Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Лед и огонь

I

Молодые Мейзеры были женаты около года, и вот однажды Жаклин пришла в контору к мужу, который предоставлял брокерские услуги, и довольно успешно. Возле открытой двери кабинета она остановилась и сказала: «О, извините меня», – и осеклась, став свидетелем банальной, но меж тем любопытной сцены. Молодой человек по имени Бронсон, которого она не очень хорошо знала, стоял рядом с ее мужем, который приподнялся из-за стола. Бронсон вцепился в его руку и беспрестанно ее тряс. Когда они услышали шаги Жаклин, то повернулись к двери, и женщина заметила покрасневшие глаза молодого человека. Буквально через минуту он вышел и, проходя мимо нее, со смущением поздоровался. Жаклин зашла в кабинет мужа со словами: «А что Эд Бронсон здесь забыл?»

Джим Мейзер улыбнулся, прикрыв серые глаза, и спокойно посадил ее на свой стол.

– Да он заскочил на минутку. Как дела дома? – невозмутимо спросил он.

– Все хорошо. И все же чего он хотел? – продолжала она.

– У него было ко мне одно дело.

– Какое?

– Да так, мелочь.

– А почему у него были покрасневшие глаза?

– Правда? – Он невинно посмотрел на жену, и вдруг они оба стали смеяться. Жаклин встала, обошла стол и плюхнулась в его крутящееся кресло.

– Ты должен мне все рассказать, иначе я останусь здесь, пока не узнаю, – весело сказала она.

Он замялся и насупился: «Он кое о чем меня попросил».

Жаклин сразу все поняла, скорее, она даже раньше начала догадываться, в чем дело.

– А, – ее голос немного дрожал. – Он взял взаймы у тебя денег?

– Совсем немного.

– Сколько?

– Всего три сотни.

– Три сотни? – В голосе послышались стальные нотки. – Сколько мы тратим в месяц, Джим?

– Что? Что такое? Сотен пят-шесть, я полагаю. – Он неуверенно на нее посмотрел. – Джеки, послушай, Бронсон отдаст их. У него сейчас небольшие проблемы. Он совершил одну ошибку с той девушкой из Уодмира…

– А еще он хорошо знает, что тебя можно легко раскрутить, поэтому и заявился сюда, – прервала его Жаклин.

– Да нет же, – попытался он возразить для проформы.

– Тебе не приходило в голову, что я могу найти этим трем сотням лучшее применение? – с нажимом спросила она. – И как насчет поездки в Нью-Йорк, которую мы не могли себе позволить в прошлом ноябре?

Улыбка медленно исчезала с лица Мейзера. Он встал, чтобы закрыть дверь, отделяющую их от общего офиса.

– Послушай, Джеки, – начал он, – ты просто не понимаешь. Бронсон один из тех, с кем я обедаю почти каждый день. Мы играли вместе, когда были детьми, мы вместе ходили в школу. Разве ты не видишь, что я именно тот человек, к которому бы он пришел, окажись он в беде. И именно поэтому я не смог отказаться.

Жаклин передернула плечами, как будто хотела отмахнуться от этих объяснений.

– Что ж, – решительно сказала она. – Я только знаю, что он не самый хороший малый. Он всегда подшофе, и если он решил не работать, то это его дело, но при чем здесь ты?

Они сидели по обе стороны стола, и каждый вел себя так, как будто разговаривал с неразумным младенцем. Каждое предложение они начинали со слова «Послушай!», а на лицах застыло выражение вынужденного терпения.

– Если ты не понимаешь, я не могу тебе это объяснить, – заключил Мейзер после пятнадцати минут обсуждения этого раздражающего его вопроса. – Такие обязательства имеют право на существование в мужской компании, и к ним нужно прислушиваться. Это намного сложнее, чем просто взять и отказать, особенно при моем роде занятий, когда так много зависит от расположения нужных людей.

Сказав это, Мейзер надел пальто. Он собирался поехать с ней домой на трамвае, чтобы пообедать. Они временно оказались без машины – старую продали, а новую купят весной. И сейчас трамвай оказался особенно некстати. Спор, возникший в офисе, мог быть забыт при прочих обстоятельствах, но то, что последовало, занесло в маленькую ранку гнойную инфекцию.

Они нашли места в начале вагона. Февраль близился к концу, и неистовое беспощадное солнце превращало жидкий уличный снежок в грязноватые веселые ручейки, которые звонко стекали в сточные канавы. Из-за этого в вагоне было мест больше обычного и никто не стоял. Вагоновожатый даже открыл окно, и золотистый весенний ветерок выдувал последние зимние пылинки из вагона.

Жаклин с удовольствием подумала, что муж, сидящий рядом с ней, симпатичнее и добрее прочих мужчин. Глупо было бы стараться изменить его. Возможно, Бронсон действительно вернет деньги, да и три сотни – это не целое состояние. Конечно, у него не было никакого права так делать, но что теперь…

Ее размышления прервали пассажиры, толкающиеся в проходе, и она изо всей силы захотела, чтобы они прикрывали рукой рот во время кашля. Остается только надеяться, что Джим уже скоро обзаведется новой машиной. Никогда не знаешь, какую заразу можно подхватить в этих трамваях.

Она повернулась к Джиму, чтобы обсудить этот вопрос, но в этот момент Джим поднялся, чтобы уступить свое место женщине, стоящей рядом с ним в проходе. Она, пробурчав что-то невнятное, уселась. Жаклин нахмурилась.

Женщине было около пятидесяти, и она была огромная. Только сев, она попыталась уместиться на свободной части сиденья, но уже через минуту начала ерзать, пытаясь отвоевать все больше и больше пространства для всех своих жировых складок, пока наконец этот процесс не перешел в злобное толкание. Когда вагон качало в ее строну, ей приходилось скользить по сиденью вместе с ним, но при другом повороте она умудрилась, прибегнув к хитроумным маневрам, хорошенечко укрепиться, и этот раунд остался за ней.

Жаклин посмотрела на мужа – он покачивался, держась за ремень, – и ее сердитый взгляд убедил его в том, что она совершенно не одобряет его поступка. Он беззвучно извинился и поспешно сосредоточил все внимание на пачке трамвайных билетов. Толстуха еще раз подвинулась в сторону Жаклин, сейчас она уже практически уселась к ней на колени. Затем она посмотрела на миссис Джеймс Мейзер заплывшими глазами, в которых было заметно неодобрение, и закашлялась ей прямо в лицо.

С приглушенным восклицанием Жаклин поднялась на ноги, с энергичным напором протиснулась мимо мясистых колен и, пунцовая от ярости, устремилась в заднюю часть вагона. Там она ухватилась за поручень, и к ней тут же присоединился муж, всем видом показывающий обеспокоенность.

Они не обменялись и словом и в молчании простояли следующие десять минут, а группа мужчин, сидящих впереди них, шелестела газетами, сосредоточенно уставившись на страничку с комиксами.

Они вышли из трамвая, и Жаклин наконец взорвалась.

– Ты остолоп! – яростно закричала она. – Ты не видел, какой ужасной женщине ты уступаешь место? Почему бы тебе для разнообразия не подумать обо мне вместо каждой встречной самовлюбленной толстухи?

– Откуда мне было знать…

Но Жаклин уже разозлилась на него как никогда, обычно на него никто никогда не злился.

– Ты не заметил, хоть кто-нибудь из этих мужчин уступил мне место? Неудивительно, что в понедельник ты слишком устал, чтобы прогуляться со мной. Ты, вероятно, уступил свое место кому-нибудь – какой-нибудь ужасной польской посудомойке, сильной как бык, которой и постоять несложно.

Они шли по слякоти, с остервенением проваливаясь в лужи. Смущенный и расстроенный, Мейзер не мог выдавить из себя ни оправданий, ни объяснений.

Жаклин осеклась на полуслове и повернулась к нему с лукавым блеском в глазах. Слова, которыми она закончила этот разговор, вероятно, были самыми неприятными из всех, ему сказанных.

– Твоя проблема, Джек, причина, по которой ты становишься такой легкой добычей, в том, что у тебя в голове бродят идеи студента-первогодка. Ты – профессиональный славный парень.

II

Происшествие и все неприятности, связанные с ним, были забыты. Легкий характер Мейзера помог сгладить все острые углы, не прошло и часа. Отголоски этой бури вспыхивали еще несколько дней, а потом постепенно ушли в темницу забвения. Я говорю «темница» потому, что забвение, к сожалению, никогда не бывает окончательным. Эту тему перевесил тот факт, что Жаклин, со своим обывательским духом и хладнокровием, вступила на долгий и напряженный путь вынашивания ребенка. Ее природные страхи и предрассудки стали еще сильнее. Был уже апрель, а машину они так и не купили. Мейзер обнаружил, что ему почти ничего не удается откладывать, а меньше чем через полгода у него на руках окажется полноценная семья. Это беспокоило его. Морщинки – маленькие, почти незаметные, не причиняющие беспокойства – впервые появились как тень вокруг его честных, доброжелательных глаз. Сейчас он засиживался надолго после наступления весенних сумерек и постоянно брал с собой работу. С новой машиной пришлось повременить.

Стоял апрельский полдень, и весь город вышел за покупками на Вашингтон-стрит. Жаклин медленно прохаживалась мимо магазинов, без лишних страхов или беспокойства размышляя о той форме, которую вынужденно принимала сейчас ее жизнь. Воздух пах сухой летней пылью, солнечные лучики весело отражались от зеркальных витрин, превращаясь в бензиновые радуги там, где на асфальте оставались следы от машин.

Жаклин остановилась. Меньше чем в шести футах от нее на краю тротуара был припаркован новенький сверкающий спортивный родстер. Около него стоя беседовали двое мужчин, и в тот момент, когда в одном из них она узнала молодого Бронсона, до нее долетел обрывок фразы:

– Ну, что скажешь? Получил его этим утром.

Жаклин резко развернулась и быстрым чеканным шагом отправилась в офис мужа. Коротко кивнув стенографистке, она прошла мимо нее в кабинет. Мейзер взглянул на нее с удивлением, вызванным внезапностью вторжения.

– Джим, – у нее перехватило дыхание, – Бронсон вернул тебе те три сотни?

– А что? Нет, – неуверенно ответил он. – Пока нет. Он был здесь на прошлой неделе и объяснил, что у него сейчас трудности.

В ее глазах засветилось мрачное торжество.

– Ой, правда? – резко сказала она. – Что ж, он только что купил новую спортивную машину, которая стоит, должно быть, около двадцати пяти тысяч долларов.

Он недоверчиво покачал головой.

– Я видела ее, – настаивала она. – Я слышала, как он сказал, что только что купил ее.

– Он сказал мне, что у него сейчас проблемы, – безнадежно повторил он. Жаклин громко выдохнула.

– Он использовал тебя. Он знал, что ты поможешь, и он использовал тебя. Неужели ты не видишь? Он хотел, чтобы ты купил ему машину, и ты купил. – Она горько рассмеялась. – Он наверняка надрывается от хохота, думая о том, как просто обвел тебя вокруг пальца.

– Нет-нет, – протестовал Мейзер с выражением шока на лице, – ты, должно быть, приняла за него другого.

– Мы ходим пешком, а он катается на наши денежки, – возбужденно прервала она его. – Ох, это сильно, это очень сильно. Посмотри, – в ее голосе зазвучали визгливые нотки, она пыталась сдержаться, но оттенок презрения все же проскочил. – Ты половину времени проводишь, делая вещи для людей, которым наплевать на то, что с тобой будет. Ты уступаешь место в трамвае всяким отбросам и приходишь домой вымотанный настолько, что даже пошевелиться не в силах. Ты присутствуешь на всех возможных заседаниях разных комитетов, что отнимает у тебя как минимум час в день, и не получаешь за это ни цента. Тебя в конце концов используют! Я просто не могу этого вынести. Я думала, что выходила замуж за мужчину, а не за Самаритянина, который хочет спасти весь мир.

Закончив свою обличительную речь, Жаклин покачнулась и обессиленно опустилась в кресло.

– Именно в это время, – сказала она дрогнувшим голосом, – ты мне нужен. Мне нужна твоя сила, твое здоровье и твои объятья. И если ты – если ты просто раздаешь это направо и налево, то мне достается так мало…

Он опустился перед ней на колени, мягко наклоняя ее измученную юную головку, пока она не достигла его плеча.

– Мне очень жаль, Жаклин, – робко сказал он. – Я буду вести себя аккуратнее. Я сам не понимал, что я делал.

– Ты мой самый главный человек в мире, – хриплым голосом пробормотала она. – Но я хочу тебя целиком для себя одной.

Он снова и снова гладил ее по волосам. Несколько минут они просто застыли в молчании, достигнув гармонии покоя и понимания. Затем Жаклин неохотно подняла голову, потревоженная голосом мисс Кланси, который доносился от двери.

– Ой, я прошу прощения.

– В чем дело?

– Здесь посыльный с какими-то коробками. Посылка с наложенным платежом.

Мейзер встал и последовал за мисс Кламси в приемную.

– Пятьдесят долларов.

Он поискал в бумажнике, но сообразил, что сегодня утром не зашел в банк.

– Одну минуту, – рассеянно сказал он. Все его мысли были о Жаклин, Жаклин, которая выглядела такой потерянной, ожидая его в соседней комнате. Мейзер прошел по коридору и открыл дверь конторы «Клейтон и Дрейк, брокеры», прошел через низкий проем и направился к мужчине, сидевшему за столом.

– Доброе утро, Фред, – сказал Мейзер.

Дрейк, коротышка тридцати лет с пенсне и лысиной, поднялся ему навстречу и протянул руку.

– Доброе утро, Джим. Чем могу помочь?

– Знаешь, у меня в офисе мальчишка – посыльный, а у меня нет ни цента. Ты не одолжишь мне пятьдесят долларов до вечера?

Дрейк пристально посмотрел на Мейзера. Затем медленно покачал головой – не вверх и вниз, а справа налево.

– Извини, Джим, – чопорно ответил он. – У меня есть правило никому никогда не одалживать денег ни при каких условиях. Я видел, как это разбило много дружеских отношений.

Мейзер вышел из оцепенения, и короткое междометие выразило всю глубину его шока. Затем автоматически включилась его природная деликатность, придя ему на помощь в поиске подходящих слов, хотя его мозг внезапно онемел. Его первым порывом было смягчить для Дрейка этот отказ.

– Ох, я понял. – Он покивал головой, как будто в полном согласии, как будто он и сам подумывал над таким правилом. – Я понимаю, что ты чувствуешь. Ну что ж – я просто… я не могу позволить тебе нарушить это правило. Наверное, это хорошая идея.

Они поговорили еще немного. Дрейк с легкостью объяснил свою позицию, эту роль он явно исполнял не в первый раз. Он наградил Мейзера изысканной и абсолютно искренней улыбкой.

Мейзер вежливо удалился, оставив Дрейка с ощущением, что от него только что ушел самый тактичный человек в городе. Но когда он вошел в свой кабинет и увидел жену, грустно глядящую в окно, он решительно сжал руки и на его лице появилось несвойственное ему выражение.

– Хорошо, Джеки, – медленно произнес он. – Полагаю, ты была права насчет многих вещей, а я чертовски заблуждался.

III

На протяжении следующих трех месяцев Мейзер мысленно возвращался назад на многие годы. У него была необычно счастливая жизнь. Все эти трения между людьми, между человеком и обществом, которые закаляют многих из нас и превращают в суровых и циничных, побитых жизнью зануд, в его жизни были почти незаметны. Ему никогда не приходило в голову, что у того иммунитета была своя цена, но теперь он видел здесь и там, что постоянно уступал дорогу, дабы избежать враждебности, спора или даже просто вопросов.

Например, было намного больше денег, которые он потихоньку одолжил, всего около тринадцати сотен, и которые, понимал он в своем новом озарении, ему никогда не вернут. Жаклин своим острым женским чутьем поняла это намного раньше его. Только теперь, когда благодаря Жаклин на его счету появились деньги, он пожалел об этих займах.

Еще он осознал всю правдивость ее жалоб на то, что он постоянно делает всем одолжения: немного здесь, кое-что там, а общий счет, включая потраченные время и силы, ужасал. Ему нравилось делать одолжения. Он с теплотой относился к тому, что о нем хорошо думают, но сейчас он задумался, а не потакал ли он собственному тщеславию и ничего более. Подозревая это, он был, как обычно, не очень честен по отношению к самому себе. А правда заключалась в том, что он был большой и настоящий романтик.

Он решил, что эти лишние траты заставляют его больше уставать, быть менее продуктивным в работе и меньшей опорой для Жаклин, которая с каждым из этих месяцев становилась все тяжелее и утомленнее и проводила долгие летние вечера в ожидании его шагов в конце тропинки.

Чтобы не сбиться с нового курса, Мейзер перестал делать многие вещи – среди них президентство ассоциации выпускников своего колледжа. Он отодвинул в сторону и другие, менее почетные обязанности. Когда он вступал в комитет, у его членов была привычка выбирать его в качестве президента, а затем растворяться в темноте. Теперь он положил этому конец. Также он стал избегать тех, кто звонил с просьбой об одолжении, сторонясь определенных жаждущих взглядов, которые бросали на него в клубе.

Перемены в нем происходили медленно. Он не был уж настолько наивен, и при других обстоятельствах отказ Дрейка дать ему взаймы не удивил бы его так сильно. Если бы он услышал об этом от кого-то, то едва ли даже задумался. Но это произошло чересчур резко и внезапно, да еще и совпало с его собственными размышлениями, так что последовавший шок придал ситуации мощнейшее значение.

Была уже середина августа, стояли последние дни изнуряющей жары. Занавески на широко открытых окнах его офиса едва ли колыхнулись в течение всего дня и просто спокойно висели, как спущенные паруса, не соприкасаясь с нагретыми стеклами. Мейзер был обеспокоен: Жаклин переутомилась и теперь расплачивалась за это дикими головными болями, а в бизнесе наступило апатичное бездействие. В то утро он был так раздражен из-за мисс Кламси, что она в удивлении на него посмотрела. Он немедленно извинился, впоследствии пожалев об этом. Он работал на пределе возможностей на такой жаре, почему бы и ей не поработать тоже?

Сейчас она стояла в дверях его кабинета, и он посмотрел вверх, слегка нахмурившись.

– Мистер Эдвард Лейси.

– Хорошо, – равнодушно отозвался он. Старый добрый Лейси, он шапочно был с ним знаком. Унылый персонаж, блестяще начавший карьеру в 80-х, а теперь ставший одним из городских неудачников. Он не мог представить, чего от него мог хотеть Лейси, если только он не пришел попрошайничать.

– Добрый день, мистер Мейзер.

Печальный седовласый мужчина невысокого роста стоял на пороге. Мейзер приподнялся и вежливо его поприветствовал.

– Вы заняты, мистер Мейзер?

– Не так, чтобы очень… – Он сделал ударение на последнем слове.

Мистер Лейси сел, по всей очевидности, он был очень смущен. В руках он держал свою шляпу и крепко ее сжал, как только начал говорить.

– Мистер Мейзер, если бы вы только могли уделить мне пять минут, я бы рассказал вам кое-что, что, как мне кажется, я обязан вам рассказать.

Мейзер кивнул. Его интуиция подсказывала, что речь идет об очередном одолжении, но он был слишком утомлен, так что просто устало оперся подбородком на руку, позволяя себя отвлечь от более насущных забот.

– Видите ли, – продолжил мистер Лейси. Мейзер заметил, что пальцы, сминающие шляпу, дрожат. – В далеком 84-м году ваш батюшка и я были очень хорошими друзьями. Вы, без сомнения, должны были слышать об мне от него. – Мейзер кивнул. – Я был одним из тех, кто нес гроб на похоронах. Когда-то мы были очень близки. Только благодаря этому я сейчас здесь. Никогда прежде я не приходил ни к одному человеку так, как сегодня пришел к вам, мистер Мейзер, пришел к незнакомцу. Чем старше вы становитесь, тем больше ваших друзей умирает, или уезжает, или вы перестаете общаться из-за каких-то непониманий. И ваши дети умирают, если вам не повезло уйти раньше их, и вот довольно скоро вы оказываетесь в одиночестве, у вас даже нет друзей. Вы в полной изоляции. – Он робко улыбнулся. Его руки ужасно тряслись.

– Однажды, сорок лет тому назад, ваш отец пришел ко мне и попросил взаймы тысячу долларов. Я был на несколько лет старше его, и, хотя я тогда знал его совсем плохо, у меня было о нем очень хорошее мнение. В те времена это была огромная сумма денег, а у меня не было никаких гарантий: у него не было ничего, кроме плана в голове, но мне понравился его взгляд – вы простите меня, если я скажу, что вы в этом похожи, – и я дал ему эти деньги без всяких гарантий.

Мистер Лейси сделал паузу.

– Без всяких гарантий, – повторил он. – Тогда я мог себе это позволить. Я ничего не потерял. Он вернул мне эти деньги и даже выплатил проценты еще до окончания года.

Мейзер сидел, уставившись в свой блокнот, в котором карандашом вырисовывал треугольники. Он знал, что за этим последует, и его мышцы инстинктивно напряглись, пока он собирался с силами для отказа, который он будет обязан дать.

– Я сейчас совсем уже старик, мистер Мейзер, – дрогнувшим голосом продолжил он. – У меня было много провалов, я неудачник, но мы не будем сейчас в это углубляться. У меня есть дочь, незамужняя, и она живет вместе со мной. Она стенографистка и всегда была очень добра ко мне. Мы живем вместе на улице Селби, вы знаете, у нас там квартира, довольно милая квартирка.

Старик судорожно вздохнул. Он пытался, превозмогая страх, дойти до сути своей просьбы. Скорее всего, речь шла о страховке. У него был полис на десять тысяч долларов, и он уже выбрал весь лимит, и теперь он может потерять всю сумму, если не найдет четыреста пятьдесят долларов. Они с дочерью живут на семьдесят пять долларов. У него нет друзей, он уже говорил об этом, и у них больше нет никакой возможности найти эти деньги.

Мейзер больше не мог слышать эту душераздирающую историю. Он не мог потратить деньги, но он хотя бы мог прекратить эти отдающие агонией попытки попросить их.

– Мне очень жаль, мистер Лейси, – прервал он его так мягко, как только смог. – Но я не смогу одолжить вам эти деньги.

– Нет? – Старик уставился на него своими выцветшими глазами, в которых не было шока и даже, кажется, не было никаких других человеческих эмоций, кроме бесконечной озабоченности. Он только слегка приоткрыл рот. Мейзер сосредоточенно рассматривал свой блокнот.

– У нас через несколько месяцев будет ребенок, и я откладываю на это деньги. Было бы несправедливо забрать эти деньги у моей жены или ребенка прямо сейчас.

Его голос стал похож на бормотание. Он обнаружил, что произносит банальности, вроде того, что дела в бизнесе сейчас идут не очень хорошо, говоря это, он испытывал отвращение.

Мистер Лейси не стал спорить. Он встал без видимых признаков разочарования. Только руки у него все еще дрожали, и это беспокоило Мейзера. Старик стал извиняться, что побеспокоил его в такое время. Возможно, все наладится. Он подумал, что если бы у мистера Мейзера была бы возможность, то почему бы нет, он мог бы быть тем, к кому можно обратиться, ведь он сын старого друга.

Когда он вышел из кабинета, то не сразу смог открыть дверь на улицу. Мисс Кланси помогла ему. Он неуклюже пошел по коридору с несчастным видом, выцветшие глаза часто моргали, а рот все еще был немного приоткрыт.

Джим Мейзер встал около стола, закрыл лицо рукой, и внезапно его пробила дрожь, как будто он замерз. Однако вечерний воздух с улицы дул так же обжигающе горячо, как в тропический полдень.

IV

К наступлению сумерек часом позже ему было так же жарко, пока он ждал трамвая за углом. Поездка домой на трамвае занимала около двадцати пяти минут, и он купил журнал в розовой обложке, чтобы хоть как-то взбодрить свой усталый мозг. В последнее время жизнь казалась менее счастливой, менее радостной. Возможно, он просто больше узнал о жизни, или же радость испарялась понемногу с течением времени.

Ничего из того, что произошло с ним сегодня, ранее никогда не случалось. Он не мог выкинуть старого господина из головы. Он представил, как тот медленно бредет домой по изматывающей жаре – пешком, чтобы сэкономить на трамвае, – открывает дверь маленькой раскаленной квартиры и признается дочери, что сын его старого друга не смог помочь. Весь вечер они проведут, строя безнадежные планы, пока не настанет время сказать: «Спокойной ночи» и отец и дочь, одни в этом мире, отправятся лежать без сна в горестном одиночестве.

Подошел трамвай, и Мейзер нашел себе местечко в передней части вагона, рядом с пожилой дамой, которая холодно посмотрела на него, вынужденная подвинуться. В следующем квартале толпа девушек из района с магазинами заполнила весь проход, и Мейзер развернул свою газету. В последнее время он перестал потакать своей привычке уступать место. Жаклин была права, обычная молодая девица была в состоянии постоять, так же как и он сам. Уступать место глупо, это просто жест доброй воли. За последнее время ни одна девушка из дюжины не удосужилась даже поблагодарить его.

В вагоне было удушающе жарко, и он промокнул выступивший на лбу пот. Проход был уже плотно забит, и женщину, стоявшую рядом с ним, на мгновение бросило на его плечо, как только вагон повернул за угол. Мейзер сделал большой глоток душного воздуха, который совершенно не собирался циркулировать, и постарался сосредоточиться на комиксах в начале спортивной страницы.

– Пожалуйста, пройдите в глубь вагона. – Голос кондуктора врезался в непролазную гущу пассажиров с резким раздражением. – Сзади полно места.

Толпа сделала слабую попытку продвинуться вперед, но, к несчастью, тот факт, что свободного места не было нигде, не позволил этой попытке завершиться успехом. Вагон сделал очередной поворот, и снова женщина рядом с Мейзером задела его плечо. В обычном случае он бы уже давно уступил ей место, просто ради того, чтобы забыть о ней. Ее присутствие заставляло его чувствовать себя неприятно равнодушным. И трамвай был ужасен – просто ужасен. Они должны были пустить больше трамваев на линию в эти невозможно жаркие дни.

В пятый раз он посмотрел на картинки в разделе комиксов. На второй картинке был нарисован нищий, и размытый образ мистера Лейси стал навязчиво проситься на место этого нищего. Боже! А что, если старик действительно умрет от голода – или бросится в реку?

«Однажды, – подумал Мейзер, – он помог моему отцу. Возможно, если бы этого не случилось, моя собственная жизнь сложилась совсем иначе. Но Лейси тогда мог себе это позволить, а я не могу».

Чтобы избавиться от мистера Лейси, Мейзер стал думать о Жаклин. Он снова и снова говорил себе, что иначе он бы принес Жаклин в жертву выбывшему из игры старику, у которого был шанс, но он не смог им воспользоваться. Жаклин нуждалась в своем шансе сейчас как никогда раньше.

Мейзер посмотрел на часы. Он пробыл в трамвае десять минут. Осталось еще пятнадцать, а жара и духота становились все невыносимее. Женщина опять почти упала на него, и, выглянув в окно, он увидел, что они проехали последний поворот в центре города.

Ему пришло в голову, что, возможно, ему бы следовало, в конце концов, уступить ей свое место – в последний раз ее падение было вызвано очевидной усталостью. Если бы он был уверен, что она старше его, но по рисунку на платье, которое касалось его руки, у него создалось впечатление о ней как о молоденькой девушке. Он не осмеливался поднять голову, чтобы посмотреть. Он боялся увидеть мольбу в ее глазах, если вдруг она окажется старше, или презрение, если вдруг она молода.

В течение следующих пяти минут его мысли метались по замкнутому кругу, пытаясь найти выход из неразрешимой ситуации – уступать место или нет. Он смутно ощущал, что этот поступок частично искупит его отказ мистеру Лейси. Было бы ужасно совершить два таких бессердечных поступка подряд, да еще и в такой день.

Он еще раз попробовал сосредоточиться на комиксах, но напрасно. Он должен сконцентрироваться на Жаклин. Он чувствовал себя смертельно уставшим, а если бы он сейчас встал, то устал бы еще сильнее. Жаклин бы ждала его, нуждалась бы в нем. Она была бы расстроена, и ей нужно, чтобы они посидели обнявшись часок после ужина. Когда он уставал, всегда возникало напряжение. А потом, когда они пошли бы спать, она то и дело просила бы подать ее лекарство или стакан воды со льдом. Он ненавидел показывать какое-либо утомление, делая подобные вещи. Она могла бы заметить и, нуждаясь в чем-то в следующий раз, не попросить об этом.

Девушка, стоявшая в проходе, опять задела его. На этот раз это было похоже на падение. Да, она тоже устала. Что ж, сегодня был слишком изматывающий для работы день. Окончания многих пословиц, которые имели отношение к каторге и бесконечным дням, хаотично всплывали из глубин сознания. Все в мире устали – эта женщина, к примеру, чье тело так сильно мотало из стороны в сторону. Но его дом был на первом месте, и его женщина, которую он любил, ждала его там. Он должен сохранить силы для нее, и он снова и снова повторял себе, что он не будет уступать место.

Затем он услышал долгий вздох, за которым последовал короткий возглас, и он осознал, что девушка больше не нависает над ним. За возгласом последовал гул голосов – затем повисла пауза – а затем гул усилился, и к нему прибавились звонки и крик кондуктору. Оглушительно зазвенел звонок, и раскаленный трамвай резко остановился.

– Здесь девушка потеряла сознание.

– Здесь слишком жарко.

– Просто рухнула вверх тормашками.

– А ну-ка все назад! Вы, там, в проходе.

Толпа стала расступаться в разные стороны. Пассажиры из передней части вагона попятились назад, а те, что стояли на задней площадке, временно вышли из трамвая. Любопытство и жалость выплескивались из внезапно заговоривших друг с другом людей. Они старались помочь, дать дорогу. Затем звякнул звонок, и голоса опять стали перекрикивать шум.

– Ей помогли выбраться наружу?

– Скажи, ты это видел?

– Да, гребаная компания должна…

– Ты видел мужчину, который вынес ее наружу? Он был бледный, как привидение.

– Да, но ты слышал?

– Что?

– Этот парень. Бледный парень, который вынес ее. Он сидел рядом с ней – он сказал, что она его жена!

Дома было тихо. Легкий ветерок качал виноградные листья на веранде, позволяя тонким желтым полоскам лунного света падать на плетеные стулья. Жаклин мирно лежала на длинном диванчике, ее голова покоилась на его руке. Через какое-то время она лениво пошевелилась и, протянув руку, нежно погладила его по щеке.

– Я думаю, я сейчас пойду спать. Я так устала. Ты поможешь мне подняться?

Он поднял ее, а затем уложил посреди подушек.

– Я приду через минутку. – нежно сказал он. – Ты сможешь подождать минуту?

Он пошел в освещенную гостиную, и она услышала, как он перелистывает страницы телефонного справочника, а затем набирает номер.

– Здравствуйте, это номер мистера Лейси? Да, это очень важно, если только он еще не спит.

Пауза. Жаклин слышала, как неугомонные воробьи шебуршат в листьях магнолии. Затем опять голос мужа.

– Это мистер Лейси? Это Мейзер. Так вот, относительно того дела, о котором мы говорили сегодня, я думаю, что смогу все устроить. – Он немного повысил голос, так как кто-то на том конце провода не расслышал.

– Я сказал, это сын Джеймса Мейзер. Относительно того дела сегодня днем…

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Лед и огонь

I

II

III

IV