местах были холодными, зато днем солнце палило немилосердно. Я не знал, сколько дней Холден провел в яме. Но по-видимому, достаточно, чтобы сделаться похожим на головешку. Казалось, солнце выжгло всю кожу на его лице. Его потрескавшиеся губы и веки кровоточили. Щеки и лоб шелушились. У меня с собой была кожаная фляжка, которую я открыл и поднес к губам узника.

– Холден, ты слышишь меня?

Голова дернулась. Глаза открылись, устремившись на меня. Они были полны боли, но чувствовалось, Холден меня узнал. На его растрескавшихся, окаменевших губах появилось подобие улыбки.

Это состояние длилось несколько секунд и сменилось судорогами. Либо Холденом овладело неистовое и неисполнимое желание самостоятельно выбраться из песка, либо у него начался припадок. Его голова раскачивалась из стороны в сторону, рот был открыт. Я подался вперед, зажал его голову в ладонях, чтобы он ненароком не навредил себе.

– Холден… – шептал я. – Холден, прекрати! Прошу тебя.

– Сэр, вытащите меня отсюда, – прохрипел он. В его глазах блестели слезы. – Вытащите меня.

– Холден…

– Вытащите меня отсюда, – повторял он. – Сэр, прошу вас, вытащите меня отсюда. Сделайте это сейчас…

И вновь его голова болезненно задергалась. И вновь я как мог стал успокаивать его, стараясь не допустить истерики. Сколько времени есть у меня, прежде чем монахи сменят караул? Я дал Холдену сделать еще несколько глотков воды, потом достал из мешка лопатку и начал откапывать тело товарища. Я разговаривал с Холденом, удерживая его внимание. Вскоре я освободил ему плечи и грудь.

– Холден, я очень виноват перед тобой. Прости меня, дружище. Я не должен был бросать тебя.

– Я сам говорил, чтобы вы уходили, сэр, – возразил он, с трудом выговаривая слова. – Если помните, я даже толкнул вас внутрь…

Чем дальше я копал, тем чернее становился песок, пропитавшийся кровью.

– Боже милосердный, что они сделали с тобой?

Впрочем, я и так знал ответ. Через пару минут я получил подтверждение. Я откопал Холдена до пояса и увидел повязки. Они были черными и задубевшими от крови.

– Сэр, вы там, пожалуйста, поосторожнее, – совсем тихо прошептал он, морщась и кусая губы от невыносимой боли.

В конце концов он потерял сознание, что помогло мне поскорее вытащить его из этого проклятого места. У подножия горы нас ожидали две лошади.

2

Устроив Холдена поудобнее, я снова посмотрел в сторону монастыря. Проверил механизм скрытого клинка, затем прицепил к поясу меч. Я зарядил два пистолета, засунув их за пояс, после чего зарядил пару мушкетов. Я зажег свечку и факел. Со всем своим арсеналом я поднялся по склону горы. Там я зажег второй и третий факелы. Выгнав лошадей из монастырской конюшни, я бросил туда первый факел, с наслаждением слушая треск мгновенно вспыхнувшего сена. Второй факел я швырнул внутрь монастырской церкви. Удостоверившись, что конюшня и церковь уже охвачены огнем, я трусцой побежал к зданию, где находились монашеские кельи, успев зажечь еще два факела. Подбежав с задней стороны, я разбил окна и швырнул факелы внутрь, после чего вернулся к входу, прислонил мушкеты к дереву и притаился.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как из дверей выскочил первый монах. Я застрелил его из мушкета, сразу же схватившись за второй. Им я уложил еще одного монаха. Вскоре я разрядил и оба пистолета, убив еще двоих. После этого я подбежал к двери и стал рубить монахов мечом. Вокруг меня росла груда мертвых тел. Я уложил десятерых; возможно, даже больше. Мои руки стали липкими от крови. Чужая кровь стекала у меня по лицу. Здание вовсю полыхало. Кто-то умирал в муках. У меня не было ни времени, ни желания их добивать. Выбор обитателей монастыря был невелик: либо заживо сгореть, либо выскочить наружу и пасть от моего меча. Некоторые решили прорваться с боем. Мечи их не спасли: я без труда парировал неумелые монашеские удары. Изнутри слышались вопли сгорающих заживо. Возможно, кому-то и удалось бежать. Я не был настроен их преследовать. Достаточно того, что с большинством насельников этого змеиного гнезда я расправился. Изнутри уже вовсю тянуло горелым человеческим мясом. Переступая через тела мертвых и умирающих, я ушел. К этому времени монастырь за моей спиной превратился в громадный пылающий факел.

25 сентября 1757 г

На ночлег мы остановились в небольшом коттедже. Единственная свеча освещала стол с остатками ужина. Рядом спал Холден. Его мучил жар. Я то и дело вставал, меняя мокрые тряпки у него на лбу. Они быстро высыхали, забирая на себя лишь небольшую часть его жара. При таком его состоянии нечего было и думать пускаться в путь. Надо было дождаться, пока жар спадет.

– Отец был ассасином, – сказала Дженни, когда я снова сел и мы продолжили разговор.

Наш первый обстоятельный диалог после ее спасения из гарема наместника. Поначалу мы были по горло заняты поисками Холдена, затем – спешным бегством из Египта. Нигде мы не задерживались дольше чем на один день. Поиски ночлега тоже были делом непростым.

– Я знаю, – ответил я сестре.

– Знаешь? Откуда?

– Я выяснил правду давным-давно. Я понял, что именно это ты имела в виду тогда, много лет назад. Помнишь, ты называла меня сопляком…

Дженни поджала губы и заерзала на стуле. Это воспоминание было не из приятных.

– …и говорила, что я – наследник по мужской линии и что рано или поздно пойду по стопам отца. Помнишь?

– Помню…

– Так вот, скорее поздно, чем рано, я узнал, какой путь меня ожидал.

– Но если ты об этом знал, почему Берч до сих пор жив?

– С чего бы ему умирать?

– Он тамплиер.

– Как и я.

Глаза Дженни затуманила ярость.

– Что?! Ты… ты тамплиер? Но ведь это идет вразрез со всем, чему отец…

– Успокойся, – резонно посоветовал я сестре. – Да, я тамплиер, и нет, мои убеждения ни в чем не расходятся с тем, во что верил наш отец. Я много думал, сравнивал позиции обоих орденов и нашел больше сходств, чем различий. И тогда я задался вопросом: возможно ли, учитывая мое происхождение и положение в ордене тамплиеров… не самое завидное… Так вот, я думал о возможности некоего объединения ассасинов и тамплиеров…

Я умолк, вдруг поняв, что Дженни выпила больше, чем следовало. Это придало ее лицу сентиментально-слезливое выражение. Потом она недовольно фыркнула и спросила:

– А что с ним? С моим бывшим женихом, властелином моего сердца, удалым и обаятельным Реджинальдом Берчем? Умоляю, расскажи мне про него.

– Реджинальд теперь Великий магистр ордена тамплиеров и мой наставник. После нападения на наш дом он взял меня под свое крыло и заботливо пестовал год за годом.

На лице Дженни появилась самая язвительная и горькая усмешка из тех, какие мне доводилось видеть.

– Ну разве ты не счастливчик, Хэйтем? Пока тебя заботливо пестовали и учили тамплиерским премудростям, обо мне тоже заботились… турецкие работорговцы.

Мне показалось, что Дженни видит меня насквозь и знает, чему все эти годы я отдавал предпочтение. Я опустил глаза, потом взглянул на спящего Холдена. Все пространство комнаты словно заполнилось моими неудачами.

– Я сожалею, что так вышло, – пробормотал я, адресуя свои слова и Дженни, и спящему Холдену. – Я очень, очень сожалею.

– Не стоит. Мне тоже повезло. Меня берегли для продажи оттоманскому двору, а потому никто не покушался на мою честь. Да и во дворце Топкапы со мной обращались вполне сносно. – Дженни отвернулась. – Все могло быть гораздо хуже. В конце концов, мне не привыкать.

– Что ты имеешь в виду?

– Мне думается, ты боготворил отца. Хэйтем, я права? Возможно, и сейчас еще продолжаешь боготворить. Он был твоим солнцем и луной. «Мой отец – мой король». А вот я его не боготворила. Нет, Хэйтем, я ненавидела нашего отца. Все эти разговоры о свободе духа и разума не распространялись на меня – его единственную дочь. Никаких уроков боевых искусств для Дженни. Это тебе он говорил: «Думай не так, как все». Мне же говорилось другое: «Будь послушной девочкой и соглашайся на брак с Реджинальдом Берчем». Мне красочно расписывались достоинства и добродетели моего будущего мужа. Наверное, турецкий султан обращался со мной лучше, чем Реджинальд, если бы я вышла за него. Помнишь, однажды я тебе сказала, что судьбы каждого из нас предопределены заранее? Только в одном я ошибалась. Вряд ли мы с тобой могли предположить, как повернется жизнь каждого из нас. Но во всем остальном, Хэйтем, я была совершенно права. Ты родился, чтобы убивать, и это стало твоим ремеслом. Я же родилась, чтобы служить мужчинам, и это тоже стало моим ремеслом. Однако мои дни служения мужчинам окончились. А твои?

Дженни поднесла к губам недопитый бокал и, посмеиваясь, сделала несколько глотков. Я вдруг подумал о том, сколько ужасающих воспоминаний позволяет заглушить вино.

– Это ведь твои друзья-тамплиеры напали тогда на наш дом, – сказала Дженни, допив все, что оставалось в бокале. – Я полностью в этом уверена.

– Ты же не видела на их пальцах колец ордена.

– Не видела, но что с того? Они вполне могли на время снять кольца.

– Ты ошибаешься, Дженни. Они не были тамплиерами. Я потом несколько раз сталкивался с этими людьми. Они были наемниками.

«Да, наемниками, – подумал я. – Наемниками, служившими Эдварду Брэддоку, который в те времена был близок к Реджинальду…»

– Мне говорили, что у отца хранилось нечто очень нужное им, – сказал я, наклоняясь вперед. – Ты знаешь, что это было?

– Конечно знаю. Я видела эту вещь в карете, куда меня затолкали.

– Что за вещь?

– Книга.

И вновь я испытал странное оцепенение.

– Как она выглядела?

– Коричневый кожаный переплет с эмблемой ассасинов.

– Скажи, а если бы ты увидела ее снова, ты бы узнала эту книгу?

– Наверное, – пожав плечами, ответила Дженни.

Я повернулся в сторону Холдена. Весь его торс блестел от капелек пота.

– Как только у него спадет жар, мы отправимся в путь.

– Куда?

– Во Францию.

8 октября 1757 г

1

Утро выдалось холодным, зато ясным. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны деревьев, наполняя дорогу и подлесок узором из золотистых пятен.

Мы ехали цепью. Я возглавлял нашу маленькую процессию. За мной ехала Дженни, давно расставшаяся с нарядом гаремной служанки. Сейчас на ней был плащ, полы которого закрывали лошадиные бока. Плащ имел большой, глубокий капюшон, скрывавший длинные седеющие волосы. Дженни выглядывала из-под капюшона, словно из пещеры. Ее лицо было серьезным и сосредоточенным.

Последним в нашей цепи ехал Холден. Как и я, он носил сюртук, застегнутый на все пуговицы, шарф и шляпу-треуголку. В седле он сидел чуть ссутулившись. Лицо Джима было бледным, с землистым оттенком, и… встревоженным.

С тех пор как оправился после лихорадки, он произнес всего несколько слов. Иногда, на краткий миг, в нем просыпался прежний Холден: знакомая улыбка, меткая фраза, характеризующая его «лондонскую мудрость». Но затем Джим опять замыкался, уходя в себя. Во время плавания по Средиземному морю он держался особенно замкнуто, сидя в отдалении от нас и предаваясь своим явно невеселым раздумьям. Во Франции мы сменили одежду, купили лошадей и отправились в хорошо знакомый мне замок. И в седле Холден не стал разговорчивее. Полагаю, боли все еще мучили его. При ходьбе он морщился. То же самое я несколько раз замечал и когда он садился на лошадь. Особенно тяжело ему было, когда мы ехали по пересеченной местности. Телесные и душевные муки, которые он перенес… мне и сейчас было страшно о них думать.

Когда до замка оставался час пути, мы сделали привал. Я прицепил к поясу меч, потом зарядил пистолет и сунул за пояс. Холден сделал то же самое.

– Джим, ты уверен, что сможешь сражаться? – спросил его я.

Он укоризненно посмотрел на меня. Под глазами у него появились мешки и темные круги.

– Прошу прощения, сэр. Но мне отрезали член и яйца, а никак не мою находчивость.

– И ты меня прости, Холден. Я спрашивал тебя без всякой задней мысли. Ты ответил, и твой ответ меня вполне удовлетворяет.

– А вы думаете, сэр, что нам придется сражаться? – спросил он.

И снова я увидел, как он поморщился, прикрепляя меч.

– Сам не знаю, – честно ответил я. – Тут можно всего ожидать.

На подъезде к замку я увидел первого дозорного. Он встал перед моей лошадью, поглядывая на меня из-под широкополой шляпы. Я помнил этого человека. Он встречал меня и тогда, почти четыре года назад.

– Так это вы, мастер Кенуэй?

– Да, и со мной еще двое.

Я внимательно наблюдал за дозорным. С меня его взгляд переместился на Дженни, а затем на Холдена. Как он ни пытался это скрыть, его глаза поведали все, что мне требовалось узнать.

Дозорный поднес пальцы к губам, но я успел спрыгнуть с лошади, обхватить его голову и вонзить скрытый клинок ему в глаз (и дальше – в мозг) прежде, чем он успел свистнуть. Чтобы он ненароком не закричал, я полоснул ему лезвием по горлу.

2

Я опустил мертвое тело дозорного на землю. Располосованное горло, из которого хлестала кровь, смотрелось вторым ртом, открытым в страшной улыбке. Я оглянулся на своих спутников. Дженни хмуро посматривала на меня. Холден выпрямился в седле. Меч он держал опущенным.

– Быть может, ты объяснишь нам, как все это понимать? – спросила Дженни.

– Он собирался засвистеть, – ответил я, вглядываясь в лес. – Когда я был здесь в прошлый раз, он не свистел.

– И что такого? Может, у них изменился порядок оповещения.

– Нет, Дженни, – покачал головой я. – Они знают о нашем приезде. Они нас ждали. Свист дозорного предупредил бы остальных. Нас бы перебили еще на подступах к замку, не дав пересечь лужайку.

– Откуда ты знаешь? – спросила она.

– Я ничего не знаю, – ответил я резче, чем следовало.

Тело дозорного в последний раз вздрогнуло под моей рукой. Он затих, теперь уже окончательно.

– У меня есть подозрения. – Я вытер запачканные кровью руки о траву и выпрямился. – Много лет я терзался подозрениями, игнорируя очевидное. Книгу, которую ты видела той ночью в карете, я потом видел у Реджинальда. Если я не ошибаюсь, мы найдем ее в замке. Это он устроил нападение на наш дом. Он повинен в смерти отца.

– Я именно об этом тебе и говорила, – ухмыльнулась Дженни.

– Прежде я отказывался в это верить. А теперь я знаю. Куски головоломки начали складываться в целостную картину… Помню, в детстве, незадолго до нападения, я повстречал Реджинальда у буфетной. Готов биться об заклад: он искал книгу. Потому-то он и сблизился с нашей семьей. И твоей руки, Дженни, он просил только потому, что хотел заполучить манускрипт.

– Мне это все разъяснять не нужно. Я пыталась предупредить тебя в ночь нападения, что Берч – предатель.

– Знаю, – коротко ответил я и на секунду задумался. – А отец знал, что Реджинальд – тамплиер?

– Поначалу нет. Когда я догадалась, я ему сказала.

– Так вот почему между ними произошла ссора, – сказал я, вспомнив еще один эпизод из своего детства.

– Отец и Реджинальд ссорились? – удивилась Дженни. – Когда?

– Незадолго до нападения. Я случайно услышал. Потом отец нанял двоих охранников. Наверняка ассасинов. Реджинальд мне тогда сказал, что предупредил отца.

– Очередная ложь…

Я посмотрел на сестру и почувствовал легкую дрожь. Да, очередная ложь. Все мое детство строилось на вранье взрослых и было пронизано им.

– Дигвид был пособником Реджинальда, – сказал я. – Наверняка это Дигвид сообщил ему, где хранится книга…

Неожиданное воспоминание заставило меня вздрогнуть.

– Что такое? – встревожилась сестра.

– Я играл в солдатики в коридорчике перед буфетной, когда ко мне подошел Реджинальд и спросил об отцовском мече. И я рассказал ему о тайнике.

– В бильярдной?

Я кивнул.

– Они же почти сразу сунулись в бильярдную. Помнишь?

Я снова кивнул.

– Они знали, что в буфетной книги нет. Дигвид предупредил их, что отец перепрятал книгу. Вот они и полезли в бильярдную.

– Ты и сейчас будешь утверждать, что они не были тамплиерами?

– Я не совсем понимаю твой вопрос.

– Помнится, в Сирии ты мне говорил, что люди, напавшие на наш дом, не были тамплиерами, – язвительно улыбаясь, произнесла Дженни. – Конечно, они никак не могли быть твоими любимыми тамплиерами.

Я лишь покачал головой:

– Я и сейчас могу повторить: они были не тамплиерами, а наемниками Брэддока. Реджинальд не просто так собирался воспитать меня тамплиером… – Меня осенила внезапная догадка. – Возможно, и это тоже было связано с семейным наследием. Вовлекать тамплиеров в свои делишки Реджинальд не стал. Это было слишком рискованно. Я мог узнать правду. Я мог бы поспеть раньше. Ведь я почти добрался до Дигвида. Я едва не расправился с ним еще в Шварцвальде. Но потом… – Мне вспомнилась уединенная хижина в лесу. – Реджинальд убил Дигвида, чтобы тот случайно не проболтался. Они всегда на шаг опережали нас. И сейчас опережают.

Я махнул в направлении замка.

– Так что мы будем делать, сэр? – спросил Холден.

– То же, что сделали они, когда атаковали наш дом на площади Королевы Анны. Мы дождемся темноты. А потом проникнем в замок и всех убьем.

9 октября 1757 г

1

Эта запись датирована девятым октября. Я весьма оптимистично вывел ее, окончив записывать предыдущие события и полагая, что назавтра по горячим следам расскажу о нашей попытке штурма замка. В действительности эти строки я пишу несколько месяцев спустя после октябрьских событий, и теперь, чтобы в точности воссоздать случившееся, мне необходимо совершить мысленное путешествие назад…

2

Со сколькими противниками нам придется иметь дело? Когда я был здесь в прошлый раз, гвардия Реджинальда состояла из шестерых. Увеличит ли он ее число, зная о моем возможном появлении? Скорее всего, да. Минимум вдвое.

Значит, дюжина плюс Джон Харрисон, если он сейчас в замке. И естественно, сам Реджинальд. Ему стукнуло пятьдесят два. Навыки у него уже не те, что прежде. И тем не менее недооценивать Берча очень опасно.

Мы выжидали. Наконец наши противники сделали то, на что мы и рассчитывали: отправили троих на поиски исчезнувшего дозорного. Все трое были с факелами и держали наготове мечи. Мы видели, как они идут по лужайке. Отсветы факелов плясали на их мрачных лицах.

Выйдя из сумрака, они будто растворились среди деревьев. Время от времени мы видели проблески их факелов. У ворот они стали выкрикивать имя дозорного. Не получив ответа, отряд двинулся за пределы невысокой ограды.

Тело убитого лежало там, где я его оставил. Мы втроем заняли свои позиции. Дженни, вооруженная ножом, отступила немного назад, подальше от основного места действия. Мы с Холденом выбрали себе по дереву и взобрались на них, чтобы следить за поисковым отрядом. Я заметил, что Джиму трудновато карабкаться по ветвям. Вскоре отряд наткнулся на труп их товарища. Мы с Холденом замерли. Расстояние позволяло нам не только видеть наших противников, но и слышать их разговоры.

– Сэр, он мертв, – сказал один из них.

Старшина склонился над телом:

– Его убили несколько часов назад.

Я издал птичий крик – условный сигнал для Дженни. И сейчас же вечернюю тишину прорезал ее вопль, звавший на помощь.

Беспокойно кивнув, старшина повел своих людей на звук. Точнее, прямо на нас. Дерево, где замер Холден, находилось в нескольких метрах от моего. Хватит ли у бедняги сил на все, что мы задумали? Оставалось лишь надеяться, что хватит. Отряд приближался. Через несколько секунд я спрыгнул вниз.

Первым я разобрался со старшиной. Как и того дозорного, я убил его ударом клинка в глаз. Мой противник умер быстро и без мучений. Не поднимаясь во весь рост, я нанес косой удар снизу по второму участнику отряда, полоснув его по животу. Из дыры в мундире наружу вывалились окровавленные кишки. Этот тоже умер быстро, упав ничком в мягкий подлесок. Оглянувшись, я увидел, что меч Холдена прикончил и третьего. Джим поймал мой взгляд. Даже в темноте я видел мрачную радость, вспыхнувшую в его глазах.

– Ты замечательно кричала, – сказал я Дженни, когда мы с Холденом вернулись на прежнее место.

– Рада хоть чем-то помочь, – ответила она и тут же нахмурилась. – Только учти, Холден: когда мы проникнем внутрь, я не собираюсь прятаться в тени. – Дженни взмахнула ножом. – Я хочу сама прикончить Берча. Он погубил мою жизнь. Ну а за то, что он меня не убил в ту ночь, я проявлю некоторое милосердие. Я не трону его мужского достоинства и…

Дженни осеклась, вдруг вспомнив о Холдене, сидевшем неподалеку.

– Я… – начала она.

– Ничего страшного, мисс, – перебил ее Холден. Он поднял голову. Таким его лицо я видел впервые. – Попомните мое слово: прежде чем прикончить этого Берча, вам непременно захочется оттяпать ему и член, и яйца. Вы заставите этого ублюдка страдать.

3

Мы прошли вдоль ограды до ворот. Вид у одинокого караульного был взбудораженный. Возможно, его тревожило исчезновение поискового отряда. А может, солдатское чутье подсказывало: что-то здесь не так.

Однако ничто не спасло его от смерти. Вскоре мы прошли через калитку и оказались вблизи лужайки. Добравшись до фонтана, мы остановились и затаили дыхание. Из дверей замка нам навстречу вышли еще трое. Их сапоги громко стучали по камням дорожки. Все трое не менее громко ругались. Это был второй поисковый отряд, отправленный разыскивать сгинувший первый. Замок находился в полной боевой готовности, ожидая вторжения. Тихого проникновения не получится. Хорошо еще, что мы успели уменьшить число наших противников на…

Восемь человек. По моему сигналу мы с Холденом выскочили из-за чаши фонтана и бросились на второй отряд. Все трое были убиты раньше, чем сумели схватиться за мечи. Но теперь нас увидели. Изнутри раздался крик, а вслед за ним хлопнуло несколько мушкетных выстрелов. Стрелки промазали: пули попали не в нас, а в фонтан. Мы бросились к дверям. Я мигом взлетел на низкое крыльцо. Караульный, что находился там, попытался скрыться внутри.

Он оказался слишком медлительным. Я ударил его клинком в челюсть, не дав закрыть дверь. Инерция толчка повлекла меня вперед. Я успел широко распахнуть дверь и ворвался внутрь. Караульный повалился на пол. Из покалеченной челюсти струилась кровь. С лестничной площадки выстрелили из мушкета, но пуля прошла гораздо выше моей головы, ударившись в деревянную балку. Я пружинисто вскочил на ноги и понесся к лестнице. Стрелок, бормоча ругательства и явно досадуя на свой неудачный выстрел, швырнул мушкет на пол и схватился за меч.

Его глаза были полны ужаса, но во мне бурлила кровь. Сейчас я больше походил на зверя, чем на человека. Я целиком подчинялся инстинктам, словно выпорхнул из своего тела и издалека наблюдал, как оно сражается. Я перерезал неудачливому мушкетеру горло и толкнул его через перила вниз, в переднюю, куда вбежал еще один караульный. Снаружи в переднюю влетел Холден, а за ним Дженни. Я с криком спрыгнул вниз, мягко приземлившись на тело мушкетера. Появившемуся караульному пришлось туго. Пока он защищал спину, подоспевший Холден навсегда избавил его от необходимости защищаться.

Кивнув Холдену, я вернулся на лестницу, и, надо сказать, вовремя, поскольку на площадке появился кто-то еще. Этот кто-то был вооружен пистолетом. Пуля угодила в каменную балюстраду у меня за спиной. В меня стрелял не кто иной, как Джон Харрисон. Не дав ему выхватить кинжал, я дернул его за ткань ночной рубашки, толкнул на колени и занес над ним скрытый клинок.

– Выходит, ты знал? – прорычал я. – Ты пособничал убийству моего отца? Помогал калечить мою жизнь?

Он успел лишь наклонить голову в знак согласия. Я вонзил лезвие ему в затылок. Хрустнули шейные позвонки. Через мгновение Харрисон был мертв.

Я достал меч. Возле двери Реджинальда я остановился, оглядел коридор и лестницу, затем чуть отошел и приготовился было распахнуть дверь ударом ноги, когда вдруг сообразил, что она уже приоткрыта. Я нагнулся и толкнул дверь. Она со скрипом открылась внутрь.

Реджинальда я застал на середине комнаты и не в ночной рубашке. Он всегда был строгим приверженцем этикета. Не изменил он себе и в этот раз, одевшись для встречи своих убийц. И вдруг на стене мелькнула тень. За дверью кто-то прятался. Не дожидаясь, пока западня захлопнется, я мечом пробил дверь насквозь. Раздался вопль. Я вошел, дав двери закрыться вместе с телом последнего караульного, пригвожденного к ней моим мечом. Он недоуменно смотрел на острие меча, торчащего у него из груди. Его ноги скребли деревянный пол.

– Ну здравствуй, Хэйтем, – холодно поприветствовал меня Реджинальд.

4

– Это был последний из твоих людей?

Я тяжело дышал. За моей спиной умирающий продолжал скрести ногами по полу. По другую сторону двери стояли Холден и Дженни. Корчащийся в судорогах караульный преграждал им дорогу. Долго ждать им не пришлось. Из горла караульного вырвался хриплый кашель. Его тело сорвалось с меча и распласталось на полу. Холден и Дженни вбежали в комнату.

– Да, – мрачно кивнул Реджинальд. – Вы убили всех. Остался один я.

– А Моника и Лусио? Они в безопасности?

– В своих покоях дальше по коридору.

– Холден, будь добр, окажи мне услугу, – попросил я. – Загляни к Монике и Лусио и удостоверься, что с ними все в порядке. От этого будет зависеть порция боли, которой мы угостим мистера Берча.

– Да, сэр, – коротко ответил Холден.

Он деловито оттащил тело караульного и вышел, закрыв за собой дверь. Решимость, с какой он это делал, не укрылась от Реджинальда.

Его улыбка была долгой и печальной.

– Все, что я ни делал, было для блага ордена. Для блага человечества.

– Какие высокие идеалы… ценой жизни моего отца. Ты разрушил нашу семью. Неужели ты думал, что я никогда не узнаю правду?

Он грустно покачал головой:

– Дорогой мой мальчик, Великий магистр тамплиеров вынужден принимать трудные решения. Разве я не учил тебя этому? Я способствовал тому, чтобы тебя избрали магистром Американских колоний. Я знал, Хэйтем, что и тебе придется принимать аналогичные решения и верить в свою способность их принять. Решения принимаются во имя высшего блага. Во имя идеала, в который ты веришь. Надеюсь, ты не забыл эти азбучные истины. Ты спросил, думал ли я, что ты никогда не узнаешь правду. Представь себе, да. Ты упорен и находчив. Я учил тебя быть таким. Мне следовало учесть вероятность того, что однажды ты докопаешься до правды. Но я надеялся, что, когда это случится, твой взгляд на события прошлого будет более философским. – Его улыбка стала напряженной. – Принимая в расчет число убитых тобой за сегодняшний день, я полагаю, что ошибся.

– Да, Реджинальд, – сухо рассмеялся я. – Ты ошибся. Ты извратил все, во что я верил. И знаешь почему? Ты оплетал наши идеалы обманом и хитростью. Как мы можем пробуждать веру у других, когда наши сердца отравлены ложью?

Реджинальд с отвращением покачал головой:

– Давай, проповедуй мне эту наивную чепуху. Услышь я такое от тебя, когда ты был еще адептом, я бы не удивился. Но слышать это сейчас? Во время войны ты ради победы идешь на все. Важно не то, каким образом ты добиваешься триумфа, а то, как ты потом им распоряжаешься.

– Нет. Мы должны жить сообразно тому, что проповедуем. В противном случае все это лишь пустые разговоры.

– О, да в тебе, гляжу, заговорил ассасин, – сказал он, изгибая бровь.

– Я не стыжусь своих корней, – ответил я, пожимая плечами.

Я потратил годы на примирение своей ассасинской крови с тамплиерскими убеждениями, и мне это удалось.

Дженни, стоявшая неподалеку, дышала все шумнее, и ритм ее дыхания постоянно убыстрялся.

– Ах вот оно что, – поморщился Реджинальд. – Никак ты считаешь, что нашел золотую середину? – (Я промолчал.) – Или ты думаешь, что способен менять ход событий?

Вместо меня ему ответила Дженни:

– Нет, Реджинальд. Убить тебя – значит отомстить за то зло, которое ты причинил нашей семье.

Он повернулся к ней, словно впервые заметив ее присутствие.

– Как поживаешь, Дженни? – спросил Реджинальд, чуть приподняв подбородок, затем лицемерно добавил: – Смотрю, время не иссушило твоей красоты.

Дженни глухо зарычала. Краешком глаза я увидел ее руку с ножом, угрожающе протянутую вперед. Реджинальд сделал то же самое, но его рука была пуста.

– Разве жизнь наложницы не была для тебя наградой? – продолжал он. – Представляю, сколько всего интересного ты повидала. Столько разных людей, принадлежащих к разным культурам…

Реджинальд провоцировал Дженни, и сестра шла у него на поводу. Зарычав от гнева, порожденного многими годами вынужденной покорности, она бросилась на Берча с ножом.

– Дженни, остановись! – выкрикнул я, но было слишком поздно.

Реджинальд ждал ее выпада. Дженни сейчас делала именно то, на что он рассчитывал. Едва она приблизилась на достаточное расстояние, Реджинальд выхватил кинжал (вероятно, спрятанный с внутренней стороны пояса) и легко парировал ее удар. Дженни взвыла от негодования и боли, причиненной ей отдачей. В следующее мгновение Реджинальд вывернул ей запястье. Нож Дженни со стуком упал на пол. Реджинальд схватил ее за шею, приставив лезвие кинжала к горлу.

Глядя на меня через плечо Дженни, он подмигнул. Я напрягся, готовый прыгнуть на него, но Реджинальд еще плотнее прижал лезвие к горлу моей сестры. Она вцепилась в его руку обеими своими, пытаясь разомкнуть хватку.

– Ни-ни, – предупредил он.

Не убирая кинжала, Реджинальд чуть повернулся. Он подталкивал Дженни к двери. Поначалу он торжествовал, однако сестра не думала покоряться, и это начало его злить.

– Не дергайся, – процедил он сквозь зубы.

– Дженни, не перечь ему, – настаивал я, но сестра меня не слушала.

Она извивалась, пытаясь высвободиться из цепких пальцев Реджинальда. Волосы прилипли к ее вспотевшему лбу. Участь пленницы своего злейшего врага была настолько ей ненавистна, что она была готова скорее умереть, чем провести лишнюю минуту рядом с ним. Естественно, она порезалась об острое лезвие, на шее выступила кровь.

– Не дергайся, женщина! – выкрикнул Реджинальд, начинавший терять самообладание. – Ей-богу, ты что, хочешь здесь умереть?

– Лучше я умру и мой брат прикончит тебя, чем я позволю тебе сбежать, – прошипела Дженни, продолжая сопротивляться.

Глазами она указала мне на пол, туда, где лежало тело последнего караульного. Я разгадал маневр Дженни за секунду до того, как она его осуществила. Реджинальд споткнулся о вытянутую ногу трупа и потерял равновесие. Совсем ненадолго, но этого хватило, чтобы Дженни, кряхтя от натуги, толкнула Реджинальда спиной. Теперь он споткнулся о туловище убитого и, окончательно потеряв равновесие, шумно стукнулся спиной о дверь, из которой по-прежнему торчало лезвие моего меча.

Его рот раскрылся в немом крике, в котором слились боль и шок. Рука Реджинальда еще удерживала Дженни, но хватка быстро слабела. Дженни выскользнула, оставив его в пригвожденном состоянии. Реджинальд смотрел то на меня, то на свою грудь, откуда торчало острие моего меча. Его лицо исказила гримаса боли. Зубы стали красными от крови. Поскольку лезвие было наклонено вниз, Реджинальд стал постепенно сползать с меча и вскоре оказался на полу рядом с последним караульным. Обеими руками он пытался зажать рану на груди, но кровь из раны уже залила пол, образовав лужицу.

Реджинальду удалось чуть повернуть голову и взглянуть на меня.

– Хэйтем, я старался делать то, что было правильным, – сдвинув брови, прохрипел он. – Ты ведь в состоянии это понять?

Я смотрел на него и горевал, но не по нему, а по детству, которого он меня лишил.

– Нет, – ответил я, наблюдая, как свет жизни уходит из его глаз.

Я надеялся, что мое бесстрастие он унесет с собой туда, где вскоре окажется.

– Мерзавец! – выкрикнула Дженни.

Она встала на четвереньки. Как и поза, ее речь больше напоминала звериное рычание.

– Радуйся, что я не оттяпала твои яйца!

Вряд ли он ее слышал. Этим словам суждено было остаться в нашем бренном мире, который Реджинальд Берч уже покинул. Он был мертв.

5

Из коридора донесся какой-то шум. Я перешагнул через тело Реджинальда и рванул дверь, готовясь встретить караульных, которым до поры до времени удавалось затаиться. Но я ошибся. Вместо них я увидел Монику и Лусио, шедших по коридору с узлами в руках. Холден вел их к лестнице. Вид у матери и сына был изможденный – сказались месяцы, проведенные в замке, где с ними явно обращались не как с гостями. Увидев тела убитых караульных, валявшиеся на лестнице и в передней, Моника сдавленно вскрикнула и зажала рот.

– Прошу прощения, – сказал я.

Я не сразу сообразил, что извиняюсь перед матерью и сыном. За что? За то, что ошеломил их своим появлением? За мертвые тела? За то, что долгих четыре года они пробыли узниками Реджинальда?

Лусио наградил меня взглядом, исполненным нескрываемой ненависти, затем отвернулся.

– Вам незачем извиняться, сэр, – ответила Моника на ломаном английском. – Спасибо вам, что мы наконец-то свободны.

– Если вы согласны подождать до утра, мы уедем все вместе. Холден, ты не возражаешь?

– Ничуть, сэр.

– Думаю, мы не станем дожидаться утра, – сказала Моника. – Соберем все необходимое и отправимся домой.

– И все же я прошу вас подождать, – сказал я, слыша, как устало звучит мой голос. – Несколько часов не сделают погоды. Утром мы уедем все вместе. По крайней мере, так будет безопаснее для вас.

– Нет, сэр.

Мать и сын поспешили к лестнице. Там Моника обернулась и сказала:

– Думаю, вы и так достаточно нам помогли. Мы знаем, где здесь конюшня. Если нам будет позволено взять съестные припасы с кухни, а затем выбрать себе лошадей…

– Разумеется. Можете брать все, что сочтете нужным. Но скажите… вам будет чем защищаться, если вы вдруг наткнетесь на бандитов?

Я подошел к итальянцам. Рядом с одним из убитых караульных валялся меч. Я поднял его и протянул Лусио.

– Возьми, Лусио, – сказал я. – Он понадобится тебе для охраны матери и самозащиты по пути домой.

Лусио схватил меч и посмотрел на меня. Мне показалось, что его взгляд потеплел.

А потом он вдруг вонзил меч прямо мне в сердце.

27 января 1758 г

Смерть… Я достаточно ее повидал и наверняка еще повидаю.

Много лет назад, когда в Шварцвальде я убивал посредника, то по ошибке ускорил его смерть неточным ударом в почку. Когда Лусио ударил меня мечом, который я вручил ему для защиты, он лишь по чистой случайности не задел ни одного жизненно важного органа. Его руку направлял не точный расчет, а яростная ненависть. То же самое было и с выпадом Дженни, выпустившей наружу многолетний гнев и мечты о возмездии. Поскольку я и сам всю жизнь только и занимался тем, что мстил, я не могу винить Лусио в его поступке. Однако он меня не убил, иначе я бы сейчас не водил пером по бумаге.

И тем не менее рана, нанесенная им, оказалась серьезной. Она вынудила меня до конца года проваляться в постели в бывшем логове Реджинальда. Я балансировал на грани жизни и смерти. Равным образом и сознание то возвращалось ко мне, то снова покидало. Рана воспалилась, отчего несколько недель я провел в лихорадке. Я был очень слаб, но во мне продолжал мерцать огонек духа, не желавший гаснуть.

Мы с Холденом поменялись ролями. Теперь уже он ухаживал за мной. Всякий раз, когда я приходил в сознание, обнаруживая себя среди измятых, насквозь промокших от пота простыней, Джим был рядом. Он оправлял постель, накладывал на мой пылающий лоб тряпки, смоченные холодной водой, и шептал слова утешения:

– Все хорошо, сэр. Все хорошо. Отдыхайте. Самое худшее уже позади.

Позади ли? Действительно ли я уже миновал самое худшее и опасное?

Однажды (я потерял счет времени и не знал, сколько дней провалялся в лихорадке), когда сознание в очередной раз прояснилось, я схватился за руку Холдена, кое-как сел на постели и, пристально глядя ему в глаза, спросил:

– Лусио… Моника. Что с ними?

Воображение рисовало мне жуткие сцены расправы, учиненной Холденом над итальянцами.

– Сэр, наверное, вы не помните, но тогда, прежде чем сознание вас покинуло, вы распорядились их пощадить. – Судя по лицу Холдена, мое распоряжение ему очень не нравилось. – Я их пощадил. Снабдил припасами на дорогу, подобрал лошадей.

– Хорошо… – прохрипел я, чувствуя, что снова проваливаюсь во тьму. – Нельзя винить…

– Трусость – вот как это называется, – проворчал Холден, когда я снова пришел в сознание и мы продолжили разговор. – Другого слова, сэр, не подберешь. Трусость. А теперь закройте глаза и отдыхайте…

Естественно, рядом была и Дженни. Даже в своем полубредовом состоянии я не мог не заметить перемены, произошедшей с ней. Похоже, она достигла внутреннего покоя. Несколько раз я видел ее сидящей на краешке моей кровати. Я слушал ее разговоры о грядущем возвращении в Лондон, в наш старый дом на площади Королевы Анны, где она собиралась «навести порядок».

Честно говоря, эта перспектива меня ужасала. Я боялся не за себя. Даже в моем нынешнем плачевном состоянии я искренне сочувствовал тем несчастным, кто все это время вел дела семьи Кенуэй. Что их ждет, когда они окажутся под началом моей сестры?

Рядом с кроватью, на столике, лежало тамплиерское кольцо Реджинальда. Я не надевал его и даже не притрагивался к нему. Сейчас я не ощущал себя ни тамплиером, ни ассасином. Я вообще не желал иметь ничего общего ни с одним из орденов.

И лишь спустя три месяца после коварного удара Лусио я смог встать с кровати.

Я набрал побольше воздуха в легкие. Холден обеими руками придерживал меня. Я отважился выпростать ноги из-под одеяла и опустить их вниз, на холодный пол. Подол ночной рубашки тоже скользнул вниз. Я встал. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз стоял на ногах. И сразу же рана в боку отозвалась болью. Я невольно коснулся ее рукой.

– Ваша рана, сэр, была сильно воспалена, – пояснил Холден. – Нам пришлось отрезать кусок кожи, поскольку она начала гнить.

Я поморщился.

– Куда вы желаете пойти, сэр? – спросил Холден, когда я медленно доковылял от кровати до двери.

Я чувствовал себя немощным, почти инвалидом, но был счастлив, что у меня есть такая заботливая нянька, как Холден. Вскоре ко мне вернутся силы. И тогда…

Вернуться к прежнему себе? Этот вопрос заставил меня задуматься…

– Знаешь, Холден, я бы не прочь постоять у окна, – сказал я.

Он помог мне добраться до окна. Я увидел знакомый пейзаж. Как-никак в этом французском особняке я провел немало лет. Стоя у окна, я понял, что в своей взрослой жизни, думая о доме, я почему-то всегда представлял себя стоящим у окна и смотрящим либо на сады за площадью Королевы Анны, либо на здешнюю лужайку и окрестные деревья. Оба этих места ассоциировались у меня с домом. Прежние ощущения сохранились и после того, как я узнал всю правду об отце и Реджинальде. Пожалуй, наш лондонский дом и этот замок стали даже значимее. Я воспринимал их как две половины моего детства и отрочества. Две половины человека, которым я стал.

– Спасибо, Холден, достаточно, – сказал я через некоторое время.

Он отвел меня обратно. Забравшись в кровать, я вдруг почувствовал… Противно признаваться даже себе, но я почувствовал, насколько я слаб и уязвим, если даже «путешествие» от кровати к окну и от окна к кровати так меня измотало.

И тем не менее мое выздоровление не заставило себя долго ждать. И одна мысль об этом вызывала улыбку на моем лице. Холден привычно хлопотал возле меня, намереваясь сменить воду в кувшине и убрать грязные тряпки. Его лицо приобрело мрачноватое, непроницаемое выражение.

– Рад снова видеть вас на ногах, сэр, – сказал он, поймав на себе мой взгляд.

– Этим я обязан твоим заботам, Холден.

– И заботам мисс Дженни, – напомнил он мне.

– Конечно.

– Одно время мы очень волновались за вас, сэр. Ваша жизнь буквально висела на волоске.

– Представляешь, как порой смеется судьба? Пройти войны, схватки с ассасинами и беспощадными евнухами и… едва не погибнуть от руки какого-то мальчишки, – усмехнулся я.

Холден кивнул и тоже сухо рассмеялся:

– Вы совершенно правы, сэр. Горькая ирония.

– Мы еще повоюем. Думаю, через неделю или дней десять я полностью окрепну, и мы отправимся в Америку, где я продолжу свою работу.

– Как скажете, сэр, – ответил Холден, сопроводив свой ответ кивком. – Пока это все?

– Да, разумеется. Прости, Холден, что был для тебя тяжким бременем все эти месяцы.

– Моим единственным желанием было увидеть вас выздоровевшим, сэр, – сказал он и ушел.

28 января 1758 г

Первым звуком, услышанным этим утром, был пронзительный крик Дженни. Войдя на кухню, она увидела Холдена болтающимся на бельевой веревке.

Когда она вбежала в мою комнату, я уже знал, что случилось. Холден оставил записку, но мне и так все было ясно. Он покончил с собой, потому что после зверства, причиненного ему коптскими монахами, жизнь потеряла для него всякий смысл. Причина была очень проста. Я не находил в ней ничего удивительного.

Со времени смерти моего отца я усвоил: оцепенение – надежный предвестник грядущей скорби. Чем более затуманенными, парализованными или отупевшими бывают чувства вначале, тем дольше и сильнее ты горюешь потом.

Часть IV

1774 г

Шестнадцать лет спустя

12 января 1774 г

1

Эти строки я пишу вечером. Сегодняшний день был наполнен событиями. Одно из них до сих пор занимает мой ум. Возможно ли…

Возможно ли, что у меня есть сын?

Точного ответа на этот вопрос у меня нет. Но есть некоторые предположения и… некое стойкое чувство. Оно цепляется за фалды моего сюртука с настырностью нищего.

Это не единственный груз, лежащий на моих плечах. Бывают дни, когда я буквально сгибаюсь под тяжестью воспоминаний, сомнений, сожалений и горя. В такие дни мне кажется, что призраки прошлого никогда не оставят меня в покое.

Похоронив Холдена, я отплыл в Новый Свет, а Дженни вернулась в Англию, в наш лондонский дом, где с тех пор и пребывает в ее славном стародевичестве. Естественно, она стала предметом нескончаемых сплетен и домыслов, касающихся ее многолетнего отсутствия. Не сомневаюсь, что они и сейчас продолжают задевать ее гордую душу. Мы переписываемся. Я был бы рад сказать, что пережитое сблизило нас, но зачем отрицать очевидное? Увы, мы с сестрой не стали ближе. Переписываемся мы лишь потому, что оба носим фамилию Кенуэй и ощущаем необходимость поддерживать отношения. Дженни больше не обзывается и не презирает меня; так что в этом смысле наши отношения действительно стали лучше. Однако наши письма скучны и поверхностны. Мы оба перенесли столько страданий, пережили столько потерь, что их хватило бы на десять жизней. Какие темы нам обсуждать в письмах? Таких тем нет. И потому мы ничего и не обсуждаем, описывая друг другу повседневные пустяки.

В свое время я оказался прав: я долго горевал по Холдену. Это был поистине великий человек. Таких я больше не встречал и вряд ли встречу. Природа щедро наделила его рассудительностью, силой и волевым характером, но этого ему было мало. Оскопив его, коптские монахи лишили его мужского достоинства в самом широком смысле слова. Он не смог жить в искалеченном теле. Он не был готов к такой жизни и потому, дождавшись моего выздоровления, свел с ней счеты.

Наверное, я всегда буду горевать по Холдену. И по предательству Реджинальда тоже. По тем отношениям, что некогда существовали между нами, и по тому, что моя жизнь долгие годы строилась на лжи и обмане. Я скорблю и буду скорбеть по самому себе. Рана в боку зарубцевалась, однако до сих пор напоминает о себе. Стоит сделать резкое движение, и я чувствую боль. И это – вопреки моему строгому отношению к телу, которому я не позволяю стариться. Но оно и не спрашивает моего позволения, подчиняясь законам, установленным не мной. В ушах и носу появились волоски, которые начинают торчать, если их вовремя не подрезать. Куда-то вдруг исчезла былая гибкость. И хотя мое положение в ордене выше и прочнее, чем когда-либо, телесно я уже не тот, что прежде. Вернувшись в Америку, я обзавелся участком земли в Виргинии, основал поместье и начал выращивать табак и пшеницу. Объезжая свои владения, я чувствую, как уходят мои силы. Мне все труднее садиться в седло и спрыгивать с лошади. Не «трудно», а труднее, поскольку силой, быстротой и проворством я и сейчас превосхожу тех, кто вдвое меня моложе. Никто из мужчин, работающих у меня в поместье, не сможет превзойти меня в силе. И тем не менее я уже не так силен, быстр и проворен, как когда-то. Возраст неумолимо берет свое.

В 1773 году Чарльз тоже вернулся в Америку и тоже стал землевладельцем, поселившись сравнительно недалеко от меня. За полдня с небольшим я вполне могу добраться до его фермы. Мы с ним переписывались и пришли к выводу, что нам необходимо встретиться, обсудить наши тамплиерские дела и наметить планы по упрочению позиций ордена в Американских колониях. В основном наши письма касались возрастающего духа бунтарства. Ветер продолжает разносить семена революции, и нам нужно подумать, как обратить это на пользу ордену. Среди колонистов постоянно растет недовольство нововведениями британского парламента: законом о гербовом сборе, законом о налогах, законом, освобождающим от уголовной ответственности, и, конечно же, законом о таможенных сборах. Уже много лет подряд люди задыхаются от налогового бремени. Английские власти выжимали и выжимают из них все, что можно, и в то же время у колонистов не было и нет никого, кто бы явился выразителем их взглядов и растущего недовольства.

В числе недовольных оказался мой давний знакомый Джордж Вашингтон, в молодости служивший под началом Брэддока, а ныне вышедший в отставку. За участие в войне против французов и индейцев он получил земельный надел. Однако с течением времени симпатии Вашингтона изменились. Когда-то этот офицер с горящими глазами вызывал у меня восхищение. В отличие от своего командира, он был способен к милосердию. (Во всяком случае, так мне казалось.) За прошедшие годы Джордж Вашингтон сделался ярым противником англичан, и его голос звучал громче всех. Ничего удивительного: интересы правительства его величества противоречили деловым интересам и амбициям самого Вашингтона. Он провел своих представителей в Виргинскую генеральную ассамблею и пытался добиться принятия закона, запрещающего импорт товаров из Англии. То, что закон был обречен на провал, лишь подогревало ненависть колонистов.

«Бостонское чаепитие», произошедшее всего месяц назад – в декабре прошлого года, – явилось кульминацией многих лет… нет, десятилетий… недовольства тех, кто привык считать себя американцами. Превратив Бостонскую гавань в громадную чашку чая, колонисты объявили Великобритании и всему миру, что более не готовы терпеть несправедливости британской системы правления. До полномасштабных выступлений оставались считаные месяцы. И потому с тем же энтузиазмом, какой я проявлял в отношении моих полей, написания писем Дженни и вставанию по утрам с постели – иными словами, с минимальным, – я назначил встречу своих соратников. Прохладное отношение ко всему этому не мешало мне сознавать: грядущая революция не должна застичь наш орден врасплох.

2

Более пятнадцати лет мы не собирались вместе. Хотя лет двадцать назад мы практически жили в одном доме.

Местом нашей встречи мы избрали таверну «Беспокойный призрак» на окраине Бостона. Обычная таверна с низким потолком и закопченными балками. В момент нашего появления там сидело несколько посетителей, однако Томас быстро выпроводил их, избавив нас от лишних глаз и ушей. Те из нас, кто обычно ходили в форме, сегодня надели гражданскую одежду, застегнувшись на все пуговицы и поплотнее надвинув шляпы. Так мы и сидели, потягивая эль. Помимо меня, здесь собрались Чарльз Ли, Бенджамин Черч, Томас Хики, Уильям Джонсон и Джон Питкэрн.

Здесь-то я впервые и услышал про мальчишку.

Вначале о нем заговорил Бенджамин. Доктор Черч был нашим человеком в рядах «Бостонских сыновей свободы» – организации колонистов, называвших себя патриотами Америки и не скрывавших своих антианглийских настроений. Это они помогали в устройстве «Бостонского чаепития». Бенджамин рассказал о встрече, произошедшей у него пару лет назад на острове Мартас-Винъярд.

– Один из местных, – сказал Бенджамин. – Прежде я его не видел.

– Правильнее будет сказать: не припомню, чтобы видел его прежде, – поправил я.

Бенджамин скривился.

– Не припомню, чтобы видел его прежде, – послушно повторил он. – Словом, этот парень подлетел ко мне и вдруг спросил, где Чарльз.

Я повернулся к Ли:

– Стало быть, он интересовался тобой. Тебе он знаком?

– Нет, – поспешил возразить Чарльз.

Мне это показалось подозрительным.

– Чарльз, я еще раз задам свой вопрос. У тебя есть какие-нибудь догадки насчет этого парня? Кто он такой и откуда?

Чарльз привалился к спинке стула, глядя не на меня, а в противоположный конец зала.

– Пожалуй, нет, – наконец сказал он.

– Но ты не уверен?

– Был один парень в…

За столом воцарилось тягостное молчание. Мои соратники и собратья по ордену вели себя как-то странно: одни, ссутулившись, изучали содержимое своих кружек, другие с непонятным интересом разглядывали огонь, полыхавший в камине. Встречаться со мной глазами не отваживался никто.

– Может, кто-нибудь мне все-таки объяснит, что здесь происходит? – не выдержал я.

Я называю их соратниками, хотя никто из них не обладал и десятой долей качеств Холдена. Я вдруг понял, что меня от них тошнит. Это не было преувеличением. Тошнотворное чувство лишь нарастало.

Первым опомнился Чарльз. Он отважился выдержать мой взгляд и сказал:

– Эта ваша женщина из племени могавков…

– Что с ней?

– Хэйтем, мне очень жаль, – произнес он. – Мне искренне жаль.

– Она мертва?

– Да.

Я так и думал. Еще одна смерть. Сколько еще?

– Когда? При каких обстоятельствах?

– Четырнадцать лет назад, в шестидесятом, во время войны. Ее деревня подверглась нападению и была сожжена.

Я плотно стиснул губы.

– Это сделал Вашингтон, – торопливо произнес Чарльз, мельком взглянув на меня. – Джордж Вашингтон и его люди. Они сожгли деревню, и ваша… она погибла.

– Вы там были?

– Да, мы рассчитывали поговорить со старейшинами деревни, расспросить их про возможное местонахождение хранилища… Хэйтем, я был не в силах что-либо предпринять. Смею вас уверить. Повсюду были люди Вашингтона. Их кровожадность не знала меры. Эта была настоящая бойня.

– И там вы видели парня, о котором недавно шла речь?

Чарльз отвел глаза:

– Тогда это был не парень, а маленький мальчишка лет пяти.

«Лет пяти», – мысленно повторил я. Я представил себе лицо Дзио. Лицо женщины, которую я когда-то любил, когда еще был способен на это. Острого горя не было. Только отголосок; тупая, ноющая боль. А вот ненависть к Вашингтону была куда острее. Видимо, служа под командованием генерала Брэддока, молодой лейтенант кое-чему научился у него по части жестокости и безжалостности. Я вспомнил последние дни, проведенные вместе с Дзио: представил ее в нашем маленьком лагере отрешенно глядящей на окрестные деревья и инстинктивно прижимающей руки к животу.

Нет. Я отбросил эту мысль. Слишком фантастичной, слишком нереальной она мне казалась.

– Тот мальчишка, он угрожал мне, – сказал Чарльз.

В иной обстановке его слова вызвали бы у меня улыбку: Чарльзу – взрослому, сильному мужчине под два метра ростом – угрожал пятилетний индейский малыш. Но сейчас я все еще думал о гибели Дзио. Сделав глубокий и почти незаметный вдох, я почувствовал, как грудь наполняется воздухом, и усилием воли заставил когда-то боготворимый образ исчезнуть.

– Я был там не один, – объявил Чарльз, как будто я в чем-то его упрекал.

Я вопросительно посмотрел на собравшихся:

– Рассказывайте, не таитесь. Кто еще был там?

Уильям, Томас и Бенджамин кивнули, вперив взгляд в потемневшую щербатую поверхность стола.

– Это никак не мог быть он, – раздраженно бросил Уильям. – Это не мог быть один и тот же парень.

– Успокойтесь, Уильям, – лениво протянул Томас. – Велики ли шансы, что это он?

– Значит, на Мартас-Винъярде ты его не узнал? – спросил я Бенджамина.

Тот покачал головой и пожал плечами:

– Как узнаешь? Прошло столько лет. Индейцы все на одно лицо, а уж в детстве – тем более.

– А что ты делал на Мартас-Винъярде?

– Отдыхал, – с заметным раздражением ответил Бенджамин.

«Или строил планы, как набить себе карманы», – подумал я и решил его поддеть:

– Да неужели?

Бенджамин обиженно скривил губы, но быстро преодолел себя и сказал:

– Если события будут развиваться так, как мы предполагаем, мятежники создадут армию. Я примкну к ним, став их главным врачом. Да, мастер Кенуэй, – уже с гордостью произнес он. – Это один из высших постов в армии. Думаю, вместо расспросов о том, что я делал на Мартас-Винъярде, ты мог бы меня поздравить.

Он оглядел собравшихся, ища поддержки. Томас и Уильям осторожно кивнули, одновременно искоса поглядывая в мою сторону.

– Прости, Бенджамин, – пошел я на попятную. – Я совсем позабыл о хороших манерах. В тот день, когда ты займешь этот пост, орден значительно укрепит свои позиции.

Чарльз громко кашлянул:

– Этим наши надежды не исчерпываются. Если подобная армия действительно будет создана, ваш покорный слуга Чарльз будет назначен главнокомандующим.

Освещение в зале таверны было никудышным, однако я видел покрасневшие щеки Чарльза.

– Мы делаем больше, нежели просто надеемся, – добавил он, думая, что я начну возражать. – Моя кандидатура наиболее подходяща, а мой боевой опыт далеко превосходит опыт Джорджа Вашингтона.

– Чарльз, но вы же англичанин, – вздохнул я.

– Я родился в Англии, но в сердце я ощущаю себя колонистом, – прошипел он.

– Этого может оказаться недостаточно, – сказал я.

– Посмотрим, – дерзко ответил Чарльз.

«Посмотрим», – устало подумал я и сосредоточил свое внимание на Уильяме. Пока мы говорили, он держался достаточно скрытно, если не сказать отрешенно. Я догадывался о причинах. Уильям пострадал от последствий «Бостонского чаепития», как никто другой.

– Уильям, а какие назначения ожидают вас? Как ваши планы по скупке индейских земель?

Мы все и так знали ответ, но хотели услышать его от самого Уильяма, даже если сам Уильям был не очень-то настроен говорить на эту тему.

– Конфедерация благословила это дело… – начал он.

– Но?..

Он глубоко вздохнул:

– Вы же знаете, мастер Кенуэй, о наших планах по сбору денег…

– Они не осуществились?

– И вы, конечно же, знаете во всех подробностях о «Бостонском чаепитии», – добавил Уильям, не отвечая на мой вопрос.

Я поднял руки:

– Отзвуки этого события ощущались повсюду. Вначале закон о гербовом сборе. Теперь «чаепитие». Разве наши колонисты могут быть довольны таким положением вещей?

Уильям с укоризной посмотрел на меня:

– Мастер Кенуэй, я рад, что случившееся вас забавляет.

Я пожал плечами:

– Великолепие нашего подхода в том, что мы смотрим на события со всех точек зрения. Даже за этим столом у нас есть и представители колонистов, – (я указал на Бенджамина), – и представители британской армии, – (я указал на Джона), – и, разумеется, наш мастер на все руки Томас Хики, незаменимый при выполнении самых трудных поручений. Во внешнем мире вы вряд ли примкнете к подобной разношерстной компании. Но в сердце каждого из вас – идеалы ордена. И потому, Уильям, вы должны меня извинить за то, что я пребываю в хорошем настроении, несмотря на ваши затруднения. И причина не в моем равнодушии. Просто я считаю это обыкновенным затруднением и вдобавок не таким уж серьезным.

– Надеюсь, вы правы, мастер Кенуэй, хотя в данный момент прежний путь сбора средств для нас закрыт.

– Из-за действий мятежников…

– Совершенно верно. Есть и еще одно обстоятельство.

– Какое? – спросил я, чувствуя на себе взгляды всех собравшихся.

– Парень, о котором мы здесь говорили, был на «чаепитии». Он был одним из зачинщиков и собственноручно бросал ящики с чаем в воду. Мы все его видели. Я, Джон, Чарльз…

– И вы уверены, что это действительно был парень, встретившийся Бенджамину на Мартас-Винъярде?

– Почти уверены, – ответил Уильям. – Ожерелье на его шее вполне соответствовало описаниям Бенджамина.

– Ожерелье? – переспросил я. – Какое именно?

Я старался сохранять бесстрастное выражение лица и даже не глотал скопившуюся слюну, слушая, как Бенджамин описывает ожерелье Дзио.

«Это еще ничего не значит», – мысленно сказал я себе, когда Бенджамин закончил говорить. Кто-то снял ожерелье с шеи мертвой Дзио. Такие вещи у индейцев были обычным делом. Да, ее ожерелье вполне могло оказаться на шее этого индейского мятежника.

– Мне кажется, вас насторожило не только ожерелье, но и кое-что еще, – сказал я, прочитав это по их лицам.

Все молча кивнули, предоставив говорить Чарльзу.

– Когда Бенджамин столкнулся с ним на Мартас-Винъярде, это был обычный индейский парень. А вот во время «Бостонского чаепития» он уже был в костюме, – многозначительно произнес Чарльз.

– В костюме? – переспросил я.

– В костюме ассасина.

27 июня 1776 г. (два года спустя)

1

Ровно год назад мои предположения подтвердились. Джордж Вашингтон действительно был назначен главнокомандующим только что созданной Континентальной армии. Чарльз стал генерал-майором.

И хотя я был далеко не в восторге от услышанных новостей, Чарльза такое решение настолько взбесило, что он до сих пор не может успокоиться. Представляю, какой огонь негодования пылает у него внутри. Нет, Чарльз не отказался от предложенной должности, однако при каждой возможности он напоминает мне и окружающим, что Джорджу Вашингтону нельзя доверить даже командование караульным отрядом, что уж говорить про целую армию. Как бывает в подобных случаях, утверждения Чарльза не являются истиной в последней инстанции, хотя и откровенной ложью назвать их тоже нельзя. С одной стороны, командование, осуществляемое Вашингтоном, поражает своей наивностью. Но с другой – под командованием этого человека Континентальная армия одержала ряд значительных побед, самой важной из которых было освобождение Бостона в марте нынешнего года. У солдат он пользуется доверием и поддержкой. Надо отдать ему должное: у него есть положительные качества.

Однако Джордж Вашингтон не был тамплиером, а нам хотелось, чтобы революцию возглавил один из наших. Мы намеревались не только держать под своим контролем побеждающую сторону; мы считали, что под командованием Чарльза у армии больше шансов победить. И потому мы составили заговор с целью убить Вашингтона. Это было самым простым решением. Наш заговор великолепно удался бы, если бы не одно препятствие в лице молодого ассасина. Мой ли он сын или нет, но он продолжает оставаться занозой в нашем боку.

2

Первой нашей потерей стал Уильям. Его убили в прошлом году, вскоре после начала Войны за независимость. После «Бостонского чаепития» Уильям начал переговоры о выкупе земли у индейцев. Однако его усилия встретили изрядное сопротивление, и не в последнюю очередь со стороны Лиги ирокезов. Индейцы, представлявшие лигу, приехали к Уильяму в поместье. По утверждению очевидцев, начало переговоров было хорошим, но, как часто бывает в таких случаях, одна неосторожно брошенная фраза испортила все дело.

– Братья, пожалуйста, выслушайте меня, – взывал к ним Уильям. – Я уверен, что мы обязательно найдем решение.

Однако ирокезы не желали его слушать. Земля принадлежала им, и они не хотели ее отдавать. Их уши были глухи к логическим доводам Уильяма. Суть его увещеваний была такова: если земля окажется в руках тамплиеров, мы сможем уберечь ее от попыток захвата, какая бы сторона ни победила в грядущем конфликте.

Среди членов индейской лиги произошел раскол. Их начали одолевать сомнения. Одни считали, что им не одолеть белых, будь то британская армия или армия колонистов. Другие утверждали, что предложение Уильяма не лучше открытой войны с белыми. Индейцы забыли, как двадцать лет назад тамплиеры освободили их соплеменников из рабства Сайласа. Зато они очень хорошо помнили экспедицию, организованную Уильямом в лес, где он пытался найти хранилище. Еще сильнее их возмутили раскопки внутри кургана. Недовольство туманило им разум, мешая думать дальше сегодняшнего дня.

– Успокойтесь, пожалуйста, – урезонивал их Уильям. – Разве я не был всегда на вашей стороне? Не защищал ваши интересы? Не пытался уберечь вас?

– Если хочешь защитить нас, дай нам оружие. Имея мушкеты и лошадей, мы прекрасно себя защитим сами, – возражал ему один из представителей Лиги.

– Война – не ответ, – пробовал убедить их Уильям.

– Мы помним, как ты пересек наши границы. Даже сегодня твои люди что-то копают на нашей земле. Они не уважают тех, кто на ней живет. Твои слова сладкие как мед, но они лживы. Мы явились сюда не для переговоров. И продавать свою землю мы не собираемся. Мы приехали с требованием, чтобы ты и твои соплеменники убрались с нашей земли.

К сожалению, Уильям, исчерпав словесные доводы, использовал в качестве аргумента силу. Он застрелил несговорчивого индейца, угрожая новыми смертями, если Лига ирокезов не подпишет с ним договор.

Надо отдать должное мужеству индейцев. Они сказали «нет», не пожелав склониться перед демонстрацией силы, предпринятой Уильямом. Каким горьким оправданием это должно было служить пробитым пулями мушкетов скальпам индейцев!

А затем появился этот парень. Я попросил слугу Уильяма подробно описать мне незваного гостя. Все в точности совпадало с тем, что Бенджамин поведал о своей встрече с ним на Мартас-Винъярде, а также с рассказами Чарльза, Уильяма и Джона об их наблюдениях во время «Бостонского чаепития». Парень явился к Уильяму в костюме ассасина и с ожерельем на шее. Сомнений не оставалось.

– Что этот парень сказал Уильяму? – продолжал я расспрашивать слугу.

– Он сказал, что намерен положить конец ухищрениям мастера Джонсона и что мастер Джонсон больше не будет пытаться сделать эти земли собственностью тамплиеров.

– А Уильям ему что-то ответил?

– Само собой, ответил, сэр. Он ответил своему убийце, что земля нужна тамплиерам для благородного дела. Для защиты индейцев. И еще добавил, что королю Георгу и колонистам наплевать на ирокезов. А тамплиеры о них заботятся.

Я выпучил глаза:

– Не очень-то убедительный довод, если учесть, что перед этим Уильям собственноручно уложил нескольких ирокезов.

– Согласен с вами, сэр, – ответил слуга, кивнув.

3

Если я и воспринял гибель Уильяма с излишней долей философичности, на то были свои причины. Несмотря на все свое усердие и преданность нашему делу, Уильям никогда не умел ладить с людьми. Оказавшись в ситуации, потребовавшей не только силы, но и дипломатии, он пренебрег последней, уничтожив саму идею переговоров. Как ни больно мне это писать, но Уильям сам виноват в случившемся. Боюсь, я никогда не был снисходителен к некомпетентности. Возможно, это отношение я унаследовал от Реджинальда. Я с ранних лет не выносил людей, скверно делающих свое дело. И сейчас, когда мне перевалило за пятьдесят, мое отношение к подобным людям стало еще нетерпимее. В истории с индейцами Уильям повел себя как редкостный дурак, за что и заплатил собственной жизнью. Мы не отказались от идеи сберечь исконные земли индейцев для них самих, но эта задача с самого начала войны утратила для нас былую важность. Теперь нашей первоочередной миссией было установление контроля над армией. Поскольку мы не смогли выполнить ее достойными способами, оставалось прибегнуть к грязному и недостойному – к убийству Вашингтона.

Однако и по этому нашему замыслу был нанесен существенный удар, причем все тем же индейцем-ассасином. Второй его жертвой стал Джон Питкэрн. Индеец расправился с ним, поскольку занятием Джона было методичное искоренение бунтарского духа и самих бунтарей в рядах британской армии. Разумеется, нас разозлила потеря еще одного ценного соратника, но даже она не слишком бы повредила нашим замыслам, не окажись в кармане Джона письма, где были подробно расписаны все детали убийства Вашингтона. Там же указывалось и имя исполнителя – Томас Хики. Естественно, ассасин со всех ног помчался в Нью-Йорк, чтобы расправиться и с Томасом.

А наш мастер на все руки занимался там изготовлением фальшивых денег, помогая собирать средства, и одновременно готовился к убийству Вашингтона. И Чарльз уже был там с Континентальной армией, поэтому я отправился в Нью-Йорк самостоятельно и нашел себе пристанище. Сразу по приезде я получил дурное известие: ассасин сумел добраться до Томаса, но они оба тут же были схвачены и помещены в тюрьму Брайдуэлл.

– Томас, дальнейшие ошибки недопустимы. Это понятно? – спросил я на свидании с заключенным.

Камера была отвратительной: холодной и вонючей. Поскольку тюрьма не пустовала, шума и гама в ней хватало. Мы с Томом разговаривали через решетку. И вдруг в соседней камере я увидел его – индейца-ассасина.

Я все понял. У него были глаза его матери, ее иссиня-черные волосы и горделивая линия подбородка. Он был ее копией. Сомнения отпали: это был мой сын.

4

– Это он, – сказал Чарльз, когда мы вместе вышли из тюрьмы.

Он не заметил, как я вздрогнул. В Нью-Йорке было отчаянно холодно. Пар так и валил у нас из ноздрей. Думаю, в тот момент Чарльза больше заботило, как бы не окоченеть.

– Кто – он? – через некоторое время спросил я.

– Тот парень.

Я прекрасно понимал, кого он имеет в виду.

– О чем ты, Чарльз, черт побери? – раздраженно спросил я, согревая руки дыханием.

– А помните, я рассказывал вам о маленьком мальчишке, который встретился мне в шестидесятом, когда солдаты Вашингтона напали на индейскую деревню?

– Помню. Так это и есть наш ассасин? Это он швырял ящики с чаем в Бостонской гавани? Он убил Уильяма и Джона? А теперь сидит по соседству с Томасом?

– Да, Хэйтем, это именно он.

Я резко повернулся к нему:

– Чарльз, ты понимаешь, что все это значит? Мы собственными руками взрастили ассасина. В нем пылает ненависть ко всем тамплиерам. Он видел вас в тот день, когда солдаты жгли его деревню?

– Ну да. Я вам уже говорил…

– Подозреваю, он видел и кольцо ордена. И потом еще несколько долгих недель отпечаток кольца оставался на его коже. Я прав, Чарльз?

– Хэйтем, меня умиляет ваша забота об этом парне. Правда, вы всегда были большим радетелем индейцев…

Он не договорил. Я схватил его за плащ и припечатал к каменной стене тюрьмы. Чарльз съежился. Я навис над ним, буравя его глазами.

– Я забочусь об ордене, – прорычал я. – Исключительно о нем. Поправь меня, если я ошибаюсь, но не помню, чтобы орден призывал к бессмысленным убийствам индейцев и сожжению их деревень. Помнится, этому я тебя никогда не учил. И знаешь почему? Потому что такое поведение лишь пробуждает враждебность у тех, кого мы рассчитывали привлечь на свою сторону. А иначе… даже те, кто относился к нам нейтрально, переметнутся к нашим врагам. Уильям и Джон убиты, а наши планы находятся под серьезной угрозой лишь потому, что шестнадцать лет назад ты был неосмотрителен.

– При чем тут мое поведение? Это дело рук Вашингтона.

Я отпустил его, отошел на шаг и заложил руки за спину.

– Вашингтон заплатит за содеянное. Мы об этом позаботимся. Его жестокость очевидна. Он непригоден для командования армией.

– Целиком с вами согласен, Хэйтем. Я уже кое-что предпринял. Больше нападений не будет, а мы, образно говоря, одним выстрелом убьем двух зайцев.

– Продолжай, – хмуро потребовал я.

– Индейского парня повесят за участие в заговоре с целью убийства Джорджа Вашингтона и за убийство тюремного надзирателя. Вашингтон обязательно будет присутствовать на казни. Об этом я позабочусь. Мы воспользуемся этой возможностью и убьем его. Томас из кожи вон вылезет, чтобы исполнить поручение. Остается лишь заручиться согласием Великого магистра колониальной Америки. Вы одобряете наш план?

– Это слишком поспешно, – сказал я, улавливая сомнение в своем голосе.

Откуда оно? Почему я должен решать, кому жить и кому умереть?

– Да, это слишком поспешно, – развел руками Чарльз. – Но иногда лучшими планами оказываются те, что придуманы на ходу.

– Верно, – согласился я. – Ты прав.

– Итак?

Я задумался. Одно слово – и я отправлю на виселицу собственного сына. Каким чудовищем надо быть, чтобы решиться на подобное?

– Я согласен, – сказал я Чарльзу.

– Отлично, – ответил он, весь преобразившись. – Тогда не будем терять ни минуты. Сегодня вечером весь Нью-Йорк должен быть оповещен о том, что завтра одного из предателей революции постигнет заслуженная кара.

5

Мне уже слишком поздно проявлять отцовские чувства. Все то, что когда-то я мог бы употребить на воспитание и обучение своего сына, давным-давно заржавело или начисто выжжено из моей души. Годы предательств и убийств позаботились об этом.

28 июня 1776 г

1

Утром я отчего-то резко проснулся и сел на постели, оглядывая свое временное пристанище. За окном уже шумели и бурлили нью-йоркские улицы. Может, мне почудилось или воздух действительно был как будто наэлектризован? До моих ушей долетали обрывки разговоров. Люди были возбуждены. Если это не было плодом моего разыгравшегося воображения, не предстоящая ли казнь так взбудоражила жителей Нью-Йорка? Сегодня должны повесить…

Коннора. Так его звали. Такое имя дала ему Дзио. А ведь все могло бы сложиться иначе, если бы мы вместе растили сына.

Его бы и тогда звали Коннором?

Он бы и тогда избрал путь ассасина?

И если бы ответом на последний вопрос было «нет», если бы он не избрал путь ассасина, поскольку его отец являлся тамплиером, тогда что сделало меня самого недоразумением, случайностью, «полукровкой»? Человеком половинчатой преданности?

Однако этот человек решил, что не допустит смерти своего сына. Сегодня этого не случится.

Я оделся, но не в привычную одежду. Я надел темный плащ с капюшоном, под которым спрятал лицо. Затем я поспешил в конюшню, оседлал свою лошадь и помчался на площадь, где должна была состояться казнь. Я несся по грязным, не просохшим после дождя улицам. Люди, забрызганные комьями липкой грязи, кидались от меня врассыпную. Кто-то грозил мне кулаком вслед, кто-то таращился из-под полей шляпы. Чем ближе к площади, тем гуще становилась толпа. Желающих поглазеть на чужую смерть было более чем достаточно.

«Что я делаю?» Этот вопрос непрестанно крутился в моей голове по пути сюда. Ответа я не знал. Если говорить о чувствах, испытываемых мной, то мне казалось, будто я спал и вдруг проснулся.

2

Эшафот с виселицей ожидал свою очередную жертву. Внушительная толпа, собравшаяся на площади, предвкушала развлечение сегодняшнего дня. По краям площади выстроились телеги с запряженными лошадьми. Владельцы телег вставали на них и вытягивались во весь рост, чтобы лучше видеть происходящее. Сюда приезжали целыми семьями: трусливого вида мужчины, коренастые женщины с вечной гримасой на угловатых лицах, их неопрятно одетые дети. Кто-то сидел на чем придется, кто-то стоял. Женщины, сбившись кучками, сплетничали и хихикали, мужчины прикладывались к кожаным фляжкам, потягивая вино и эль. Все они пришли и приехали сюда поглазеть, как будут казнить моего сына.

Подъехала телега, сопровождаемая солдатами. У них за спиной я мельком увидел Коннора. Затем с телеги спрыгнул улыбающийся Томас Хики и потащил за собой моего сына.

– Неужели ты думал, что я пропущу прощальный спектакль? – язвительно спрашивал Томас. – Слышал, сюда сам Вашингтон пожалует. Надеюсь, с ним ничего не случится…

Руки Коннора были связаны, но не сзади, а спереди. Он с ненавистью посмотрел на Томаса. И снова я удивился, до чего же Коннор похож на свою мать. Однако сегодня на лице этого храбреца и бунтаря я вдруг заметил… страх.

– Ты говорил, что будет суд, – бросил он Томасу, пока тот грубо проверял, крепко ли связаны руки Коннора.

– Боюсь, предатели не заслуживают суда. Хэйтем и Ли позаботились об этом. Так что ты пойдешь прямо на виселицу.

Я похолодел. Коннор отправится на эшафот, думая, что это я подписал ему смертный приговор.

– Я сегодня не умру, – с гордостью произнес Коннор. – А вот про тебя сказать то же самое не могу.

Эти слова он произносил, обернувшись через плечо. Солдаты, спрыгнувшие с телеги, копьями подталкивали Коннора, направляя его прямиком к эшафоту. Толпа расступилась, образовав проход. Беснующиеся люди тянули к Коннору руки, норовя схватить его, ударить и даже сбить с ног. Один такой «смельчак» с глазами, полными ненависти, тоже замахнулся, готовый обрушить свой кулак на Коннора. Я успел перехватить его руку, заломить за спину, а его самого швырнуть на землю. Он поднял на меня глаза, но, увидев фигуру в плаще с глубоким капюшоном, понял: добром для него это не кончится. Торопливо поднявшись, этот слизняк растворился в возбужденной толпе.

Солдаты гнали Коннора дальше, уже другие «смельчаки» норовили сделать то, о чем бы они и подумать не смели, будь руки заключенного свободными. Я находился достаточно далеко и не мог помешать еще одному «праведнику». Тот выскочил вперед и схватил Коннора за руку. Однако я был не настолько далеко, чтобы не расслышать слова, обращенные к моему сыну:

– Ты здесь не один. Только крикни, и…

Это был Ахиллес.

Он явился сюда, чтобы спасти Коннора.

– Забудь обо мне, – ответил ему юноша. – Тебе нужно остановить Хики. Он…

Коннора поволокли дальше, и я мысленно докончил его фразу: «…собирается убить Джорджа Вашингтона».

Черта помянешь… Главнокомандующий приехал на площадь в сопровождении небольшого отряда. Когда Коннора втащили на эшафот и палач накинул ему петлю на шею, внимание толпы переместилось к противоположному концу площади. Вашингтон держал путь к другому помосту, с которого он намеревался смотреть казнь. Солдаты лихорадочно освобождали для него проход и нещадно прогоняли зевак, облепивших помост. Положение генерал-майора обязывало Чарльза сопровождать своего командира. Это позволило мне сравнить обоих. Чарльз был чуть ли не на целую голову выше Вашингтона, но держался замкнуто, в отличие от общительного главнокомандующего. Глядя на них, я понял, почему Континентальный конгресс предпочел Вашингтона Ли. У Чарльза был слишком британский облик.

Через некоторое время Чарльз оставил Вашингтона на помосте, а сам с парой охранников направился в сторону эшафота. Он довольно бесцеремонно расталкивал толпу, мешавшую его проходу. Подойдя к эшафоту, Чарльз поднялся по ступеням. Толпа стала напирать. Все норовили протиснуться поближе. Я оказался плотно сдавленным телами, от которых разило элем и по́том. Работая локтями, я все же сумел пробраться поближе к эшафоту. Чарльз тем временем обратился в собравшимся.

– Братья и сестры! Патриоты Америки! – начал он, и толпа угомонилась. – Несколько дней назад мы узнали о заговоре, настолько злобном и подлом, что я не могу без содрогания говорить о нем. Человек, стоящий перед вами, намеревался убить всеми нами любимого генерала Вашингтона!

Толпа ахнула.

– Да! – уже громче продолжал Чарльз, постепенно входя в раж. – Какое безумие или невежество двигало этим человеком – сказать невозможно. Сам он ничего не говорит в свое оправдание. Не выказывает ни малейшего раскаяния по поводу своего чудовищного замысла. Мы умоляли его рассказать о том, что ему известно, но он хранит гробовое молчание.

Палач выступил вперед, набросив на голову Коннора рогожный мешок.

– Если этот человек не желает предоставлять нам никаких объяснений, если он не желает ни в чем сознаваться, не желает каяться, какой еще выбор есть у нас, кроме крайней меры? Он замышлял отдать нас под власть врагов. Поэтому мы, руководствуясь соображениями справедливости, вынуждены оборвать его земное существование. Да будет Господь милосерден к его душе.

Чарльз окончил свою речь. Я осмотрелся по сторонам, пытаясь разглядеть людей Ахиллеса. Если они намеревались спасти Коннора, сейчас самое время. Но куда же они подевались? Что, черт побери, они затевают?

Я догадался: лучник. Они наверняка решили прибегнуть к помощи опытного стрелка из лука. Я бы не назвал такой выбор идеальным. Пущенная стрела вряд ли сумеет оборвать веревку. Самое большее, на что могли рассчитывать спасатели, – это на обрыв веревки под тяжестью тела Коннора. Предположение показалось мне единственно верным. В таком случае стрелок затаился где-то…

На достаточном удалении от эшафота. Я обернулся назад и принялся быстро оглядывать окрестные здания. Так и есть! В том месте, которое я выбрал бы сам, в створе высокого окна, расположился лучник. Пока я смотрел, он натянул тетиву и прицелился. Едва только люк под ногами Коннора открылся и тело качнулось на веревке, лучник пустил стрелу.

Стрела неслась над головой собравшихся, хотя я был единственным, кто об этом знал. Я быстро взглянул на эшафот и успел увидеть, как стрела задела веревку. Но ее силы не хватило, чтобы оборвать веревку целиком.

Я рисковал. Меня могли увидеть и узнать. И все равно я сделал то, что сделал, повинуясь какому-то инстинкту. Я выхватил спрятанный под плащом кинжал и метнул его. Лезвие с легким свистом пронзило воздух и перерезало веревку, завершив начатое лучником.

Когда вполне живой Коннор упал в люк, толпа забурлила. Вокруг меня на расстоянии вытянутой руки образовалось пустое пространство. Перепуганные зеваки торопились отойти подальше. Я заметил Ахиллеса, склонившегося над ямой, куда упал Коннор. Дальше смотреть я уже не мог. Мне требовалось срочно покинуть площадь, поскольку оторопь зрителей сменилась негодующим гулом. Они горели жаждой мести. Солдаты уже протискивались в мою сторону. Я ранил двоих особо горячих зевак. Увидев кровь, остальные охладили свой пыл и еще дальше отошли от меня. Я бросился к своей лошади. У меня в ушах звенели вопли одураченной толпы.

3

– Томасу не удалось добраться до Вашингтона. Ассасин первым добрался до него самого, – с разочарованным вздохом произнес Чарльз.

Наш разговор происходил в тишине и сумраке таверны «Беспокойный призрак» спустя несколько дней после описываемых событий. Чарльз был сильно взбудоражен и постоянно оглядывался. Примерно те же чувства испытывал я сам, но Чарльз выражал их свободно, и я ему завидовал. Мне же пришлось загнать бушующую бурю чувств внутрь и держать ее там. Меня терзало то, что я спас жизнь своему сыну, но сильно навредил нашему ордену. Я сорвал операцию, которую сам же велел осуществить. Я оказался предателем. Я предал своих собратьев и соратников.

– Что там произошло? – спросил я.

Я узнал, что Коннор сумел подобраться к Томасу и, прежде чем убить его, потребовал ответить на несколько вопросов. Почему Уильям пытался скупить земли его племени? Зачем они собирались убить Вашингтона?

Я лишь кивал, потягивая эль.

– И что Томас ему ответил?

– Он сказал Коннору: «То, что ты ищешь, тебе никогда не найти».

Чарльз смотрел на меня округлившимися, усталыми глазами:

– Что теперь, Хэйтем? Что нам делать?

7 января 1778 г. (почти два года спустя)

1

Чарльз с самого начала презирал Вашингтона, а неудавшаяся попытка покушения лишь усилила его презрение. То, что Вашингтон остался жив, Ли воспринял как личное оскорбление и никогда не простил этого своему командиру. Вскоре англичанам удалось захватить Нью-Йорк. Вашингтон едва не попал в плен. Его тогда многие упрекали в неэффективных действиях, и голос Чарльза звучал громче всех. Моего товарища не впечатлила успешная переправа Вашингтона через реку Делавэр, хотя последующая победа в Трентонском сражении восстановила у него пошатнувшуюся веру в революцию. Но ряд дальнейших поражений Вашингтона стал очередным потоком воды, льющимся на мельницу недовольства Чарльза. Континентальная армия проиграла Брендивайнское сражение, а затем и битву за Филадельфию. Атака Вашингтона на позиции англичан в Джермантауне оказалась настоящей катастрофой. А теперь еще и Вэлли-Фордж.

Выиграв сражение при Уайт-Марше, Вашингтон решил накануне Нового года переместить свои войска на более защищенные позиции. Таким местом он посчитал Вэлли-Фордж в штате Пенсильвания. Двенадцать тысяч солдат Континентальной армии были измотаны прошедшими сражениями и скверно экипированы. У многих износились сапоги, и они были вынуждены идти босиком, оставляя кровавые следы на мертвой земле. Но Вашингтон требовал, чтобы его армия обосновалась на зиму не где-нибудь, а именно в Вэлли-Фордже.

Континентальная армия являла собой жалкое зрелище. Не хватало продовольствия и обмундирования. Оголодавшие лошади падали и умирали, неспособные подняться на ноги. В лагере свирепствовали тиф, желтуха, дизентерия и пневмония. Количество заболевших исчислялось тысячами. Такие понятия, как моральный дух и дисциплина, почти перестали существовать.

Но, несмотря на потерю Нью-Йорка и Филадельфии, несмотря на многочисленные смерти от голода и холода в Вэлли-Фордже, дух самого Вашингтона не был сломлен. Этому в немалой степени способствовал его ангел-хранитель – Коннор. Со всей порывистостью и горячностью, присущей его возрасту, Коннор безоговорочно уверовал в Вашингтона. Никакие мои слова, никакие доводы не смогли бы его переубедить. Я мог бы сколько угодно доказывать сыну, что не кто иной, как Джордж Вашингтон, повинен в гибели его матери. В уме Коннора запечатлелось, что в этом виноваты тамплиеры. Кто рискнет упрекать его за столь ошибочные выводы? Ведь он своими глазами – глазами пятилетнего мальчишки – видел в тот день Чарльза, оказавшегося в их деревне. И не только Чарльза, а также Уильяма, Томаса и Бенджамина.

Бенджамин. Еще одна моя головная боль. За минувшие годы Бенджамин стал позором для ордена, и это еще мягко сказано. После попытки продать в 1775 году англичанам секретные сведения он был подвергнут разбирательству в военной комиссии, возглавляемой не кем иным, как Джорджем Вашингтоном. Однако то, что Бенджамин предсказал себе несколько лет назад, осуществилось: он успел стать главным врачом и генеральным распорядителем медицинской службы Континентальной армии. Его обвинили в сношениях с врагом и заключили в тюрьму, где он и содержался вплоть до своего освобождения в начале нынешнего года. Выйдя на свободу, Бенджамин быстро исчез из нашего поля зрения.

Я не знаю, отринул ли он идеалы ордена, как в свое время Брэддок. Но мне известно о его возможной причастности к краже имущества, предназначавшегося для Вэлли-Форджа. Недополученное продовольствие лишь усугубляло бедственное положение зимующих там солдат. Одно могу сказать: целям ордена Бенджамин предпочел личное обогащение, и потому его требовалось остановить. Этим занялся я сам. Мои поиски начались близ Вэлли-Форджа и привели меня в заснеженную Филадельфию. Наконец я добрался до здания церкви, избранной Бенджамином местом своей стоянки.

2

Итак, я отправился в эту церковь, чтобы найти Черча.[4] Она оказалась пуста. Там не было ни прихожан, ни Бенджамина или его подручных, ни украденного имущества. Только холодные угли костров да следы на стылой земле, где у них стояли палатки. Я объехал вокруг церкви, спешился и привязал лошадь так, чтобы ее не было видно с дороги. Затем я вошел внутрь церкви, где было ничуть не теплее, чем снаружи, – мороз пробирал до костей. В проходе я обнаружил еще несколько кострищ, а возле двери – горку дров, в которых я узнал изрубленные церковные скамейки. Благочестие становится первой жертвой холода. Уцелело всего два ряда скамеек по обе стороны от прохода. Уцелела и внушительная, но давно не видевшая проповедника кафедра. Сквозь грязные стекла окон, тянущихся по верху толстых каменных стен, пробивалось неяркое зимнее солнце. В его лучах клубились вереницы пылинок. На полу, выложенном грубыми каменными плитами, валялись опрокинутые ящики всех размеров, куски рогожи и обрывки веревок. Я прошелся между ними, наугад заглядывая под ящики в надежде обнаружить подсказку насчет того, куда мог отправиться вороватый доктор.

И вдруг снаружи послышались шаги. Я едва успел спрятаться за кафедрой, когда тяжелые дубовые двери, зловеще скрипя, медленно открылись и внутрь вошел человек. Он повторял мой путь: ходил мимо опрокинутых ящиков и заглядывал под них. Он даже ругательства бормотал себе под нос, как я.

Это был Коннор.

Я выглянул из тени, отбрасываемой кафедрой. Коннор был в одежде ассасина. Некоторое время я следил за его пристальным взглядом. Мне казалось, что я наблюдаю за самим собой; за тем, каким я был в свои двадцать с небольшим. Точнее, каким бы я был, если бы двинулся предначертанным мне путем ассасина. Но предательство Реджинальда Берча толкнуло меня на иную дорогу. И потому, наблюдая сейчас за Коннором, я испытывал смешанное чувство сожаления, горечи и зависти.

Я подобрался к нему поближе. Сейчас проверим, насколько хороший он ассасин.

И насколько сохранились мои боевые навыки.

3

Сохранились.

– Отец, – пробормотал он, когда я склонился над ним, приставив лезвие к его горлу.

– Коннор, – ответил я, не скрывая иронии. – Хочешь что-нибудь сказать на прощание?

– Подожди.

– Скверный выбор.

Он пожал плечами.

– Что, приехал проведать Черча? – спросил Коннор. – Убедиться, что он украл достаточно для твоих английских собратьев?

– Бенджамин Черч мне не брат, – резко возразил я. – Не в большей степени, чем красномундирники и их король-идиот. Я предполагал в тебе наивность. Но не думал, что ты не знаешь очевидных вещей… Тамплиеры не сражаются на стороне британской короны. Мы стремимся к тому же, что и ты, мальчик. К свободе. К справедливости. К независимости.

– Но…

– Что значит твое «но»?

– Джонсон, Питкэрн, Хики. Они пытались украсть нашу землю. Разрушить города. Убить Джорджа Вашингтона.

Я вздохнул:

– Джонсон стремился стать владельцем земли, которую мы бы смогли обезопасить от попыток захвата. Миссия Питкэрна была дипломатической. Он как раз старался, чтобы все обошлось меньшей кровью. Из-за отсутствия этого сдерживающего фактора и началась эта проклятая война. А Хики? Видишь ли, Джордж Вашингтон – неподходящий полководец для Континентальной армии. Он проиграл едва ли не все сражения, в которых участвовал. Ему недостает уверенности. Он совершенно не заботится о безопасности армии. Достаточно взглянуть на Вэлли-Фордж, и ты убедишься в правоте моих слов. Без него наши дела пошли бы куда лучше. – Я чувствовал: мои слова в какой-то мере подействовали на него. – Мы с тобой о многом можем спорить до хрипоты, но в том, что касается Бенджамина Черча, наши интересы совпадают. Ты наверняка хочешь разыскать и вернуть имущество, украденное им. Я хочу, чтобы он понес наказание за свое вероломство. Пожалуй, нам стоит объединить усилия.

– Что ты предлагаешь? – настороженно спросил Коннор.

«Что я предлагаю?» – подумал я. Коннор пристально разглядывал амулет, висевший у меня на шее. Я, в свою очередь, не мог отвести глаз от его ожерелья. Дзио наверняка рассказывала ему про этот амулет. Я не сомневался: ему хотелось завладеть артефактом. И амулет, и ожерелье напоминали о Дзио.

– Я предлагаю перемирие, – сказал я Коннору. – Возможно… возможно, это пойдет на пользу нам обоим. Как-никак ты мой сын. Быть может, я сумею восполнить кое-какие пробелы в твоем образовании.

Он молчал.

– Или тебе предпочтительнее, чтобы я тебя убил? – засмеялся я.

– Тебе известно, куда отправился Черч? – спросил Коннор.

– Увы, нет. Я надеялся устроить здесь засаду и захватить его самого или его приспешников, когда они сюда вернутся. Судя по всему, я опоздал. Они убрались отсюда насовсем.

– Пожалуй, я смогу найти их следы, – сказал Коннор, и в его тоне я уловил странную гордость.

Я отошел в сторону. Коннор продемонстрировал мне умения, полученные у Ахиллеса: он указал на церковный пол, загроможденный опрокинутыми ящиками.

– Груз был тяжелым, – сказал мой сын. – Скорее всего, им понадобилась повозка… В ящиках были солдатские пайки, перевязочные материалы, лекарства и, само собой, одежда.

Мы вышли. Коннор обратил мое внимание на почерневший, истоптанный снег:

– Повозка стояла здесь… Ее нагружали, и она медленно проседала. Снег запорошил следы, но не настолько, чтобы помешать нам отправиться в погоню. Поехали…

Я отвязал свою лошадь, Коннор прыгнул в седло своей, и мы двинулись в путь. Коннор показывал мне едва видимые следы. Я старался не проявлять слишком открыто своего восхищения. Не в первый раз я поражался сходству наших навыков. В этой ситуации я бы действовал точно так же. Где-то через двадцать с лишним километров Коннор повернулся и торжествующе посмотрел на меня. Он махнул рукой в сторону тропы, идущей вверх по склону холма. Накренившись набок, там стояла повозка. Кучер пытался починить колесо. Мы подъехали ближе и вскоре услышали его бормотания:

– Везет как утопленнику… Если я не починю это поганое колесо, я же здесь окочурюсь на морозе…

Наше появление застало его врасплох. В глазах мелькнул страх. Кучер был вооружен мушкетом, до которого вряд ли сумел бы сейчас дотянуться.

– Ты из людей Бенджамина Черча? – спросил Коннор.

Я сразу понял: кучер намерен дать деру – и не ошибся в своих предположениях.

Испуганно тараща на нас глаза, он вскочил и бросился к лесу, утопая в снегу. Бежал он тяжело и неуклюже, напоминая раненого слона.

– Напрасно ты его спугнул, – улыбнулся я.

Коннор наградил меня сердитым взглядом, затем выпрыгнул из седла и побежал вдогонку. Я неторопливо спешился, проверил скрытый клинок и пошел на шум, доносящийся из лесу. Естественно, уйти далеко от Коннора кучер не сумел. Вскоре я увидел их обоих.

– Глупо было пытаться бежать от нас, – говорил кучеру Коннор, плотно прижав того к дереву.

– Ч-что вам нужно? – заикаясь, спросил бедолага.

– Где Бенджамин Черч?

– Не знаю. Он собирался сделать привал к северу отсюда. Там мы обычно сгружаем добычу. Возможно, там вы его и най…

Его глаза метнулись ко мне, рассчитывая на поддержку. Вместо этого я выхватил пистолет и застрелил несчастного.

– Довольно разговоров, – сказал я Коннору. – Поторопимся к ним в гости.

– Тебе незачем было его убивать, – заметил Коннор, отирая с лица брызги чужой крови.

– Теперь мы знаем, где их лагерь. А этот малый нам больше не нужен.

Пока мы шли к лошадям, я думал: «Как я выгляжу в глазах сына? Чему пытаюсь его научить? Неужели мне хочется, чтобы и он убивал без лишних раздумий? Или я пытался ему показать, куда ведет этот путь?»

Коннор тоже о чем-то размышлял. Мы молча поехали в сторону лагеря. Едва над деревьями показались облачка дыма, мы спешились, привязали лошадей и продолжили путь пешком, неслышно двигаясь среди деревьев. В некоторых местах мы ползли по снегу на животе. Я достал подзорную трубу. Стволы и голые ветви загораживали обзор, но мы сумели рассмотреть людей Черча. Караульные обходили лагерь по периметру, остальные сгрудились вокруг нескольких костров, пытаясь согреться. Коннор двинулся в их сторону. Я решил немного передохнуть, устроившись поудобнее и довольный тем, что меня никто не видит.

Моя «невидимость» длилась ровно до тех пор, пока мне в затылок не уперлось дуло мушкета.

– Глядите, кто к нам пожаловал! – послышалось у меня за спиной.

Я мог лишь ругаться сквозь зубы. Меня силой подняли на ноги. Молодцов было трое. Все выглядели довольными, что сумели захватить меня в плен. Я понимал их гордость: ко мне было не так-то просто подкрасться. Лет десять назад я бы их услышал еще на подходе. А лет двадцать назад не только бы услышал их приближение, но и напал бы первым, уложив всех троих.

Двое держали меня под прицелом. Третий приблизился ко мне, беспокойно облизывая губы. Цокая языком, будто восхищаясь моим арсеналом, он отцепил мой скрытый клинок, потом забрал у меня меч, кинжал и пистолет. Только полностью разоружив меня, он позволил себе расслабиться и улыбнулся, обнажив почерневшие гнилые зубы. У меня оставалось последнее оружие – Коннор. Но где же, черт побери, его носило?

Гнилозубый подошел еще ближе. Слава богу, он так плохо скрывал свои намерения, что я сумел увернуться от его удара коленом в пах. Для него же разыграл спектакль и завопил, якобы от боли, повалившись на мерзлую землю. Там я лежал, кряхтел и всячески старался выиграть время.

– Должно быть, шпион янки, – сказал один из двоих.

Опираясь на мушкет, он наклонился, разглядывая меня.

– Нет, не похоже, – сказал второй.

Он тоже склонился надо мной. Я тем временем с кряхтением поднялся на четвереньки.

– Эта птица покрупнее будет… Никак сам Хэйтем? Черч мне сказывал про тебя, – признался Гнилозубый.

– Тогда вам стоило бы крепко подумать, прежде чем связываться со мной.

– Ты сейчас не в том положении, чтобы нам угрожать, – прорычал Гнилозубый.

– Правильнее сказать не «сейчас», а «пока», – спокойно возразил я.

– Да неужели? – скривился Гнилозубый. – А хочешь, мы докажем обратное? Тебя когда-нибудь угощали рукояткой мушкета по зубам?

– Нет. А тебя, наверное, угощали, и ты хочешь поделиться со мной своими ощущениями.

– Ты что? Шутить вздумал?

Мои глаза поднялись чуть выше. За спиной Гнилозубого и его дружков на толстой ветке дерева притаился Коннор. Он держал наготове скрытый клинок. Поймав мой взгляд, Коннор приложил палец к губам. Ничего удивительного: он и должен был превосходно лазить по деревьям. Дзио наверняка успела научить его этому искусству. Я и до встречи с ней умел бесшумно влезать на деревья, но школа Дзио потом мне очень пригодилась. Сама она взбиралась по стволам и ветвям так, словно вообще жила на деревьях.

Я перевел глаза на Гнилозубого. Жить ему оставалось считаные секунды. Понимание этого несколько уменьшило боль от его сапога, соприкоснувшегося с моей челюстью. Я отлетел назад и рухнул в низкорослый кустарник.

«Коннор, теперь тебе ничто не мешает», – подумал я. Хотя боль и затуманила мне глаза, я был вознагражден зрелищем великолепного прыжка. Коннор почти слетел вниз, и серебристое лезвие его клинка мгновенно стало красным от крови. Удар пришелся молодцу прямо под челюсть. К тому времени, когда я, уже с настоящим кряхтением, поднялся на ноги, все трое были мертвы.

– Нью-Йорк, – коротко произнес Коннор.

– При чем тут Нью-Йорк? – не сразу понял я.

– Бенджамина надо искать там.

– Значит, нам нужно туда.

26 января 1778 г

1

Со времени моего последнего приезда Нью-Йорк заметно изменился. И это еще мягко сказано. Последствия Великого пожара, обрушившегося на город в сентябре 1776 года, были видны и сейчас. Этот пожар, начавшийся с таверны «Бойцовые петухи», уничтожил свыше пятисот домов. Четверть города выгорела дотла, став необитаемой. Англичане, вскоре завладевшие Нью-Йорком, установили там военное положение. Они захватывали частные дома, размещая там британских офицеров. Церкви превратились в тюрьмы, казармы и госпитали. Пожар существенно подорвал дух ньюйоркцев. Куда ни глянь – на флагштоках и крышах краснокирпичных домов развевались флаги Британской империи. Я помнил, как здесь кипела и бурлила жизнь: под навесами шла бойкая торговля, кофейни и таверны были полны народа, в окнах мелькали улыбающиеся лица. Кое-где эти навесы виднелись и сейчас – грязные и рваные. Дома глядели черными глазами закопченных окон. Жизнь, естественно, продолжалась, но люди шли по улицам, больше глядя себе под ноги, чем по сторонам. Шли ссутулившись, опустив плечи, как будто что-то сгорело у них внутри.

В такой обстановке разузнать о Бенджамине не составило особого труда. Оказалось, что он обитал близ гавани, в доме, где некогда располагалась пивоварня.

– Надо бы все закончить еще до восхода солнца, – самоуверенно заявил я.

– Согласен, – поддержал меня Коннор. – Я хочу, чтобы украденное имущество как можно скорее попало к нашим солдатам.

– Я помню, что ты торопишься к своему, так сказать, кумиру. Ладно, это не мое дело. Идем.

Мы быстро поднялись на крышу и некоторое время любовались странной красотой города, изуродованного пожаром и войной.

– Хочу тебя спросить… – нарушил молчание Коннор. – Когда мы с тобой встретились в той церкви, ты же вполне мог меня убить. Что удержало твою руку?

«Я мог убить тебя еще раньше, – подумал я. – Там, на площади, где тебя вешали. Я мог бы приказать Томасу, и он убил бы тебя прямо в тюрьме Брайдуэлл». Что удержало мою руку во всех этих случаях? Какой ответ мне ему дать? Может, я постарел и стал сентиментальным? А может, я тосковал по жизни, которой у меня никогда не было.

Однако называть Коннору эти причины я не собирался, а потому, немного помолчав, коротко ответил:

– Любопытство.

Такой ответ отсекал дальнейшие вопросы на эту тему.

– Может, тебя интересует что-то еще? – спросил я.

– Да. К чему стремятся тамплиеры?

– К порядку, – ответил я. – К тому, чтобы задать людям цель и направление к ней. Это твои собратья туманят мозги пустыми разговорами о свободе. Когда-то у ассасинов была более здравая цель – достичь мира.

– Свобода и есть мир, – упрямо возразил Коннор.

– Нет. Свобода – это приглашение к хаосу. Ты только посмотри на эту маленькую революцию, которую затеяли твои друзья. Я бывал на заседаниях Континентального конгресса, слушал весь их топот и крики. И каждый ратовал за свободу. Но по сути, это сплошной шум и никаких действий.

– Не потому ли ты так превозносишь Чарльза Ли?

– Ли гораздо лучше понимает нужды и чаяния будущей нации, чем все эти болваны и олухи, которые гордо называют себя ее представителями.

– По-моему, ты предубежден против них, – усмехнулся Коннор. – Народ сделал свой выбор. Они предпочли Вашингтона.

Ну вот, с чего начали, к тому же и вернулись. Я почти завидовал Коннору: у него был однозначный взгляд на вещи. Казалось, он живет в мире, свободном от сомнений. Когда Коннор наконец узнает правду о Вашингтоне (а это, если мой план удастся, случится довольно скоро), его мир… нет, не только мир, но и все идеалы рухнут. И если я завидовал сыну сейчас, его дальнейшая участь не вызывала у меня ничего, кроме сочувствия.

– Народ ничего не выбирает, – вздохнув, возразил я. – Выбор был сделан кучкой привилегированных трусов, думающих только о собственном обогащении. Они собрались втайне и приняли решение, выгодное для них самих. В какие бы красивые словесные одежды они ни наряжали это решение, суть его не изменится. Пойми, Коннор: единственная разница между мной и теми, кому ты помогаешь, состоит в том, что я не произношу высоких слов, не говорю о своей любви к народу, а действую.

Коннор молча посмотрел на меня. Не так давно я утверждал, что мои слова все равно не подействуют на него, однако я не оставлял усилий. Возможно, я ошибался и мои слова все-таки оставляли след в его душе.

2

Прежде чем отправиться к пивоварне, я понял: Коннору надо переодеться. Его костюм ассасина мог сразу вызвать подозрение. Я сказал ему об этом. Коннор не спорил и умело подобрал себе наряд. Я мысленно похвалил его выбор. Мне тоже пришлось кое-что изменить в своей одежде. Закончив приготовления, мы отправились в сторону гавани. Мы шли мимо домов, выстроенных из красного кирпича. Закопченные окна смотрели на нас угрюмо и неумолимо. Ворота пивоварни были приоткрыты. Во дворе виднелись бочки и телеги. По двору сновали люди. Кто-то входил внутрь, кто-то выходил оттуда. Большинство тамплиеров Бенджамин заменил наемниками, набранными им самим. История повторялась: я невольно вспомнил Эдварда Брэддока. Я лишь надеялся, что, в отличие от Брэддока, Бенджамин не станет убивать каждого, вздумавшего ему перечить. Впрочем, я мог и ошибаться. Нынче я мало верил в порядочность моего врага.

Теперь я вообще мало во что верил.

– Эй, стойте! – окликнул нас караульный, появившийся из туманной темноты. – Здесь частное заведение. Говорите, зачем пришли?

Я чуть приподнял шляпу, показав ему свое лицо.

– Отец Понимания ведет нас, – сказал я ему.

Это отчасти успокоило караульного. На Коннора он продолжал смотреть с настороженностью.

– Вас я узнал, – сказал он. – А вот этого дикаря вижу впервые.

– Это мой сын, – пояснил я и сам ощутил странную гордость, произнося столь обыденные слова.

Караульный все еще присматривался к Коннору. Затем, искоса поглядев на меня, усмехнулся:

– Вкусили лесных плодов?

Я простил ему эту дерзость. До поры до времени. А пока лишь улыбнулся.

– Проходите, – разрешил караульный, пропуская нас внутрь.

Мы оказались во дворе пивоварни, принадлежащей какому-то Смиту и компании. Мы быстро юркнули в боковую дверь и оказались в коридоре с несколькими дверями. Они вели в складские помещения. За одной из них должна была находиться контора пивоварни. Я достал отмычку и сразу же занялся замком первой двери. Коннор стоял рядом. Сегодня он был непривычно разговорчив.

– Представляю, как странно тебе было узнать о моем существовании, – сказал он.

– Вообще-то, мне любопытнее узнать, что́ твоя мать рассказывала обо мне, – ответил я, продолжая ковырять отмычкой в замке. – Я потом часто думал, какой была бы наша жизнь, если бы мы с твоей матерью не расстались. – Чисто инстинктивно я добавил: – Кстати, как она?

– Никак, – ответил Коннор. – Ее убили.

«Да, сынок, убили, – подумал я. – По распоряжению твоего любимого Вашингтона», – но вслух ответил:

– Мне больно слышать об этом.

– Неужели? – усмехнулся Коннор. – Ее убили твои люди.

Я закончил возиться с дверью, но вместо того, чтобы войти внутрь, я закрыл ее и повернулся к Коннору:

– Что?!

– Я тогда был совсем маленьким. Они разыскивали наших старейшин. Даже тогда я знал, что белые люди опасны, и потому молчал, будто не понимал их языка. За это Чарльз Ли избил меня до потери сознания.

Моя догадка подтвердилась. Чарльз оставил на теле Коннора отпечаток кольца тамплиеров в прямом и переносном смысле.

Мне не понадобилось разыгрывать ужас, он и так был написан на моем лице.

– Когда я очнулся, – продолжал Коннор, – наша деревня уже вовсю полыхала. Твои люди к тому времени ушли. Надежда спасти мою мать – тоже.

Сейчас мне предоставлялась редкая возможность рассказать Коннору правду.

– Я просто ушам своим не верю, – сказал я. – Никаких приказов о сожжении деревни я не отдавал. Наоборот, я велел им прекратить все поиски и уйти из ваших мест. У нас тогда были более насущные задачи…

– Какая разница, – пожал плечами Коннор; чувствовалось, мои слова его не убедили. – Прошлого не вернешь.

Разница есть, и очень большая.

– Но ведь ты все годы рос в полной уверенности, что твой отец повинен во всех жестокостях, учиненных белыми людьми. Повторяю: я к этому непричастен.

– Может, ты говоришь правду. А может, и нет. Откуда мне знать?

3

Мы бесшумно вошли на склад. Штабеля бочек загораживали окна. В сумраке мы увидели одинокую фигуру, стоящую за конторкой. Она что-то писала в толстой конторской книге. Конечно же, я сразу узнал в ней доктора, но прежде, чем окликнуть, набрал в легкие побольше воздуха.

– Бенджамин Черч, – громко произнес я, – вы обвиняетесь в предательстве идеалов ордена тамплиеров и в отходе от наших принципов ради целей собственного обогащения. Принимая во внимание преступления, совершенные вами, я приговариваю вас к смерти.

Бенджамин повернулся. Только это был не Бенджамин. Нас заманили в ловушку.

– Сюда! Ко мне! – крикнул лже-Бенджамин.

На складе вдруг стало людно. Отовсюду выскакивали наемники, прятавшиеся за бочками. Каждый был вооружен пистолетом или мечом.

– Вы опоздали, – издевательским тоном проговорил лже-Бенджамин. – Черч и груз давно покинули это место. А вот вы оба едва ли сумеете выбраться отсюда живыми.

Мы с Коннором замерли. Нападавшие встали в цепь. Благодаря тренировкам Ахиллеса стратегическое мышление у нас с сыном было одинаковым. Мы рассуждали так: если противник имеет численное превосходство, помочь может лишь что-то такое, чего они никак от нас не ждут. И мы решили превратить оборону в нападение.

Мы атаковали. Переглянувшись, мы выдвинули скрытые клинки и бросились на ближайших к нам противников. Вскоре кирпичные стены склада отозвались эхом их предсмертных криков. Я сбил с ног одного из стрелков. Он ударился головой о бочку. Коленями я придавил его грудь, вонзил клинок ему в лицо, а потом и в мозг.

Обернувшись, я увидел, как Коннор лихо, за один раз, полоснул по животам двух нерасторопных наемников. Оба рухнули на пол, зажимая вываливающиеся кишки. Они еще не знали, что это им не поможет. Грянул мушкетный выстрел. Воздух зазвенел. По звуку я понял: пуля прошла мимо. Однако это не спасло стрелявшего от смерти. Лихорадочно размахивая мечами, к нам устремились еще двое. Я быстро утихомирил и их. Нам с Коннором повезло, что Бенджамин заменил свое окружение наемниками. Будь на их месте тамплиеры, нам бы пришлось куда тяжелее.

Сражение оказалось коротким и жестоким. Мы перебили всех, кроме лже-Бенджамина. Коннор склонился над ним. Тот дрожал, как испуганный мальчишка. К этому времени стены и пол склада были липкими от крови.

Добив по пути умирающего, я подошел к Коннору.

– Где Черч? – спросил он у лже-Бенджамина.

– Я вам скажу! – заскулил лже-Бенджамин. – Все скажу! Только обещайте сохранить мне жизнь.

Коннор посмотрел на меня и, не получив моего ответа, встал. Испуганные глаза лже-Бенджамина метались от меня к Коннору и обратно.

– Он вчера отплыл на остров Мартиника. Зафрахтовал торговый шлюп «Радушный». Половину трюма забил тем, что украл у патриотов. Это все, что я знаю. Клянусь вам!

Я зашел сзади и ударил его мечом в спину. Лже-Бенджамин в немом изумлении смотрел на окровавленное острие меча, торчащее у него из груди.

– Вы же обещали… – пробормотал он.

– Я тебе ничего не обещал. А он сдержал свое обещание, – холодно ответил я и взглянул на Коннора, почти что подзадоривая его возразить мне. – Нам здесь делать больше нечего.

Однако уйти так просто нам не удалось. Послышался топот ног, и на балкон выскочили трое караульных с мушкетами. Уперев приклады в плечо, они открыли стрельбу, но не по нам, а по окружавшим нас бочкам. Увы, слишком поздно я сообразил, что эти бочки набиты порохом.

Я еле успел оттолкнуть Коннора назад, как взорвалась первая бочка. Вслед за ней начали взрываться соседние, наполняя воздух оглушительным грохотом. Казалось, этот грохот искривлял воздух и останавливал время. Я инстинктивно зажмурился и зажал руками уши, а когда рискнул открыть глаза, то немало удивился, что стены склада еще целы. Стрелки тоже распластались на полу балкона (или их распластало взрывной волной). Но едва грохот стих, они поднялись, потянулись к ружьям и, крича что-то друг другу, снова начали стрелять. Облака пыли мешали им целиться, но они упорно пытались попасть в нас с Коннором. Языки пламени лизали бочки. От них загоралось все, что могло гореть. Невдалеке от нас пробежал караульный, превратившийся в живой факел: его одежда и волосы были охвачены огнем. Он душераздирающе кричал. Потом крики смолкли. Его лицо расплавилось, словно кусок масла на сковороде. Караульный рухнул на пол. От него тут же загорелся ящик. Огонь делался все более ненасытным. Пространство вокруг нас превратилось в ад.

А стрелки не унимались. Вокруг нас со свистом пролетали пули. Вдоль стены склада в несколько ярусов тянулись узкие смотровые площадки. На ступенях первой из них нас встретили двое караульных с мечами. Опять наемники, толком не умевшие сражаться. Сбросив их тела в огненное море, мы поспешили дальше, чтобы разделаться с четырьмя стрелками. Огонь быстро распространялся вверх. Теперь даже караульные торопились убраться отсюда. Мы перебирались с яруса на ярус, пока не достигли чердака.

Противники остались позади, чего нельзя было сказать про огонь. Склад выходил к реке. Пока я пытался найти дверь или люк, Коннор схватил меня и потащил к ближайшему окну. Пробив собой стекла, мы полетели вниз. Я не успел даже возразить, как оказался в воде.

7 марта 1778 г

1

Я никак не мог позволить Бенджамину улизнуть. Не для того я почти месяц выносил тяготы жизни на борту «Аквилы» и далеко не самое приятное общение с капитаном судна Робертом Фолкнером (другом Коннора) и матросами. Мы гнались за шлюпом Бенджамина, но тот ускользал, дразня нас своей недосягаемостью. По пути нам приходилось лавировать, чтобы не попасть под огонь корабельных пушек. Не раз и не два, наведя подзорную трубу, я видел усмехающееся лицо Бенджамина, разгуливавшего по палубе своего корабля… Нет, я ни за что не дам ему скрыться. Особенно сейчас, когда мы приближались к Мексиканскому заливу и «Аквила» наконец-то стала нагонять «Радушный».

На руле в это время стоял Коннор. Оттеснив его, я стал круто разворачивать «Аквилу» вправо, допуская изрядный крен. Изменив курс, судно понеслось навстречу «Радушному». Этого никто не ожидал: ни та команда, ни наша, ни Коннор с Робертом. Только я. Пожалуй, и я понял это, лишь когда у меня все получилось. Теперь все матросы, у которых не было срочных дел, повалили на правый борт и на нос «Аквилы». Наш корабль на полном ходу врезался в левый борт «Радушного», повредив ему остов. Возможно, мой маневр был сумасбродным. Я понимал, что должен объяснить Коннору и в особенности Роберту причины, которыми я руководствовался, поведя «Аквилу» на таран и повредив ее остов.

Но я никак не мог позволить Бенджамину улизнуть.

2

На какое-то время смолкли все звуки, если не считать плеска волн, на которых качались обломки, и жалобного скрипа поврежденных снастей. Несильный ветер дул в паруса, но оба корабля застыли, будто столкновение начисто лишило их подвижности.

И вдруг раздался чей-то пронзительный крик. Матросы обоих кораблей очнулись. Стычка была неминуемой. Опередив Коннора, я достиг носа «Аквилы», перепрыгнув оттуда на палубу «Радушного». Мой скрытый клинок был уже выдвинут. Я убил первого сунувшегося ко мне матроса. Тот так и не успел взмахнуть своим кинжалом. Ударив его в бок, я приподнял корчащееся тело и швырнул за борт.

Заметив люк, ведущий вниз, я бросился туда. Туда же направлялся и матрос «Радушного», явно не желавший участвовать в сражении. Ударив его клинком в грудь, я отшвырнул матроса с дороги и поднял крышку люка. Прежде чем спуститься вниз, я еще раз полюбовался на дело своих рук – на два сцепившихся корабля, которые медленно разворачивало в сторону океана. Затем я нырнул вниз и захлопнул крышку.

Сверху доносился топот ног, приглушенные крики и выстрелы, специфический звук падающих тел. А внизу стояла странная, почти неестественная тишина. Пахло сыростью. Постепенно мои уши начали улавливать и другие звуки: капание и плеск. Они доносились не с внешней стороны, а изнутри. Значит, корабль Бенджамина получил пробоину и в трюм начала поступать вода. Я схватился за распорку. Она вдруг накренилась, и вода хлынула в трюм. Интересно, сколько еще «Радушный» продержится на плаву?

Я сделал открытие, которое вскоре предстояло сделать и Коннору: имущество, украденное Бенджамином, куда-то исчезло. Во всяком случае, на этом корабле его не было.

Пока я раздумывал над этим, невдалеке послышался еще один звук. Я быстро обернулся и увидел Бенджамина Черча. Тот стоял, держа обеими руками пистолет и глядя в щель прицела.

– Приветствую, Хэйтем, – прорычал он и выстрелил.

Он был хорошим стрелком, и я это знал. Потому-то он и нажал на спуск именно сейчас; он считал, что застал меня врасплох, и торопился разделаться со мной раньше, чем я успею прийти в себя. По той же причине он не стал целиться прямо в меня, а взял чуть вправо. Моей основной рукой в сражениях была правая, и он ожидал, что я качнусь вправо и встречусь с его пулей.

Но Бенджамин, видно, забыл, что это я когда-то учил его премудростям стрельбы. Я это помнил, и потому его пуля угодила в обшивку корабля, не причинив мне вреда. Я качнулся не вправо, а влево, перекувырнулся, встал на ноги, кинулся к нему и прижал к переборкам раньше, чем он успел выхватить меч. Держа его левой рукой за рубашку, правой я забрал его пистолет и отшвырнул подальше.

– У нас, Бенджамин, была мечта, – сказал я, глядя ему в глаза. – Мечта, которую тебе угодно было разрушить. И за это, мой падший друг, тебе теперь придется заплатить.

Первый удар я нанес ему в пах. Когда он скрючился и застонал от боли, я ударил его в живот, а затем и в челюсть. Последний удар оказался настолько сильным, что Бенджамин выплюнул два окровавленных зуба.

Я больше не удерживал его тело. Он упал ничком на пол, уже мокрый от прибывающей воды. Корабль снова накренился, но сейчас меня это не волновало. Когда Бенджамин попытался встать на четвереньки, я ударил его ногой, выбив из него последнее стремление к сопротивлению. Увидев поблизости моток веревки, я рывком поставил Бенджамина на ноги, доволок до большой бочки и крепко привязал к ней. Его голова свесилась вниз. Из полуоткрытого рта сочилась кровавая слюна, из носа – сопли. Все это медленно падало на пол. Я подошел, схватил его за волосы, приподнял голову и снова ударил – теперь уже не в челюсть, а в лицо. Услышав хруст костей, я понял, что сломал ему переносицу. Я отошел, отирая кровь с костяшек пальцев.

– Довольно! – послышался крик Коннора.

Я даже не заметил его появления. Коннор смотрел то на меня, то на Бенджамина. На его лице была брезгливая гримаса.

– Мы явились сюда с определенной целью, – сказал Коннор.

– Похоже, у нас разные цели, – качая головой, ответил я.

Но Коннор протиснулся мимо меня и направился к привязанному Бенджамину. Вода была уже на уровне щиколоток. Воспаленные, налитые кровью глаза Черча дерзко и с вызовом смотрели на Коннора. Я мог сломать этому вороватому врачу нос, но сам он не был сломлен.

– Где груз, который ты у нас украл? – спросил Коннор.

– Убирайся к черту! – ответил Бенджамин, сплюнув ему под ноги.

Затем неожиданно Бенджамин запел «Правь, Британия».

– Закрой пасть, Черч, – потребовал я, подходя к нему.

Мои слова не остановили его. Бенджамин продолжал петь.

– Коннор, вытряси из него то, что тебе нужно, и оставим его подыхать здесь.

Коннор выдвинул лезвие своего клинка и приставил к горлу Бенджамина.

– Еще раз спрашиваю: куда ты дел груз?

Бенджамин посмотрел на него и заморгал. Я думал, он ответит оскорблением или даже плюнет Коннору в лицо, но неожиданно он заговорил:

– Он на одном островке, ожидает отправки. Но у тебя нет на него никаких прав. Он не твой.

– Верно, не мой, – согласился Коннор. – Он предназначался тем людям, которые думают не только о себе. Которые сражаются и умирают, чтобы быть свободными от тирании таких, как ты.

Бенджамин печально усмехнулся:

– Не те ли это люди, что воюют мушкетами, отлитыми из британской стали? И не британскими ли бинтами они перевязывают свои раны? Как же хорошо они устроились – мы работаем, а они пожинают лавры.

– Ты плетешь небылицы, чтобы оправдать свои преступления. Словно ты невинная овечка, а они – воры, – возразил ему Коннор.

– Все зависит от точки зрения. В жизни нет ни одного пути, который честен, справедлив и никому не приносит вреда. Думаешь, у короны нет принципов? Нет права чувствовать себя преданной? Уж тебе ли этого не знать? Ты же не зря сражаешься с тамплиерами, которые считают свое дело справедливым. Вспомни мои слова, когда в следующий раз будешь утверждать, что только твой путь ведет к настоящему благу. Твои враги тебе возразят, и не без оснований.

– Может, ты сейчас и говоришь искренне, но это не делает твои слова правдивыми, – прошептал Коннор.

Он ударил Бенджамина клинком в сердце.

– Ты действовал правильно, – сказал я сыну, когда голова Бенджамина упала на грудь и кровь хлынула в воду, продолжавшую подниматься. – Его смерть на пользу нам обоим. Думаю, теперь тебе понадобится моя помощь, чтобы забрать с острова все, что украли Черч и его приспешники…

16 июля 1778 г

1

Я не видел его несколько месяцев, хотя, не скрою, часто думал о нем. Мои мысли крутились вокруг одного вопроса: есть ли надежда, что нам с Коннором удастся поладить? Я – тамплиер, чьи убеждения выковывались в горниле вероломства. Он – ассасин, порожденный жестокостью тамплиеров.

Когда-то давно, много лет назад, я мечтал объединить ордены ассасинов и тамплиеров. Но тогда я был значительно моложе и не чужд идеализма. Мир еще не успел показать мне свое истинное лицо – варварское, жестокое, безжалостное и неумолимое. В реальном мире не было места для подобных мечтаний.

И тем не менее он все-таки пришел ко мне. И хотя он не сказал ничего… ничего существенного, я вдруг подумал: не передался ли ему мой былой идеализм? И не потому ли он явился в мое нью-йоркское жилище? Он искал ответов или же хотел положить конец сомнениям, терзающим его душу?

Возможно, я ошибался. Возможно, им двигал не идеализм, а неуверенность и неопределенность, поселившиеся в его молодой душе.

Нью-Йорк по-прежнему находился под властью красномундирников. Их отряды можно было встретить на каждой улице. Прошло почти два года, но никто так до сих пор и не понес наказания за пожар, превративший город в унылое, закопченное поселение. Некоторые места Нью-Йорка и сейчас еще оставались незаселенными. В городе сохранялось военное положение, правление английской армии было жестким, что лишь взращивало недовольство и презрение жителей. Будучи сторонним наблюдателем, я внимательно приглядывался и к угрюмым, подавленным, притесняемым жителям Нью-Йорка, и ко все более звереющим и все менее управляемым английским солдатам. Мой взгляд был желчным, полным брезгливости, однако я продолжал усердно делать свое дело. Я помогал добиться победы в этой войне, положить конец оккупации, установить мир.

На улице у меня происходила встреча с моим осведомителем по кличке Дергун. Такое прозвище он получил за то, что постоянно дергал свой нос. Я изводил Дергуна расспросами, пытаясь вытянуть из него как можно больше сведений. И в самый разгар этой «пытки» увидел Коннора. Я продолжал слушать Дергуна, но уже вполуха. Меня теперь больше занимал Коннор. Какое дело могло у него быть к человеку, приказавшему, как он думал, убить его мать?

– Если мы намерены положить конец всему этому хаосу, то должны точно знать о замыслах лоялистов, – говорил я своему осведомителю.

Коннор прохаживался неподалеку и явно слышал наш разговор. Ну и пусть слушает.

– Я пытался, – твердил Дергун, раздувая ноздри и искоса поглядывая в сторону Коннора, – но солдатам теперь ничего не сообщают. Только велят ждать приказов сверху.

– Продолжай разнюхивать. Когда узнаешь что-то по-настоящему ценное, разыщи меня.

Дергун кивнул и быстро исчез, растворившись в толпе. Я набрал побольше воздуха в легкие и неспешно выдыхал, разглядывая Коннора. Некоторое время мы просто смотрели друг на друга. Его костюм ассасина не слишком вязался с длинными черными волосами и глазами, пронизывающими насквозь, – глазами Дзио. «Что скрывают эти глаза?» – не раз думал я.

У нас над головой устроилась стайка птиц. Облюбовав карниз дома, они расселись там, громко щебеча. Английские патрульные, ехавшие в повозке, остановились и развалились на сиденьях, глазея на прачек, идущих мимо. Они делали женщинам непристойные предложения, а на каждый неодобрительный взгляд прохожих, брошенный в их сторону, угрожающе поигрывали эфесами мечей.

Я взял Коннора за руку и повел подальше от красномундирников.

– Мы совсем близки к победе, – говорил я ему. – Еще несколько продуманных, своевременных атак, и мы прекратим гражданскую войну и освободимся от британского владычества.

Коннор улыбнулся уголками губ. Похоже, он был доволен услышанным.

– Ты что-то задумал? – спросил он.

– Пока что ничего, раз мы вынуждены работать в кромешной тьме.

– А я-то думал, у тамплиеров повсюду есть свои глаза и уши, – сказал он с оттенком бесстрастного юмора.

Такая же манера была у его матери.

– Когда-то были, пока ты не начал их вырезать.

Он улыбнулся:

– Твой осведомитель говорил о приказах сверху. Вот тебе и точная подсказка, что́ надо делать. Нам нужно поймать остальных лоялистских командиров.

– Солдаты подчиняются егерским подразделениям, – сказал я. – Те – непосредственно командирам. Это значит… мы должны подняться по цепи до самого верха.

Мы отошли не слишком далеко от повозки патрульных. Те продолжали отпускать непристойные шуточки, позоря свои мундиры, британский флаг и короля Георга. Егерские подразделения были связующим звеном между верхушкой британской армии и простыми солдатами. Помимо этого, они держали всю эту солдатню хоть в каких-то рамках и старались не усугублять и без того враждебное отношение горожан к красномундирникам. Однако егеря редко показывались на улицах. Только в случае чрезвычайных происшествий. Например, когда убивали английского солдата. Или двоих.

Достав из-под плаща пистолет, я начал выбирать себе цель среди солдат. Краешком глаза я увидел приоткрывшийся рот удивленного Коннора. Честно говоря, все красномундирники, толкавшиеся возле повозки, заслуживали пули. Я выбрал самого наглого. Он отпускал грязные шуточки в адрес очередной проходящей женщины. Та, густо покраснев, прибавила шагу, торопясь удалиться от гогочущей солдатни. Я нажал на спуск.

Звук выстрела изменил течение этого заурядного дня. Солдат попятился назад. Между глаз у него зияла дыра размером с пенсовик, откуда сразу же начала хлестать темно-красная кровь. Солдат выронил ружье, привалился к низкому борту повозки, тяжело рухнул на ее пол и затих.

Остальные солдаты на мгновение оторопели и лишь вращали головой по сторонам, пытаясь сообразить, откуда раздался выстрел. Но их руки привычно сдергивали ружья с плеч.

Я двинулся им навстречу.

– Что ты делаешь? – окликнул меня Коннор.

– Надо ухлопать еще нескольких этих молодцов. Тогда, глядишь, и егеря объявятся, – ответил я сыну. – А они приведут нас к своим командирам.

В это время один из солдат повернулся ко мне, намереваясь ударить ружейным штыком. Лезвие моего скрытого клинка полоснуло по перекрестью его белых ремней, пропороло мундир и проникло в живот. Едва уложив этого, я сразу же сцепился еще с одним. Четвертый собирался было отступить и найти удобное местечко для выстрела, но напоролся на скрытый клинок Коннора.

Сражение окончилось. Улица, еще недавно такая оживленная, мгновенно опустела. Зато невдалеке послышались удары колокола.

– Что я говорил? – подмигнул я Коннору. – Вот и егеря спешат познакомиться с нами.

Мы решили захватить одного из них в плен. Эту задачу я с удовольствием передал Коннору, и он меня не посрамил. Не прошло и часа, как у нас в руках оказалось письмо. Кучки солдат и егерей бегали по окрестным улицам, разозленные и горящие желанием найти двух ассасинов.

– Ассасины! – кричал кто-то. – Говорю тебе, это были они. У них были хашишинские клинки!

Мы же, избавив Нью-Йорк от четверых английских солдат, поспешили уйти по крышам. На одной из них мы сейчас сидели и читали перехваченное письмо.

– Письмо зашифровано, – разочарованно произнес Коннор.

– Не волнуйся, я его расшифрую. Как-никак шифр – это изобретение тамплиеров.

Шифр оказался несложным. Прочитав письмо, я пересказал Коннору его содержание.

– Британское командование в смятении. Братья Хоу подали в отставку, а Корнуоллис и Клинтон покинули город. Оставшиеся командиры решили собраться в развалинах церкви Троицы. Вот куда направимся и мы.

2

Церковь Троицы стояла на пересечении Уолл-стрит и Бродвея. Правильнее будет сказать, на пересечении этих улиц находилось то, что осталось от церкви. Она настолько сильно пострадала от Великого пожара, обрушившегося на Нью-Йорк в сентябре 1776 года, что англичане не стали устраивать там казарму и даже тюрьму для патриотов. Они обнесли развалины забором и использовали это место для встреч командования. Нам с Коннором не терпелось побывать на их очередном собрании.

Уолл-стрит и Бродвей тонули в темноте. Фонарщики здесь не появлялись, поскольку фонари тоже по большей части сгорели. Все дома в радиусе километра от бывшей церкви пустовали, глядя на мир глазницами разбитых окон. Так что здесь освещать? Покрытые копотью стены? Обуглившиеся деревянные балки? Даже самые последние бродяги избегали этих мест. Если кто здесь и мог обосноваться, то лишь бездомные собаки и их блохи.

Ориентиром нам служил почерневший церковный шпиль, высившийся над мертвым пространством. Подойдя к развалинам церкви, мы взобрались по одной из уцелевших стен, выбирая себе место для наблюдения. Пока лезли, я поймал себя на мысли, что церковь напоминает мне увеличенную копию нашего старого дома на площади Королевы Анны. Он после пожара выглядел точно так же. Пока мы с Коннором прятались в нишах, ожидая появления участников встречи, я вспоминал день, когда мы с Реджинальдом отправились на пепелище дома. Как и у этой церкви, его крыша была сильно повреждена огнем. Как и здесь, развалины на площади являли собой лишь тень прежней жизни. В небе перемигивались звезды. Я смотрел на них сквозь дыры в крыше, пока локоть Коннора не вернул меня к действительности. Кивком он указал на захламленную Уолл-стрит. По ней шли английские офицеры и сопровождавшие их солдаты. Впереди двое солдат тащили тележку с зажженными фонарями, которые они развешивали на черные ветви уцелевших деревьев, чтобы хоть немного осветить путь. Вскоре тележка оказалась внутри зала бывшей церкви, который солдаты тоже вознамерились осветить. Часть фонарей повесили на полуразвалившиеся колонны. Те успели покрыться мхом. Вокруг росла трава и тянулись стебельки ползучих растений. Природа брала свое. Последние фонари поставили на черную от копоти кафедру. Наконец-то мы смогли рассмотреть прибывших: троих командиров и отряд солдат.

Мы с Коннором напрягали слух, но так и не смогли расслышать разговор. Я стал пересчитывать солдат. Насчитал дюжину. Не так уж и много.

– Они говорят слишком тихо, – шепнул я Коннору. – Сидя здесь, мы ничего не услышим.

– А что ты предлагаешь? Спуститься вниз и потребовать у них ответов на все интересующие нас вопросы?

Я посмотрел на него и улыбнулся:

– Да, именно так мы и сделаем.

Я стал спускаться вниз, потом прыгнул с высоты нескольких метров. Для двоих солдат, стоявших позади, это оказалось полной неожиданностью. Оба умерли с широко раскрытым ртом.

– Засада! – крикнул кто-то.

К этому моменту я уложил еще двоих. Бормоча ругательства, Коннор спрыгнул со стены и присоединился ко мне.

Я оказался прав: солдат было не так уж много. Красномундирники слишком полагались на свои ружья со штыками. Где-нибудь на полях сражений это, быть может, и давало результат, но для ближнего боя не годилось. Здесь мы с Коннором имели несравненное преимущество. Мы неплохо действовали сообща, почти как настоящие соратники. Вскоре замшелые статуи святых покрылись сверкающими брызгами свежей крови двенадцати убитых солдат. Остались лишь трое перепуганных командиров. Их губы шептали молитвы. Все трое готовились к скорой смерти.

Но я приготовил для них испытание похуже смерти. Прогулку к крепости Форт-Джордж, если быть точным.

3

Крепость занимала южную оконечность Манхэттена. Ей было более полутора веков. Со стороны океана она выглядела довольно внушительно: несколько башен со шпилями, парапеты со сторожевыми башенками и длинные здания казарменного вида. Казалось, они растянулись на всю длину мыса. Если проникнуть за крепостные стены, взору открывался обширный плац, со всех сторон окруженный собственно казармами и административными строениями. Превосходное место для оплота тамплиеров. И не менее превосходное место, чтобы доставить туда троих пленных английских командиров.

Допрос им мы учинили в подвале одного из зданий северной части крепости. Здесь выразительно пахло сыростью. Во всех углах скреблись крысы.

– Что затевают англичане? – спросил я первого командира, которого мы накрепко привязали к стулу.

– А с какой стати я должен вам это рассказывать? – огрызнулся он.

– С такой, что иначе я вас убью.

Кивком он указал на помещение, в котором мы находились. Оно использовалось для допросов и пыток.

– Если я расскажу, вы все равно меня убьете.

Я усмехнулся. В догадливости ему не откажешь.

– Много лет назад мне на жизненном пути повстречался один человек. Настоящего его имени я не знал. А прозвище у него было Тесак. Он мастерски умел истязать своих жертв. Но этим его способности не ограничивались. Мучения, которым он подвергал тех, кто попадал к нему в руки, длились не один день. И все это время жертва испытывала неописуемую боль и мечтала только…

Я выдвинул скрытый клинок. Его лезвие зловеще поблескивало в пламени факелов.

Англичанин посмотрел на клинок:

– Если я вам все расскажу, вы обещаете мне быструю смерть?

– Слово даю.

Он рассказал, и я сдержал свое слово. Покончив с ним, я вышел в коридор. Коннор вопросительно посмотрел на меня, однако я молча взял второго пленного и повел его на допрос. Как и первого, я привязал его к стулу. Он в ужасе смотрел на своего товарища, валявшегося на полу с перерезанным горлом.

– Ваш товарищ отказался отвечать на мои вопросы, и мне, к сожалению, пришлось перерезать ему горло, – пояснил я. – Надеюсь, вы будете сговорчивее. Вы готовы сообщить мне все, что вам известно?

У пленного округлились глаза. Он глотал воздух ртом.

– Я бы и хотел, но ничего не смогу вам рассказать, потому что сам не знаю. Быть может, мой командир…

– А-а, так вы у них не главный? – насмешливо произнес я и сверкнул клинком.

– Постойте! – выпалил он, когда я уже был за его спиной. – Кое-что мне известно…

– Говорите. Я вас слушаю.

Когда второй пленный сообщил мне все, что знал, я поблагодарил его и также перерезал ему горло. Он умер, а я вдруг задумался о том, какие чувства владеют мной. У меня не было сознания, что я совершаю что-то ужасное во имя высшей справедливости, поскольку нет иных способов добиться необходимых результатов. В моей душе не пылал праведный огонь. Там не было ничего, кроме безмерной усталости и неизбежности того, что я делаю. Когда-то давно отец учил меня проявлять милосердие и снисходительность. Сейчас же я убивал пленных, как мясники убивают скот. Вот таким черствым и безжалостным я стал.

– Что происходит? – недоверчиво спросил Коннор, когда я вышел за последним пленным.

– Это их командир. Веди его на разговор.

Вскоре дверь за нами плотно закрылась. Стало тихо. Даже крысы приумолкли. Только кровь из тел убитых продолжала капать на пол. Увидев в углу тела своих недавних соратников, командир попытался сопротивляться. Я толкнул его на стул, который к тому времени сделался липким от крови. Привязав командира к стулу, я встал перед ним и согнул палец. Негромко щелкнула пружина механизма, вытолкнув лезвие скрытого клинка.

Глаза британского офицера приклеились к клинку, затем переместились на меня. Он пытался изображать храбрость, но его выдавала дрожащая нижняя губа.

– Что затевают англичане? – спросил я у командира.

Коннор смотрел на меня, пленный тоже. Он молчал. Тогда я слегка качнул лезвием, дав пленному полюбоваться игрой света на стальной поверхности. И вновь его глаза застыли на мне. Потом он заговорил…

– Они… они должны уйти из Филадельфии. Город утратил свое значение. Войска двинутся на Нью-Йорк. Здесь будет решаться исход войны. С подходом войск наши силы возрастут вдвое, и мы сможем расправиться с мятежниками.

– Когда должен начаться поход на Нью-Йорк? – спросил я.

– Через два дня.

– Значит, восемнадцатого июня, – произнес у меня за спиной Коннор. – Я должен предупредить Вашингтона.

– Видите? Нам было не так-то сложно узнать о замыслах англичан, – усмехнулся я, глядя на пленного командира.

– Я рассказал вам все. А теперь отпустите меня, – заявил он.

Снисхождения он от меня не дождался. Я был не в том настроении. Зайдя ему за спину, я оборвал и эту жизнь, полоснув командиру по горлу. Увидев ужас на лице Коннора, я сказал:

– Те двое говорили то же самое. Должно быть, сведения достоверны.

Ужас на лице Коннора сменился отвращением.

– Ты убил их… убил всех троих. Зачем?

– А ты не догадываешься? Иначе они предупредили бы лоялистов.

– Здесь предостаточно камер. Ты мог бы взять их в плен и держать, пока не кончится сражение.

– Отсюда неподалеку находится залив Уоллабаут, – сказал я. – Там на якоре стоит военный корабль «Джерси». Старая, гнилая посудина, превращенная англичанами в плавучую тюрьму. В нее бросают патриотов, и они мрут там тысячами. Потом их хоронят в наспех вырытых могилах, а то и просто сбрасывают за борт. Вот так англичане обращаются со своими военнопленными, Коннор.

Мои слова произвели на него впечатление, но истолковал он их по-своему:

– Потому мы и должны поскорее освободиться от тирании англичан.

– Ну, раз уж мы заговорили о тирании… Не забывай, что твой любимый главнокомандующий Джордж Вашингтон, если бы захотел, мог бы давным-давно освободить пленных. Однако он не хочет обменивать захваченных английских солдат на американцев. И потому последние обречены гнить в трюме «Джерси» и подобных кораблей. Таковы деяния твоего героя Джорджа Вашингтона. И еще скажу тебе. Когда революция закончится, больше всех от нее выиграют богачи и крупные землевладельцы. Рабы, бедняки и солдаты по-прежнему будут влачить жалкое существование.

– Джордж не такой, – привычно возразил Коннор, но в его голосе я уловил нотки сомнения.

– Потерпи еще немного, Коннор. Скоро ты увидишь его истинное лицо. Оно обязательно проявится, и тогда ты сам сможешь принять решение. И суд своему герою ты тоже вынесешь сам.

17 июня 1778 г

1

Я много слышал о лагере Вэлли-Фордж, но никогда там не бывал. Сегодня утром мне представилась возможность увидеть это место своими глазами.

Лагерь претерпел значительные изменения в лучшую сторону. Это было заметно с первых же минут. Снег давно сошел. Ярко светило солнце. Вскоре мы заметили отряд солдат, постигающих премудрости фрунта под командованием человека с прусским акцентом. Это был не кто иной, как барон Фридрих фон Штойбен, занимавший у Вашингтона пост начальника штаба армии. Он сыграл немалую роль в преобразовании армии и повышении ее боеспособности. Если прежде солдаты представляли собой жалкое зрелище: голодные, больные, оборванные, разуверившиеся, забывшие, что такое дисциплина, сейчас мы увидели совсем других солдат. Здоровые, сытые, они бодро маршировали, позвякивая ружьями и фляжками. В их движениях появились быстрота и целеустремленность. Здесь же были и гражданские из числа лагерной прислуги. Эти деловито несли корзины с провизией и бельем, подбрасывали дрова в костры, на которых готовилась солдатская еда. Даже собаки, бегающие по окраинам лагеря, выглядели сытыми и довольными. В Вэлли-Фордже рождалась нация независимых людей, познавших силу духа, силу намерения и силу сотрудничества.

И тем не менее, пока мы с Коннором шли по лагерю, меня не оставляла мысль, что благотворным переменам лагерь во многом обязан ассасинам и тамплиерам. Мы обезопасили пути подвоза имущества и прекратили воровство. Мне говорили, что Коннор немало сделал для обеспечения безопасности фон Штойбена. В таком случае каковы же были заслуги славного командира Вашингтона? В том, что довел свою армию до катастрофического состояния? В том, что готовил очередное провальное сражение?

Но пока в него еще продолжали верить.

Тем больше у меня было причин выставить на всеобщее обозрение его ложь и лицемерие. Тем больше причин показать Коннору истинное лицо любимого командира…

– Сведения, которые мы узнали, нам бы следовало сообщить Ли, а не Вашингтону, – сказал я, чувствуя нарастающее раздражение.

– Тебе кажется, что я боготворю Вашингтона, – ответил Коннор.

Здесь, вдали от городов, он шел, откинув капюшон и подставив голову яркому солнцу. Его черные волосы красиво блестели в солнечных лучах. На природе в Конноре просыпался индеец.

– Мой враг – не люди, а ложные представления, – продолжал Коннор. – Я считаю ошибочным требовать подчинения, хоть британской короне, хоть тамплиерскому кресту. Надеюсь, со временем лоялисты сами это поймут. Они ведь тоже жертвы.

Я покачал головой:

– Ты борешься с тиранией. С несправедливостью. Но они, сын мой, лишь симптомы. Истинной причиной является человеческая слабость. Как ты думаешь, почему я неустанно пытаюсь показать тебе ошибочность твоего пути?

– Ты много говоришь об этом. Но пока что наглядного подтверждения твоих слов я не вижу.

«Нет, сынок, – мысленно возразил ему я. – Просто ты не желаешь слушать правду, когда она исходит из моих уст. В этом вся причина. Тебе нужно ее услышать от человека, которого ты все-таки боготворишь. Подождем, пока тебе то же самое скажет Вашингтон».

2

Главнокомандующего мы нашли в бревенчатой хижине. Он был погружен в написание какой-то бумаги. Миновав часового, мы вошли внутрь и закрыли дверь, оставив за ней весь лагерный шум: команды сержанта, муштрующего солдат, грохот посуды, скрип телег.

Вашингтон поднял голову, улыбнулся и кивнул Коннору. Мой сын не вызывал у него опасений. Похоже, Вашингтон был доволен, что караульные остались за дверью. На меня он посмотрел довольно холодно, затем махнул рукой и вернулся к своей писанине. Мы стояли, терпеливо ожидая аудиенции. Наконец Вашингтон с важным видом поставил подпись, затем вернул перо в чернильницу, посыпал лист песком, затем отложил в сторону и только после этого встал, чтобы поздороваться с нами. Коннора он приветствовал теплее, чем меня. Они даже обнялись.

– Что привело вас сюда? – спросил он.

Воспользовавшись моментом, я подошел ближе к столу главнокомандующего. Мне хотелось найти какой-нибудь документ, изобличающий Вашингтона, чтобы мои обвинения не выглядели голословными.

– Англичане решили вывести из Филадельфии все свои войска, – сказал ему Коннор. – Они движутся на Нью-Йорк.

Вашингтон с серьезным видом кивнул. Контроль англичан над Нью-Йорком не был полным. Отдельные части города по-прежнему находились в руках мятежников. Нью-Йорк оставался ключевой точкой в войне. Если англичане сумеют полностью завладеть городом и укрепиться в нем, они получат значительное преимущество.

Я знал: Вашингтон считал свою переправу через Делавэр и возвращение Нью-Джерси одним из поворотных моментов в войне. Сколько еще он намерен пожинать лавры давно прошедшего события?

– Что ж, прекрасно, – с оттенком самоуверенности произнес Вашингтон. – Я двину наши силы на Монмут. Если мы сумеем разгромить англичан в тех местах, мы окончательно переломим ход войны в нашу пользу.

Пока они с Коннором обсуждали этот маневр, я пытался прочитать документ, который Вашингтон подписал у нас на глазах. Я чуть сдвинул лист и теперь ясно видел написанное. Затем, возликовав внутри, я поднял лист и спросил:

– А это что такое?

Вашингтон умолк на полуслове. Повернувшись, он увидел, что́ я держу в руках.

– Это частная переписка, – раздраженно бросил он и попытался вырвать у меня из рук бумагу.

Но я увернулся, сделав пару шагов в сторону.

– Не сомневаюсь, что частная. Коннор, желаешь знать, о чем здесь пишется?

Я наблюдал за лицом сына и видел его ошеломление. Наверное, ему казалось, что этим он предает своего кумира. Губы Коннора двигались, но оттуда не раздавалось ни звука. Его глаза метались между Вашингтоном и мной.

– Похоже, твой дорогой друг приказал атаковать твою деревню. Хотя «атаковать» – это небольшое преуменьшение. Скажите ему сами, господин главнокомандующий.

– Мы в течение некоторого времени получали сообщения об индейцах, помогающих англичанам. Я велел моим людям это прекратить, – рассерженно произнес Вашингтон.

– Прекратить, сжигая индейские деревни и покрывая солью возделываемые земли? – спросил я. – Прекратить, убивая всех без разбору, согласно этому приказу?

Наконец-то у меня появился шанс рассказать Коннору правду.

– И такой приказ вы отдаете не в первый раз, – продолжал я, глядя на Вашингтона. – Расскажите вашему почитателю о том, что вы сделали восемнадцать лет назад.

В хижине установилась напряженная тишина. Снаружи доносился грохот посуды на лагерных кухнях, скрип проезжающих телег, зычный голос сержанта, гоняющего солдат на плацу, и ритмичный стук солдатских сапог. У Вашингтона покраснели щеки, когда он посмотрел на Коннора и сообразил, что к чему. Его рот открывался и закрывался. Главнокомандующему было не подобрать слов.

– Тогда было другое время, – наконец буркнул он.

Чарльз не уставал называть Вашингтона нерешительным, запинающимся глупцом. Только сейчас я понял смысл его эпитетов.

– Семилетняя война, – добавил Вашингтон, будто одно это объясняло его тогдашние действия.

Я взглянул на Коннора. Казалось, тот начисто забыл обо всем, что происходило в хижине и окружающем мире, погрузившись в собственные мысли.

– Теперь ты видишь, сын мой, как ведет себя этот «великий человек», если его прижать к стенке. Он начинает оправдываться. Перекладывать вину на других. Предпринимать множество иных уловок, но ни за что не желает брать ответственность на себя.

Лицо Вашингтона стало мертвенно-бледным. Он уперся глазами в пол. Вина его была очевидна.

Я умоляюще посмотрел на Коннора. Мой сын тяжело дышал.

– Довольно! – взорвался он, более не в силах сдерживать гнев. – Кто и почему убивал моих соплеменников в прошлом – это подождет. Сейчас мне важнее, чтобы подобное не повторилось.

Я протянул к нему руку.

– Нет! – Коннор резко отпрянул. – Между нами все кончено.

– Сынок… – начал я.

Это разъярило его еще больше.

– Ты думаешь, я настолько податлив, что стоит назвать меня «сынком» и я изменю свое решение? Ты ведь был в курсе того, что тогда произошло? Или я должен поверить, будто ты узнал об этом только сейчас? Быть может, Чарльз Ли и не убивал мою мать, но он все равно чудовище. Все, что он делает, он делает по твоему приказу.

Коннор повернулся к Вашингтону, который попятился назад, вдруг по-настоящему испугавшись гнева своего недавнего обожателя.

– Предупреждаю вас обоих: вздумаете меня преследовать или встанете у меня на дороге – убью не задумываясь.

Прорычав эти слова, Коннор исчез.

16 сентября 1781 г. (три года спустя)

1

Во время Монмутского сражения, произошедшего в конце июня 1778 года, Вашингтон приказал Чарльзу атаковать отступающих англичан, однако Ли этого делать не стал.

Чем он руководствовался, решив отступать сам, сказать не могу. В качестве причины он называл численное превосходство противника. Возможно, Чарльз надеялся, что отступление подпортит Вашингтону репутацию и озлобит конгресс, после чего Вашингтона наконец-то сместят с поста главнокомандующего.

Но я хорошо знаю, что Вашингтон тогда приказывал Ли атаковать. Вместо этого Чарльз поступил диаметрально противоположным образом, и положение Континентальной армии начало стремительно ухудшаться. Мне говорили, что Коннор тоже участвовал в подготовке к Монмутскому сражению, помогая мятежникам избежать поражения. Меж тем Чарльз, отступая, вынудил остальные силы Вашингтона прикрывать его тылы. Между главнокомандующим и его генерал-майором произошла словесная перепалка, где Чарльз, забыв о своих манерах, не стеснялся в выражениях.

Такое я вполне мог представить. Мне вспоминался молодой человек, когда-то давно встречавший меня в Бостонской гавани. Тогда он благоговейно взирал на меня, что не мешало ему смотреть на остальных с откровенным презрением. Чарльз сделал неплохую карьеру, став генерал-майором и вторым человеком в Континентальной армии после Вашингтона. Однако его неприязнь к Вашингтону, словно открытая рана, все сильнее гноилась, а он, вместо того чтобы способствовать ее исцелению, лишь постоянно ее бередил. Чарльз везде и всюду дурно отзывался о Вашингтоне, очерняя личность главнокомандующего и его манеру руководства армией. Но и этого Чарльзу было мало. Он принялся рассылать письма членам конгресса, пытаясь перетянуть их на свою сторону. Отчасти его пыл и страстность объяснялись преданностью ордену, но лишь отчасти. В остальном им двигал неутихающий гнев, поскольку Чарльз считал себя недооцененным. Я часто думал об особенностях его личности. Он ушел из британской армии и стал настоящим американским гражданином, однако так и не сумел избавиться от британского аристократического высокомерия. Чарльз искренне верил, что пост главнокомандующего должен принадлежать ему. Таковы особенности его личности, и я не могу слишком строго его судить. Кто из нас – рыцарей ордена, – впервые собравшихся в «Зеленом драконе», был свободен от подобных замашек? Уж только не я. Я ненавидел Вашингтона за уничтожение деревни Дзио. Но его руководство революцией, где порой он становился жертвой своего «беспощадного» идеализма, не было запятнано жестокостью. Он не дрогнул перед чередой поражений, и постепенно его успехи начали перевешивать неудачи. Сейчас, когда Война за независимость вступила в завершающую фазу и объявление независимости – вопрос ближайшего будущего, кем предстает Джордж Вашингтон в глазах американцев, как не героем войны?

Последний раз я видел Коннора три года назад. Тогда он хлопнул дверью хижины, оставив нас с Вашингтоном наедине. И пусть я постарел, а мои движения потеряли былую быстроту и рана в боку ныла почти не переставая, мне представился отличный шанс отомстить Вашингтону за Дзио и навсегда сместить его с должности. Однако я его пощадил, поскольку уже тогда начал задумываться о том, нет ли изъянов в моем отношении к этому человеку. Увы, они есть, и пора их признать. Человеку свойственно замечать перемены в собственной личности, одновременно полагая, что личности других людей остаются неизменными. Возможно, этим я грешил по отношению к Вашингтону. Возможно, с годами он изменился. Может, Коннор был прав?

Вскоре после своего самовольного отступления Чарльз был арестован за нарушение субординации. Мало того, он затем публично обругал Вашингтона. За все вместе он был судим военным трибуналом, некоторое время провел в заключении, затем его освободили и уволили из армии. Чарльз обрел пристанище в Форт-Джордже, где находился и сейчас.

2

– А парень решил нанести нам визит, – сказал Чарльз.

Комната, где я жил, находилась в западной башне Форт-Джорджа. Я сидел за столом, у окна с видом на океан. В подзорную трубу мне были видны корабли на горизонте. Куда они плыли? Сюда? Находился ли Коннор на одном из них? Сколько у него союзников?

Отвернувшись от окна, я предложил Чарльзу сесть. Одежда висела на нем как на вешалке. Таким же исхудавшим и осунувшимся было его лицо. Седеющие волосы налезали на лоб. Чарльз нервничал, и, если Коннор действительно задумал здесь появиться, беспокойство Чарльза было вполне оправданным.

– Чарльз, он – мой сын, – сказал я.

Чарльз кивнул.

– Я догадывался, – сказал он, кривя губы и избегая смотреть мне в глаза. – Есть определенное сходство. А его мать – та женщина из племени могавков, с которой вы тогда сбежали в лес?

– Сбежал?

Он пожал плечами.

– Чарльз, только не говори, что я пренебрег интересами ордена. Я вдоволь наслушался твоих упреков.

Мы надолго замолчали, а когда Чарльз поднял на меня глаза, в них появился давно забытый блеск.

– Однажды вы обвинили меня в том, что я взрастил ассасина, – с недовольством произнес он. – А вас не ошеломляет ирония… и даже, не побоюсь, какая-то лицемерность того, что этим ассасином стал ваш сын?

– Возможно. Честно говоря, меня уже ничто не ошеломляет.

Чарльз сухо рассмеялся:

– Вам давно уже на все наплевать, Хэйтем. В ваших глазах я вижу лишь слабость и, честно говоря, не могу припомнить, когда, сколько лет назад я в последний раз видел в них что-то другое.

– Это не слабость, Чарльз. Сомнение.

– Пусть будет сомнение, – поморщился он. – Вы не находите, что Великому магистру едва ли пристало сомневаться?

– Возможно, – ответил я. – А может, за годы жизни я узнал, что не сомневаются лишь дети и дураки.

Я снова повернулся к окну. Силуэты кораблей уже были видны без подзорной трубы. Каких-то полчаса назад глаз едва улавливал их точки на горизонте.

– Вздор! – заявил Чарльз. – Вы рассуждаете, как ассасин. Убеждение предполагает отсутствие сомнений. Орден вправе рассчитывать на то, что у его руководителей есть убеждения.

– Чарльз, я помню время, когда ты нуждался в моей рекомендации, чтобы войти в наши ряды. Теперь ты вполне мог бы занять мое место. Как считаешь, ты стал бы хорошим главой ордена?

– А вы?

Мы опять надолго замолчали.

– Чарльз, твои слова меня задевают, – признался я.

– Я ухожу, – объявил он и встал. – У меня нет желания быть здесь, когда ассасин… ваш сын начнет обстрел крепости.

Он посмотрел на меня:

– Вам стоит отправиться со мной. По крайней мере, у нас будет преимущество во времени.

– Я так не думаю, – ответил я Чарльзу. – Чувствую, я должен остаться здесь и принять последний бой. Возможно, ты и прав: я был не самым подходящим Великим магистром. И теперь настало время исправить ошибку.

– Вы хотите встретиться с ним лицом к лицу? Сразиться с ним?

Я кивнул.

– Зачем? Или вы думаете, что сумеете его переубедить? Привлечь на нашу сторону?

– Нет, – печально возразил я. – Боюсь, обращение Коннора в тамплиеры невозможно. Даже узнав правду о Вашингтоне, Коннор не перестал оказывать тому поддержку. Вам бы мой сын понравился. У него как раз есть «убеждения».

– Уговариваете меня остаться?

– Ни в коем случае. Чарльз, я не допущу, чтобы он тебя убил.

Я снял с шеи амулет и протянул Чарльзу:

– Прошу, возьми это с собой. Если Коннор одолеет меня в поединке, я не хочу, чтобы амулет достался ему. Мы потратили немало усилий, чтобы забрать этот артефакт у ассасинов, и у меня нет желания снова видеть его в их руках.

– Не возьму! – отрезал Чарльз, отдергивая руку.

– Нам необходимо сохранить амулет.

– Хэйтем, вы и сами можете позаботиться о его сохранности.

– Чарльз, я уже почти старик. Излишняя предосторожность не помешает.

Я почти насильно сунул амулет ему в руки.

– Я распоряжусь, чтобы вам дали нескольких человек для охраны, – сказал Чарльз.

– Как хочешь. – Я снова посмотрел в окно. – Советую поторопиться. Час расплаты близок.

Чарльз кивнул и прошел к двери. Там он остановился.

– Хэйтем, вы были хорошим Великим магистром, – сказал он, поворачиваясь ко мне. – И простите, если вам казалось, что я думаю по-другому.

Я улыбнулся:

– И ты прости меня за то, что я давал повод для подобных мыслей.

Он открыл рот, намереваясь сказать еще что-то, но потом решил не тратить время на слова и ушел.

3

Корабли повели обстрел крепости из пушек. Я молил Бога, чтобы Чарльзу удалось благополучно покинуть крепость. Возможно, это моя последняя запись. Я надеюсь, что мой сын Коннор прочтет этот дневник. Возможно, тогда он узнает немного больше обо мне и, быть может, даже простит меня. Мой жизненный путь был вымощен ложью; вероломство, с которым я сталкивался постоянно, породило во мне недоверие. Но мой отец никогда не лгал мне, и у себя в дневнике я тоже старался быть искренним.

Коннор, все, о чем ты здесь прочтешь, – правда. Ты волен поступать с ней, как сочтешь нужным.

Эпилог

16 сентября 1781 г

1

– Отец! – позвал я.

Пушечные ядра начали крушить стены крепости. Мне удалось беспрепятственно добраться до западной башни, где, как я знал, находились комнаты отца. Вскоре я нашел нужный коридор, ведущий в покои Великого магистра, и оказался в его кабинете.

– Здравствуй, Коннор, – ответил он.

Его глаза были суровыми, непроницаемыми. Подняв руку, он выдвинул скрытый клинок. Я сделал то же самое. Снаружи грохотали пушечные выстрелы, сыпались каменные осколки, слышались крики умирающих. Мы стали медленно сближаться. Нам с ним приходилось сражаться бок о бок, но никогда – друг против друга. Возможно, ему, как и мне, было любопытно.

Сунув другую руку за спину, отец достал меч. Я вынул свой.

– После следующего залпа начинаем, – сказал он.

Когда раздался следующий залп, вокруг задрожали стены, но нас это не заботило. Сражение началось. Коридор наполнился звоном стали и нашими возгласами. Корабли вели прицельный огонь по форту, намереваясь сровнять его с землей, однако для нас это был не более чем посторонний шум.

– Ну же, – поддразнивал он меня. – Тебе нечего и надеяться сравняться со мной по силе и умениям, Коннор. При всех своих навыках ты все еще мальчишка, и тебе нужно многому учиться.

Спуску он мне не давал. Никаких поблажек. Уж не знаю, что́ думал и чувствовал он, но его меч мелькал со знакомой мне точностью и яростью. Если сейчас, достигнув осени своей жизни, он оставался умелым и грозным воином, представляю, каким он был в расцвете сил. Не хотел бы я в то время оказаться у него на пути. Если он решил устроить мне испытание, для меня оно было нелегким.

– Отдай мне Ли, и я уйду, – предложил я.

Но Ли заблаговременно успел сбежать. В этой части крепости мы с отцом были одни. Он наносил удары с быстротой атакующей кобры и едва не задел мне щеку. До сих пор я лишь оборонялся. Похоже, настало время сменить тактику и самому начать атаковать. Уже не сдерживаясь, я перешел в наступление и довольно скоро сумел ранить отца в предплечье, порвав на нем плащ.

Взвыв от боли, он отпрыгнул назад. В его глазах мелькнула тревога. Я опустил меч и смотрел, как отец вырвал из плаща лоскут, чтобы перевязать рану.

– Давай прекратим это сражение, – предложил ему я. – Вместе мы можем разорвать порочный круг и закончить многовековую войну. Я это знаю.

В отцовских глазах снова что-то мелькнуло. Может, отблеск его давнишней, но так и не исполнившейся мечты?

– Я это знаю, – многозначительно повторил я.

Отец стягивал повязку, зажав другой ее конец в зубах. Ткань успела пропитаться кровью. Он покачал головой. Неужели он успел настолько во всем разочароваться? Неужели его сердце до такой степени очерствело и ожесточилось?

– Нет, – сказал он, окончив перевязку. – Ты лишь хочешь знать. Ты хочешь, чтобы все это было правдой. Когда-то и у меня были схожие мечты. Потом я убедился в их несбыточности.

В его словах слышалась грусть.

– Мы оба в крови, ты и я, – пытался увещевать его я. – Прошу тебя…

На мгновение мне показалось, будто мои слова возымели действие.

– Нет, сын. Мы – враги, и один из нас должен умереть.

Снаружи донесся очередной залп пушек. Факелы в стенных железных кольцах задрожали. Отсветы их пламени заметались по каменному полу и стенам, откуда струилась пыль.

Что ж, так тому и быть.

Мы продолжили сражение. Длительное, тяжелое и далеко не всегда отличавшееся отточенностью и изяществом движений. Отец атаковал меня мечом, кулаком, а порой и головой. Его манера сражаться отличалась от моей. Я бы назвал ее более грубой и напористой. Там было меньше уловок и обманных движений, однако это не мешало отцу двигаться с завидным проворством и наносить мне новые раны.

Устав, мы сделали перерыв. Оба тяжело дышали. Отец отер с лица пот, затем присел на корточки, сгибая пальцы раненой руки.

– Ты ведешь себя так, будто у тебя есть право судить, – сказал он. – Клеймить меня и мой орден, утверждая, что мы опасны для мира. Однако все, что я тебе показал, все, что я говорил и делал… доказывает обратное. Мои собратья не издевались над индейцами. Мы не поддерживали британскую корону. Мы трудились во имя мира и единства на американской земле. При нашем правлении все были бы равны. А что сулят людям патриоты?

– Они предлагают свободу, – ответил я, внимательно наблюдая за ним.

Я помнил уроки Ахиллеса: каждое слово, каждый жест – это тоже сражение.

– Свободу? – сердито повторил отец. – Я не уставал повторять и могу повторить снова: свобода опасна. Пойми же, сын: между теми, кому ты помогал подняться к власти, никогда не будет согласия. Они всегда будут различаться в своих воззрениях на то, что́ значит быть свободным. Мира, которого ты так отчаянно жаждешь, попросту не существует.

– Ошибаешься, – покачал головой я. – Совместными усилиями мы построим новое общество, и жизнь в нем будет лучше прежней.

– Это ты ошибаешься, сын. Нынче людей объединило общее дело. – Он махнул раненой рукой, показывая… вероятно, на нас самих. На революцию. – Но когда битва закончится, начнется грызня за власть. Каждому захочется взять бразды правления в свои руки. Вот увидишь, со временем это приведет к новой войне.

Он сделал стремительный выпад, взмахнув мечом. Его атака была направлена против моей правой руки. Я сумел ее отразить, но отец действовал на удивление быстро. Повернувшись, он нанес удар слева. Эфес его меча пришелся на мой лоб, едва не задев глаз. Мое зрение затуманилось. Пошатываясь, я отступил, лихорадочно размахивая мечом. Он стремился воспользоваться своим преимуществом. По чистой случайности я задел его раненую руку. Отец застонал от жгучей боли, и в нашем сражении снова наступил перерыв.

Корабельные пушки дали очередной залп. Со стен опять полетела пыль. Под ногами задрожал пол. Из моего рассеченного лба лилась кровь, которую я вытирал тыльной стороной ладони.

– Руководители патриотов не стремятся к власти, – продолжил я наш разговор. – И никакого короля здесь не будет. Власть окажется в руках народа, которому она и должна принадлежать.

Он покачал головой: медленно, с оттенком грусти и снисходительности, словно хотел подыграть мне. Меня же этот жест только разозлил.

– Власть никогда не будет принадлежать народу, – устало произнес отец. – Будет только видимость народовластия. А знаешь почему? Весь секрет в том, что власть народу не нужна. Для них это слишком тяжелая ноша и непомерная ответственность. И потому люди с готовностью построятся в шеренги, как только объявится командир. Они хотят, чтобы ими управляли и говорили, что делать. Они жаждут этого. Ничего удивительного, ведь человечество для того и было создано, чтобы служить и подчиняться.

Мы обменялись еще несколькими ударами. Оба были в крови. Глядя на него, не смотрелся ли я в зеркало, показывавшее меня через несколько десятков лет?.. Прочитав его дневник, я могу оглянуться назад и безошибочно сказать, каким он видел меня в минуты нашего сражения. Даже не меня; во мне он видел человека, каким должен был бы стать сам. Если бы в тот момент я знал о нем столько, сколько знаю сейчас, насколько бы это изменило ход событий?

Ответа на свой вопрос я не знаю. Я искал ответа, но до сих пор не нашел.

– Значит, если в человеческой природе заложено подчиняться, кто, как не тамплиеры, лучше справится с управлением? Ты это хотел сказать? Для меня это негодный выбор. И не только для меня.

– Дело не в выборе, а в правде, – возразил отец. – Принципы значительно отличаются от реальности, и общего у них не больше, чем у лошади с тигром. Я вижу мир таким, какой он есть, а не таким, каким бы я желал его видеть.

Я атаковал его, он оборонялся. В коридоре снова не было других звуков, кроме звона стали. К этому времени мы оба устали. Сражение потеряло первоначальную остроту. На мгновение мне даже подумалось, что оно утихнет само собой. Ведь могли же мы молча разойтись и, как прежде, дальше двигаться каждый своей дорогой? Нет, не могли. Наше сражение не могло быть таким. Я вдруг отчетливо это понял. В глазах отца я увидел такое же понимание. Наше сражение должно окончиться здесь, смертью одного из нас.

– Нет, отец, – сказал я. – Ты прекратил борьбу и хочешь, чтобы и мы сделали то же самое.

На этот раз ядра ударили где-то совсем близко от нас. Теперь уже со стен посыпалась не пыль, а обломки камней. В следующий раз ядра ударят еще ближе. Так оно и случилось. В коридоре появился зияющий пролом.

2

Взрывная волна подхватила меня и больно ударила о стену. Словно пьяница в таверне, я медленно сполз по ней на пол, ощущая неестественное положение головы и плеч. Коридор заволокло пылью вперемешку с обломками. Теперь все это медленно и шумно оседало. Морщась от боли, я встал и побрел разыскивать отца. Он тоже лежал у стены, с другой стороны образовавшегося пролома. Я заглянул внутрь этой дыры. Мне открылось жуткое зрелище. Залп разворотил кабинет Великого магистра. Ядра проломили и внешнюю стену, где теперь образовалось окно с зубчатыми краями и видом на океан и четыре корабля. От их палубных пушек поднимались струйки дыма. Пока я смотрел, пушки дали новый залп.

Я склонился над отцом. Он посмотрел на меня и чуть шевельнулся. Его рука потянулась к мечу, но тот лежал слишком далеко. Я ногой оттолкнул меч еще дальше. Морщась от боли, я снова склонился над отцом.

– Сдавайся, и я сохраню тебе жизнь, – сказал я.

Мое запыленное лицо обдувал ветер. Пролом давал достаточно естественного света, чтобы как следует рассмотреть отцовское лицо. Оно вдруг показалось мне очень старым. Это было лицо усталого, израненного человека. И все же отец нашел силы улыбнуться:

– Смелые слова для человека, который вот-вот умрет.

– Ты сам не в лучшем состоянии, – ответил я.

– Да, – улыбнулся он, обнажая перепачканные кровью зубы. – Только я не один.

Обернувшись, я увидел двоих его людей, бежавших сюда с мушкетами наготове. Оба остановились в нескольких шагах от нас. Взглянув на них, я снова посмотрел на отца. Тот, кряхтя, поднимался на ноги. Увидев стрелков, он успел махнуть им рукой. Это и спасло меня от участи быть застреленным на месте.

Он прислонился к стене, откашлялся, выплевывая окровавленную слюну, затем посмотрел на меня:

– Даже когда твои собратья близки к победе… со временем мы снова поднимемся. И знаешь почему?

Я покачал головой.

– Потому что наш орден был построен на реальном понимании вещей. Нам не требуется никакого кредо. Никаких наставлений от старцев, выживших из ума. Нам всего-навсего нужно, чтобы мир оставался таким, какой он есть. И потому тамплиеров невозможно уничтожить ни сейчас, ни в будущем.

Не были ли его слова предсмертным напутствием? Не прикажет ли он теперь своим людям меня застрелить?

Ответа на свои вопросы я уже не получу никогда… В следующее мгновение послышались выстрелы. Оба отцовских соратника обернулись на звук и тут же рухнули, убитые снайпером, засевшим снаружи. Я бросился к отцу и, не дав ему опомниться, опрокинул на пол и навис над ним, отведя правую руку.

Меня вдруг охватило чувство бессмысленности происходящего. Удивляясь себе, я всхлипнул и ударил его прямо в сердце.

Его тело дернулось, принимая удар, потом, когда я выдернул лезвие, расслабилось. Улыбаясь, он сказал мне:

– Только не думай, будто я намерен потрепать тебя по щеке и сказать, что ошибался.

Жизнь уже начала покидать его.

– Я не стану плакать и гадать о несбывшемся. Уверен, ты меня поймешь.

Я опустился на колени и протянул к нему руки, чтобы обнять. У меня вдруг… исчезли все чувства, сменившись отупением и безмерной усталостью.

Его лицо становилось все бледнее. Он прикрыл глаза, но тут же открыл их снова:

– И все же я горжусь тобой. Ты проявил убеждения. Силу. Мужество. Это благородные качества. – Он язвительно усмехнулся и добавил: – Надо было убить тебя раньше.

Потом его не стало.

Я поискал у него на груди амулет, о котором мне рассказывала мать, но его там не было. Я закрыл отцу глаза, встал и покинул развороченный коридор.

2 октября 1782 г

Холодным, промозглым вечером я наконец-то нашел его в питейном заведении под названием «Конестога», почти у самой границы.[5] Войдя в таверну, я увидел его сидящим в дальнем конце зала, в сумрачном углу. Он сидел понурив плечи. Рядом стояла бутылка. Постаревший, опустившийся, с всклокоченными волосами, совсем непохожий на щеголеватого армейского офицера, каким он когда-то был. И тем не менее это был он: Чарльз Ли.

Я подошел к его столику. Он поднял глаза и посмотрел на меня. На мгновение я даже оторопел, увидев его дикие, воспаленные глаза. Я испугался, уж не тронулся ли он рассудком. Но он умел либо подавлять, либо прятать свое безумие. Поэтому, увидев меня, он не выказал никаких чувств, кроме, как мне показалось, чувства облегчения. Моя погоня за ним длилась больше месяца.

Он молча протянул мне бутылку, предлагая хлебнуть из горлышка. Я кивнул, сделал глоток и вернул бутылку ему. Мы долго сидели вместе, глядя на посетителей таверны, слушая их болтовню, смех и возгласы, связанные с игрой, что велась за многими столиками.

Потом он посмотрел на меня и по-прежнему не произнес ни слова. Но мне было достаточно его глаз, сказавших все. Я бесшумно выдвинул скрытый клинок, прикрыл Ли собой и вонзил лезвие ему прямо в сердце. Он умер мгновенно, не издав ни звука. Его тело накренилось. Со стороны казалось, что он запьянел и уснул, уронив голову на стол. Я незаметно снял с его шеи амулет и надел на свою.

Амулет на мгновение слабо вспыхнул. Я запихнул его под рубашку, встал и ушел.

15 ноября 1783 г

1

Я шел по родной деревне, ведя лошадь под уздцы. С каждым шагом мое удивление только возрастало. Я отказывался верить своим глазам. Еще на окраине меня поразили возделанные поля и непривычная тишина. Деревня словно вымерла. Длинный дом пустовал, не горели огни в очагах. Единственный костер, который я увидел, был разведен не могавком, а седовласым белым охотником. Он сидел на перевернутом ведре и жарил что-то аппетитно пахнущее и шипящее брызгами жира.

Мое появление он встретил настороженно, переведя взгляд с костра на ружье, лежавшее рядом. Я махнул рукой, показывая, что не причиню ему вреда. Он кивнул и пригласил меня к костру.

– Если голоден, не стесняйся. У меня еще есть, – простодушно сказал охотник.

Мясо, которое он жарил, дразнило мой желудок, но были вещи поважнее еды.

– Ты, часом, не знаешь, что здесь произошло? – спросил я. – Куда все исчезли?

– Ушли на запад.

– И давно?

– Несколько недель назад. Я слышал, конгресс отдал эти земли какому-то ушлому малому из Нью-Йорка. Видно, там решили, что коренных жителей спрашивать незачем.

– Что? – растерянно спросил я.

– Ага. Такие дела случаются все чаще. Индейцев сгоняют с их исконных земель. То ранчо кто-то поставить задумает, то торговцы что-то свое скумекают. Правительство открещивается: «Что вы! Мы не захватываем земли, у которых уже есть владельцы». А на самом деле… вот так, как здесь.

– Как это могло случиться? – спросил я, вертя головой по сторонам.

Бывая здесь, я привык видеть знакомые лица соплеменников; тех, кого знал с детства, с кем вместе рос. Теперь куда ни глянь – пугающая пустота.

– Мы теперь сами по себе, – ответил мне охотник. – Англичане с их законами нам более не указ. Свои законы написали. А денежки откуда-то брать все равно надо. Торговать землей – дело быстрое и прибыльное. И не такое хлопотное, как налоги. Поговаривают, из-за налогов-то война и началась. Так что теперь никто не торопится снова их вводить. – Охотник раскатисто засмеялся. – Умные они ребята, эти наши новые правители. Знают, что пока заикаться о налогах не стоит. Это было бы слишком рано. Слишком… по-английски. – Он пошевелил дрова в костре. – Но и они налоги введут. Никуда не денутся. Так всегда бывает.

Я поблагодарил его и пошел дальше, к пустующему длинному дому, раздумывая над увиденным и услышанным. Получалось, я проиграл. Мои соплеменники согнаны с исконных земель. Уже не англичанами. Моими недавними соратниками. Теми, кто говорил о защите прав индейцев и кому я верил.

Амулет на моей шее вдруг начал светиться. Я снял его, положил на ладонь и стал внимательно рассматривать. Возможно, кое-что я еще мог сделать: уберечь это место от всех, кто на него позарится, будь то патриоты или тамплиеры.

2

Найдя в лесу полянку, я опустился на корточки. В одной руке я держал ожерелье матери, в другой – амулет отца. Я повел разговор со своими умершими родителями.

– Мама… Отец… Я виноват перед вами. Я подвел вас обоих. Мама, я обещал тебе защищать наших соплеменников. Я думал: если избавить революцию от влияния тамплиеров, этого уже будет достаточно. Я поддерживал тех, кто, как мне казалось, будет поступать правильно, когда придет к власти. Наверное, так и случилось. Они и делают то, что правильно… для них самих… Что же касается тебя, отец, я думал, что смогу добиться объединения наших орденов, мы забудем прошлое и вместе будем строить лучшее будущее. Я верил, что со временем жизнь убедит тебя в правоте моих мыслей и ты меня поймешь. Но мои мечты были всего лишь мечтами. Жаль, что тогда я этого не знал. Но неужели это мешало нам жить в мире? Неужели мы рождаемся затем, чтобы спорить и сражаться? Мир полон противоречивых голосов, и каждый утверждает что-то свое.

У меня бывали трудные моменты, но никогда еще мне не было так тяжело, как сегодня. Все, ради чего я работал, перевернуто с ног на голову, отброшено или забыто. Отец, наверное, ты бы сейчас сказал, что до меня подобные слова произносились на протяжении всей истории человечества. Ты улыбаешься? Надеешься, что дальше я произнесу слова, которые ты давно жаждал от меня услышать? По достоинству оценю твои уроки? Скажу, что ты с самого начала был прав?.. Не скажу. Даже сейчас, оказавшись лицом к лицу с правдой твоих холодных слов, я отказываюсь признавать их правоту. Я до сих пор верю, что ход событий можно изменить.

Возможно, я и не достигну успеха. Возможно, ассасинов ждет еще тысяча лет безуспешной борьбы. Но мы не оставим своих усилий.

Я начал копать.

– Компромисс. Все на этом настаивали. Я научился компромиссу. Но думаю, научился не так, как большинство. Теперь я понимаю: это потребует времени. Дорога длинна и теряется во мраке. Не всегда она будет приводить меня туда, куда я хочу попасть. Сомневаюсь, что мне хватит жизни, чтобы пройти эту дорогу до конца. Но я все равно пойду по ней.

Я продолжал копать. Яма получилась достаточно глубокой. Даже более глубокой, чем роют для могил. Я мог встать там во весь рост.

– Я пойду не один. Со мной рядом пойдет надежда. Перед лицом всех, кто требует, чтобы я оставил свои тщетные усилия, я говорю: буду продолжать. Это и есть мой компромисс.

Я опустил амулет в яму. Солнце клонилось к закату. Выбравшись из ямы, я быстро ее зарыл, после чего надежно замаскировал и покинул это место.

Полный надежд на будущее, я возвращался к моим собратьям-ассасинам.

Настало время для новой крови.

Действующие лица

Асад-паша аль-Азм – оттоманский правитель Дамаска (?–1758)

Бенджамин Черч – врач, тамплиер

Бетти – служанка в доме Кенуэев

Великий визирь Рагиб-паша – премьер-министр турецкого султана

Дергун – осведомитель Хэйтема в Нью-Йорке

Джеймс Фэйруэзер – знакомый Хэйтема с корабля «Провидение»

Дженни Кенуэй – единокровная сестра (по отцу) Хэйтема

Джеффри Амхерст – один из командующих британскими войсками в Америке (1717–1797)

Джек Дигвид – камердинер Эдварда Кенуэя

Джим Холден – рядовой британской армии

Джон Харрисон – тамплиер

Джон Питкэрн – тамплиер

Джордж Вашингтон – адъютант генерала Брэддока, главнокомандующий Континентальной армией, один из отцов-основателей США и первый президент Северной Америки (1732–1799)

Гадзидзио (Дзио) – женщина из племени могавков, мать Коннора, любовница Хэйтема

Коннор – ассасин, сын Хэйтема

Корнелиус Дуглас – владелец «Зеленого дракона»

Кэтрин Керр – владелица «Зеленого дракона»

Мисс Дэви – камеристка миссис Кенуэй

Миссис Сирл – служанка в доме Кенуэев

Мистер Симпкин – человек на службе у Эдварда Кенуэя

Реджинальд Берч – старший управляющий Эдварда Кенуэя, тамплиер

Сайлас Тэтчер – работорговец, командующий британскими войсками, командир форта Саутгейт

Слейтер – лейтенант Брэддока, палач

Старина мистер Фейлинг – наставник Хэйтема

Тесса Кенуэй, в девичестве Стивенсон-Оукли – мать Хэйтема

Тесак – истязатель, подручный Сайласа

Том Барретт – сосед Хэйтема по дому на площади Королевы Анны

Томас Хики – тамплиер

Уильям Джонсон – тамплиер

Хуан Ведомир – предатель тамплиеров

Хэйтем Кенуэй – тамплиер, главный герой романа

Чарльз Ли – тамплиер

Эдвард Брэддок по прозвищу Бульдог – командующий британскими войсками в Северной Америке, британский генерал (1695–1755)

Эдвард Кенуэй – отец Хэйтема

Эдит – нянька Хэйтема

Эмили – горничная в доме Кенуэев

Благодарности

Те, кого я хочу поблагодарить особо:

Ив Гийемо

Стефан Блез

Жан Гесдо

Кори Мэй

Дэрби Макдевитт

А также:

Ален Корр

Лоран Деток

Себастьян Пюэль

Жоффруа Сарден

Ксавье Гильбер

Томми Франсуа

Сесиль Рюссель

Джошуа Мейер

Юридический отдел компании Ubisoft:

Крис Маркус

Этьен Аллонье

Анук Бакман

Алекс Кларк

Хана Осман

Эндрю Холмс

Вирджиния Серджент

Клеманс Делёз

От переводчика

«Assassin’s Creed: Отверженный» – пятый роман Оливера Боудена, основанный на серии игр «Assassin’s Creed». Книга представляет собой новеллизацию игровых сценариев «Assassin’s Creed III». Это дневник тамплиера Хэйтема Кенуэя, в котором отражен его жизненный путь и взгляд на события «Assassin’s Creed III». В игре же основным действующим персонажем является сын Хэйтема, ассасин Коннор Кенуэй (Радунхагейду). Сюжет книги разворачивается исключительно в XVIII веке, без каких-либо упоминаний о событиях наших дней.

Роман вышел в США 4 декабря 2012 года, через полтора месяца после релиза «Assassin’s Creed III» для PlayStation 3. Впервые можно играть за тамплиера.

В романе представлена сокращенная версия жизненного пути Хэйтема Кенуэя: некоторые события опущены вовсе, другие упоминаются вскользь.

Ниже приведены самые значительные отличия книги от игры.

События и персонажи

Те, Кто Пришел Раньше в книге лишь упоминаются, активного участия в действии не принимая.

Опущены следующие события: плавание на корабле «Провидение» (дано как факт), совместный с бывшим ассасином Шэем Кормаком поиск храмов предтеч и уничтожение колониального братства ассасинов (не упоминаются вовсе), Бостонская резня (дана как факт).

Ахиллес Дэвенпорт вводится в повествование в качестве учителя Коннора. При этом не объясняется, откуда с ним знаком Хэйтем и какие отношения их связывают.

Убийства персонажей

Коннор вонзил скрытый клинок в сердце Хэйтема, а не в шею, как это показано в игре.

Коннор убивает Чарльза Ли в гостинице «Конестога», а не в таверне «Последняя кружка».

Прочие события

Сундук с исследованиями Джонсона находился в комнате, которая по описанию напоминала бордель.

Французские снайперы, как и индейцы, во время атаки на экспедицию Брэддока прятались на деревьях.

В отличие от игры, Хэйтем помогает Коннору расправиться с людьми Черча на границе.

Коннор и Хэйтем начали драться в воротах Форт-Джорджа, а не на заднем дворе.

Коннор закапывает амулет на поляне в лесу, а не в могиле Ахиллеса Дэвенпорта.

Примечания

1

Район в центральной части Лондона. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Средство наказания сварливых жен и женщин, чье поведение сочли недостойным. Конструкция из металлических прутьев надевалась женщине на голову и имела нечто вроде железного кляпа. Любая попытка заговорить отзывалась болью на губах и языке. «Маска позора» применялась еще в конце XIX в., о чем свидетельствуют литографии тех времен.

3

Сатирическая балладная опера первой трети XVIII в., популярная в англоязычных странах.

4

Игра слов: фамилия Church и слово church (церковь) пишутся одинаково.

5

Имеется в виду фронтир – граница земель, заселенных и освоенных белыми переселенцами. Во времена описываемых событий она находилась не далее ста километров от атлантического побережья.

Content

Оливер Боуден
Assassin’s Creed. Отверженный

Пролог

Часть I Отрывки из дневника Хэйтема Кенуэя

6 декабря 1735 г

1

2

7 декабря 1735 г

1

2

3

4

5

8 декабря 1735 г

1

2

9 декабря 1735 г

1

2

3

4

10 декабря 1735 г

1

2

3

4

11 декабря 1735 г

1

2

Часть II 1747 г Двенадцать лет спустя

10 июня 1747 г

1

2

3

11 июня 1747 г

1

18 июня 1747 г

1

2

20 июня 1747 г

2–3 июля 1747 г

14 июля 1747 г

1

2

3

4

15 июля 1747 г

16 июля 1747 г

1

2

3

17 июля 1747 г

Часть III 1753 г Шесть лет спустя

7 июня 1753 г

1

2

25 июня 1753 г

1

2

3

12 августа 1753 г

1

2

18 апреля 1754 г

1

2

8 июля 1754 г

1

2

3

4

10 июля 1754 г

1

2

13 июля 1754 г

1

2

3

4

14 июля 1754 г

1

2

15 ноября 1754 г

1

2

3

8 июля 1755 г

9 июля 1755 г

1

2

10 июля 1755 г

13 июля 1755 г

1 августа 1755 года

4 августа 1755 г

17 сентября 1757 г. (два года спустя)

1

2

3

4

5

21 сентября 1757 г

1

2

25 сентября 1757 г

8 октября 1757 г

1

2

9 октября 1757 г

1

2

3

4

5

27 января 1758 г

28 января 1758 г

Часть IV 1774 г Шестнадцать лет спустя

12 января 1774 г

1

2

27 июня 1776 г. (два года спустя)

1

2

3

4

5

28 июня 1776 г

1

2

3

7 января 1778 г. (почти два года спустя)

1

2

3

26 января 1778 г

1

2

3

7 марта 1778 г

1

2

16 июля 1778 г

1

2

3

17 июня 1778 г

1

2

16 сентября 1781 г. (три года спустя)

1

2

3

Эпилог

16 сентября 1781 г

1

2

2 октября 1782 г

15 ноября 1783 г

1

2

Действующие лица

Благодарности

От переводчика

События и персонажи

Убийства персонажей

Прочие события

Примечания