Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Возвращение в Вавилон

I

– И где же мистер Кэмпбел? – спросил Чарли.

– Уехал в Швейцарию. Он тяжело болен, мистер Уэльс.

– Жаль. А где Джордж Хардт? – поинтересовался Чарли.

– Он вернулся в Америку, устоился на работу.

– А где же наш Snow bird?

– Он наведывался на прошлой неделе. Но его дружок, мистер Шаффер, все равно в Париже.

Всего два имени в длинном списке из прошлой жизни. А ведь прошло только полтора года. Чарли записал адрес в записную книжку и оторвал листок.

– Если увидишь мистера Шаффера, передай ему это. Здесь указан адрес моего свояка. Я еще не выбрал, где остановлюсь.

На самом деле он не особо расстроился, что в Париже никого из прежних знакомых не осталось. Но тишина в баре «Ритца» была странной и пугающей. Бар больше не был американским, здесь нужно вести себя подобающим образом, а не так, как будто ты хозяин. Бар снова стал частью Франции. Чарли почувствовал тишину сразу, как только вышел из такси и увидел швейцара, болтающего с таксистом.

Проходя по коридору, он услышал один скучающий женский голос в некогда шумной дамской комнате. Когда он повернул в сторону бара, оставшиеся 20 шагов до стойки он по старой привычке отмерил, глядя в зеленый ковер. И затем, нащупав ногами надежную опору внизу барной стойки, он поднял голову и оглядел зал. В углу он увидел только одну пару глаз, суетливо бегающих по газетным страницам. Чарли попросил позвать старшего бармена, Поля, в былые времена рыночного бума тот приезжал на работу в собственном автомобиле, собранном под заказ, но, скромняга, высаживался на углу здания. К сожалению, Поля не было, и Аликс рассказал ему последние новости.

– О нет, – сказал Чарли. – Я завязал.

Аликс поздравил его.

– А пару лет назад вы сильно закладывали…

– Я держусь, – уверил его Чарли, – завязал полтора года назад.

– Как жизнь в Америке?

– Я несколько месяцев не был там. Сейчас в Праге, представляю пару концернов там. Они ничего обо мне не знают.

Аликс улыбнулся.

– Ты помнишь мальчишник Джорджа Хардта? Слушай, а ты ничего не слышал о Клоде Фесендене? – спросил Чарли.

Аликс понизил голос и сообщил:

– Он в Париже, но не ходит сюда больше, Поль не разрешает. Его счет перевалил за 30000 франков и включает в себя все его ланчи, обеды и напитки за целый год! А когда Поль попросил заплатить, тот дал ему фальшивый чек. Аликс покачал головой: – Не могу понять, такой щеголь! А теперь он весь опух. – И показал руками.

Чарли посмотрел на шумную группу гомиков, усаживающихся в углу.

«Их ничто не берет, – подумал Чарли. – Акции растут и падают, люди бездельничают или работают, но они будут всегда». Это место угнетало его. Он попросил кости и сыграл с Аликсом на напиток.

– Вы здесь надолго?

– Я на четыре-пять дней. Хочу повидаться с дочерью.

– У вас есть маленькая дочь?

Огненно-красные, ярко-голубые, тускло-зеленые огни вывесок светились сквозь тихий дождь. День перевалил за половину, и на улицах все засуетилось; кафе открылись. На бульваре Капуцинов он поймал такси. Площадь Согласия проплывала в своем розовом величии. Они перебрались на другой берег такой постоянной Сены, и Чарли вдруг заметил всю провинциальность левого берега. Он попросил такси проехать по проспекту Оперы, хоть это было и не по пути, чтобы полюбоваться, как сумерки опускаются на волшебные фасады, и услышать в гудках такси, постоянно повторяющих первые такты «Медленного вальса» Дебюсси, трубы Второй империи. Перед книжным магазином Брентано закрывали железную решетку. У Дюваля за мещанскими кустиками все столики были заняты. В Париже он никогда не ел в по-настоящему дешевых ресторанах. Обед из пяти блюд, четыре с половиной франка, – это всего лишь восемнадцать центов, включая вино. По каким-то причинам сейчас он пожалел об этом.

Когда они переехали на левый берег, со всей его простоватостью, он подумал: «Я сам для себя испортил этот город. Я не осозновал это, но дни проходили один за другим, а потом пролетели и два года, все прошло, я сам себя потерял».

Ему было тридцать пять лет, он хорошо выглядел. Ирландская живость в лице смягчалась глубокой морщиной между бровей. Когда на улице Палатин он позвонил в дверь родственников, брови сомкнулись – морщина стала глубже. Живот свело судорогой.

За спиной прислуги, которая открыла дверь, мчалась маленькая девочка девяти лет с криками: «Папочка!» В его руках она подпрыгивала, трепыхалась словно рыбка. Она обхватила его голову руками и прижалась щекой.

– Моя булочка, – сказал он.

– Папочка, папочка, папочка, папочка!

Она втащила его в комнату, где заждалась вся семья: мальчик и девочка одного возраста с ней, его свояченица и ее муж. Он поприветствовал Марион.

…

Он поприветствовал Марион с тщательно выбранной интонацией, в которой не было ни показного энтузиазма, ни неодобрения, но ее ответ прозвучал куда более прохладно, хотя она и постаралась спрятать выражение нескрываемого недоверия за доброжелательностью по отношению к его ребенку. Двое мужчин по-дружески пожали руки, и Линкольн Петерс на мгновение задержал свою на плече Чарли.

В комнате было тепло и по-американски комфортно. Трое детей бегали поблизости, играя в желтых квадратиках коридора, который вел в остальные комнаты, приближение шести часов вечера чувствовалось в энергичных всполохах камина и типично французских звуках на кухне. Но Чарли не мог расслабиться, сердце тяжело стучало, так что ему пришлось позаимствовать немного уверенности у собственной дочери, которая время от времени подходила к нему, сжимая в руках принесенную им куклу.

– Действительно на удивление хорошо, – настойчиво повторил он в ответ на вопрос Линкольна. – Не так уж много контор, у которых дела идут на лад, но у нас все хорошо как никогда. Правда, чертовски хорошо. В следующем месяце из Америки приедет сестра, будет присматривать за моим домом. Мой доход в прошлом году был больше, чем в то время, когда я был на подъеме. Видишь ли, эти чехи…

Похваляясь таким образом, он преследовал определенную цель, но спустя мгновение, уловив тень неодобрения в глазах Линкольна, поменял тему:

– Какие славные у вас дети, воспитанные, с хорошими манерами.

– Нам кажется, что Гонория тоже очень милый ребенок.

Марион Петерс вернулась с кухни. Она была высокой женщиной с тревогой в глазах, некогда бывшей по-американски свежей и миловидной. Однако на Чарли эти чары никогда не действовали, и он всегда удивлялся тому, что люди говорили о ней как о редкой красавице. С самого начала между ними установилась инстинктивная антипатия.

– Ну что же, и как ты находишь Гонорию? – спросила она.

– Чудесно. Я был изумлен, увидев, как она выросла за десять месяцев. Все дети выглядят очень хорошо.

– Доктор не был здесь уже год. Как тебе возвращение в Париж?

– Это очень забавно, когда вокруг так мало американцев.

– Я очень рада, – страстно сказала Марион. – Теперь наконец можно пойти в магазин, не заставив их подозревать в тебе миллионера. Мы пострадали, как и все, но в общем и целом есть в этом и хорошая сторона.

– Но было приятно, пока это все длилось, – сказал Чарли. – Мы были наподобие королей, практически неприкосновенные, жившие в атмосфере настоящего чуда. Сегодня в баре… – он запнулся, осознав свою ошибку, – не было никого, кого бы я знал.

Она внимательно посмотрела на него.

– Мне казалось, что тебе достаточно баров.

– Я зашел всего на минутку. Я выпиваю по стаканчику каждый день, но не более того.

– Не хочешь коктейль перед ужином? – спросил Линкольн.

– Я пью не больше одного раза в день, и на сегодня моя норма уже выполнена.

– Надеюсь, так и будет продолжаться, – сказала Марион.

Ее неодобрение было очевидно благодаря ледяному тону, но Чарли только усмехнулся; у него были куда более серьезные планы. Ее столь заметная агрессивность давала ему преимущество, и он достаточно знал, чтобы спокойно подождать. Он хотел, чтобы они начали разговор о том, что, по их мнению, привело его в Париж.

За ужином он не мог решить, на кого же Гонория больше похожа, на него или на свою мать. К счастью, если бы она не соединяла в себе черты их обоих, это могло бы привести к катастрофе. Огромное желание защищать ее прошло волной по его телу. Он думал, что знает, что он должен делать для нее. Он верил в силу характера, и как бы ему хотелось вернуть предыдущее поколение, для которого характер был непререкаемой ценностью. Однако всему приходит конец.

Он уехал вскоре после ужина, но отправился не домой. Ему было любопытно посмотреть на Париж ночью, оценить его более ясным и трезвым взглядом. Он купил билет на откидное место в казино и посмотрел на Джозефину Бейкер и ее шоколадные арабески.

Спустя час он ушел и отправился в сторону Монмартра, вверх по улице Пигаль к площади Бланш. Дождь закончился, и он увидел людей в вечерних нарядах, выходящих из такси, остановившихся перед кабаре, кокоток, прогуливающихся поодиночке или парами, и очень много негров. Он шагнул в освещенный проем, за которым звучала музыка, и остановился с чувством узнавания. Это был «Бриктоп», место, в котором он оставил столько времени и денег. Несколькими дверями далее он обнаружил еще одно знакомое старинное местечко и неосторожно сунул голову внутрь. Оркестр незамедлительно взорвался музыкой, пара профессиональных танцоров вскочила на ноги, а метрдотель бросился к нему, восклицая:

– Сейчас все начнется, сэр.

Но он быстро ретировался.

«Для такого нужно быть изрядно навеселе», – подумал он.

«У Зелли» был закрыт, темные и мрачные отели, окружающие его, погружены во мрак, но вверх по улице Бланш было больше света, там прогуливалась местная французская публика. «Пещера Поэта» исчезла, но открытые пасти «Небес» и «Кафе Преисподней» все еще заглатывали, вернее, жадно пожирали скромное содержимое туристического автобуса: немец, японец и американская пара, испуганно на него смотревшая.

И это результат всех усилий и изобретательности Монмартра. Обслуживание порока и расточительности было на уровне, достойном разве что детского сада, и он внезапно осознал значение слова «рассеяться» – рассеиваться в воздухе, делать ничего из чего-то. Перед рассветом каждое перемещение от одного места к другому было невероятным человеческим усилием, стоимость привилегии никуда не спешить возрастала.

Он вспомнил тысячефранковые купюры, отданные оркестру за одну-единственную песню, и стофранковые купюры, брошенные швейцару за поиск такси.

Но это все не отдавалось за просто так.

Все это, даже самые дикие и безрассудно потраченные суммы, были предложены судьбе в обмен на то, чтобы не помнить о самом главном, о чем теперь он будет помнить всегда: о ребенке, которого у него забрали, и жене, лежащей в могиле в Вермонте.

В свете пивной с ним заговорила женщина. Он купил ей яичницу и кофе и затем, избегая ее призывного взгляда, дал ей двадцать пять франков и взял такси в свой отель.

II

Он проснулся славным осенним утром, в самый раз для футбола. Вчерашняя депрессия ушла, и люди на улицах ему начали нравиться. В полдень он сел напротив Гонории в «Ля Гранд Ватель», единственном ресторане, который не напоминал об ужинах с шампанским и долгих ланчах, которые начинались в два и заканчивались в размытых туманных сумерках.

– Ну что ж, как насчет овощей? Не хочешь ли заказать немного?

– Пожалуй, да.

– Тут есть шпинат, цветная капуста, морковь и фасоль.

– Я предпочту цветную капусту.

– Может, ты выберешь парочку?

– Обычно на ланч я ем что-то одно.

Официант делал вид, что он без ума от детей.

– Какая милая малышка. Говорит как француженка.

– А что насчет десерта? Или решим попозже?

Официант испарился. Гонория посмотрела на отца выжидательно.

– Что мы будем делать?

– Для начала мы пойдем в тот магазин игрушек на улице Сент-Оноре и купим тебе все, что только душа пожелает. А потом пойдем на водевиль в «Эмпайр».

Она сомневалась.

– Водевиль мне нравится, но я не уверена насчет игрушечного магазина.

– Почему?

– Ну, ты ведь уже купил мне куклу. – Она принесла ее с собой. – И у меня полно других вещей. И мы ведь уже не богаты, правда же?

– Мы никогда и не были. Но сегодня ты получишь все что захочешь.

– Ну хорошо, – послушно сказала она.

Когда рядом были ее мать и французская няня, он намеревался быть строгим отцом, но теперь его границы расширились, впустив новое чувство безусловного принятия. Для нее он станет обоими родителями и не допустит ни малейшего непонимания.

– Я хочу познакомиться с вами, мадмуазель, – сказал он серьезно. – Для начала позвольте мне представиться. Мое имя Чарльз Джей Уэльс, из Праги.

– Ох, папочка. – Ее голос дрогнул от смеха.

– А теперь, будьте любезны, назовите себя, – настойчиво сказал он, и она немедленно включилась в игру:

– Гонория Уэльс с улицы Палатин, Париж.

– Замужем или одиноки?

– Нет, не замужем. Одна.

Он показал на куклу.

– Но я вижу, у вас есть малыш, мадам.

Не желая выходить из игры, она прижала игрушку к сердцу и быстро ответила:

– Да. Я была замужем, но теперь я свободна. Мой муж умер.

Он быстро ответил:

– И как же зовут вашего ребенка?

– Симона. В честь моей лучшей школьной подруги.

– Мне очень приятно, что у вас так хорошо идут дела в школе.

– В этом месяце я третья, – похвасталась она. – Элси только на восемнадцатом месте, – Элси была ее двоюродная сестра, – а Ричард вообще где-то в самом конце.

– Ты любишь Элси и Ричарда, да?

– Ну да. Мне нравится Ричард, и с ней я тоже хорошо лажу.

Будничным тоном и с некоторой осторожностью он спросил:

– А как насчет тети Марион и дяди Линкольна? Кого из них ты любишь больше?

– Ох, наверное, дядю Линкольна.

Он все больше и больше ощущал ее присутствие рядом. Куда бы они ни шли, он слышал вслед: «…Очаровательная», и вот теперь парочка за соседним столиком наблюдала за ней, затаив дыхание, глядя на нее так, как будто она была всего лишь хрупким цветком.

– Почему я живу не с тобой? – внезапно спросила она. – Потому что мама умерла?

– Ты должна оставаться здесь и хорошенько выучить французский. Папочке будет тяжело так же хорошо о тебе заботиться.

– Вообще-то я уже не слишком сильно нуждаюсь в заботе. Я могу делать все для себя сама.

На выходе из ресторана его неожиданно окликнули мужчина и женщина.

– О, добрый старый Уэльс!

– Привет-привет, Лорейн… Дунк.

Внезапные призраки прошлого: Дункан Шаффер, друг из колледжа. Лорэйн Карлс, очень миловидная светлокожая блондинка около тридцати, одна из тех, кто помогал превращать месяцы в дни во времена роскоши три года назад.

– В этом году мой муж не смог приехать, – сказала она в ответ на его вопрос. – Мы бедны как церковные мыши. Так что он выдает мне по две сотни в месяц, и я могу делать с ними все что захочу. Это и есть твоя маленькая девочка?

– Может быть, вернемся и посидим немного? – спросил Дункан.

– Нет, не могу. – Он был рад тому, что у него было оправдание. Как всегда, он почувствовал страстное, провоцирующее обаяние Лорейн, но его собственный ритм звучал сейчас иначе.

– Что же, а как насчет ужина? – спросила она.

– Я занят. Оставь мне свой адрес, и я позвоню, с твоего разрешения.

– Чарли, мне кажется, ты трезв, – сказала она с судейской интонацией. – Честно, я думаю, он и правда трезв, Дунк. Ущипни его, и мы посмотрим, так ли это.

Чарли мотнул головой в сторону Гонории. Они оба рассмеялись.

– Где ты живешь? – спросил Дункан с ноткой скепсиса.

Он засомневался, не горя желанием называть название отеля.

– Я еще не устроился. Давай лучше я тебе сам позвоню. Мы собираемся пойти посмотреть водевиль в «Эмпайр».

– Ну вот! Это именно то, что я хотела сделать, – сказала Лорэйн. – Всегда хотела посмотреть на клоунов и акробатов, а еще на фокусников. Этим мы и займемся, правда, Дунк?

– У нас есть еще одно важное дело, – сказал Чарли. – Так что, возможно, увидимся уже там.

– Хорошо, ну ты и сноб… До свидания, прекрасная малышка.

– До свидания.

Гонория вежливо кивнула стриженой головой.

Не самая приятная встреча. Они любили его, потому что он был человеком действия, потому что был серьезен, они хотели его увидеть, потому что он был сильнее, чем они сейчас, и они хотели ощутить устойчивость, рожденную его силой.

В «Эмпайр» Гонория с достоинством отказалась сесть на его подложенное пальто, она уже была личностью со своей собственной индивидуальностью, и Чарли все больше завладевала мысль о необходимости вложить в нее что-то от него, пока она окончательно не сформировалась. Узнать ее за такое короткое время было безнадежным занятием.

В перерыве между действиями они столкнулись с Дунканом и Лорейн в лобби, где наяривал оркестр.

– Выпьем?

– Хорошо, но не в баре. Сядем за столик.

– Идеальный отец.

Рассеянно прислушиваясь к Лорейн, Чарли увидел, как взгляд Гонории оторвался от их столика, и он задумчиво проследил за ним, размышляя, куда же он направляется. Он перехватил ее взгляд, и она улыбнулась.

– Мне понравился лимонад, – сказала она.

Что она сказала? Что он ожидал услышать? По дороге домой в такси он притянул ее к себе, пока ее голова не прижалась к его груди.

– Дорогая, ты когда-нибудь думаешь о своей маме?

– Да, иногда, – туманно ответила она.

– Я не хочу, чтобы ты ее забывала. У тебя есть ее фотография?

– Да, мне так кажется. В любом случае у тети Марион есть. Почему ты не хочешь, чтобы я ее забывала?

– Она так сильно тебя любила.

– Я тоже ее любила.

Они замолчали на мгновение.

– Папочка, я хочу приехать и жить с тобой, – внезапно сказала она.

Его сердце екнуло, он хотел услышать нечто подобное.

– Разве ты не счастлива?

– Да, но я люблю тебя больше всех на свете. И ты любишь меня больше всех, правда, теперь, когда мамочка умерла?

– Конечно, я люблю тебя. Но ты не всегда будешь любить меня так сильно, милая. Однажды ты вырастешь и встретишь кого-нибудь одного с тобой возраста, выйдешь за него замуж и забудешь, что у тебя когда-то был папочка.

– Да, это правда, – спокойно согласилась она.

Он не стал заходить. Ему нужно было вернуться к девяти, и он хотел быть свежим и бодрым, чтобы сказать то, что намеревался.

– Когда приведешь себя в порядок, покажись в окошко.

– Хорошо. До свидания, папа, папочка, папуля.

Он ждал на темной улице, пока она не появилась, теплая и светящаяся, в окне наверху, и не отправила ему воздушный поцелуй.

III

Они его ждали. Марион сидела за кофейным столиком в льстящем ей черном вечернем платье, намекающем на невосполнимую утрату. Линкольн ходил вверх и вниз, имея при этом выражение лица человека, который только что сказал речь. Они нервничали, так как он должен был поднять главный вопрос. И он незамедлительно это сделал.

– Полагаю, вы знаете, почему я встретился с вами, – по этой причине я приехал в Париж.

Марион поиграла с черными звездочками на своем ожерелье и нахмурилась.

– Я ужасно нервничаю, когда речь заходит о доме, – продолжил он. – И еще больше я нервничаю при мысли, что в нем будет Гонория. Я благодарен, что вы взяли ее к себе в память о ее матери, но теперь все поменялось. – Он помедлил и продолжил с еще большим чувством: – Для меня все совершенно поменялось, и я прошу вас еще раз все обдумать. Будет глупо отрицать, что три года назад я вел себя чертовски неправильно… – Марион сурово на него взглянула. – Но это все закончилось. Я уже сказал, что не пью больше одного стакана в день уже почти год, и я еще задумаюсь, пить ли его, так что проблема алкоголя в моем представлении остро не стоит. Вы понимаете, к чему я веду?

– Нет, – коротко ответила Марион.

– Я притормозил. Теперь все будет в должных рамках.

– Я понял, о чем ты, – сказал Линкольн. – Ты не хочешь признать, что тебя к этому по-прежнему тянет.

– Что-то вроде этого. Иногда я забываю об этом и вообще не пью. Но стараюсь все же не забывать. Так или иначе, я не могу позволить себе много выпивать в моем положении. Люди, которых я представляю, более чем удовлетворены тем, что я сделал, и я уговорил свою сестру приехать из Берлингтона, чтобы помогать по дому, и я ужасно хочу, чтобы Гонория жила со мной. Вы знаете, даже когда между ее мамой и мной было не все гладко, мы никогда не позволяли этому затронуть Гонорию. Я знаю, она любит меня, и еще я знаю, что я в состоянии позаботиться о ней… ну вот, я все сказал. Что вы об этом думаете?

Он знал, что предстоит битва. Она будет длиться час или два, и это будет непросто, но, если он превратит свою неизбежную обиду в сдержанное благоразумие бывшего грешника, он может в конце концов одержать победу.

«Сохраняй хладнокровие, – сказал он самому себе. – Тебе не нужна справедливость. Тебе нужна Гонория».

Первым заговорил Линкольн.

– Мы обсуждали это снова и снова с тех пор, как получили в прошлом месяце твое письмо. Мы счастливы иметь возможность позаботиться о Гонории. Она прекрасная малышка, и мы рады помочь ей, но, разумеется, вопрос не в этом…

Марион внезапно вмешалась.

– Как долго ты планируешь оставаться трезвым, Чарли? – спросила она.

– Постоянно, я надеюсь.

– Как может хоть кто-то этому поверить?

– Ты знаешь, я никогда не пил запоем до того, как мой бизнес пошел ко дну и я приехал сюда без гроша в кармане. Потом это все встало между Хелен и мной…

– Пожалуйста, не вмешивай сюда Хелен. Я не могу слышать, как ты говоришь о ней в таком тоне.

Он угрюмо уставился на нее, так как никогда до конца не осознавал, как сильно сестры были привязаны друг к другу.

– Мое пьянство длилось всего полтора года – с того момента, как у нас начались проблемы, и до того дня, когда со мной все было кончено.

– Времени было достаточно.

– Да, достаточно, – согласился он.

– У меня есть долг по отношению к Хелен, – сказала она. – Я пытаюсь представить, чего бы она от меня хотела. Откровенно говоря, с той ночи, когда ты сотворил этот кошмар, ты перестал для меня существовать. Я ничего не могу с этим сделать. Она была моей сестрой.

– Да.

– Когда она умирала, она попросила меня позаботиться о Гонории. И если бы ты тогда не был в лечебнице, это многое бы упростило.

У него не было ответа.

– Я никогда не смогу забыть то утро, когда Хелен постучалась ко мне, до нитки промокшая и дрожащая, и сказала, что ты ее выставил на улицу.

Чарли схватился за стул обеими руками. Это было труднее, чем он ожидал. Он хотел было пуститься в долгие объяснения, но сказал только:

– В ту ночь, когда она осталась на улице… – И Марион прервала его, сказав, что не чувствует в себе сил пройти это еще раз.

После минутного молчания Линкольн продолжил:

– Мы отошли от темы. Ты хочешь, чтобы Марион отказалась от своего законного опекунства и отдала тебе Гонорию. Я думаю, для нее основным является вопрос, может ли она тебе доверять.

– Я не виню Марион, – медленно произнес Чарли. – но я думаю, что она может быть полностью во мне уверена. За три года я ни разу не сорвался. Конечно, мы все люди, и я могу сделать что-то не то в любой момент. Но если мы будем ждать еще дольше, я упущу детство Гонории и мой единственный шанс иметь дом и семью. – Он покачал головой. – Я просто потеряю ее, разве вы не видите?

– Вижу, – ответил Линкольн.

– Почему же ты раньше об этом не думал? – сказала Марион.

– Думал, полагаю, время от времени, но у нас с Хелен были трудные времена. Когда я давал согласие на опеку, я мог только неподвижно лежать в кровати в лечебнице, рынок меня просто выкинул. Я знаю, я ужасно поступил, и если бы я понял, что принесет Хелен покой, я согласился бы на что угодно. Но сейчас все иначе. Я полностью трудоспособен, я веду себя чертовски хорошо, так что пока не…

– Не смей выражаться при мне, – сказала Марион.

Он удивленно на нее посмотрел. С каждой новой фразой сила ее неприязни становилась все более и более очевидной. Она собрала по крупинкам все свои страхи и опасения и выстроила из них стену, разделившую их. Все эти мелочные придирки были, вероятно, результатом проблемы с кухаркой пару часов назад. Чарли все больше волновала мысль о том, что ему придется оставить Гонорию в этой враждебной к нему атмосфере. Рано или поздно все выплывает на поверхность: словечко здесь, покачивание головой там, и это недоверие необратимо укрепится в Гонории. Но он постарался придать лицу нейтральное выражение и засунул свой характер поглубже. Он заработал одно очко, так как Линкольн осознал всю абсурдность последнего высказывания Марион и ненавязчиво поинтересовался, с каких это пор она возражает против слова «чертовски».

– Вот еще что, – сказал Чарли. – Сейчас я в состоянии многое ей дать. Я собираюсь взять с собой в Прагу французскую гувернантку. Я снял новую квартиру…

Он остановился, поняв, что совершил глупый промах. Глупо было бы ожидать, что хладнокровно воспримут мысль о том, что его доход опять в два раза превышает их собственный.

– Полагаю, ты можешь купить ей намного больше роскошных вещей, чем мы, – сказала Марион. – Когда ты швырял деньгами налево и направо, мы жили, подсчитывая каждые десять франков. Полагаю, ты опять взялся за старое.

– О нет, – сказал он. – Я хорошо выучил урок. Я много и тяжело работал десять лет, ты знаешь, пока не преуспел в бизнесе, как и многие другие. Ужасно преуспел. И работать дальше показалось бессмысленным, так что я просто ушел. Такого больше не повторится.

Последовало долгое молчание. Нервы каждого из них были натянуты, и впервые за год Чарли захотелось выпить. Сейчас он был уверен в том, что Линкольн Петерс хочет вернуть ему ребенка.

Марион неожиданно вздрогнула; какая-то часть ее видела, что теперь Чарли твердо стоит на ногах, и ее собственные материнские чувства подсказывали ей искренность его желания, но она долгое время жила с предубеждением – предубеждением, основанным на неверии в то, что сестра счастлива, и которое, после шокирующих событий одной ужасной ночи, превратилось в ненависть. Все это произошло в момент упадка, связанного с проблемами со здоровьем и разными враждебными обстоятельствами, которые заставили ее искать осязаемое злодейство и осязаемого злодея.

– Я ничего не могу поделать с тем, что я думаю! – внезапно закричала она. – Я не знаю, насколько ты виноват в том, что Хелен умерла. Пускай это остается на твоей совести.

Его встряхнуло как от удара электрическим током, он вскочил на ноги, и непроизнесенные слова заклокотали в его горле. Он удержал себя в руках на мгновение, потом еще на одно.

– Давайте-ка притормозим, – беспокойно сказал Линкольн. – Я никогда не считал тебя в чем-то виноватым.

– Хелен умерла из-за больного сердца, – тусклым голосом сказал Чарли.

– Да, из-за сердца, – сказала Марион, вложив в эту фразу другой смысл.

Потом, в молчании, последовавшем за ее вспышкой, она мельком взглянула на него и поняла, что каким-то образом он получил контроль над этой ситуацией. Бросив взгляд на мужа, она поняла, что не стоит ждать от него помощи, и тогда она резко, как если бы ситуация перестала быть важной, выбросила белый флаг.

– Делай что хочешь! – закричала она, вскакивая со стула. – Это ведь твой ребенок. Я не буду стоять у тебя на пути. Я думаю, если бы это был мой ребенок, я бы хоть изредка бы навещала ее. – Ей удалось справиться с собой. – Вы двое все решили. Я не могу больше это выносить. Мне нехорошо. Я ухожу спать.

Она поспешила выйти из комнаты, и спустя мгновение Линкольн сказал:

– У нее был тяжелый день. Ты знаешь, как близко к сердцу она все принимает. – Его тон был почти извиняющимся. – Когда женщине придет что-то в голову…

– Конечно.

– Все будет в порядке. Я думаю, она сейчас понимает, что ты можешь позаботиться о ребенке, и мы не будем упорствовать и стоять на пути твоем или Гонории.

– Спасибо, Линкольн.

– Пожалуй, я пойду и посмотрю, как там она.

– Я уже ухожу.

Его все еще потрясывало, когда он вышел на улицу, но прогулка по улице Бонопарта вниз к набережной успокоила его, и, как только он перешел на другую сторону Сены, свежей и чистой под светом фонарей, он ощутил внутри ликование. Но вернувшись в свой номер, он не смог уснуть. Образ Хелен преследовал его. Хелен, которую он так любил, пока они не начали бездумно оскорблять любовь друг друга, разрывать ее на кусочки. Той ужасной февральской ночью, которую Марион помнит так живо, они несколько часов ссорились. Потом был скандал во «Флориде», и он пытался увезти ее домой, а потом она поцеловала молодого Уэбба прямо за столом, а потом случилось то, о чем так истерично рассказывала Марион. Когда он приехал домой один, он повернул ключ в замке в дикой ярости. Откуда ему было знать, что она приедет через час, одна, а на улице начнется метель, через которую ей придется пробираться в легких туфлях, слишком расстроенной, чтобы поймать такси. Как следствие – пневмония, от которой она чудом оправилась, и все сопутствующие этому ужасы. Они «помирились», но это стало началом конца, и Марион, видевшая все собственными глазами и представившая, что это была всего одна из многих подобных сцен, сопровождавших замужество своей сестры, так никогда ему этого не простила.

Воспоминания как будто приблизили Хелен, в белом мягком предутреннем свете, который просачивался сквозь полудрему, он поймал себя на том, что разговаривает с ней. Она сказала, что он совершенно прав насчет Гонории и что ей бы хотелось, чтобы Гонория была с ним. Она сказала, что рада, что у него все хорошо и становится еще лучше. Она сказала еще много других вещей – очень дружелюбных вещей, – но вот она стала кружиться, одетая в белое платье, все быстрее и быстрее, так что под конец он уже не мог разобрать того, что она ему говорила.

IV

Он проснулся счастливым. Дверь в мир опять была открыта. Он строил планы, будущие возможности для них с Гонорией, но внезапно он помрачнел, вспомнив все те планы, которые строили они с Хелен. Она совсем не собиралась умирать. Настоящее было слишком ценным – в нем была работа, которую нужно было делать, и люди, которых можно было любить. Но любить не чересчур, потому что он знал, сколько вреда отец может причинить дочери, а мать сыну, привязывая их к себе слишком крепко: впоследствии, в большом мире, ребенок будет искать в своем партнере то же слепое обожание, но, не сумев, скорее всего, его найти, отвернется от любви и от жизни.

Наступил еще один ясный хрустящий день. Он позвонил Линкольну Петерсу в банк, где тот работал, и спросил, может ли он рассчитывать на то, чтобы взять Гонорию с собой в Прагу. Линкольн согласился, что нет причин медлить. Только одно – официальная опека. Марион хотелось бы на некоторое время продлить ее. Она расстроена тем, как все обернулось, и это можно смягчить, только если дать ей понять, что ситуация будет под ее контролем еще год. Чарли согласился, ему нужен был только ребенок.

Затем вопрос с гувернанткой. Чарли побывал в агентстве и поговорил с суровой девушкой из Беарна и c крепкой сбитой уроженкой Бретани, ни одна из них его не впечатлила. Были и другие, которых он намеревался увидеть на следующий день.

Он пообедал с Линкольном Петерсом в «Гриффонс», пытаясь умерить свой восторг.

– Нет ничего, похожего на собственного ребенка, – сказал Линкольн. – Но ты ведь должен понимать и чувства Марион.

– Она забыла, как тяжело я работал здесь семь лет, – сказал Чарли. – А помнит только одну-единственную ночь.

– Тут есть еще кое-что. – Линкольн заколебался. – Пока вы с Хелен мотались по Европе, швыряясь деньгами, мы просто пытались выжить. От роста благосостояния мы ничего не получили, поскольку я мог заработать едва ли на страховку. Но думаю, у Марион были мысли о некоей несправедливости, ведь тебе в конце даже работать не пришлось, но ты становился все богаче и богаче.

– Все ушло так же быстро, как и пришло. – сказал Чарли.

– Да, и большая часть осталась в руках лакеев, саксофонистов и метрдотелей – что ж, теперь этому празднику пришел конец. Я сказал это только для того, чтобы объяснить чувства Марион относительно тех сумасшедших лет. Если ты зайдешь сегодня около шести, до того как Марион слишком устанет, мы сможем на месте обсудить все детали.

Вернувшись в отель, Чарли обнаружил послание, перенаправленное из гостиничного бара в «Ритце», где он оставил свой адрес с целью найти определенного человека.

Дорогой Чарли,

Ты так странно себя вел в тот день, когда мы встретились, что я подумала, что ты на что-то обиделся. Если это так, то это вышло не нарочно. По правде говоря, я много думала о тебе весь прошлый год, и мысль о том, что, приехав сюда, я смогу тебя увидеть, всегда была у меня в голове. Мы так хорошо проводили время той сумасшедшей весной, как и той ночью, когда мы с тобой украли велотележку мясника, или в тот раз, когда мы пытались дозвониться до президента, а у тебя были старый котелок и трость. Все кажутся такими старыми, но я совершенно не ощущаю возраста. Может быть, мы могли бы провести сегодня вечер вместе в память о старых добрых временах? Сейчас у меня мерзкое похмелье, но после обеда мне точно станет лучше, и я буду ждать тебя в пять в «Ритце».

Всегда с любовью,

Лорейн.

Его первой мыслью было восторженное изумление, что он, будучи зрелым человеком, украл тележку и катал Лорейн по улице Этуаль всю ночь до рассвета. Но в противовес возникла мысль о том, что это было ночным кошмаром. Запереться от Хелен было единственным подобным событием в его жизни, но вот инцидент с тележкой был одним из многих. Как много разгульных недель или даже месяцев должны были привести к такой вопиющей безответственности?

Он постарался представить, какой тогда ему казалась Лорейн – очень привлекательной, Хелен была очень этому не рада, хотя и не говорила ничего. Вчера в ресторане Лорейн показалась какой-то потертой, размытой, поношенной. Он совершенно не хотел ее видеть и был рад тому, что Аликс не дал адрес его гостиницы. Было облегчением вместо этого подумать о Гонории, подумать о воскресеньях, проведенных с ней, и о том, как говорить «доброе утро» и знать, что она рядом в этом доме ночью, спокойно дышит в темноте.

В пять он взял такси и купил подарки всем Петерсам: нарядную тряпичную куклу, коробку с римскими солдатиками, цветы для Марион, большие льняные носовые платки для Линкольна.

Приехав, он увидел, что Марион приготовилась к неизбежному. Она поприветствовала его как непокорного члена семьи, а не как зловещего незнакомца. Гонории рассказали, что она уезжает, и Чарли был рад, что ее тактичность позволила ей скрыть распирающее ее счастье. Только сидя у него на коленях, она шепотом высказала свой восторг и спросила: «Когда?», прежде чем ускользнула с другими детьми.

Он и Марион на минуту остались в комнате вдвоем, и, поддавшись импульсу, он быстро проговорил:

– Семейные ссоры – это очень горько. Они никогда не происходят по правилам. Они не похожи на ранки или царапины, а больше на разрывы на коже, которые не заживают, потому что не хватает сил. Я бы очень хотел, чтобы мы с тобой ладили получше.

– Некоторые вещи очень трудно забыть, – ответила она. – Это вопрос доверия. – На это не последовало ответа, и она спросила: – Когда ты планируешь ее забрать?

– Как только я смогу найти гувернантку. Надеюсь, не позднее послезавтра.

– Это невозможно. Мне нужно привести в порядок ее вещи. Не раньше субботы.

Он ухмыльнулся. Вернувшись в комнату, Линкольн предложил ему выпить.

– Я буду свою обычную порцию виски, – сказал он.

Здесь было тепло, здесь ощущался дом, люди собирались у камина. Дети чувствовали себя в полной безопасности и под присмотром, мама и папа были серьезны, внимательны. Им нужно было заняться детьми, и это было важнее, чем его визит. «Ложка с лекарством, в конце концов, важнее, чем натянутые отношения между Марион и мной». Они не были скучными людьми, просто они были погружены в повседневные заботы и обстоятельства. Он подумал, не мог ли он каким-то образом освободить Линкольна от его рутины в банке.

Долгий звонок в дверной колокольчик, няня прошла мимо них и вышла в коридор. Дверь открылась после другого долгого звонка, затем зазвучали голоса, и три человека в гостиной выжидательно посмотрели вверх, Ричард подвинулся, чтобы коридор был в его поле зрения, а Марион поднялась. Затем служанка вернулась, а сразу следом за ней послышались голоса, которые при свете оказались Дунканом Шафером и Лорейн Карлс.

Они были веселы, дурачились и смеялись. На мгновение Чарли изумился, не поняв, как они умудрились пронюхать адрес Петерсов.

– Ага. – Дункан дурашливо погрозил Чарли пальцем. – Ага!

И они оба разразились очередным приступом хохота. Растерянно и с упавшим сердцем Чарли быстро пожал им руки и представил Линкольну и Марион. Марион кивнула, не утруждая себя разговором. Она на шаг отступила к камину, ее маленькая девочка прижалась к ней, и Марион положила руку ей на плечо.

Со все возрастающим беспокойством, вызванным этим вторжением, Чарли ждал от них какого-то объяснения. После попытки сосредоточиться Дункан сказал:

– Мы пришли, чтобы позвать тебя на ужин. Лорейн и я настаиваем, чтобы вся неразбериха с твоим адресом закончилась.

Чарли подошел к ним поближе, как бы вынуждая их отступить в коридор.

– Извините, но я не могу. Скажите мне, где вы будете, и я позвоню через полчаса.

Это не произвело никакого эффекта. Лорейн внезапно опустилась на краешек стула и сфокусировала взгляд на Ричарде, воскликнув: «О, какой милый маленький мальчик. Подойди ко мне, малыш». Ричард посмотрел на маму, но не двинулся с места. Театрально всплеснув руками, Лорейн повернулась к Чарли.

– Пошли ужинать. Уверена, твои родственники не станут возражать. Мы так редко тебя видим. Но метко.

– Я не могу, – резко сказал Чарли. – Вы ужинайте без меня, а я вам позвоню.

В ее голосе появились неприятные нотки:

– Ну хорошо, мы уйдем. Припоминаю я, как ты однажды ломился в мою дверь, а на часах было четыре утра. Я хорошенько поднаторела в том, чтобы найти тебе выпивку. Пошли, Дунк.

Замедленными движениями, с размытыми сердитыми выражениями на лицах, нетвердой походкой они вышли в коридор.

– Спокойной ночи, – сказал Чарли.

– Спокойной ночи, – подчеркнуто холодно ответила Лорейн.

Когда он вернулся в гостиную, Марион не двинулась с места, только ее сын стоял теперь в кольце ее рук. Линкольн по-прежнему раскачивал Гонорию назад и вперед, как маятник.

– Какое бесстыдство! – разорвал тишину Чарли. – Какое возмутительное бесстыдство!

Никто из них ему не ответил. Чарли рухнул в кресло, схватил свой бокал, поставил его обратно и сказал:

– Люди, которых я не видел два года, имеют невероятную наг…

Он замолчал. Марион в ярости выдохнула, резко отвернулась от него и вышла из комнаты.

Линкольн осторожно усадил Гонорию.

– Дети, идите и начинайте есть свой суп, – сказал он, и когда они послушно ушли, повернулся к Чарли: – Марион нехорошо, и ей нельзя волноваться. Люди такого типа причиняют ей физическую боль.

– Я не просил их приходить сюда. Они выпытали у кого-то ваш адрес и умышленно…

– Понятно, но это все не очень хорошо. Делу это никак не поможет. Пожалуйста, дай мне минутку.

Оставшись в одиночестве, Чарли в напряжении сидел на стуле. В соседней комнате он слышал, как дети ужинали, односложно переговариваясь, уже забыв недавнюю сцену. Он услышал обрывки разговора из комнаты взрослых, затем треньканье телефона и звук снятой трубки и в панике пересел в другую часть комнаты, подальше от этих звуков.

Через минуту Линкольн вернулся:

– Послушай, Чарли. Думаю, нам стоит отменить сегодняшний вечер. Марион не в самой лучшей форме.

– Она злится на меня?

– Вроде того, – сказал он почти грубо. – Она не очень сильна и…

– Ты хочешь сказать, что она передумала насчет Гонории?

– Прямо сейчас она в плохом расположении духа. Я не знаю. Позвони мне завтра в банк.

– Прошу тебя, объясни ей, что я никогда и помыслить не мог, что эти люди заявятся сюда. Я так же расстроен, как и вы.

– Сейчас я ничего не смогу ей объяснить.

Чарли поднялся. Он взял пальто и шляпу и направился к коридору. Затем он открыл дверь в столовую и сказал странным голосом:

– Спокойной ночи, дети.

Гонория вскочила и оббежала вокруг стола, чтобы обнять его.

– Спокойной ночи, милая, – пробормотал он и затем постарался, чтобы голос звучал нежнее, умиротворяюще: – Спокойной ночи, мои дорогие.

V

Чарли направился прямо в «Ритц», обуреваемый идеей найти Лорейн и Дункана, но их там не было, и он понял, что в любом случае он мало что может сделать. Он не притронулся к своему стакану у Петерсов и сейчас заказал виски с содовой. Пол подошел, чтобы поздороваться.

– Как все изменилось, – грустно сказал он. – Сейчас мы имеем вполовину меньше того, что имели раньше. Я слышал о стольких людях в Штатах, которые потеряли все, что имели, если не в первую волну кризиса, то во вторую. Ваш приятель Джордж Хардт потерял все до последнего цента. Вы возвращаетесь в Штаты?

– Нет, у меня бизнес в Праге.

– Слышал, что вы потеряли почти все во время кризиса?

– Так и было, – добавил он беспощадно. – Но основное я потерял во время подъема.

– Играли на понижение.

– Что-то вроде.

И снова воспоминания о тех днях окружили его, как кошмарный сон: люди, которых они встречали во время путешествий, люди, которые не могли сложить два и два или сказать связное предложение. Маленький мужичок, с которым Хелен согласилась потанцевать на вечеринке на лайнере, оскорбивший ее, не пройдя и десяти шагов, женщины и девушки, которых выволакивали за дверь от избытка алкоголя или наркотиков в общественных местах.

«Мужчины, которые запирались от своих жен в снегопад, потому что снегопад при минус двадцати девяти – это не настоящий снегопад. Если ты не хочешь, чтобы шел снег, ты просто платишь кому надо».

Он пошел к телефону и позвонил Петерсам, ответил Линкольн.

– Я звоню, потому что не могу перестать думать о том, что случилось. Марион сказала что-то определенное?

– Марион плохо себя чувствует, – коротко ответил Линкольн. – Я знаю, в произошедшем нет твоей вины, но я не могу позволить ей развалиться на части из-за этого. Боюсь, нам придется отодвинуть этот вопрос на полгода, я не могу позволить ей опять вернуться в это состояние.

– Я понимаю.

– Мне очень жаль, Чарли.

Он вернулся за свой столик. Его стакан с виски был пуст, но он отрицательно качнул головой в ответ на вопросительный взгляд Аликса. Он не так уж много мог сделать сейчас, кроме как отправить Гонории некоторые вещи, он отправит ей много всего завтра же. Довольно зло он подумал, что это все деньги, которые он давал стольким людям.

– Нет, благодарю вас, – сказал он другому официанту. – Сколько я вам должен?

Однажды он вернется, они не смогут заставить его расплачиваться вечно. Но ему нужна была дочь, и сейчас ничто другое не имело смысла. Он больше не был молод, в его голове не было множества приятных мыслей и фантазий. Он был абсолютно уверен, что Хелен не хотела бы, чтобы он был настолько одинок.

Content

Фрэнсис Скотт Фицджеральд
Возвращение в Вавилон

I

II

III

IV

V