Андрей Филимонов

Головастик и святые

© Филимонов А., текст, 2016

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Часть первая

Это вышло случайно. Все думали, что я мертв, и я не стал их разубеждать.

Из кинофильма «Профессия: репортер»

Микеланджело Антониони

1. Сибирский тракт, 7109 год от сотворения мира

Деревню основали близнецы Некрас и Немил, лихие бугровщики из-за Камня, которые явились в Полунощную страну в лаптях, а через год, от дербана татарских курганов, имели сапоги кожаные, кибитку нескрипучую, мушкет и двух чалдонок, купленных в Барабе за тридцать копеек серебром.

В тамошнем кабаке на тракте подслушали братья треп хмельного литвака о неграбленой еще княжьей могиле. «Отсюдова месяц итти к полунощи, опосля на восход, – говорил он другому пиотуху, – но ты не ходи, там злые шешкупы!»

Братья сели поближе, стакнулись языками, проставились двумя чарками и выведали все, что литвак брехал мечтательно. Из кабака ушли вместе и по темноте нарочно затоптали балабола в канаве, чтобы никого больше на авентюру к шешкупам не соблазнил.

2

Сами двинулись в путь. Нескучно ехали. Один правил кибиткой, другой проклажался с девицами. Потом наоборот делали и скоро уже сами не помнили: кто Некрас, кто Немил? Дни сменялись похожие, как травинки в степи, как соринки в глазу. Моргнул, и – нету. Жив – и ладно.

Сибирь тогда была меж русскими и татарами – вольная страна. Требовала сердца и воображения. Одной силой тут не прожить. Всегда такой найдется, кто переломает даже медведя. Близнецы легко схватывали, когда надо соколом, когда змейкой, на кого – волком, от кого – зайцем, поэтому до Оби доехали с целыми шкурами. Там узнали, что твердых дорог дальше нет, и путь их лежит сначала по большой реке вниз, а через двести верст – по притоку вверх.

Сменяли повозку и лошадей на лодку в четыре уключины. Пятиалтынные девицы оказались из речного народа, грести умели не хуже близнецов. Шли по реке, сплетаясь песнями: чалдонки пели странно, как будто зверек бегает во рту, но красиво, точно зверек этот – благородная горносталь. И незаметно для братьев наладился у них с девицами разговор.

– Слышь ты чё! – толмачил Некрасу Немил. – Язык-то у их не бесовской, а людской! Наше здрав будь по-ихнему торово, с богом – прошай.

Вот только имена понять не мог.

– Как звать тебя?

– Маська.

– А тебя?

– Маська.

Они, и правду сказать, были на лицо похожи, как луна и ее отражение. Только одна смеялась часто, а другая всё что-то думала.

– Ты кого нонче любишь – Маську али Маську? – веселился Немил, локтем тыкая брата в бок.

Некрас хмурился, ему от речной болтанки было худо и муторно, словно его из лодки выпихивают.

– Сам ты щучий корм, – ворчал сквозь зубы.

3

Дошли до слияния Оби с притокой, завернули в правый рукав. Против течения идти натужно, не до песен. Через две недели бросили якорь у высокого яра, у того самого места, что литвак живописал как червоточное. Берег весь в дырах, будто изгрызен. Из дыр глядят жители. Некрас фитиль запалил и стрельнул. Торово, шешкупы! Те разом попрятались. Не успел стрелок забить новую пулю – крик пробежал по тайге, и все замерло.

Оказалось, это она и есть, самоедская деревня. Ходы проверчены сквозь землю, чтобы кинуться в реку при появлении врага из тайги или уйти лесом, если чужая сила подгребет по воде. В невыходном положении, когда недруги караулят оба конца норы, самоеды разводят подземный огонь и зажариваются, освобождая из себя малые души, кои населяют птицу, зверя, рыбу, муравья, дерево, гриб и безвидную вредную силу. Зане вместо одного появляются семь, которые мстят обидчику и морят его до смерти. Так Маськи рассказали.

Близнецы посмеялись над басней. Некрас с мушкетом поднялся на берег. Немил с краткой пикой и фонарем залез в норы поглядеть, что из хорошего добра бросили хозяева, убегая. Нашел щучьи сапоги и шапку из лосиного вымени.

Некрасу хуже пришлось – он с богом встретился. Некрупного калибра бог, хозяин пауков и грозовых головешек. Только такого успели самоеды-шешкупы себе для защиты вымолить в лесу, у духовного амбарчика. Но все едино: силен. Восемь рук у него. Пришлось биться.

Он сперва Некраса закогтил и кровь пустил ему из-под ребер, но парень был с фитилем наготове, успел богу в брюхо пальнуть. У того через дыру сила и утекла. Некрас вынул ножик из-за голенища сапога, отсек супостату руки. Шесть срезал, оставил две, как у людей. С тех пор это место Рукибога называется. Когда брат прибежал на шум с веревкой, они вдвоем сволокли ослабевшего бога в нору и в темном углу поставили.

Маськи потом научили, чем кормить, но сначала восемь ран на груди Некраса залечили. Высосали паучий яд, которым у бога намазаны когти. Восемь лопушков приложили к телу, нажевали сонной коры, из уст своих напоили. Некрас заснул до осени богатырским сном.

Наутро шешкупы приползли из леса с дарами природы. Хотели идола своего менять назад. Только Немил не дал, оставил его у себя аманатом. Шешкупы стали покорные, слушались пришельца во всем, но не открывали место, где лежит ихний князь. Да это ничего дело, не к спеху – князь из могилы не убежит. Тут место неплохое – остановимся.

Срубил Немил дом, брата перенес в горницу. С нескушными Маськами коротал время, запоминал слова их смешные горносталевые. Любить – кыкыка. Это ж надо! А вскорости понесли обе…

4

Они детей рожали не просто так, а вот эдак: поздней осенью, когда по реке шла шуга и медведь, засыпая, ворочался в буреломе, взяли Маськи из добычи близнецов китайские платки шелковые, червем сплетенные, сделали рубахи с широкими рукавами. Зеленых и желтых перьев нащипали – цельную охапку унесли в баню. Некрасу всё знать хотелось, он через щелку подсмотрел, как чалдонки ножиком обрили волосы под круглыми животами и наклеили перья на срамные места и лядвия. Оделись в новые рубахи и обратились к братьям с объяснением, что уходят в лес, а назад появятся только весной.

Указав рукой на Полдень, веселая Маська сказала:

– В незимней стране родятся наши дети, на берегу великой реки дадим им жизнь.

– Далеко отсюда до незимней страны? – пытал любопытный Некрас.

– За три года полчеловека дойдет, – отвечали Маськи, и Некрас смекнул, что, значит, двинутся в путь двое, а заканчивать придется одному.

– Научи нас летать! – дерзко крикнул Немил.

– Летает тот, кто зимы не знает, морозом не целован. А вы люди холода. Лютая крепость ваших жил не даст вам перекинуться – разорвет нутро.

Сказав так, Маськи поклонились братьям и отправились в лес.

Некрас и Немил никогда прежде не зимовали так близко к Полуночи. Оттого не знали, какие тут скачут по лесу царские шубы, хороводы куниц да горносталей. Потом навострились из лука в глаз, чтобы шкура оставалась цела, стрелить белок и соболей и про своих Масек думать забыли до того весеннего дня, когда треснул лёд и с высоты раздался грай.

Посмотрели в небо: плещутся крылья. Так много, словно сама великая река пожаловала в мрачный край из незимней страны, где люди служат солнцу и пишут книги для мертвых. От весеннего птичьего крика у северного человека сердце перехватывает и в горле дрожь. Тоскует он, что пропадет после смерти. Ибо мастера делать вечных кукол из человеческих тел в этом краю по пальцам считаны и служат только князьям. Прочим – в яме гнить.

Братья обули чуни, пошли на крылатый шум. В лесу была круглая поляна, где снег оттаял. Посреди влажной земли, на куче перьев, нагие девицы стояли в черных масках с длинным клювом. Земля под их ногами дымилась, на руках каждая держала чадо. Дышали тяжело, но глазами стреляли радостно сквозь прорези масок.

– Берите, – сказали Маськи разом.

Немил руки протянул, а Некрас разгневался, крикнул:

– Птичий выблядок!

Схватил ребенка и бросил его на землю. Тот заплакал и обмер.

– Что ж ты, ирод, творишь! – вскинулся на брата Немил.

– Морок прочь гоню! Не бабы это, а волшба злая. Не бывать тому, чтобы птицы родили нам. И тебе, брат, не дам изливать семя в птичье гнездо.

– Да как же ты не дашь?

– Лучше убью тебя, брат!

– Сам тебя убью! – зарычал Немил и двинул железной рукавицей в лоб Некраса.

Тот упал, а Маськи подлетели и доклевали.

Дальше они много лет с одним мужем жили. Расплодились в дни силы его изрядно, каждый год летая на зимовье в Египет.

5. Коровинский район, незадолго до конца света

У нас в районе власть зовут Два Аппендицита. Когда-то она была начальником милиции по имени Александр Степанов, а точнее, Шурка Толстый. Потом решила выбраться в люди. Выборá прошли на высоком уровне современных политтехнологий. Ментовские «уазики» целое воскресенье развозили водку по избирательным участкам. Ящиками. Кто за Тóлстого? Подходи – пей. Так и выбрали. Надо было ее назвать Судьба Человека или Белая Горячка, что ли? Ну, да ладно.

Вы, может быть, интересуетесь, почему я употребляю в женском роде мужика с яйцами? У меня так язык поворачивается. Это ж не человек, а власть. Высшая сила. Стало быть – она.

Когда об наших выборáх доложили наверх, у губернатора случилась немая сцена. Минут пять она даже выматериться не могла, бедный пень. Только пыхтела и ножкой в лакированном ботинке возила по туркменскому ковру.

Потом велела запрягать «мерседес», госномер 001, и гнать на север дикой, к нам в гости, желая лично натянуть оба глаза на хитрую ментовскую жопу. Однако нашей власти кто-то капнул, что пизда с медным тазом летит к ней, как черный ворон, на всех парусах, и она тут же прихилилась в больничку. С аппендицитом. Ничего умнее не успела придумать.

А на другой день старейший районный коновал дядя Ваня Ржач всем рассказал, что своими руками удалил нашей власти слепую кишку еще в начальной школе. Тут мы нашу власть и окрестили.

У нас в народе имена плохо запоминают. Потому что никому не интересно, какой ты там по паспорту иванвасильич. Называют за дело, по делу и навсегда. Ну, или надолго.

Пока не заслужил народное погонялово, типа Иван Грозный, считай, тебя и нету в общественных глазах. Я, например, для всего мира – Головастик.

Сейчас расскажу.

6

В девяносто девятом послали меня управлять деревней, которая архиверно называлась Бездорожная. Иначе язык не повернется сказать. Потому что никаких дорог, хотя бы для смеха на карте нарисованных, туда не вело. При Столыпине, говорят, была конная тропа. Но как началась Гражданская, население деревни тихо село на жопу и перестало сношаться с внешним миром. Дорога заросла, сначала лопухами и репьем, потом молодыми елками, а к Отечественной встала стеной тайга, как будто ничего и не было.

Годы шли, но все мимо. Бездорожинцы тихо коптили небо, вылезая иногда на опушку своего дремучего леса поглазеть, что в мире творится. И аккурат перед Олимпиадой-восемьдесят обнаружили на обочине районной грунтовки указатель: «Бездорожная 5 км». Абсолютно от фонаря нацарапаны были эти кэмэ. Кто бы их, в натуре, считал? С какого будуна? В район, если очень надо, плавали на лодке, зимой гоняли прямо сквозь лес на лыжах – и очень даже запросто добирались. Но появление дорожного знака бездорожинцы всё равно отметили распитием бочки свекольного первача. По их мнению, указатель ясно указывал на тот факт, что большая земля о них помнит. И правильно делает!

Лет через десять после той исторической пьянки в сельпо перестали завозить водку. Потом Ленина убрали с денег, как Евтушенко и просил. Откуда знаю? Обучаясь в городской школе милиции, я намертво присосался к библиотеке, прямо как спрут.

Больше ничего в городе хорошего не обнаружил. Библиотеку да еще Кочерыжку, сироту, чудо в перьях. На улице подобрал. Взял ее с собой, после школы, в родные места своего зачатия и деторождения, – а там Шурка Толстый, сатана, правит бал. Не район, а красная зона. Он уже тогда был начальником всея милиции и у каждого, кто хоть малость поднимался, отжимал бабки. Да не просто, а с применением технических средств. Пытки сильно любил, торквемада жеваная. Особенно вставлять паяльник в задний проход малого бизнеса. Роща за селом, где находили отдельные части людей, так и называлась: Милицейский лес.

Я был против. Хотя совсем зеленый еще следачок, но отправлял письма в газеты и инстанции. Не потому, что я такой принципиальный или за справедливость, а просто мне людей жалко.

Ну и вот, однажды как-то вечерком пригласили меня товарищи по работе на лесопилку, где начальник мой, будто невзначай, с шутками-прибаутками, циркулярной пилой отхерачил мне кисть правой руки, которой я боролся за правду.

– Понял теперь? – спрашивает.

Ору от боли, но не жалуюсь. Потому что – кому? Такие морды вокруг! Товарищи по работе отвезли в больничку. Дядя Ваня Ржач заштопал ранку. Где-то через месяц уволили меня из ментовки в отставку и отправили на быстром катере к ебёной матери, в Бездорожную, представителем власти, которую тамошний народ в гробу видал со столыпинским галстуком.

Как сошли мы с Кочерыжкой на берег, мужики сразу встретили коварным вопросом:

– Ну что, глава, причапал?

Почтительно сняв кепку, отвечал: – Глава в городе, а я так – Головастик. Им понравилось.

7. Кочерыжка

Я дочь советской женщины и неизвестного солдата. Не то чтобы злая, просто не дура. Пример есть перед глазами. Мама моя, которая всю жизнь переживала, какая у нее будет пенсия. Переживала, а до пенсии не дожила, умерла в пятьдесят четыре с половиной года. Потому что нехрен мечтать о будущем. Такой нешкольный урок.

Отец на похороны не приехал, инородное тело. Он где-то до сих пор убивает людей по контракту. В Монголии, в Анголии. Мне плевать! Я ушла из дому после того, как дала маме уговорить себя на аборт. Все-таки дура! Да еще и официанткой устроилась. Когда Вовка спросил про родителей – наврала, что сирота. Не хотелось его ни с кем знакомить из своей семьи. Но не так уж и соврала. Мама вскоре прибралась. Отец в неизвестности.

Вообще-то они с детства мне снились мертвыми. Такой был кошмар. Иногда снилось, что сижу в тюрьме за то, что их убила. Вылетала ночью из кровати и обнимала мать. С ревом: прости, мамочка! А ей спросонья всегда неохота было выяснять, за что «прости». Днем она беспокоилась, что не хватит денег или что душманы отца рубают в капусту где-то в далеком Чучмекистане.

Конечно, я помню отца. Он бывал. Куклы, тряпки, обнимашки, крики «Кто на свете всех милее?» – все было. Но цирк уезжал – отца ждала машина, всегда ночью или рано утром, – а клоуны оставались. И мотали на ус: не можешь удержать свою радость, лучше и не начинай.

В школе у подруг почти ни у одной не было отцов. У Ленки был, но она всегда страдала, что мать на него вечно орет. За что? А просто под рукой. Кино и немцы эта ваша семья, хуже, чем у Льва Толстого. Кто-то обязательно куда-то торопится и что-то важное боится забыть.

Была бы я сейчас с ребенком, и что такого? Вовка незлой, взял бы меня в любом количестве. Когда мы познакомились, мама была еще живая, но уже доходила. Женский рак. Хирурги ее покромсали и бросили. Химия не помогала. За полгода до смерти выписали морфий. А она, зассыха, боялась уколов. Даже слышать не хотела о том, чтобы колоться самой. Меня попросила.

Хорошо помню тот день. Я пришла, она стонет и дрожит: больно ей и страшно. Всю жизнь была трусихой, а тут еще умирать. Но после укола случилось чудо: я увидела хорошую добрую маму, очень спокойную, понимающую. Маму, с которой можно разговаривать, и она слушает.

Это мне так понравилось, что я и сама решила попробовать. Только один разочек, конечно. Потом – другой, третий. Кончилось тем, что мы, как две наркуши, сидели под кайфом и болтали обо всем на свете. Смеялись и плакали в обнимку. Мама обещала, что будет заботиться обо мне с того света, где смерть уже позади и душа свободна от страха.

8

Такое было удивительное время, как счастливый сон, та весна, когда мама исчезала, а Вовка водил меня в кино и читал стихи русских поэтов.

Мы вот как познакомились. Он пришел в кафе, где я работала, сел за пустой столик. Вдруг подвалила компания урок в наколках. На районе у нас полно этого добра, индейцев разрисованных. Трое их было. Сели туда же, где Вовка. Я принесла, что заказали. Им водку с пельменями, ему пельмени без водки. Меню в нашем кафе простое, можно не читать. Урки выпили, закусывают, а Вовка замер над своей тарелкой. Они спрашивают: ты чё не точишь? Вовка посмотрел на них и говорит: мне западло! Они вскинулись: за базар отвечай! А Вовка им: отвечу! Я прислушиваюсь, мне стало интересно, что этот рыжий наплетет. И слышу, как мой будущий законный супруг разговаривает с блатарями на их родном языке:

– Шкур дерете?

– Ну.

– За щеку берут?

– Ну.

– Потом приходят сюда и ложки суют в поганый рот. А я не защеканец. Мне западло.

Развел, как детей в цирке. Эти трое молча встали, кинули деньги на стол и ушли. Я не удержалась, подмигнула ему одобрительно: мол, ну, ты, рыжий, даешь! Он, такой довольный, подозвал меня:

– Будьте любезны, барышня, уберите за этими гражданами.

Сваливаю на поднос тарелки и говорю ему на вы, хотя самой смешно:

– Не боитесь, что они за углом ждут, когда вы пообедаете?

Он головой качает:

– Знаю секрет.

– Какой?

– Могу рассказать. По телефону, если дадите номер.

В тот раз я ничего ему не дала, типа девушка гордая. Но запомнила. И он на меня запал, приходил каждую мою смену. Хорошее было время.

А те чучела в наколках ему все-таки наваляли как-то вечерком. Но Вовка не расстроился. Он не из таких.

9. На крыльях мечты

В Бездорожной люди живут мечтательно. У семидесятилетней Матрешки всю жизнь была мечта насрать мужу на лысину. Выходила за кудрявого. А он возьми да облысей на третьем году совместной жизни, после ядерного испытания в соседнем районе. Молодая жена приняла этот факт за личное оскорбление. Прозвала мужа Лениным. За ней все подхватили.

Но до поры, кроме тихой матрешкиной ненависти, Ленину ничто не угрожало, пока в девяносто втором с Дальнего Востока не дембельнулся Кончаловский. Был он внук, не то правнук деда Героя, который нарисовал самоедскую камасутру. А свою кликуху вот как заработал.

Служил парень в Находке военно-морским киномехаником. Тогда еще крутили кино на пленке, которая почти каждый сеанс рвалась, будучи изжевана множеством кривозубых советских проекторов. В будке имелся особый станок, чтобы на скорую руку латать киноленты. Потому что матросы являлись в кино подрочить на фильмах «дети до шестнадцати не допускаются» и орали матом, если на экране бабу вспучивало пузырем, и вместо булок Маленькой Веры загорался белый свет. Могли подняться в будку и настучать по ушам, хотя кто виноват, что такая техника?

Короче говоря, устал наш земляк каждую субботу получать в бубен и вот что придумал. Собрал обрезки голых баб из разных кинофильмов, склеил их между собой на станке. Картина получилась короткая, но сильная. Зрители кончали на третьей минуте. Балдежные молодежные ихние сперматозоиды пулей пробивали крышу и улетали в открытый космос оплодотворять вражеские спутники-шпионы. Вот за эти киносеансы, проходившие с аншлагом, но в тайне от начальства, и прозвали нашего односельчанина Кончаловским.

Интересный он был, непростой. Скучал в деревне, как Евгений Онегин. Кипит, говорил, мой разум воспаленный. От скуки ходил за реку пускать под откос передвижные кровати-саморезы. Построил самолет из журнала «Техника – молодежи». На два лица. Сперва все бздели с ним летать. Ждали, когда он расшибется в коровью лепешку. Да хрен-то! Кончаловский гордо реял над деревней, а убиваться даже не думал. Тут все поняли, что машина у него крепкая, хоть и из чего попало сделанная. Матрешка первой рискнула отправиться в небо.

Сепаратно договорилась она с Кончаловским, что полетят на рассвете. Залезла в самолет и велела катать себя по ленинским местам, то есть над участком, где ейный муж, не покладая рук, выращивал плодово-ягодное сырье для перегонного куба. Но ничего не сказала, зараза, пилоту о том, что взяла с собой ножик. Уже в воздухе выпилила на пассажирском месте дырку под размер жопы. И приступила к бомбометанию, как только увидела, что внизу заблестела проклятая ненавистная лысина.

Что сказать? Точности ей не хватило, но кучность была хорошая. Ленин дико охуел, когда с неба посыпались говны. И он их будто притягивал магнитом, сколько ни прятался в зарослях сахарной свеклы. Мы потом всё удивлялись, как могла простая русская баба накопить в себе такое количество боекомплекта. А Кончаловский ничего не знал о том, что происходит сзади него, на пассажирском месте. Он только слышал дикий хохот, но думал, что это у Матрешки от нервов. И не мог понять, зачем Ленин машет снизу ружьем.

Устроила, короче, бабка праздник авиации. Как писали раньше в газетах, «отважных воздухоплавателей встречали всем селом». Впереди Ленин с двустволкой. Кто-то вилы прихватил. Потому как думали, что это их единственный летчик с глузды съехал.

Прыгая на кочках, самолет подкатил к толпе. Еще крутился пропеллер, а народ уже взял машину в кольцо, чтобы задать Кончаловскому пару ласковых вопросов. Но тут все увидели Матрешку, которая соскочила на землю, как молодая коза, и, с лыбой до ушей, гордая, пошла к своей избе, ни на кого не глядя.

10

Весело жили. Вот я к чему. А что рассказываю беспорядочно, так по порядку опер дело шьёт. И то криво выходит.

Дед Герой любит повторять: реку бог нассал, то святая кривизна. Ему сто пятьдесят лет. Медалей на пиджаке три кило. За Крымскую войну, за Турецкую, Георгий солдатский, Красная Звезда. Полный иконостас. А на фронтах ни разу не был. Его река награждала.

В позапрошлом веке, когда был молодой, забрили его воевать с узкопленочными. Турками, то ли японцами – он не помнит. Потому что не доехал до театра боевых действий. Сошел на станции за кипятком и пропал – как в воду канул. Объявился в родных местах через полгода. Сидит в камышах на берегу Кыкыки, нашей таежной речки, смотрит на деревню и прикидывает, как быть. То ли сказку наврать про свои боевые заслуги, то ли во всем признаться. Дезертир, он по первости, как целка, застенчивый.

Сидит вздыхает, как вдруг прямо в глаз ему прыгнул солнечный зайчик. Что-то яркое блестит у самого берега. Нагибнулся он, пошерудил руками в тине, вытаскивает. Решил сначала, что золотой червонец. Потом сообразил: медаль. Царская корона выбита, а сверху две буквы, Н и А. Глазом читается: НА. Как будто река говорит: на тебе!

Вот так награда нашла Героя в первый раз. Сомненья прочь, повесил цацку на рубаху и гоголем в Бездорожную вошел. Ничего, что из Манчжурии с севастопольской медалью! Народу насрать. Главное – Крым наш.

Дальше, по ходу исторических событий, Герой уже четко действовал. Мазал пятки с призывного пункта и бегом на Кыкыку. Речка, тихо вздыхая, выплескивала на берег медаль. Или орден. Похоже, сильно она его любила.

11. Самоедская камасутра

Видела я разное блядство, но такого, как в деревне, куда нас с Вовкой сослали, – никогда.

Дали нам домик возле школы-четырехлетки. Из всех удобств одна лампочка на две комнаты. Сортир во дворе, а в сенях умывальник, куда надо воду таскать ведром из колодца. Ну, думаю про себя, попала ты! Вот тебе и с милым рай в шалаше! Получи – распишись.

Вовка, шиложопый, только чемоданы затащил, сразу утек по деревне носиться, с людьми знакомиться. Начальничек хренов. А я села у окна и заплакала. Реву и размазываю сопли по грязному стеклу. Думаю: что же такое? Буду я, как Золушка, эту срань выгребать? Утерлась рукавом, взяла кочергу и высадила окошко начисто. Вот тебе, дорогой муж, генеральная уборка. Только хотела взяться за второе окно, как заскрипела дверь и послышался голос шуршащий, как песок:

– Ты, смотрю, горячая девка. Это славно!

Стоит на пороге дед, две тыщи лет. Как дошел и не рассыпался – загадка. Оперся на палку, дышит тяжело, на груди брякают медали. Я ему говорю:

– Вы зачем такие тяжести носите? Надорветесь.

– То жизнь моя, – шепчет дед.

Я заржала. Нарисовался Кощей, блядь, Бессмертный.

– А смерть, – спрашиваю, – в яйце?

– Ядра, милая, у меня каленые. Хочешь потрогать?

– Ага. Сейчас потрогаю. Кочергой.

– То-то звону будет, как на Пасху. – Взбодрился, смеется. – Присесть бы, что ли, пригласила?

– Не могу. Вы жопу замараете или порежете, не дай бог. Видите, порядок навожу.

– Не журись. – Угнездился на чемодане. – Бабы скоро придут на помочь. Занавеси, тарелки – все притащат. А ты хочешь, мы с тобой, чтоб не скучать, книжку почитаем? – И достает из штанов амбарную книгу. – Я вдоль по речке хожу, на чудь гляжу, в юртах ночую, картинки рисую.

Потом я узнала, что дед Герой, когда заводится, начинает говорить стихами. А в книжке у него была сплошная рукописная похабщина. Рисунки пронумерованные сделаны цветными карандашами. Женщины там и мужчины, молодые и не очень, все узкоглазые, кто друг на друге верхом, кто боком пристроился, а кто – раком. И еще всяко разно. И даже крупные планы, как в настоящей японской порнухе. Дед страницы листает, бормочет:

– Глянь-ка сюда, тебе понравится, мужик-самоед и его красавица. Сидит в обласке на большом елдаке. Оба проклажаются, на волнах качаются. Мужик не шелохнется, а то лодка перевернется.

– Что же они не сойдут на берег? – спрашиваю, разглядывая рисунок с девкой, которая голыми ногами обхватила бедра мужика на дне лодки. – Неудобно же.

– Да ты попробуй сначала, чтоб тебя так раскачало. Речка ласковая, на волнах подбрасывает. Ты раскорячилась, дыркой горячей на хер залезла, сладко и тесно. Хотя не гребете, а в рай попадете.

Заболтал дед, засмотрелась я на картинку, себя в той лодке представила и не заметила, как трусы намокли. И как Вовка зашел. Поворачиваюсь, а у него глаза по пять копеек. Старый хрен рядом не просто так сидит, сунул руку мне под юбку и гладит жопу. Срамота, хуже японской порнухи. Да еще окно разбито.

12. Чертовы ворота

Утро туманное, динь-динь-динь, в огороде пацан таскает за рога козу с колокольцем. Коза, едреный олень! Пятнадцать лет назад мир вывернулся наизнанку.

Прямо на второй день нашей с Кочерыжкой жизни в деревне это было. Накануне убрались в избе и получили от местной общественности перину мягкую, как туман.

Наутро ввалились в дом три веселые бабы, у каждой черные волосы заплетены в две косы. Принесли хлеб и стерлядь на завтрак. Хохотали, накрывали стол и через стенку спрашивали у Кочерыжки, сколько я за ночь ей кинул палок. Кочерыжка еще со вчера стеснялась от того, как деревенские озабочены темой ебли.

Надел я штаны, пристегнул деревяшку и пошел на берег. От стерляди отказался. Пускай ведьмы сами ее жрут.

У реки по пояс в тумане стояли лучшие люди села. Дед Герой, конечно. А еще Ленин, Трактор, большой мужик – ноги колесом, Седьмой, Молодой Мафусаил и другие. Обсуждали новости. Будет Ельцину импичмент или нет? Поручкались со мной, стрельнули закурить и продолжили.

– Коммунисты мудаки, – задумчиво рассуждал Трактор. – Ельцин бандит. Из чего, спрашивается, выбирать?

– Ельцин вор, – возражал ему Ленин. – Ему до нас дела нет, потому что у нас украсть нечего. И хорошо. Живем сами, как можем. Бандиты, Трактор, под красным флагом ходят. На флаге орудия пытки: серп, которым чикают по яйцам, и молот – для бабского пола.

Ленин пострадал от советской власти дважды. В молодости был опален дыханием ядерного взрыва, при Горбачеве судим за бражку и самогоноварение. Его стоило назвать Рейганом по причине оголтелого антикоммунизма. Но первое прозвище уже прилипло.

– Вы бы лучше пристань починили, – вмешался в ихнюю политинформацию Седьмой. – Заладили с утра: ибичмент, ибичмент. Лишь бы не работать. В колхозе хоть чё-то заставляли делать. Теперь маемся на этой свободе, как говно в проруби.

– А ты езжай, Семочка, в мир, – прошелестел насмешливо Герой. – Найди себе дело. Займи ум вопросами.

– Ты же знаешь, я в мир не верю.

– Чем хочешь клянусь: он есть. Я там бывал не однажды.

– Тебе, мудозвону, и подавно не верю.

– А в Ельцина и Зюганова веришь?

– Нет, конечно. Это просто картинки в телике.

– А телик откуда?

– Из магазина.

– Значит, в магазин ты веришь?

– Не-а. Просто знаю, что телик оттуда.

– Во что же ты веришь, Семочка?

Седьмой пошевелил бровями и ответил:

– В бога.

Все загоготали. Это, похоже, была козырная шутка, типа «мы начинаем КВН». Я не просек, в чем юмор, но ничего – стою, курю, дипломатично сплевываю на землю. Всем видом излучаю желание и готовность узнать побольше о жизни вверенной под мою деревянную руку территории. Тогда Молодой Мафусаил, дядька непонятного возраста с бородой до пупа, который выпирал у него сквозь дыру в майке, как фига, на меня посмотрел и говорит:

– Ну, что, Головастик? Ты начальник, тебе его и кормить.

– Кого?

– Бога нашего.

13

Я ценю красивые приколы. Включил петросяна и давай расспрашивать. Что ихний бог ест? Сырое или вареное? С ложечки кормить, или обучен он использовать вилку-нож? Только мое выступление им не понравилось. Помрачнели мужики. Вижу, что не туда заехал, и прикусил язык. Молчу, и они молчат. Молчали долго, я уже начал забывать, о чем разговор, когда Трактор хлопнул меня по спине и говорит:

– Айда!

Серьезные такие, как на похороны, мы пошли… Хотел сказать, по главной улице, да только нет никаких улиц в Бездорожной. Избы, как грибы, раскиданы по холмам, по оврагам… Будто бы их не строили, а они сами выросли, где захотели. То есть полное ощущение, что живые. Подходишь к дому, а он на тебя смотрит. Хочется поздороваться. Но я сдерживался, чтобы за дурака не приняли.

Удалились мы из деревни туда, где начинается кладбище. Но к могилам не пошли, на тропинку свернули и вниз спустились на сорок шагов. Я про себя считал шаги от волнения души и медвежьей болезни. Сильно хотелось в кусты, по большому делу. Но тут явно был не тот момент, чтобы проситься на горшок.

Потихоньку, и сперва для меня почти незаметно, мужики принялись как-то чудно притопывать правой ногой. Ударят о землю, потом мягкий шаг левой, и снова удар. И с каждым шагом все сильнее. Маршировали они такой раскорякой очень ладно, даже хилый Герой не выбивался из общего ритма. Я не знал, повторять за ними или воздержаться. Решил без команды не совершать лишних движений, шел, как обычно, только чуть сзади.

Потом все резко встали. Слева и справа от тропы торчали два березовых столба выше человеческого роста. Мужики по-бычьи наклонили головы и загудели хором. Каждый при этом гонял во рту языком длинные нерусские слова. Вот такие как будто:

Косолятап лоожогу колбасэм сельчим-долил

До бесконечности. До звона в ушах и полного моего изумления. Я слушал, слушал и тоже загудел с ними. Что, думаю, так стоять? Вдруг откуда-то коза чешет с колокольцем на шее. Мимо нас, между столбов пробежала и – брык на бок. Глаз закатила, язык вывалила, лежит. Талгат видит, что все в порядке, идти можно, и командует:

– Айда!

Пошли сквозь чертовы ворота, как положено, гуськом. Первым Талгат, за ним дед Югра, дальше Семгет, Молодой Ирулка, Ленин и другие. Последним я, Чумбол. Это из-за меня черти так долго не засыпали, хотели новенького посмотреть. А как услышали, что я тоже пою шаманские стихи: «хоть бы эти два черта поскорее заснули, я бы тогда прошел» – признали во мне тётыпыка и немного задремали. Козу только спросонья убили. Но это ничего, мы ей потом хорошую песню споем, и смерть-чурма пройдет.

Хоть и опасно глядеть через плечо, когда стоишь между чертовыми воротами и боговым амбаром, я все-таки поглядел. Русская деревня спала. Они всегда спят, красноглазые люди без памяти. Только водка дает им силу проснуться и запрыгнуть на вторую-третью ветку Великого Дерева, но от водки они такие кураскытылые, что верхние духи пугаются их уродства и сбрасывают с дерева. Тут все друзья ко мне повернулись, и я даже застонал, увидев их лица. Такие они были курасымылые – красивые, будто из воды вынырнули. Дед Югра произнес положенные слова:

– Чумбол, в радостный день идет твоя душа. Нун ждет.

И сунул мне в руку нож. В правую. Только я хотел ему сказать, что деревяшка железо не удержит, как вижу, рука у меня живая, теплая и сжимает крепко оленью рукоятку ножа. Чурма и сома две стороны одной шкуры. Русские, и те из нас, кто забыл стихи, укрываются чурмой. Другая сторона им не видна. А сома радостная, всякому дает хороший ум.

Встал я спиной к друзьям, лицом к нунмот. Дом его круглый, на красивой ноге, вход маленький, как дырка юной неттек, еще не рожавшей. Он сидит внутри, наш Нун. Его русские долго обижали, мучили, говном кормили, но за сто оборотов неба убить не смогли, сами умучались и заснули.

К деревянной ноге нунмот за лапу привязан заяц. Я подошел, сначала, как положено, веревку перерезал, потом сразу горло. Крови заячьей в ладонь набрал и смело руку засунул в мот. Знаю, что если нуну не понравится – откусит. Это всегда испытание для тётыпыка. На ощупь измазал его рот, а сам дрожу. Но ничего, обошлось. Он милостиво поел, каменных зубов не стиснул.

Вечером Кочерыжка спросила, почему это у меня на протезе кровь? Я ответил, что с почтальоном подрался.

14. Ночной полет

Все врут, и я тоже. Взять хотя бы мою историю болезни. Перед свадьбой завязала с дурью, как хорошая девочка. Переломалась в медовый месяц. Смешно, да? Но зачем грузить мужа своими косяками? Наврала, что у меня женские проблемы. Поверил он или сделал вид, однако, молодец, не приставал с вопросами. И правильно. Меньше знаешь, лучше спишь в супружеской кровати. Чистая правда, как чистый спирт, обжигает горло.

Когда Вовке на лесопилке отрезали руку, он тоже хотел скрыть от меня, что случилось на самом деле. Типа несчастный случай. Но я как посмотрела в глаза тем уродам, что привезли его в больницу, сразу все поняла. Стремно им было участвовать в деле, где надо кошмарить своих.

Зашла к Вовке в палату. Он спит от наркоза после операции. Посмотрела на то, что у него вместо руки – обрубок, замотанный бинтами, – и приперло меня не по-детски. Ледяной глыбой да к горячей печке. Я тогда уже два года, как не гоняла кайф по вене в свое удовольствие. Думала, уже всё – гуд бай, Марфуша. А она в ответ: ошибочка вышла.

Костлявой ручонкой взялась мне за сердце и потянула, как яблоко с ветки. Перед глазами черные пятна, будто разглядываешь смерть в бинокль. Нервы дрожат. Хочется орать, лезть на стену, кататься по земле. Но еще больше хочется дозу. Что делать?

Работников в нашей больнице – полторы калеки. Хирург свалил домой, дежурный врач отрубился в ординаторской. У него, когда шел по коридору, в кармане халата, я слышала, звякали ключи. Как сладкая музыка был этот звук. Единственная теплая мысль сидела в голове – про эти ключи. Динь-динь.

На цыпочках подкралась к двери, за которой храпел врач. Сунула нос. Вижу халат на спинке стула. Зашла, вытащила тяжелую связку. Сбежала на первый этаж, где больничная аптека. В окно светил фонарь, не пришлось включать лампочку. Открыла сейф. Отыскала, что хотела. Приготовила раствор, вместо жгута лифчиком перетянула руку и, сидя на полу, двинула в кровь Марфушу. Вовремя. Еще минута, и ужас меня бы забрал.

После укола сразу попустило. Черные пятна убрались. И стало очень-очень стыдно. Как будто со стороны увидела всю картину. Вовка лежит без руки, мент-подонок дома сладко спит, а я трясусь, как последняя зассыха, спрятавшись в углу. От этого позорного зрелища во мне вспыхнула ярость белого накала, как в лампочке, которая сейчас взорвется.

Тогда я решила сделать кое-кому операцию без наркоза. В шкафчике нашлись инструменты, острые. Выбрала скальпель, мышкой юркнула по коридору, серой тенью выскользнула на улицу, через мостик и – к дому Вовкиного начальника.

Не помню, как добежала. Ворота оказались заперты, калитка на щеколде. Я махнула через забор. Упала, расшибла коленку. Только поднялась на ноги, от дома метнулась сторожевая тварь, молодая злобная сука, желающая вцепиться мне в горло.

Но куда ей было против нас с Марфушкой! Я увернулась и ткнула скальпелем твари в бок. С визгом та покатилась по гравию, которым насыпан двор. Развернулась и – опять на меня. Это был замедленный кошмар. Тварь наскакивала из темноты, а я чиркала пером, словно зачеркивала строчки письма, которое иногда сочиняю в голове:

«Дорогой папа! Как ты жив-здоров? Часто о тебе думаю (зачеркнуто). Я вышла за хорошего парня. У нас всё хорошо (зачеркнуто), Мы живем в большой деревне на реке. Как поедешь в отпуск, приезжай к нам (зачеркнуто), мы будем рады (зачеркнуто) очень (зачеркнуто)…»

На этом месте тварь ослабела. Сдулась прямо на глазах, как проколотая игрушка. Воздух из груди у нее через несколько дырок выходил со свистом. Я еще подумала: когда темно, легко убивать – будто во сне. Потом она повалилась на бок.

Со скрипом ожил дом. Свет фонаря заплясал в окнах.

На крыльцо вышел хозяин – в трусах и с ружьем. Водил лучом по двору, не мог понять спросонья, что там копошится и хрипит у ворот.

Ослепил, сука, этим фонарем – прямо в лицо. Застрелит, думаю. И кинулась на свет, как бешеный мотылек-камикадзе, выставив вперед окровавленную чиркалку. Он в испуге шагнул назад, а там ступенька. Грохнулся об нее жирным затылком и затих. Ружье выронил. Неожиданно, в одну секунду, победа осталась за мной.

Стояла на огромном брюхе, как девочка на шаре, и думала: с чего начать? Хотела резануть по глазам, чтобы лопнули и вытекли наружу со всей гадостью, которую перед его лицом творили по его приказанию. Но мент увидел, куда я тянусь острием, и зажмурился так крепко, что глаз не стало. Ладно, думаю, будешь тогда вечно холостой. Хоть и противно, но сунула руку ему в трусы, а там – пусто. Мужское хозяйство скукожилось от страха, будто улитка, и не найдешь без микроскопа. А он еще подвывает тонким таким, детским голоском: уйди-уйди.

Чувствую, что хреновый из меня киллер! Злость уходит, как вода из решета. Руки дрожат, и пробивает на истерическое хи-хи. Что делать? Пнула туда, где у мужика должны быть яйца, вымазала зажмуренную морду кровью бедной твари и через калитку умчалась. Он, наверное, решил, что прилетала ведьма на помеле.

15

Это я только сейчас вспомнила, как в городе ученая соседка рассказывала, что в старину бабы мазали рукояти мётел соком травы-красавки. Летом ночью в лесу на круглой поляне голые седлали мётлы и елозили скользкой промежностью до полного улета. За это попы их гоняли, как нечистую силу. Ну, просто наркоконтроля тогда еще не было.

Сейчас нам бабкины рецепты ни к чему, всё продается в аптеке. Только не спрашивай потом, как идиотка: это сон или в натуре? Зарезала я той ночью собаку или просто так сидела в уголке, пугая темноту страшилками?

Мораль сей басни: нечего на других ворожить, если у самой пасьянс не сходится.

16. Бездорожная. Генеральный штаб

Волею советской власти Бездорожная помещается на самом краю Коровинского района. Кочерыжка говорит, «на чертовом хуйчике». И правда, если смотреть из открытого космоса глазами спутников-шпионов, то видно, что имеется у нашего района административно-территориальный конец, которым наш район залазит в соседнюю жопу мира, район Пудинский. А мы находимся на острие событий.

Соседи нас по-соседски ненавидят. Распускают сказочную брехню, что мы, дескать, не люди, а ходячие мертвяки, оставшиеся после ядерного взрыва на секретном полигоне. Мечтают сбросить нас в реку, стереть Бездорожную с карты мира и завладеть нашим добром.

На стратегически важном участке границы, по их стороне, тянется верст на сорок узкоколейка. Когда-то товарищ Сталин одолжил у товарища Мао тысячу китайцев, которые наладили через болото деревянную гать с железными рельсами. Десятки лет мотовозы таскали отсюда ценный лес, а ныне железка кинута на произвол судьбы и пудинского хулиганья.

Язык не повернется назвать их самыми тупыми злыднями на свете. Во-первых, я не со всеми знаком. Во-вторых, пудинцы изобрели передвижную кровать-саморез. Это страшная вещь. Кто ее в лесу видел, тот потом всю жизнь заикается. Устроена так. Берут панцирную кровать на колесиках, под сетку вешают бензопилу. Ставят это чудовище на рельсы, заводят мотор – и летит оно вперед со свистом, разгоняясь до тридцати километров в час. Торчащая пила, как хер моржовый, на ходу кромсает деревья, упавшие поперек дороги за годы перестройки и бардака. А бывает, что и человека. Слухи подобные ходят.

17

В курс дела меня вводил Ленин. У него дома на кухне есть генштабовская карта-трехверстовка. Сидя под картой, он хлебает самогон из граненого стакана в подстаканнике – ему когда-то врачи прописали от радиации сухое красное, но Ленин рассудил, что самогон лучше – и рассказывает про уязвимые места нашей обороны.

– Такая хрень, Головастик, что мы почти в котле. Ихний район окружает нас с севера и юга. Давно бы взяли Бездорожную в клещи, кабы не река. Спасение наше в том, что эти долбоебы попилили свои баржи на лом и теперь не имеют флота. Так что за южный участок я боль-мень спокоен. Другое дело – сухопутная граница. Отсюда, – он показал на карте точку на два пальца выше деревни, – до нас меньше часа пешкодралом по прямой. Используя железку, они могут за сутки сконцентрировать для марш-броска ударный отряд отборных мудаков. По моим данным, у пудинских на ходу десяток саморезок и одна ручная дрезина.

– Это пиздарики? – тревожно спрашивал я.

– Вот хуюшки! – бодро отвечал Ленин, до краев наполняя стаканы свеклухой. – Не все у их безоблачно. Секретом сделать высадку десанта они не могут, потому как мы, не смыкая глаз, бдим на этом направлении. Опять же наша диверсионная группа, Кончаловский, когда в настроении, за границу ползает и гаечки на стыках ослабляет. Прошлым годом две саморезки улетели в лес, бандиты переломались нахер. В-третьих, между нашими позициями и неприятельской железной дорогой лежит овраг пятиметровой глубины.

– Тогда чего бояться? Полный нопасаран, нет?

– Как тебе сказать, Головастик? Положение неплохое, но за победу пить рановато. Поэтому давай выпьем за светлое будущее. – Мы выпили. – А текуший момент сейчас такой. Пудинские начали строить мост. Уже две рельсины перебросили через овраг. Разведка доносит, что намерения у их серьезные и к концу лета могут ударить. Диверсант же наш, надежда и опора, капризен, как баба на сносях. Кричит, достань мне динамиту, тогда я все ихнее рукоделие подорву и обрушу. А где я ему достану? Я же не Басаев. Ты – другое дело, с ментами знаком. Съездил бы в район, закупил шашек, а? Что молчишь?

Я не знал, как объяснить Ленину свою задумчивость, стеснялся честно признаться, что с последнего времени боюсь отлучаться из Бездорожной, зверски ревнуя Кочерыжку. Она у меня бешеная, если чего захочет – на дороге не стой и вопросов задавать не моги. Но глаза-то есть, вижу, как они с Кончаловским каждый день сообщаются. То из леса идут вдвоем – грибы собирали. То сам я нарочно прогуливаюсь мимо избы диверсанта-изобретателя и наблюдаю в окне кочерыжкин профиль. Тревожно в таких обстоятельствах покидать свой участок. Путь в район, да там покрутиться – три дня выйдет. Изведусь, как Отелло, за это время. Если же найду динамит, то буду вдвойне опасен для себя и окружающих. С другой стороны, жизнь явление временное, все умрём. Сопли жевать неконструктивно, и место подвигу должно быть.

– Поеду! – отвечал после долгой задумчивости. – Только не в район. Ты говоришь, пудинские в конце лета хотят напасть, как фашисты на Польшу? Успеем, значит, достать взрывчатку. Или сами приготовим. Я читал в библиотеке милицейской школы роман «Таинственный остров», про мужиков, которых воздушным шаром занесло в места похуже наших. Там написано, как сделать бомбу. Нужно взять из тюленя жир, ошпарить азотной кислотой…

– Ты рехнулся, что ли?! – перебил меня вождь нашей самообороны. – Какие здесь тюлени?

– Неважно! – стукнул я деревяшкой по столу. – Свиньями заменим. Свиная взрывчатка должна быть еще убийственнее. Знаешь, какая сила нитроглицерин? Полстаканом можно взорвать Кремль! Кстати, налей и выпьем за мою удачу. На рассвете отправлюсь в Пудино.

– К бандитам?! – ахнул Ленин.

– А что? Моя личность им неизвестна. Поеду в гости к золовке, прописанной в тех местах. Типа сблядовать, а на самом деле – Штирлиц. Прогуляемся по узкой колее, срисуем диспозицию.

– Не раз и не два говорил я на пристани и в сельпо, что молодежь прыгнет выше нашей головы! – воскликнул Ленин, поднимая стакан.

До рассвета я не смыкал глаз, как стахановец в ночную смену – все подкидывал Кочерыжке в мартен. Пусть без меня поменьше думает о моем сопернике.

18. Конец великой степи, время Наньбэйчао

А на рассвете вышел и пошел. У нас в лесу не заблудишься. Просто иди к северу – и обязательно попадешь на дорогу. Прямее всего, если у тебя слева будут Рукибога, а справа Царская могила. Но там жутковато. Топать надо глубоким оврагом, над которым смыкаются деревья, там даже в солнечную погоду не видно ни рожна. Под ногами чмокают жабы, со всех сторон скрипят сосны, над головой икают кукушки, лес – разговаривает. А еще там живут пауки, как будто из фильма ужасов, здоровенные. Если не изворачиваться от их сетей, то вся морда скоро будет обтрухана клейкой дрянью. Противно.

Через пару километров топанья по этой пересеченной местности я совершенно заебся и взмок. Что я вам, чемпион по кроссу, что ли? Покурю вон на склоне в глубоком мху, и дальше двину. Только улегся, накрыла такая усталость, что за сигаретами в карман идти лень. Не заметил, как вырубился.

19

Увидел во сне большой Город, где никогда не бывал. Москву, не иначе. Наверняка это Москва была. Там еще на углу горела красная буква М. А я мимо иду, весь такой уверенный, на вокзал, в кассу, покупаю билет до родной деревни, куда в моем сновидении провели железную дорогу. И называется она теперь станция Правда. Забираюсь в вагон, там народу немного, ну, как если бы во всем поезде ехали только бездорожинцы.

День стоит яркий, солнечный, типа бабьего лета. Мимо окна, когда мы неспешно трогаемся, проплывает желто-бурый лист, давно засохший на ветке и только сейчас оторванный порывом ветра. Он похож на боевую ладью с зубчатыми бортами, плывущую посередине неба в прозрачной глубине, среди белых облаков, которые, клубясь, застывают наподобие древних башен. Понимаю про себя, что наверху есть летающий переменный город, куда и направляется лодка-лист, как послание из нижнего мира.

Наблюдая полет лодки-письма, я не скоро замечаю одну странность: в вагоне тихо. Почему-то сюда не забегают продавцы собачьих носков, китайских зонтиков, церковных календарей, волшебных тряпочек, стирающих любую гадость, авторучек с чернилами для шпионов и батареек, живущих вечно. Удивляет меня, что не слышно скрипачей и гитаристов, которые на колесиках волочат за собой музыку, не видно побирушек, клянчащих на операцию больному ребенку, и погорельцев, которым нужен билет до Тулы. Пирожки и газеты не носят, остановки не объявляют, билетов не проверяют. Пассажиры телефонами не играются, едут задумчиво, глядя прямо вперед.

В тишине слышно дыхание соседей, да еще за окном свистит ветер, гоняя волны по бесконечным ковылям. Под куполом синего неба, до самого горизонта, раскинулась степь. Снаружи по-над насыпью, словно вагон вывернули наизнанку, летят отраженные в оконном стекле пассажиры. Тихие и легкие ангелы дальних странствий. Призрачные кочевники. Небесная золотая орда.

Вагон сильно качает, но пассажиров это не беспокоит, они сидят неподвижно, с закрытыми глазами. Суровые лица кажутся масками из светлой глины, которые за тысячу лет во тьме курганов не утратили мягкого блеска. Красные спирали, нарисованные охрой на подбородке у мужчин, напоминают о том, что их рыжие бороды когда-то напоминали созвездия.

Во сне я знаю одно странное слово: шиштыки. Так называется народ, к которому я принадлежу. Воины с кудрявыми бородами, мы покорили Великую Степь и загнали в тайгу низкорослых трусливых шешкупов, которые признали себя нашими данниками, но затаили обиду. Наевшись однажды пятнистых грибов, они совершили подлый набег на лагерь, который мы разбили в сердце мира, где степь встречается с Великим Лесом.

Была ночь. Мы пировали в шатре, а шешкупы ползли к нашим кибиткам бесшумно, как змеи. Им нужно было княжеское тело, чтобы с песнями закопать его у себя в лесу, сделав вечным пленником своего народа.

Болезненная мысль пронзает мой сон: я был князем. Меня убили во время пира ударом копья из темноты. Но я умер не сразу. Отбросив чашу, я выхватил меч, и тогда кто-то из врагов ножом отсек мне руку.

Моих воинов они тоже убили. Наверное, мы были чересчур хмельны и беспечны, веселясь на земле, которую считали своей.

Враги отрезали мою голову, а тело изрубили на куски топорами. Тот, кто первым вонзил копье, забрал сердце и съел его сырым. Руку, намертво сжимавшую меч, изжарили на костре. Разорванное тело сварили и жрали всю ночь и еще один день, сидя вокруг котла. И не могли сожрать, потому что был я великаном, самым высоким из шиштыков, который плевал на макушки трусливых шешкупов.

На второй день они взяли мою голову и обмазали глиной. На третий день глина засохла, и тогда они сделали маску. На четвертый день они расстелили на берегу медвежью шкуру и раздробили камнями мои длинные кости. На пятый день они зашили осколки костей в шкуру, и получилась кукла, а на нее надели маску. Шестым днем куклу посадили в кибитку и повезли на север. Вместе с другими воинами славного племени, потерявшего в ту ночь силу. Как говорят китайцы: малое приходит, великое уходит. Еще по земле мы ехали, но под землю лежал наш путь. И наши кони плакали, когда их резали лесные недомерки.

Мы ехали долго, в молчании, не глядя друг на друга. Потому что, когда ты побежден и убит, слова не вернут тебе жизни и славы. Вот такая она, станция Правда.

20

– Головастик, мать твою, просыпайся!

Открываю глаза и вижу: Молодой Мафусаил, в тулупе, варежкой хлещет меня по морде, которая, что удивительно, вся заросла бородой. А лежу я вроде как в сугробе и ни хера моржового не соображаю почему.

– Что за нах? Откуда снег?

– Весна, – отвечает Молодой Мафусаил. – Ты долго спал. Пойдем.

Куда там «пойдем»! Ноги слабые подгибаются, как щупальца у кальмара. Хотел встать и тут же рухнул обратно на жопу.

– Не могу.

– Ложись в корзину.

Сам он стоял на широких лыжах, а рядом у него была плетенка, большая, как сундук. В такую лося запихать можно, не то что главу сельского поселения, отощавшего после зимней спячки. Я туда залез, Молодой Мафусаил кинул сверху запасной тулуп и потащил плетенку по снегу, пыхтя, но отвечая при этом на вопросы:

– Не, ты не умер, все нормально. Это место такое.

– Сколько я это… сны смотрел?

– Да не шибко. В августе ты залег, сейчас март кончается.

Я даже застонал. Это ж полгода Кочерыжка без моего надзора крутила хвостом! Мне теперь ее придется убить в профилактических целях. Она ведь, к гадалке не ходи, давала Кончаловскому все это время. Или, может быть, не давала? Я ее до конца не пойму, в смысле верности брачным узам и мне лично. Небрежным тоном интересуюсь, как там моя, сильно ли обижается, что я пропустил ноябрьские и Новый год?

– Обижается. Дома дожидается, – прогудел Молодой Мафусаил, и я сразу представил, какая у нас будет горячая встреча с применением холодного оружия.

– Почему я не умер? – спрашиваю слабым голосом. – Спал зимой в летней одежде.

– Медведь спит. Ничего.

– У него природа такая, у медведя.

– А ты откуда знаешь, какая твоя природа? – ворчит Молодой Мафусаил.

– Вот знаю. Две ноги, два яйца, один хер, одна культя, кило мозгов. Которых недостаточно для понимания ситуации.

– Я про это тебе потом расскажу. А сейчас мы торопимся, ждут нас в деревне.

– Нет уж, давай сейчас. А то мне, знаешь, диковато Лазарем в твоих санках ехать. Ты случайно не Христос?

– Ни в каком разе. Просто я в этом сне раньше тебя бывал.

– Ну так валяй рассказывай. Не томи душу.

И он, как пишут в священных книгах, отверз уста. Длинная получилась история. Под нее мы как раз добрались до Бездорожной, непутевой нашей деревеньки. Вижу, над школой флаг реет. Вот дела! Откуда взяли? Ни копья в бюджете, дров для школы купить не на что – какой уж там триколор! А бабы всегда жмотили свои тряпки, когда я их умолял соткать государственный символ.

Интересуюсь у Молодого Мафусаила, что за праздник у нас? Оказалось – выборá. Да не замухрыжные, а президента всея Руси. И как оно? Да хреново! Что так? У него фамилия, знаешь, какая? Путин. Ептить! Пропали мы. С нашими-то соседями за рекой, кто у нас за такую фамилию проголосует? Ноль процентов, ясен пень. А кому держать ответ, догадайтесь? Конечно, Головастику, который дрых во мху глубоком, как бурундук, и ни сном, ни духом, ни ухом, ни рылом не виноват. Но это у нас всегда без толку объяснять. Бери теперь в зубы протокол с позорным нулем голосов и чеши до района объясняться. Вон за тобой на снегоходе приехал избирательный член из районной комиссии.

Стою перед грозным членом навытяжку и ясно читаю свое будущее в его глазах, отражающих мою взъерошенную опухшую личность. Вернется он к себе, на рабочее место, и накатает телегу о том, что головастик сельского поселения Бездорожное керосинил всю зиму, не приходя в сознание, и пробухал, пьянь паровозная, результаты выборóв! Ну, думаю, и хер с ними. Судьба такая. Существую для других, а если разлюбят – исчезну.

Тут еще Ленин с безумными глазами подбегает и шепчет, дыша перегаром:

– Бандиты в Пудино ликуют. Праздник у них. А нам крышка!

Ответил ему значительно:

– Малое приходит, великое уходит.

Он, конечно, недопонял с перепугу. А вре мени объяснять не было – уходить пора. Еще заглянуть к Кочерыжке и обнять ее перед тем, как, посадив жопой на флагшток, выставят меня перед районным избиркомом в назидание другим головастикам. Протокол нашей встречи напишу отдельно, а сейчас, пока не забыл, расскажу историю Молодого Мафусаила.

21

Ага, приготовьтесь, сейчас он вам навалит вагон и маленькую тележку всякой хрени. Меня лично давно уже бесит вся эта лапша про чудеса. Я, конечно, понимаю. Секс, наркотики, сказки – без них в деревне не прожить. Позеленеешь с тоски. А собственно, чем я хуже Шахерезады? Тоже могу рассказать. Той зимой, что Вовка в соседней деревне развлекался с Нинкой Шляпиной, было и у нас чудо. Соседский единственный петух подох. А куры продолжали нестись, как заводные. Фантастика, да? Ладно, не буду задираться. Слушайте дальше Головастик FM. С ним не так скучно.

22. Москва, четвертый год первой пятилетки

Мальчика забыли на вокзале. У мальчика было имя. Но те, кто звал его по имени, внезапно исчезли. Их посадили в машину и куда-то увезли, обоих. Маму и папу. Папу и маму. Они только что купили билеты на поезд в далекий и счастливый Ленинград.

Было лето, каникулы, Москва, очередь в мавзолей. Площадь с тремя вокзалами, где папа обещал мальчику, что скоро они будут кататься на пароходе по реке Неве. Нет, папа говорил смешнее. На речном трамвайчике. После этих слов мальчик представил себе вишневый вагон, забавно прыгающий на волнах широкой серьезной реки. Такие вишенки и в его родном городе с перестуком колесным катались по рельсам.

Да, у мальчика был родной город, носящий имя. Чье? Кажется, Сталина. Наверное, это был Сталинград. Куда еще мог ехать летом с родителями советский мальчик-пионер, если не из Сталинграда в Ленинград? Из Сталина-бада – в Ленинакан? Вряд ли, вряд ли…

Враг ли, враг ли народа был его папа? А мама? Когда на площади у вокзала их забрала черная машина, в голове у мальчика появилось столько вопросов, целая стая, как будто его внезапно бросили в пруд с лебедями. Вокруг, куда ни глянь – выгибали шеи вопросительные знаки. Почему так? Где папа и мама? Кто эти люди? Что делать? Стоять и ждать? Плакать или нет? Враг ли? Враг ли? Враг ли?

Мальчик не был ни маленьким, ни глупым. Он умел бить в барабан и завязывать красный галстук. Он умел рисовать. Однажды, в день рождения Сталина, он нарисовал картину – башню с красной звездой. На обратной стороне листа красивым почерком вывел самые лучшие слова поздравления, какие знал. Товарищ Сталин, писал он, какое счастье, что Вы родились! Какое счастье для меня, что я, простой советский мальчик, родился в тот же самый великий день, что и Вы!

Мальчик побежал на почту, где купил марку – синий квадратик с белым дирижаблем, плывущим в высоком небе. Мальчик воображал, что дирижабль повезет в Москву его письмо, повиснет над Кремлем, зацепится якорем за красную звезду на башне. Летчик из кабины бросит веревочную лестницу, по которой торопливо спустится почтальон в фуражке, с толстой сумкой на ремне и быстрым шагом пойдет к трибуне мавзолея навстречу товарищу Сталину. Приложив руку к козырьку фуражки, почтальон сообщит: Вам письмо от мальчика! Сталин прочитает и обрадуется.

Наверное, все так и было. Потому что в синий-синий новогодний день, когда на стеклах распустились морозные звезды, мальчику принесли ответ. И не просто ответ, а горячий привет. И в придачу большую коробку, запечатанную сургучом. Мальчик сломал коричневую печать, ножиком расшатал маленькие гвоздики, державшие крышку. И, волнуясь, заглянул внутрь. Там, в клочьях белой ваты, лежал настоящий игрушечный поезд.

Черный паровоз с красной звездой и прицепленным сзади тендером тащил один зеленый пассажирский и много-много-много коричневых товарных вагонов. Это оказался замечательный поезд, длинный, как жизнь, которую предстояло прожить мальчику.

Поезд ехал по столу, накрытому белой скатертью, по старому паркету в коридоре, по ступеням холодной лестницы в подъезде, по скрипучему снегу во дворе. Ехал и стучал колесами, ехал и стучал. Мальчику самому хотелось стать игрушечным, чтобы попасть в пассажиры этого чудесного советского поезда.

Его мечта сбылась на площади с тремя вокзалами, когда черная машина увезла тех, кто знал его имя. Вопросы мучили мальчика, как гадкие злые лебеди, автомобильная карусель кружилась на площади, ноги дрожали и подгибались. Он облизывал губы и шептал: вернитесь, вернитесь…

Через какое-то неизвестное время среди разноцветных машин мелькнула та самая – черная. Мальчик замахал рукой, как, наверное, Робинзон махал парусу на горизонте. С последней надеждой.

Машина заметила мальчика, подмигнула ему боковым фонарем, снизила скорость и остановилась у обочины. Задняя дверь открылась, мужской голос спросил:

– Где родители?

– Не знаю.

– А. Тогда залезай.

Он радостно прыгнул на сиденье. Дверь захлопнулась. Машина рванула с места и скоро привезла его к железным воротам, у которых стоял человек с ружьем. За воротами была станция и много-много-много коричневых вагонов цвета эскимо, которое папа обещал купить в Ленинграде, когда они поедут кататься по широкой серьезной Неве на речном трамвайчике.

Мальчик думал, что мама и папа ждут его в вагоне. Но там оказались незнакомые молчаливые люди да еще сено на полу. Когда закрылась и эта, вагонная дверь, не стало ничего.

В темноте мальчик услышал, как заскрипели колеса.

Поезд тронулся. Он ехал и стучал колесами, ехал и стучал.

Сидя у деревянной стены на охапке соломы, мальчик тихо ждал, когда другой мальчик, которому товарищ Сталин отправил в подарок этот замечательный поезд, откроет коробку и впустит в вагончики свет.

Но это случится не скоро, мальчик знал, что посылку доставят только под Новый год. А пока надо терпеть скуку, голод и темноту. Хотя она оказалась не такой уж страшной. Иногда темнота протягивала мальчику ломоть хлеба, кусок сахара, кружку воды. Бывало, что она обнимала мальчика рукой, и тогда не трудно было представить, что это папа или мама. Темнота плакала и пела, даже молилась иногда. Но чаще всего она молчала, незаметно для мальчика стирая из его памяти имена, лица и все остальное.

Когда коробку открыли, Новый год еще не наступил. Но было уже холодно, особенно в летней одежде. Из серого воздуха возникали злые хлопья снега. Мальчика и всех остальных посадили на корабль, рыжую баржу, похожую на состарившийся, больной водянкой речной трамвайчик.

В трюме баржи темнота вела себя по-другому. Она больше не пела и не давала мальчику хлеба. Он подумал, что темнота, должно быть, умерла и протухла, оттого так нехорошо пахнет со всех сторон.

Когда вонь стала невыносимой, как будто прямо в рот пихают дохлую крысу, сверху открылся люк, и на головы людей в трюме повалил снег.

Мальчик и все остальные поднялись на палубу, где человек с наганом что-то громко читал по бумажке. «Граждане спецпоселенцы!» – обращался к ним человек. Но мальчик не слушал, потому что увидел остров посреди реки. Может быть, река не была такой серьезной и широкой, как Нева, зато остров был необитаемый, мальчик это сразу понял. И значит, его ждало приключение.

Он не ошибся. Робинзонов, которые остались живы после плавания в трюме, выпустили на остров. Сначала все сидели на берегу, глядя, как удаляется баржа. Но быстро замерзли и разбрелись по острову в поисках сухого места. Такого не нашлось. Огня тоже не было. Мальчику и остальным люди с ружьями только и оставили, что несколько мешков муки, которые вскоре намокли.

Мальчик видел, как робинзоны, оттолкнув его в сторону, рвут холстину мешков и руками запихивают в рот липкое и серое, в которое превратилась мука. Потом он увидел, как робинзоны бегут к воде, чтобы пить, и серое лезет обратно у них изо рта. Мальчик нашел в лесу гриб, съел его и переночевал в дупле дерева, где было не так холодно.

На другой день он заметил, что многие робинзоны лежат на берегу ничком, головой в волнах. Он вернулся в лес, к своему дереву, по дороге нашел шишку и съел ее целиком. Он ел снег, твердые красные ягоды, застывшую на деревьях смолу. А когда вернулся однажды к месту высадки на остров, обнаружил, что живые впиваются зубами в мертвых.

Мальчику совсем не хотелось есть сырых мертвецов и не хотелось видеть, как это делают другие.

Он отвернулся и стал разглядывать теплые человеческие огоньки на далеком берегу. Там кто-то жил. Надо было придумать, как пересечь этот ледяной поток. Надо было найти, на чем. Живя в родном городе, мальчик, как ни странно, не успел научиться плавать. Если бы решился плыть – он бы наверняка утонул, как и другие отчаянные робинзоны, которые с криком бросались в воду и быстробыстро шли ко дну.

Мальчик подумал: мертвых нельзя есть. Но кто сказал, что на них нельзя переправиться через реку? Если мертвый спасет живого, это будет очень хорошо. Товарищ Сталин, окажись он сейчас на острове, наверняка сказал бы мальчику: иди на берег, выбирай любого и плыви! Может быть, даже пошел вместе с ним к реке и помог столкнуть в воду длинного худого старика, у которого было так мало мяса, что хищные робинзоны погрызли его совсем немного и бросили. И, конечно, помахал бы с берега рукой на прощанье: доброго пути, мальчик, интересная жизнь в советской стране тебя ждет!

Он лежал на животе старика, держась одной рукой за выпирающие ребра, а другой греб к берегу, где светились человеческие домики. Старик оказался очень удобным плавсредством, потому что почти ничего не весил, представляя собой обтянутый кожей скелет с небольшим остатком внутренностей. Мальчик заметил, что они со стариком, пока плывут, делают доброе дело. Через дырки из старика вываливались белые червячки, очень вкусные для рыбок и рыбищ, проживающих под водой.

Они возникали у поверхности внезапно, как черные машины на привокзальной площади, заглатывали беспомощных червячков и уходили в глубину. Мальчик наблюдал их зубастые пасти, но ему было ничуть не страшно, как будто, пересекая реку, он сдавал последнюю норму ГТО, после которой человеку можно всё. Он засунул пальцы старику под ребра, выудил червяка и положил его себе в рот. Послушал, как червяк извивается между щеками, словно второй язык. Потом сглотнул и даже не поморщился.

Тут и берег приблизился с теплыми огоньками. И раздался крик женщины: «Людоед плывет!» Мальчик подумал, что сейчас его накажут за то, что он съел старика. И приготовился дать честное пионерское, что это не он. Но женщина, рассмотрев его, ни о чем не спросила, она просто накинула ему на плечи толстый платок. Отвела в баню, где жили две чахоточные маленькие женщины, сестры из далеких краев. Язык у них был птичий, голоса канареечные. Они дали мальчику сладкого кипятка – погреться, насыпали крошек серого хлеба – поклевать.

А потом ему отвалили царский сон – в теплом углу на лавке. Мальчик лег и сразу провалился в глубокий колодец, где смерть его заждалась, удивляясь: как это он так вцепился в ледяную корку жизни? Но мальчик заснул очень-очень глубоко. Он пробил последнее дно и полетел дальше, в запредельное туда, куда не имела доступа глупая деревенская смерть.

Разозлившись, она вылезла из колодца и забрала сестру поменьше да послабее, немного подумала и забрала вторую тоже.

Так мальчик выменял новую жизнь на две старых. Утром хозяйка нашла на полу холодных сестер. Как птички они лежали. Мальчик крепко спал на лавке, под иконой, на которую смотреть можно только через калач, испеченный в четверг на Страстной неделе. Поэтому икона целый год занавешена красной тряпицей.

Ни в тот день, ни назавтра мальчик не проснулся. Был теплый и туманил дыханием стекло, но очухать себя не давал. Спал зиму, лето, первую пятилетку, вторую и даже третью, когда началась война.

В пост хозяйка мазала ему губы медовой водой и березовым соком, в мясоед давала куриной крови.

С годами спящий мужал, в положенное время у него вылезла борода, которую никто не осмеливался тронуть бритвой.

Когда хозяйка заболела и почувствовала, что веревочка ее жизни укоротилась до последней ниточки, она решила женить мальчика на косоглазой, придурковатой, но доброй девке, у которой никого не было на свете. Свадьбу справили прямо в бане. Невеста надела на палец жениху и себе самой по железному кольцу.

Он проснулся спустя много лет, укрытый бородой, как одеялом. Во дворе играли его дети. Жена принесла чистую рубашку и газету, где имя Сталина не упоминалось совсем.

Ни одна душа больше не звала его Людоедом. У него появилось новое имя: Молодой Мафусаил.

23. Бездорожная. Алфавит

Осень. Промозгло. Капли стучат по крыше. Сидят на кухне Трактор и Седьмой. Спорят, что падает с неба – буквы или слова.

– Ты выдь на крыльцо, сам увидишь. – говорит Трактор. – Капли-сопли все одно слово: дождь.

– Звуки-то разные, – возражает Седьмой. – На дорогу падает Чмок или Чам, на железо – Цочь-цочь, на поленницу – Кап. Какое же это одно слово?

– А ты поди по деревне да заставь их сказать «дождь» да послушай. У одного каша во рту, другой пьяный, третий без зубов, четвертый заика, пятый из Питера сосланный, шестой немой, седьмой – дубина!

– Хватит-хватит!

– Каждый по-другому скажет…

– Все равно, ты не прав, Трактор! Буквы падают, а мы их ловим и прячем за щеку, как бурундуки.

– Дурак ты, Сема! Капли все одинаковые – и снежинки тоже.

– Сам ты такой! Вот книжка. Читать умеешь? Смотри, что умные люди пишут: каждая снежинка ин-ди-ви-дуальна.

– То-то и оно, что ты в первом классе букварь пропил, буратина. Снежинок миллион, а букв сколько? Тридцать три, нах!

– Кого тридцать три, пенёк! Ты что, думаешь, у каждого землянина во рту русский язык, да? Знаешь, сколько языков болтается по миру?

– Вот ты и попался, Семочка, – радуется Трактор. – Ты ж в мир не веришь…

– Не верю, но смеюсь. Мир – это анекдот, который мы ежедневно рассказываем богу. Он придумывает новые языки, чтобы не надоело слушать.

– Вот ты мне уже надоел, балабол…

Спорят. Ругаются. Вечереет. Холодает. Затихает барабан дождя. Беззвучный начинается снегопад. Белеет черная земля. Кто-то пишет историю мира наоборот. К черту подробности, прилагательные, отвратительные существительные, несущественные лица, даты и факты. Белый лист – это зеркало мира. Снег валит густо, в мире становится пусто. А бутыль еще полна.

– Хршо, – говорит Трактор, глядя в окно. – Бло. Мирн душе.

– Луч ше жирн атушэ, чемир на дъше, – дразнится Седьмой.

– Цок чам цочь-цочь, – отвечает Трактор, показывая язык.

– Цам-чам кап шлеп чочан-чочан. Тукуфх ток щих, чаомк ош их.

– Терп оуууу а. Тии гроч хиин. Ньийролллксттхтх убафи киелел.

– Нембо!

– Сгн фай, о мали тотти. Уирексхъ зои к л п р. И?

– Уигрн оожэ а плп исти клиярт десно дьянки.

– Нуаес либгза хо четту дес трой ю? – Загибнюс.

– Тай ли, ебе невер. Корсто бохчиш. Атрыкаль кендима столп мрачный.

– Хатто край, хатто мир. Ток ты котой читадуше?

– Актож. Хама бохнибох. Диа жи наир имка прази.

– Изби летти гры оглоб. Подстолья иссо мрачный столп.

– Съглас стобою, Трактор. Склада не треба дъша и сила, – кивает Седьмой. – Умный ты мъж, хоть и железна голова.

– Ха-ха-ха! – смеется Трактор, и в глазах его зажигается красный огонек, означающий, что пора досвиданькаться, шапку искать, валить от греха подальше.

Седьмой накидывает ватник, двигает валенки за дверь. Идет по горло в снегу, радуется, что метель воет сильно и не дает услышать, как заводится Трактор.

Часть вторая

Если мертвый приходит к живым – он приходит с улыбкой,

Мертвый может быть добрым – даже добрее живых.

Триций Апинат

24. Где-то, вне времени

Пустые глаза, открытые рты, скрюченные руки, истлевшие одежды, кожа землистого цвета; мужчины, женщины, дети, умершие в страхе и страдании, в пламени и воде, убитые газом, свинцом, острой сталью и небесным металлом невероятной силы; погибшие от болезней, которые сжимают грудь, вспучивают живот, выжигают мозг, сушат кровь, съедают кости, наполняют тело болью, заставляя звать смерть, как спасение. Мертвые лежат в сером безвидном месте, тесно, как спекшаяся глина, как картофелины в мешках; их лица, лишенные жизни, остры, как края плоских железных предметов; тьмы и тьмы тел, которые уже перешли в царство вещей, но пока не достигли бесконечной страны забвения; смерть многоступенчата, как жертвенная пирамида ацтеков; сущности нижних ярусов пожирают имена и души, на вершине тот, кто питается безымянным. Взгляд спящего проникает сквозь холод и темноту, скользит вдоль основания пирамиды, видит женское тело, стиснутое миллионами окружающих смертей. Как можно разглядеть песчинку в пустыне? – удивляется спящий. В ответ женщина открывает глаза и шепчет:

– Я живая. Забери меня отсюда!

25. Москва. Кризис

Меня зовут Adam Maria. Можно просто Адам. Или просто Мария. Я так давно купаюсь в великом и могучем, что легко делаю русские шутки. Рецепт прост. Назовите женщину мужским именем (Лев Маргаритыч), а мужчину – женским, и все будут долго смеяться. Как тот молодой писатель в кооперативном туалете на Пушкинской площади в начале девяностых годов. Мы нюхали кокаин из одной мыльницы, он спросил, как меня зовут, я ответил: просто Мария. Писатель от хохота чуть не расквасил нос об умывальник.

На самом деле я здесь по любви. Приехал двадцать лет назад и заторчал, увидев страну без правил, где всё позволено и на каждом шагу счастливые люди. Только это тайна. Тс-с! Они в этом никогда не признаются. Русские очень застенчивы и скрытны насчет детского состояния их ума.

До начала мирового кризиса в Москве было прекрасно. Просто zajebiste. Я продавал статьи в польские и немецкие газеты, продавал шутки опустившимся кавээнщикам, держал музыкальный киоск на Винзаводе. Отличное было время. Я даже написал книгу о моих дедушковатых кузенах, которые окончили свои дни, врачуя и учительствуя в сибирской ссылке в девятнадцатом веке. Странная оказалась карма у моих предков – сначала немного пострелять в русских солдат, а потом, всю оставшуюся жизнь, лечить в Сибири язвы и лихорадки, учить математике и французскому. Они были огромные свободолюбивые оригиналы. А какие письма они посылали в Варшаву из-за Урала!

Я замечательно проводил время, общаясь с воинственными духами дружинников Мерославского и добрыми демонами растафарианского пантеона. Как вдруг наступил две тысячи очередной год, и – pìzda. В польском ударение падает на первый слог, но сути дела это не меняет. Кризис взялся из ниоткуда, как шаровая молния из розетки. Бизнес накрылся. Жировые отложения растаяли. Русская жена любит значительно меньше, чем раньше. Дочь допытывается, почему мы не собираемся на Бали этой зимой? Книга закончена, но никому не нужна. Я выложил текст в Интернет. Кто мог подумать, что на него клюнет отец Роман? Этот удивительный отросток древа жизни.

26

Дело было вечером, делать было нечего. Только курить бамбук в полном тумане жизненных перспектив. Как вдруг прилетает мэйл из Львова: некий священник, Роман Скороговорко, видит сны о Сибири и разыскивает компаньона для путешествия. Цель поездки: отыскание праха блаженных монашек, замученных НКВД. Требуется человек, отважный и трезвый, владеющий пером и лопатой, согласный на небольшой гонорар.

Я загуглил, кто есть пан? Оказалось, он настоятель униатской церкви в Галиции. Духовидец. Член общества экзорцистов. Коллекционер святых мощей. В общем, некто из средневековья. Мой абсолютный антипод. Меня с детства воспитали в том духе, что религия – это смешно. Но даже смеха ради никогда никто из нашей семьи не ездил в Ченстохов. Мой дедушка, знаменитый сексопатолог, коллекционировал пикантные истории о нарушении целибата. Рассказывал анекдоты о том, как занимается сублимацией епископ Войтыла. Рисовал антиклерикальные шаржи, которые висели у него в кабинете, о чем некоторые импотенты доносили Службе безопасности. Нет, дедушка не одобрил бы идеи записаться в пилигримы.

Однако у господина фанатика, отца Романа, водились деньги, благословленные тем самым Войтылой на розыск мощей инокинь, сгинувших в мясорубке ГУЛАГа. Поехать на Восток за счет Святого Престола было ужасно заманчиво.

Пан Скороговорко прибыл в Москву. Мы встретились – поговорили. Он прочел мне целую лекцию о том, как после Второй мировой Сталин преследовал униатскую церковь. Униаты, если я правильно запомнил, это православные, которые признают власть Римского Папы. С точки зрения Сталина – шпионская сеть. Тираны относятся к подобным вещам серьезно. Всякое зарубежное финансирование разжигает их паранойю. Вождь распорядился перевербовать чужих агентов. Греко-католикам объяснили: или подчиняетесь московскому патриарху – он наш проверенный товарищ, – или едете в лагеря. Тех, кто не покорился воле Великого и Усатого и продолжал собираться на свои униатские молитвы в местах отдаленных, всех до одного арестовали и отправили в места еще более отдаленные – в Сибирь. А чего они ждали?

Отец Роман ответил, что ничего не ждали. С момента прихода Красной армии в Западную Украину они только молились и терпели. Сначала на родине, потом в ссылке, где им были совсем не рады. Крестьяне Нарымского края отказывались пускать в свои дома пришельцев, и тем приходилось жить в землянках, на сеновалах, в хлеву вместе со скотом. Кроме того, их заставляли каждую неделю являться в комендатуру к этим ужасным чекистам. Наверное, это был кошмар, сказал о. Роман, признавшись, что сам когда-то проходил собеседование в первом отделе Одесской семинарии.

Слушая его рассказ, я подумал, что импотенция товарищей из Политбюро ПОРП, о которой знали только они и мой дедушка, надежно защищала нашу семью от проникновения в нее органов безопасности. У меня была счастливая диссидентская юность, сколько угодно антисоветской литературы и возможность участвовать в психоделическом семинаре Станислава Лема. Там, конечно, тоже водились доносчики, но штука в том, что под кислотой даже стукач становится человеком. Впрочем, это к делу не относится.

А дело заключалось в том, что несколько лет тому назад папа Иоанн Павел II посмертно вознаградил репрессированных монахинь, сестер Олимпию и Лаврентию, причислив их к лику блаженства за молитвенный подвиг и ангельское смирение. Сестры почили в бозе от туберкулеза в глухой сибирской деревне в пятьдесят первом году. Интересно, почему Папа вспомнил только этих двоих? Другие непокорные униаты тоже хлебнули горя под комендатурой. О. Роман признался, что никогда не позволял себе рефлексировать по поводу воли понтифика. ОК! Я тоже не буду ломать голову. Когда имеешь дело со спецслужбами и религиозными организациями – искать логику бесполезно.

В конце интервью я поинтересовался, почему выбор святого отца пал на мою кандидатуру? В ответ пан Скороговорко напустил мистического тумана, сказав, что некоторые вещи трудно объяснить вот так сразу. И предположил, что я все пойму, когда мы окажемся там. Если, конечно, меня устраивают условия договора.

Альтернатив не просматривалось. Мы ударили по рукам и отправились в магазин примерять энцефалитные маски для экстремалов.

Через месяц я оказался в самолете авиакомпании «Сибирь». Потом в жуткой гостинице, где по коридору бродили кривоногие проститутки в спортивных костюмах, а отец Роман кричал во сне, как будто смотрел финал ЧМ по футболу.

27

– Вы поедете на бал? – спросили у него. Он ответил: да – и взошел на крыльцо дома с колоннами, где гостей встречала высокая и молодая, черноглазая и немного раскосая краля в мужском пальто. Кого она целовала, те сразу увядали.

Взглянув на него, хозяйка произнесла с надменной улыбкой: еще не время. Слуга в белом провожает гостей сквозь анафему комнат в огромную залу, где над входом идет дождь, а в дальнем углу светит ясная луна.

Там припаркованы экипажи. Он узнает «мерседес» принцессы Ди и авто Фердинанда. Погладил золотую лошадку, у которой над хвостом красуется номерной знак с циферками из драгоценных камней. Играет музыка, сладкая смесь вальса и черного блюза. Мужчина лет тридцати пяти внезапно обнял его и прошептал: дякую за вашу заботу о моем теле! Он испугался, оттолкнул незнакомца, протиснулся между танцующих пар к дальней стене, где на грубой, не подходящей к богатому интерьеру скамье сидит маленькая женщина. Она закашлялась, он протягивает ей белый платок, женщина прижимает платок к губам.

Где-то он видел ее лицо. Может быть, они вместе ехали в поезде на Восток? Вши копошились под ватником. Серые вокзалы кишели людьми. Пассажиры торопились, бежали по лужам за кипятком, боялись опоздать, потому что неизвестность, в которую шел поезд, была все-таки лучше, чем эта безнадежно грязная станция с фигурами темными, одетыми в чужое тряпье.

На платке, который вернула ему женщина, осталось красное пятно. Она сказала:

– Видишь кровь? Я живая. Забери меня отсюда.

– Как тебя найти?

– Я не помню название места, где закопали нас с сестрой. Но ты его найдешь, следуя за нашими именами.

Слуга в белом встал между ними и произнес:

– Вам пора.

28. Коровино. Накануне конца света

В начале было слово. И было оно – корова. Она лежала на пути нашего автобуса, «икаруса» времен холодной войны, не давая дороги. Водитель долго гудел, но всё без толку. Пришлось объехать ленивое животное, чтобы прорваться к вокзалу. Это напоминало Индию, еще одну страну безусловного счастья.

Мы забрали из автобуса багаж. О. Роман экипировал нас огромными рюкзаками и куртками известной фирмы, реклама которой, нахваливая прочность товара, оптимистично гарантирует, что вещи переживут не только кругосветное путешествие, но и самого путешественника.

На груди у меня висела камера Mark II, купленная отцом Романом, который собирается сделать из нашей поездки большой пиар. Я должен фиксировать, по возможности, каждый шаг моего спутника. Потому что всё в его жизни наполнено смыслом. Не то что у меня.

Выйдя из автобуса, он развернул карту и поднес ее к лицу с таким видом, словно собирался в нее заплакать. На самом деле он просто близорук.

Я включил видеозапись и спросил, как мы заранее условились, по-польски:

– Dlaczego mapa, pan Roman? Rada jest rzut beretem.

– Czy na pewno?

– Patrz! Tutaj jest![1] – Я указал ему под ноги.

В огромной луже отражалось серое кирпичное здание с трехцветным флагом на крыше и большое лицо о. Романа, похожее на грустный смайлик. Мне удалось сделать отличный кадр зазеркального мира, где плыли в голубом небе молочные облака и привокзальный бомж подступал к нам с братскими объятиями. Надеялся, что от него откупятся, но не на таких напал.

Через несколько минут мы уже входили в кабинет главы районной администрации, толстяка с унылым и злобным взглядом. Та самая власть, что не дает русским почувствовать свое счастье. Я сунул ему под нос пачку писем – из МИДа, Патриархии и Министерства культуры. Он читал, шевеля губами, а я рассматривал логово провинциального бюрократа. На стенах висело стеклянное оружие с алкоголем внутри. Бутылки с кораблями. Портреты Путина. Мы сидели в кожаных креслах. Когда хозяин кабинета поднял от писем взгляд, я сказал:

– Мы бы хотели как можно быстрее отправиться в деревню… – Заглянул в блокнот. – Бездорожная. Хорошо бы, если сегодня.

– Деревни больше нет.

– Что-то случилось?

– Ее ликвидировали.

– Как?

– Секвестр бюджета.

Я пожал плечами, развел руками и посмотрел на о. Романа, который откашлялся и с чисто католической интонацией, соединяющей мольбу и угрозу, произнес:

– Мы должны быть там.

– Хотите, езжайте, – кивнул хозяин. – Я выделю человека.

Он ткнул в кнопку громкой связи.

– Слушаю, – раздался голос секретарши.

– Ну, и что?

– Он здесь.

– Впусти.

Отворилась дверь, вошел и остановился на пороге бородатый рыжий мужичок в зеленой бандане, в камуфляжной лесной униформе. Но почему-то босой – без обуви и носков. Он пошевелил пальцами ног и засмеялся:

– У тебя корова перед входом насрала…

Опять корова! Я незаметно включил диктофон. До сих пор иногда слушаю эту запись и наслаждаюсь:

Мужичок. Сказали: все бросай – беги сюда. Побежал, и вот – напоролся на мину. Слышь, как теперь душисто в приемной? Зинка там грустит, «шанель» нюхает. А дорожка твоя ковровая, извини, тово, на церемонию Оскара уже не годится. Ой, да у тебя люди! Что ж ты не предупредила…

Начальник. Вот и познакомься, Владимир. Это наши гости. Отец Роман и Адам… э-э Мария.

Мужичок. Какая Мария?

Я. Это я.

Мужичок. Ну, здравствуй, Маша, я – Дубровский.

Начальник. Кончай трепать! Твое дело – отвезти их в деревню.

Мужичок. Головастиком меня зовите. (Внезапно кричит.) Я убью тебя, лодочник! (В нашу сторону.) Вы не пугайтесь, паны, мы с ней близкие друзья. У нас така любовь, така любовь, что ничего нам не надо – ни денег, ни свободы слова. Только бензин. Позвони в гараж, Два Аппендицита, а? Пусть меня заправят.

Начальник. Чеки привезешь – получишь деньги.

Мужичок. Чеки, значит. А эти чехи на бумажке полетят туда-обратно?

Начальник. Они поляки.

Мужичок. Ладно. Пошли, чешско-стругацкая республика!

О. Роман (с ужасом). On jest szalony![2]

Конец записи

29. На том берегу

Я люблю словесные славянские игры. В Польше «урода» значит «красота». В Чехии вы заказываете «салат с окурками», и вам приносят огурцы. Там же «заход» – это «туалет», а «выход» – «восток». Как будто наши предки из вредности взяли одинаковые слова для разных вещей. Но вот что интересно, «рай» (тот, который парадиз) во всех славянских наречиях звучит одинаково: рай. Административное тело России – от Калининграда до Владивостока – состоит из райцентров. Потому что Россия – это рай, где центр везде.

Западный берег Оби считается цивилизованным. Здесь есть власть, супермаркет, бензоколонка и вытрезвитель. На другом берегу живет низкая плотность населения. В основном безработные, у которых нет денег, чтобы платить обскому Харону за переправу. Паром, тем не менее, ходит и кого-то возит взад и вперед. Причал находится в семи километрах от районного центра. Пока мы ехали туда на старом советском джипе «нива» с тремя дверями, я задумался, почему в России только одно место честно назвали Бездорожное? Потом сочинил шутку «в джипе мира» и смирился с дикими скачками машины по обрывкам воспоминаний о грунтовой дороге.

На пароме, немного придя в себя, о. Роман спросил у Головастика, что случилось с деревней.

– Бог дал, бог взял, – ответил тот. – А вы что, шпионы?

Мы с отцом Романом отрицательно покачали головой.

– Это хорошо, – кивнул Головастик. – Надо вас с братом познакомить. Он тоже из Польши. Сейчас тут, в монастыре, на волоке, скрывается от интерпола.

– Ваш брат?

– Януш. Оружие продавал африканским повстанцам. Теперь вот заделался монахом.

– Родной брат?

– Ну да. Все люди – братья.

Буксир рассекал волны. Мы наслаждались речным воздухом. Вдруг Головастик с треском ударил себя в лоб. Только сейчас я заметил, что у него искусственная рука в черной перчатке. Удар протеза по черепу привлек внимание. Кто-то из пассажиров поинтересовался, что случилось? Головастик отвечал: два переодетых польских жандарма едут в монастырь с ордером на арест брата Януша. Но никогда бы они не узнали, где Януш прячется, если бы не его, Головастика, длинный язык, выболтавший тайну. Похоже, ему нравится любая версия нашего путешествия, кроме правдивой. Он не может поверить, что мы явились сюда ради каких-то могил на заброшенном сельском кладбище.

Все имевшиеся на борту стали обсуждать брехню про монаха. Мнения разделились. Романтики хотели предупредить его и даже спрятать от властей. Партия законопослушных граждан предлагала «господам офицерам» свою подмогу в задержании преступника.

– Для чего вы устроили этот театр? – потребовал ответа отец Роман.

– А что? – удивился Головастик. – Плыть-то скучно.

– Не надо веселиться! – сказал о. Роман назидательным тоном. – Здесь была трагедия. Люди раздетые, голодные, больные, не говорят по-русски. Им объявляют: вы ссыльные, живите на голой земле зимой. Без денег, врача и костёла. Они лежат. Является НКВД, приказывает идти в лес работать. Как? Нет обуви на ногах! Слабыми руками таскать деревья?

Паром уперся в берег. Пассажиры упаковывались в машины. Мы вползли на заднее сиденье нашей «нивы», как в нору, низко голову наклонив.

– Человеческая трагедия, говоришь? – повернулся к отцу Роману Головастик. – А вот поехали сейчас – людей покажу.

– Каких?

– Счастливых. Знаешь сказку? Жили-были дед да баба… Кстати, она и правда жила у самого моря. Только не синего, а Желтого. В городе Порт-Артур. В смысле раньше он был Порт-Артур, пока его не забрали японцы…

30. Запад и восток

Короче, отвез я гражданина попа с его подельником к бабе Зое и деду Дмитро.

Когда мы приехали, дед налаживал свой любимый радиоприемник «Волна». Мог бы не говорить. Он каждый день этим занимается. Все остальное в доме налажено, как Биг-Бен. Даже в сортире на огороде есть резиновая груша, плюющая «Шипром». Все для бабы Зои, королевишны. Пока сидит баба Зоя на фарфоровом толчке с газеткой, ее старый глухарь ходит вокруг будочки и курлыкает. Или в доме приемник налаживает. Обоим восемьдесят с гаком. Аж завидно.

– Здорово, дидо! – обращаюсь на повышенных децибелах. – Где твоя зазноба?

– Да хрен её знает, – говорит Дмитро. – Отпевать ушла.

Баба Зоя беспоповка. Умудрилась через все лагеря протащить рукописную книгу, раскольничий песенник. Она тут для местных староверов вроде Аллы Пугачевой. Голос, и правда, сильный, я слышал. Как затянет – мурашки по спине. Если праздник или умрет кто, без нее не обходятся.

– Гостей привез! – кричу.

– А на хрена?

– Интересуются. Расскажи им про свой хеппи-энд.

– Чего?

– Как с женой познакомился.

– Нормально. В лагере.

Вижу – стесняется человек. Помог ему чайник поставить. Лимон из машины притащил. Сели за стол. Поп надутый, типа: ждут великие дела. Дед насупленный, губы жует. Адам, который Мария, прицелился в него камерой. Сидим ждем, когда вылетит птичка.

– Ну, так, – наконец бормочет дед. – Восемнадцать лет от роду арестовали меня за поджог школы. Засудили тройкой. Приговорили, чтобы я в Нарымском крае четыре пятилетки лес валил. Но столько не вышло. Отсидел меньше десятки.

И замолкает.

– Всё? – спрашиваю. – Доклад закончен?

– Ну.

– Браво! – говорю. – В двадцать секунд уложился. Десять лет прошло – мы даже не заметили. Просто, – говорю. – Машина времени. Ты, – говорю, – великий сказочник. Слушал бы тебя и слушал.

– Скажите, – вдруг оживиляется поп. – Где это было, в Галиции?

– Да местечко одно, близко Добромылю.

– Добромыль, – взволнованно говорит поп. – То самое место, где арестовали сестру Олимпию. Там была последняя община святого Иосифа. Вы знали?

– Не знал, – отвечает дед.

Ушел в глухую несознанку, как в открытый космос. Вспомнил молодость. Или камеры напугался. Мне-то рассказывал во всех деталях, как на выездном заседании тройки тыкал трясущимся указательным в окно, за которым стояла целая и невредимая школа. «Граждане судьи, – кричал, – шо же я подпалил?!» Страшно ему было тогда, что всем чихать на его судьбу, потому что велено гнать план по бандеровцам.

Тут, слава Украине, нарисовалась баба Зоя, боевая подруга. Вошла и говорит:

– То-то я гадала, к чему медведь снился? А оно вот что! Начальство приехало. Ну-ка, Димка, не дрожи.

Взяла мужа за руку, и того в момент отпустило, даже порозовел, как цветочек аленький.

Пришельцы вскочили: что вы! что вы! мы дружелюбные странники, никакие не начальники! Она умеет так сделать, что перед ней сразу хочется рвать на груди рубаху: мол, ни в чем не виноват.

– Сама вижу, какие вы тут сидите, важные, – говорит Зоя. – Димку мучаете. А у него давление. Ты, Головастик, хоть бы раз подумал, что другие люди не клоуны на арене цирка.

Объясняю ей свой замысел. Говорю, святой отец захандрил на пароме от того, что едет в мертвый край, где сплошная мука и никакого оптимизма. Прошу рассказать ему, что в Сибири люди тоже испытывают на себе счастье.

– О чем рассказывать? – вредничает Зоя. – Как танцевала ночью голая на клопах? Тоже мне счастье!

– Почему, извините, голая? – переспрашивает Адам, который Мария, у которого отвисла челюсть.

– А вся наша одежда была штаны и ватник. За ночь их надо было высушить на печке. Потому что смерть, если зимой оденешь на работу мокрое. Ложились голые, но заснуть не могли – чесались. И вот кто-то придумал давить клопов пятками. Называлось «пойти на танцы». Вытаскивали во двор одеяла и прыгали всем бараком в чем мать родила. При луне. Иногда нападал такой хохот! Даже какое-то было облегчение. Прыгаем и смеемся. Местные нас боялись. Они тут все, чалдоны, не в обиду тебе, Головастик, квелые. Как во сне живут. И больше всего на свете любят небылицы. Сочиняли, например, что мы ведьмы. Дескать, нас, голых, мороз не берет. А как же не берет, если треть барака померло?

Тут заорало радио. Дмитро воспользовался, что на него не смотрят, уполз к своей игрушке, серфингист коротковолновый. Поп из-за стола поднялся, благослови, говорит, вас Бог, а нам пора. И на меня смотрит не по-доброму, как будто я Джордано Бруно, которого он сейчас обольет бензином в доказательство того, что земля плоская.

Обидно, когда люди такие вредные. Особенно старики. Ведь у них, если посмотреть глазами независимого историка, любовь на всю жизнь случилась из-за этой дуры, советской власти. Как бы они иначе встретились? Дмитро услали в Сибирь из-под Львова. А Зою взяли в Порт-Артуре, как японскую шпионку. Когда ей зачитали приговор – пятнадцать лет, она решила, что, хоть и грех, удавится в камере на решетке. Только ночью задремала немного и увидела картину: соль падает с неба на дорогу, и голос приказывает: иди и собирай, а там, где лежит последняя крупинка – будет радость. Сама мне рассказывала, что этот сон не раз ей дух поднимал в лагерях.

Дмитро, тот никаких снов не видел, никогда. Он просто как встретил на станции Тайга черноглазую девчонку с чайником кипятка, так мгновенно и перестал бояться жизни и смерти. По-русски он почти не говорил, только на своей певучей мове. Наше наречие ему резало ухо, как псиный лай. Ясно почему. В уголовном вагоне разве другую музыку услышишь? А тут Зоя, магнит небесный. Их с какого-то момента так и везли – параллельным курсом. Он селезенкой чувствовал, ближе она к нему или дальше. Если удалялась, то сразу начинал дрожать.

Живут они вместе с пятьдесят третьего года. Детей почему-то не сумели родить, но им и не надо. Они так слеплены друг с другом, как теста шар, что никакой спиногрыз между ними не всунется. Когда Зоя рядом, Дмитро – орёл. Когда нет ее, занимается рукоблудием с неодушевленными предметами. Чинит, настраивает, а сам ждет, что она вернется и в макушку поцелует. Не знаю, как у них насчет чего другого, но не исключено. Дед Герой свистел, что даже у мертвых бывает сексуальная жизнь.

С одной стороны, жаль, что поляки не услышали режиссерской версии этой истории. А с другой – наплевать. Пусть и дальше думают, что земля плоская.

31. В дебрях Коровинского района

Мы оказались в пустоте. В заднице без конца и края. В сказочных местах, где поперек дороги можно три года спать богатырским сном, и никто не побеспокоит. Отец Роман в депрессии, шуршит картой, пытаясь определить наше местоположение. Напрасно тратит время. Карты в России рисуют для воображаемого противника. Глядя на Головастика, я вспоминаю Ивана Сусанина, который тоже был гидом у польских туристов. Если мы придем не туда, то поддержим старую традицию. Но, скорее всего, мы вообще никуда не придем, потому что закончился бензин.

Головастик роется в багажнике, выбрасывая на дорогу странные вещи. Находит канистру, трясет. Пустая. Бросает. Находит другую, в которой что-то булькает. Открывает, нюхает, подносит ко рту. Пьет. Отец Роман в ужасе. Наш водитель ставит на передок машины три грязных стакана. Наполняет их красной жидкостью.

– Мария, кончай строчить. Ходи сюда! – кричит он, изображая бармена. – И ты, батюшка, вылезай. Я угощаю.

– Сделайте что-нибудь! – шепчет о. Роман, когда, откинув переднее сиденье, я выползаю наружу.

– Все, что смогу.

Беру стакан, в котором вино средней паршивости с привкусом машинного масла.

– Ничего не бойся, – улыбается Головастик. – Последний мент остался за рекой. Тут наша земля. Пей.

Пью, он тянется налить еще. Я вежливо отказываюсь:

– Честно говоря, не люблю жидких наркотиков.

Он смотрит на меня с интересом.

– Торчок, что ли? Ты про это, да? Вот Кочерыжка обрадуется. Будешь у нее сердечнососудистый друг. Или ты ухо-горло-нос?

– Не понимаю.

– Кончаловский, наш семейный доктор, закладывает царь-гриб в оба уха. Только его и видели. У лесных научился. Хоботом тоже мощно сосет. Они с Кочерыжкой, когда нанюхаются сушеных цветочков, потом так смеются на пару!

– Пан Головастик, вам хорошо, вы скоро будете совсем веселый. А в машине сидит духовное лицо. Оно волнуется и хочет ехать.

– Дык бензин йок! Я ж предупреждал.

– Отец Роман готов валютой оплатить бензин и хлопоты по его доставке. Позвоните кому-нибудь из своих знакомых.

– Тут не берет. Видишь, палочек нет. – Он сует мне под нос мобильник, опустошает стакан и кричит, паясничая: – Телефона-телефона, в лесу батюшка плачет – бензин хочет.

– Пан Головастик, заявляю вам от лица католической церкви, что вы попадете в ад. У отца Романа очень серьезные связи в потустороннем мире.

Головастик крестится протезом и кивает на заднее сиденье:

– Сильно злой?

– Он спешит. Ему назначено мистическое свидание.

– О, как серьезно всё! Тады лады. Табор уходит в небо.

32

Метрах в ста от дороги стояла береза, вся белая, как дворец на опушке леса. Раз в десять больше остальных деревьев, составляющих здешнее хилое разнолесье. Она вполне могла быть женой или дочерью Мирового Древа, на которое не посмели замахнуться бензопилой жадные черные лесорубы.

Головастик идет к березе, покачиваясь, но, оказавшись у подножия, выпрямляется и руки вскидывает в торжественном жреческом жесте. Если бы не узнал его немного, я, наверное, поверил бы, что он испытывает священный трепет. Постояв минуту, он внезапно прыгает вверх блохой и за одну секунду взлетает на нижнюю ветку. Первый уровень взят. Дальше Головастик поднимается легко, как по лестнице, видимо, ствол, который кажется издалека гладким, имеет удобные для ног впадинки. На каждом ярусе древолазец вынимает из-за пазухи телефон, проверяя связь. Примерно на середине высоты ловит сигнал. Вальяжно привалившись спиной к стволу, Головастик начинает разговор. С надеждой наблюдаю работу таежного колл-центра и, неожиданно для себя разволновавшись, выпиваю за успех стакан маслянистого вина.

О. Роман выходит из машины и прислушивается, вздрагивая. Над лесом пулеметной очередью разносятся матерные заклинания. Головастик смачно кроет жестокую судьбу, невидимого собеседника, далекое начальство, окружающий мир, Путина, Обаму, Римского папу и какого-то завгара. В тихом воздухе душевная песнь сибирского мужика звучит, как гимн страны Небыляндии, больше известной под именем Россия.

Мой дедушка, светило восточно-европейской сексологии, диссидент и фрондёр, знаток и ценитель ненормативной лексики, был бы рад оказаться сейчас на моем месте. Когда я был маленьким, он обучил меня малому петровскому загибу, уверив, что в Советском Союзе пионеры читают его на ночь вместо «Отче наш». Ритуал совершался втайне от родителей. Мы становились на колени, дедушка изображал молитвенный экстаз, раскачиваясь из стороны в сторону, а я повторял за ним: «Яко драченый фараонов уд, архиерейская залупа, зарубка Алексашковой мотни» и так далее. Особое удовольствие мне доставляли слова «етиться тебе ежом косматым против шерсти волосатым». Этот прекрасный еж снился мне в подростковых эротических снах и даже определил мои взрослые пристрастия в области интимной эстетики.

– Всё путем! – кричит сверху Головастик. – Через час будет автобус с переправы. Готовьте пиастры!

Пока я объясняю о. Роману, что наш проводник рискует жизнью не просто так, а за европейские ценности, Головастик пляшет «эх, яблочко» на ветке Мирового Древа.

33. Конец света

Да, вот так и звоним из леса, как обезьяны. Когда в Бездорожной появилась сотовая, все бабы сидели на деревьях. Иначе не ловило. Вскарабкаются утром и трындят, пока не сдохнет батарейка. Им бы туда розетку – вообще не спускались бы на землю. Наш темпераментный Ленин даже стрелял в свою Матрену из двустволки щетиной. Но и это не помогало. Лазала на сосну до последнего, пока сама не хряпнулась с верхотуры.

В две тысячи шестом произошел этот грустный случай. Мы тогда написали коллективную жалобу в сотовую компанию, чтобы нам поставили вышку, а то бабы падают и ломаются. Но куда там! Только хуже сделали, напомнив о себе. Через год прилетела бумага с решением о прекращении нашего существования на этой планете.

– Как так?! – удивились мужики. – Зондеркоманду, что ли, пришлют?

Дело было в воскресенье на пристани. Я зачитывал официальное письмо с двумя печатями, а народ слушал, мрачнея. Он и сам знает о себе прекрасно, народ наш, что жизнь его – чистое недоразумение. Но говорить об этом вслух считает неприличным и выдумывает разные отмазки. То враги, то война, то временные трудности, связанные с построением коммунизма, то ликвидация последствий строительства коммунизма, то снова враги. Опять же тема Бога в последние годы успешно затуманивала мыслительный процесс и не давала сделать трезвые выводы.

В общем, жили в свое удовольствие, скромненько и с размахом. Как вдруг такой скандал. Власть рожает документ: переселение! Повеселились, и хватит. Закругляемся! Электричество будет отрезано, школа и магазин закроются. Почтальон забудет дорогу. В связи с этим приказано выйти из домов и рассеяться по лицу земли. Дата, подпись.

Как поступает народ в таких случаях? Правильно. Отводит душу. Сначала порвали бумагу, потом взялись за Головастика. Докладчику первый кнут. Трактор ухватил меня за шкирку, без напряжения оторвал от поверхности земли и, взобравшись на яр, спросил у народа:

– Ну, что? Кидать его в реку?

– Погоди, – отвечал народ без особого садизма в голосе. – Так сразу не интересно.

В толпе, ясен палец, нашлась пара злыд ней, которые советовали обречь меня танталовым мукам – привязать за ногу, чтобы тонул не до конца. Но ихний план Маршалла получил достойный отпор широких масс. Битый час, как будто Америка уже побеждена, и других забот не осталось, все обсуждали, что делать с Головастиком? Тщедушное тельце мое тем временем болталось над рекой в железной ручище Трактора.

– Ты там не устал? – заботливо спрашиваю у него.

– Нормально, – отвечает.

Наконец добрые односельчане обмозгова ли решение спросить с меня по всей строгости, во-первых, за персональные косяки, а во-вторых – как представителя власти, которая насрала всем в душу. Но не сейчас, а через неделю, когда закончится Олимпиада и граждане, отлипнув от телевизора, смогут по полной насладиться правосудием. А покуда отправили меня под домашний арест.

34

Ночью к нам с Кочерыжкой в окошко поскребся Ленин, который испереживался, сердешный, за мою судьбу, и шепотом умолял без проволочек, сейчас же рвать когти из Бездорожной. Для отвлечения внимания он готов был устроить взрыв и пожар на своей любимой винокурне. Но я отказался. Головастик не фуфло, чтобы шкериться от серьезных предъяв. У меня тоже накипело в душе против этого дремучего народа. Отвечу за базар, как Джордано Бруно. А там хоть в огонь, хоть в воду.

– Гордость тебя погубит, – подытожил Ленин и растворился во тьме.

Кочерыжка, на это дело глядя, незапланированно завелась от твердости моего духа. Обняла за плечи и давай ластиться, нежным шепотом предлагая сыграть в ночные шарады. Я чутка обалдел от пережитого на берегу, но виду не подал, ответил, не дрогнув мускулом лица: яволь, май лав, согласен на все и многократно! Чувствовал, что представление будет нескучным. И точно. Кочерыжка, убежав на кухню, мухой все с себя скинула и распахнула передо мной занавеску голая абсолютно. Как Даная, вышла на подиум. Соски налитые – с виноградину. Живот белый, словно полнолуние. Бедрами качнула и спрашивает, опустив глаза: какая она у меня?

– Красивая.

– Говори еще.

– Жаркая.

– А еще?

– Мокрая.

– Почему?

– Плачет, за мной соскучившись.

– А вот и не угадал! Она слюни жадно пу скает.

– Жадно? Ну, ладно. Я не боюсь. У меня палка.

– Она голодная. Палку твою переломит. Ей дубина нужна.

– Какая?

– А ты поищи, сыщик. Потрогай себя и спроси: «Где дубина?»

– Где дубина? – кричу громко, как в театре.

Кочерыжка от хохота падает на диван: – Ты и есть дубина! Давай сюда.

Дальше рассказывать неудобно…

35. Кайф 2.0

Неудобно драть кобылу на льду, а законная жена имеет право на все тридцать три удовольствия. Сама бы не догадалась, но заботливые местные проблядушки, когда агитировали за групповуху, намекнули: приводи своего кобеля с двумя херами. Глядела на них, как умственно отсталая девочка, недопоняв: с какими это двумя? Они ржали надо мной, дескать, после войны бывали и троехерцы, выручавшие в условиях недостатка мужской силы. Раньше я, по дурости, верила, что деревенские живут скромно. А у них греховная свалка обычное дело. Просто об этом не пишут в газетах.

В общем, спасибо, девочки, за фантазию, но война, извините, давно кончилась, так что – не поделюсь. Я эгоистка. Всё себе. Всё в себя. Если честно, в моей небогатой личной жизни это был смертельный номер. Я имею в виду открытие, что Вовка умеет краснеть. Не ожидал от моего языка такой смелости. В ту ночь я захватила власть, и уж не знаю, как он себя чувствовал в первый момент, но потом разошелся так, что боялась не дожить до утра.

Когда мы легли валетом, я ему сказала не прятать увечную руку, как обычно во время рабоче-крестьянского секса, а использовать ее для полного моего удовольствия. Натянуть меня на культю, как перчатку. Знаете, есть такие куклы? Вот и мне захотелось поиграть в этот театр. Закрыла глаза и, словно преданная собачонка, облизала мужнино хозяйство. Тогда он у меня завелся и сделал все, что надо. Девочки оказались правы, это, блин, был полет в небеса! Улетный такой вылет на конце космической ракеты. Просто супер-пупер. Никогда больше секс меня так не вштыривал…

Но всё равно, я думаю, это не повод провести всю жизнь с инвалидом-изменщиком.

36

Неделя пролетела, как медовый месяц, почти не одеваясь. Знал бы раньше, что Кочерыжку возбуждают смертельные номера, давно бы выучился танцевать с саблями.

Только ночь перед судом спал не очень. Листал книжки из школьной библиотеки, рассчитывая подцепить умную фразу или крылатое выражение для своей защиты. Зря электричество палил. На рассвете до меня дошло, чему учит история: словами ничего не докажешь. Будь добр сначала зажариться или четвертоваться. Тогда, может быть, народ тебя зауважает. Лет через триста, если повезет, какой-нибудь церетели отольет в бронзе на радость туристам. И то не здесь, а в европейской части мира, где умеют сопротивляться ходу времени. Наше болото прожорливо, в нем не успеешь родиться – уже и заглотило. Откуда быть мемориалам? Вон на острове Людоед, что против деревни, церковники третий крест ставят в память о невинно съеденных. А кресты гниют и падают.

В общем, я даже обрадовался, когда за нами пришли. Ничего нет хуже тяжелых мыслей наутро стрелецкой казни.

С Кочерыжкой под руку, в белой рубахе и синем пиджаке, вышел я на крыльцо нашего домика, а во дворе уже топтался аншлаг. Увидев нас, люди сделали живой коридорчик в двадцать шагов. Идти было рядом. Мы как прикомандировались сюда восемь лет назад, так и живем возле школы. Расширяться незачем и не на что.

Кроме школьного здания, в деревне отсутствовал другой вариант, куда можно запихать всех желающих судить Головастика. Да и те втиснулись еле-еле, на вдохе. Для меня это, конечно, был минус: угорят без кислорода и потребуют кончать скорее.

– Открывайте, – говорю, – сволочи, окна.

– Что, – спрашивают, – в зобу дыханье сперло?

Никакой судейской коллегии они из себя не выбрали. Сидят безликой массой, я перед ними, как двоечник у школьной доски. Кочерыжка в углу притулилась, наособицу. В дверях и окнах топчутся крайние. Все ждут. Потом один нетерпеливый кричит: ну, давай уже, Головастик! Чего тебе давать? Оправдательную речь. Херня какая-то! Я еще не слышал обвинения. Ты не придуряйся, сам знаешь, в чем виноват. Ну, вы молодцы! Вы, ребята, самого Лаврентия Палыча Вышинского переплюнули! Он сейчас в аду обсирается, говном умывается, что не додумался до ваших методов. Ты не тяни козла за яйца. Говори, что хочешь. Мы тебя послушаем, потом – айда на речку, где водоворот. Я так не согласен. Самосуд без протокола вы могли учинить и на прошлой неделе. Ты еще не доволен, что тебе дали отсрочку? Говори, а то проломим башку, не отходя от кассы!

37

Хорошо, люди добрые, скажу. Но не из страха, что вы меня грохнете. Если бы я ссал ваших бицепсов, давно бы отсюда смотался и назад не вернулся. Я же возвращаюсь к вам, как бумеранг, хотя вы этого и не цените. Вас много, я один, Кочерыжка не в счет. Можете прихлопнуть меня, как муху, не приходя в сознание. Только я не муха, а овод. Запомните это и проснитесь! Включите мозги!

Тут мне кричат: выступай по делу! Разрешите спросить. Тебя, Трактор, или тебя, Мафусаил, в чем оно, дело? Наверное, вас сильно заботит приказ убираться с этой земли. Наша земля, как вы ее называете. Хорошо. Покажите мне бумагу, что она ваша. Есть доказательства? Что? Всегда тут жили! Всегда – это сколько? Тысячу лет, может быть? Тут неподалеку, в лесу, есть Царская могила. Кто в ней лежит? Председатель колхоза «Светлое бездорожье» или, может, твой прадедушка? А, Кончаловский? Вам – какая разница. Но я скажу, на всякий случай. Это остяцкий курган, века пятнадцатого или четырнадцатого. Археологи не дадут соврать. Да, ты верно кричишь: давно это было. Жили-были на этом берегу какие-то люди. Явились русские с предъявой: «Нам тут нравится, а вы идите на хер». Кто сказал правильно сделали? Молодец! Может быть, сейчас опять правильно сделали? Нет? Сейчас, значит, неправильно. А тогда правильно. Я правильно понял? Нет, я вас не путаю. Это называется логика. Вы хотите мне башку открутить, так дайте ей воспользоваться напоследок в свое удовольствие.

Вижу, однако, что вам не интересно быть героями древности. Скромность украшает деревенских целок. Хорошо, плюнем на историю, включаем машину времени. Двадцатый век, девяностые годы. Обанкротился колхоз. Амба, нет колхоза. Зато есть паи. Такие кусочки земли по пять гектар… Четыре и восемь? Спасибо за подсказку. Пай навечно выдан каждому члену колхоза. Всем, кроме меня, я ни при чем, в колхозе не был. А вы были? И что вы сделали с этим кусочком счастья, четыре целых восемь десятых га? Я не намекаю, а прямо говорю. Вы один за другим, первый был дед Герой – аплодисменты ему! – все отправились в район и сдали свои паи государству за семь тысяч рублей. Это же охрененные деньги! Телевизор можно купить! Хорошо, Седьмой в мир не верит, он в район не ездил. Сема спит и видит, как мы тут дружно галлюцинируем. Занесите поправку в протокол. Но в итоге, граждане, земля опять не ваша, и никакие романтические ля-ля всегда тут жили судом во внимание не принимаются.

Ах да, я забыл, что это вы меня судите, а не наоборот. Простите! Простите, люди добрые, что не хватал вас тогда за руки, не кричал, что вы идиоты, отдающие ни за грош единственное, что у вас есть ценного. Я понимаю, на самом деле вы тут все мудрецы, соль земли, ума палата. Только по вашим делам этого не скажешь, честное слово.

Не орите, граждане, исполните мою просьбу: не базлать, что бы я ни сказал. Думаю, вам полезно меня послушать.

Я ведь тут не за себя переживаю, а за вас. Если вы меня кинете в речную воронку, то себе же и сделаете хуже, потому что будут про вас говорить: послал им бог счастье, а они его утопили.

Поэтому защищаю себя ради вас, чтобы вам, сделав из меня жмурика, не оказаться в пролете. Где еще вы найдете другого такого, как я, который, смешно сказать, приставлен к вашей деревне, как к коню, большому и сильному, но одуревшему от безделья и нуждающемуся в том, чтобы его подгонял какой-нибудь овод?

Я присосался и пью вашу кровь? Не стыдно?! Ты зайди ко мне домой и пересчитай богачества, которые я тут насосал. Да если бы мы с Кочерыжкой на трассе в три смены отсасывали каждому говнюку, который едет в город продавать картошку, и то бы нажили капитал посолиднее.

Ничего у меня нет, даже правой руки. Но есть одна маленькая идея, как выручить вас из беды. Однако если вам это не интересно, то давайте закрывать собрание и пойдем на берег топиться.

Я направился к двери, плечами расталкивая это стадо козлобаранов. Но они сказали: тпру, зорька, стоять! И еще спросили, какого ляда я морочил им голову, имея в кармане план спасения. В эту минуту я почувствовал, что доверие коллектива в мой адрес помаленьку восстанавливается.

38. Рождение нового мира

Я виду не подавала, но вся тряслась, когда Вовка куражился перед толпой. Откуда мне было знать, что за козыри у него в рукаве? Шебутные чалдоны, вроде Володи, мелют языком только для отвода глаз, чтобы не выдать свою настоящую мысль. Остальные тихушники, которые рта не открывают, и непонятно, есть у них там вообще электричество, в черепной коробке? Но врезать могут и те и другие, причем внезапно, без объявления войны.

На том собрании мой красноречивый супруг довел мужиков до белого каления. Я уж думала – капец, сейчас начнется. Как вдруг он выкладывает план. Они, опа, и на жопу! Чё это мы, спрашивают, мертвые души? Вовка в ответ: а кто? Молодая гвардия? На себя посмотрите! Грубил прямо в лицо. А им это по кайфу. Они ведь почему бесились? Что никто не делает уважения. Бумажку прислали, и – досвидос! Мол, некогда с вами, быдлом, разговаривать? Они в отместку решили Вовку опустить. А он пошел в контратаку. Как давай хамить – как настоящая власть. Деревня сразу уши развесила – отец родной! Я думаю, любая умная власть на том держится, хоть президента, хоть кого. Сначала наорешь, а потом разрешишь делать то, что люди и так без тебя сделают. И люди довольны, и власть при делах.

Вот и наши односельчане, у них жопа к Бездорожной приросла, на ноги вставать в лом. Вовка говорит: нет проблем – прикинемся переехавшими, а сами останемся. Будем, говорит, жить, как завещал писатель Гоголь. Объяснил, собака начитанная, что в России по-прежнему дают живые деньги за мертвые души. Где-то в канцеляриях, говорит, будет валяться бумажка с рассказом о том, как наша деревня радостно погрузилась на баржу́ и отчалила в светлое будущее. Мы не против. Но пускай государство заплатит за эту фантазию. Покупают ведь люди газеты, когда хотят свежей лапши на уши, да?

Как только отвалят нам денежки на переезд, мы поделимся, с кем надо, чтобы не было никакой вони. И будем дальше жить на малой родине, соблюдая тайну переписки.

Это я коротко рассказываю, что запомнила. Вовка шпарил долго и с примерами. Втирал, что есть на карте мира такая страна – Северная Корея, про которую никто не знает, что у нее творится внутри. Потому что она живет, опираясь на собственные силы, которые называются идеи чучхе. Америкосы люто их ненавидят, но сделать ничего не могут. Представляете, мужики? Даже Америка сосет! Вот и мы поимеем начальство, как Северная Корея – мировое сообщество. Хватит унижаться за гроши. В топку такую жизнь! Да здравствует независимость! Но если кто-то боится или желает гарантий – никого не держим. Идите с богом в собес, получайте угол в бараке, пособие девятьсот рублей в месяц и ни в чем себе не отказывайте. А теперь голосуем.

Перед тем как поднять руки, они снова чуть не передрались. Кто-то вспомнил раскулаченных дедов и заорал, что это бесполезно. Мол, только начнем жить по-своему – приедет государство и все отберет. Но тут даже робкие захохотали. А сейчас оно что делает? В итоге проголосовали за свободу со счетом 97:23.

От такого результата сами офигели. Кто-то сказал: поздравляю вас, граждане преступники! Вовка и тут не растерялся, ответил: если жить у себя дома преступление, то мы, конечно, виноваты.

И засобирался в район, заключать с Двумя Аппендицитами секретный пакт Молотова-Риббентропа. Это он так сказал, чтобы выпендриться, эрудит чучханутый.

Я понимала, всё не будет так гладко, как слетает у него с языка. Но радовалась, что сегодня удалось избежать беды. А чего еще надо человеку? День прожить.

39. Остановка в пустыне

Было сказано, что автобус придет через час. Эти слова ничего не значили, ни «час», ни «автобус». Ржавый блин дорожного знака на обочине мог бы послужить солнечными часами, если бы у кого-то осталось желание измерять время.

Воздух звенел. Комары со всего леса звонили другу другу: эй, налетай, подвезли свежее мясо! О. Роман прятался в машине, ни жив, ни мертв от страха. Насекомые жаждали его крови. Оводы, слепни, москиты, комары, пауты рвались к святому отцу, как грешники на исповедь. Плясали камаринского на лобовом стекле, как юродивые на лобном месте. Но католическая церковь умеет решать проблемы тихо, без скандала. О. Роман наглухо задраил окна, только его и видели.

Мы стояли на дороге, Головастик и я. В ожидании автобуса, который никак не приходил. В молчании. В самом центре звенящего роя. В тихом ужасе.

Солнце нагревало машину, о. Роман хватался за сердце. Душно было внутри и снаружи. Ноги задыхались в тяжелых ботинках, как будто я полжизни носил их, не снимая.

Головастик плевал на кровососов. В буквальном смысле. Он закидывал в рот горсть семечек, потом выпускал из себя густую струю шелухи. В его равнодушии к мировому злу чувствовался вековой опыт жителей мест не столь отдаленных.

Я устыдился вида его спокойного лица и перестал хлестать по лицу своему. Сел в дорожную пыль, взял себя за ботинок, который притворялся частью тела, не желая расставаться с ногой.

Тогда я лег на спину и попросил Головастика дернуть как следует, но мой спутник, этот щелкунчик, ответил, что с деревянной рукой неудобно играть в репку-тянем-потянем-вытянуть-не-можем. Пришлось бороться в одиночку, крутясь на земле, как одержимый бесами. И все-таки я победил!

Под стелькой, в каблуке, у меня было секретное гнездышко для гашиша. Неприкосновенный запас на черный день вроде нынешнего. Когда я запалил походный чиллум, Головастик заинтересованно присел рядом на корточки и протянул руку.

– Гиблое дело, – сказал я, передавая ему трубку.

Он глубоко затянулся и перестал дышать. Смотрел, не мигая, как придорожный идол, вроде тех, что в степи охраняют забытые могилы. Потом выдохнул и кивнул:

– Мне тоже начинает так казаться. Живешь, бодришься, гонишь эту мысль, по утрам уговариваешь себя. Говоришь: Владимир, не все потеряно, поднимайся! Тебя ждут великие дела! Вставай и иди! Один раз даже уговорил, но это оказался не тот Владимир.

– Владимир?

– Не я. Совсем другой мужик, даже не из нашей деревни.

– Твое настоящее имя?

– Владимиров дохрена. Не отличишь, где который. Как нефиг делать можно заблудиться во Владимирах.

– Владимир прекрасен! Нет, ты не понимаешь, он прекрасен и комичен одновременно.

– Вот я и зовусь по-другому, чтобы не помереть со смеху.

– Быть Владимиром – можно только мечтать.

– Ну, не знаю. Лично я дезертировал из Владимиров.

– Владимир, смотри!

40

На дороге что-то появилось. Какая-то самоходная удивительная непонятная фигня в стиле «стимпанк а-ля рюс». Плод белой горячки мастера Левши. Результат ДТП с участием трактора, катафалка и молоковоза, из обломков которых собрали общественный транспорт для сельских жителей. Они булькали в цистерне этого чудовища. Мы их не видели, но пьяные голоса гулко резонировали в замкнутом пространстве без окон и дверей.

– Это автобус? – уточнил я на всякий случай. – Как же они там не задыхаются?

– Держат люк нараспашку, вот и всё. На дне лежат матрасы. Удобно.

– А если дождь?

– Тогда неудобно.

Франкенштейн сибирского автопрома затормозил перед нашей машиной. Из люка высунулась женская голова, большая и красивая. «Привет!» – сказала она. Наполовину босой, с ботинком в руке, я встал и поклонился, ожидая появления других частей тела. Но одна из них крепко застряла в отверстии. Шеки красавицы наливались румянцем, когда в цистерне раздавался крик «Навались!». Наконец ее выдавили из люка, как пасту из тюбика. Девица оказалась белокожая и вся светилась, как гипсовая метательница ядра в парке культуры. На землю она сошла, расправив плечи, выпрямившись во весь двухметровый рост.

С криком «Любовь моя!» Головастик бросился к ней и надолго пропал в декольте. Вынырнув и отдышавшись, предложил сигареты и спички. Девица с удовольствием закурила. На вопрос «где была?» отвечала, что едет «из района с аборта».

– От меня, что ль, залетела? – спросил Головастик.

– С чего бы? От Шерлóка.

– Я убью его!

Она выдохнула дым ему в макушку:

– Нах?

– Из ревности.

– Не гони!

– Эх, Любаня!

Головастик кинул на землю окурок и подошел к водителю автобуса, который, ни на кого не глядя, задумчиво пинал колеса. О чем-то пошушукавшись с ним, Головастик вернулся и сообщил:

– Вопрос говно – двадцать евреев!

На языке жестов я сквозь стекло передал эту информацию о. Роману, который, не открывая окна, пропихнул наружу синюю двадцатку.

– Глянь чё, банкомат работает! – прокомментировал эту пантомиму Головастик и спрятал деньги в карман.

Я думал, он пойдет через шланг высасывать горючее из автобусного бензобака, но вместо этого он повелительно махнул рукой, и молчаливый водитель соединил тросом два средства передвижения.

– Айда к нам, Любаня! Не мучай людей, – крикнул Головастик, галантно распахивая дверь «нивы».

О. Роман зашипел по-змеиному, когда в салон ворвались голодные комары. Но это не было последним испытанием. Красавица Люба, размещая в машине свои огромные ноги, до упора отодвинула переднее сиденье, из-за чего колени о. Романа встретились с его нижней челюстью. Оставшуюся часть пути я не смотрел на святого отца, делая вид, что слушаю болтовню Головастика, который развлекал лесную деву:

– Губишь, Любаня, свою молодость в глуши. Ни в библиотеку сходить, ни на дискотеку. Поехали за границу, где много диких обезьян!

– Ебанашко ты, – отвечала Люба. – У меня выходит лимон за лето на одних грибах! Какая в жопень заграница?

– О, богиня малого бизнеса, опять ты про мани-мани! Как я устал от грубости. От этого мира чистогана. От коллектива, который не читал Гоголя и других авторов.

– Я же говорю – ебанашко ты!

Машина дергалась на буксире, как пойманная рыба. Головастик крутил руль одной левой, лавируя между рытвин.

– Точно! Выучился любить читать. А это, ебать-копать, Любаня, страшная сила! Книга – это острый нож, который меня отрезал от простого народа. Теперь вот скитаюсь, весь такой одинокий. А хочется жить просто и не думать о секундах свысока. Приголубила бы, Люба?

– Размечтался!

Дорога шла вверх. Нудно и медленно мы ползли к вершине холма, с которого открылся вид на убогие домики, мерцающие огнями сквозь вечернюю дымку.

– Это Бездорожная? – сквозь зубы спросил о. Роман.

– Нет еще. Бездорожная – завтра. Это Смолокуровка, другая мертвая деревня, где мы ночуем.

– Вы не предупреждали!

– А вы не спрашивали.

– Почему в домах свет, если она мертвая?

– Потому что люди живут. Да, Любаня?

– Генератор, – пояснила красавица.

Автобус остановился возле избы на краю населенного пункта. Из бочки вышли двое мужчин, через люк им подали позвякивающий ящик, который они осторожно взяли и понесли к дому.

– Пойду, – объявила Люба.

– Давай, Любовь моя. Мы сейчас к Бороде, мигом устроимся, а в полночь я буду под твоим окном.

– Нахер ты мне сдался! – ответила она и хлопнула дверью.

– Божественная гопота, – улыбнулся ей вслед Головастик.

41

Мы поехали дальше и расстыковались с автобусом в противоположном конце деревни. Безмолвный водитель, намотав на шею трос, залез к себе в кабину, и цистерна с людьми (я представил, как на время путешествия они, словно терминаторы-2, переходят в жидкое состояние) укатила в темноту.

Человек, звавшийся Бородой, встречал нас у ворот. На груди у него, поверх камуфляжной куртки, уютно покоилась густая лопата седых волос. Обняв Головастика, он крепко сжал мою руку и поклонился о. Роману, как будто знал, что святой отец не любит прикосновений.

На заборе висело два ярко-оранжевых резиновых костюма с вертикальными строчками иероглифов от горловины до пояса. Во дворе тарахтел дизель, производивший электричество. Под навесом стояли квадроцикл с огромными колесами и карликовый экскаватор на гусеничном ходу. Над крышей дома в лунном сиянии поблескивала спутниковая тарелка. Похоже, что деревня, отмучившись в колхозной жизни, после смерти попала в кулацкий рай.

– Технопарк! – восхищенно сказал я.

– Япония, батенька! – похвастался хозяин. – Настоящая, обратите внимание. Нам тут мэйд ин чайна ни к чему.

На крыльце ждала с фонариком невысокая крепкая женщина лет пятидесяти. С загорелым лицом и веселыми глазами.

– Кости целы? Не поломались в наших ямах на дороге? Заходите, – пригласила она и обратилась к мужу: – Дед, народу много, а водочка кончилась.

– Сейчас отправлю пацанов.

– Не надо, – остановил Бороду Головастик. – Мы пойдем с Марией. Покажу ему ваш ночной магаз.

Я согласился. Хотелось размять затекшие ноги. Комары угомонились. Техногенная Смолокуровка в темноте выглядела не страшнее, чем Сколково, где меня однажды отметелили на фуршете инноваторы из Мытищ.

Хозяева почтительно, под белые руки увели в дом о. Романа. А мы вышли за калитку и

42

вальяжной деревенской походкой направились к так называемому центру деревни. Шли молча, вдыхая сырой ягодно-грибной болотный дух. Было хорошо, хотелось философствовать.

– Пан Головастик, вы не знаете, почему в России мертвое живее всех живых?

Тот остановился и положил руку мне на плечо.

– Молви еще раз, Мария, ты не демон?

– Простите?

– Так хорошо говоришь по-нашему, что я не догоняю, откуда ты такой взялся? Смотрю, вроде бы нормальный пацан, а может, и казачок засланный. Честно скажи, ты фээсбэшник?

– Ну что вы! Я гражданин Евросоюза. Паспорт хотите?

– Не смеши меня, гражданин! Его разве трудно нарисовать?

– Не знаю, не пробовал. Но как вы думаете, вот такому Эф-эс-бэ может научить своего агента? – Сделав шаг назад, я встал в позу чтеца и огласил сибирскую глушь декламацией:

Wzrok twój, nawykły do świata i słońca,

Może się trupiej nie ulęknie głowy,

I może raczysz cierpliwie do końca

Grobowej dosłuchać mowy?[3]

Читал и думал про себя: зачем выделываюсь? Допустим, он не поверит. Ну и черт с ним! Польша терпела несчастия похуже, а гонорар мой гарантирован банком Ватикана. Я не обязан искать популярности среди местного населения. Конечно, жизнь в ГУЛАГе сводит с ума. Даже я спятил – читаю Мицкевича деревенскому параноику. Впрочем, он получал удовольствие от издаваемых мной звуков. По крайней мере, захлопал левой ладонью по правому плечу, когда я кончил.

– Браво, артист! Насчет мовы я въехал, но кто и когда подвесил твое русское болтало?

– Мама. Она была из Эс-эс-эс-эр… – Умерла, что ли?

– Почему вы так думаете?

– Ну, ты говоришь была.

– Говоря была, я имею в виду, что она жила в стране, которой больше нет. Как правильно выразить эту мысль по-русски?

– Выражай, как хочешь. Я понял.

– В пятьдесят седьмом году мама поехала учиться в Москву и попала прямо на фестиваль. Это был великий праздник. Две недели все пели и обнимались. Она заметила, что чаще всего обнимается с одним и тем же поляком. Наверное, ей бы так просто не дали выйти за иностранца, но мама сама была из польского рода. Ссыльные.

Головастик кивнул понимающе:

– Знаем. А дальше у них пошли дети фе стиваля?

– Дитя фестиваля. Единственное и долгожданное, родившееся только через пятнадцать лет, когда случилось одно интересное событие. А хотите, пан Головастик, я расскажу вам свою жизнь с самого рождения? Присаживайтесь куда-нибудь.

Он зажал уши, потом замахал руками и завертел головой, как будто отгоняя комаров, затем вдруг обнял меня:

– Прости, Адам! Прости, Мария! Должен был вас проверить. Если бы я тут сам на сам барагозил, другое дело. А то ведь за людей отвечаю.

43

– А люди все как один гады, лентяи и пьяницы! Вот где эта сволочь, Шерлóк? – Головастик пнул дверь, закрытую на железную скобу с висячим замком.

Оказывается, мы уже давно стояли перед магазином. Я зажег экран телефона и разглядел вывеску с полустертым словом «Колокольчик» над серой дверью. Головастик тряс ее, громко крича:

– Отвори потихоньку калитку!

– Сейчас, – раздался голос из-под земли.

Дом покачнулся. Земля под нашими ногами задрожала. Откуда-то снизу большое нечто, вроде медведя, вылезло и щелкнуло зажигалкой, осветив испитое лицо со следами брутальной мужской красоты и окурком в зубах. Человек закурил, встал, превратившись в гору мускулов.

– Ключ не могу найти, – сказал он, зевая.

– Ну, Шерлóк, ну ты как всегда! Познакомься, Мария, это Шерлóк, брат мой из Новосибирска. Скрывается от организованной преступности.

– Все беглецы автоматически становятся вашими братьями, пан Головастик?

– Знаешь, сколько Шерлóк пересажал воров в законе? Он гениальный сыщик! Его мафия хочет грохнуть, только хрен найдет. Потому что он два года прячется в нашем магазине. Открывай, чучело!

Бывший следователь взялся за скобу и рванул. Что-то хрустнуло, замок остался у него в руках.

– Вот я не понимаю, зачем ты дверь каждый раз запираешь? – проворчал Головастик.

В магазине он вел себя как настоящий покупатель. Искал на этикетке пива срок годности, придирался к дизайну «Столичной».

– Видно невооруженным глазом, что ксерокс. Паленая, сто пудов! Глянь, Мария. Они с Бородой охренели от жадности – сами себе продают разбодяженый спирт. И нас травят. Давай, морда, четыре бутылки и «Жигулевского» ящик.

Гигант почесался, вынул из заднего кармана штанов калькулятор, посчитал:

– Тысяча шестьсот.

– Я убью тебя, лодочник! – вскричал Головастик. – У меня жажда справедливости. Мне хочется выпить! На моих плечах груз ответственности. Я Атлант, понимаешь? Эх, люди, люди… Запиши там, у себя, в гроссбухе.

Шерлóк, куда больше похожий на титана Древней Греции, достал из-под прилавка школьную тетрадь, карандашом накорябал цифру. Головастик рассовал водку по карманам.

– Бери, Мария, пиво. Тару вернем. Чао!

Но я оказался морально не готов к роли носильщика на темной дороге без фонарей. Деревянный ящик разъезжался в руках, утрачивая геометрические формы. В третий раз споткнувшись, я выругался, и Головастик сказал:

– Бросай нахер эту мочу в бутылках. Зачем мы ее купили? И вообще, куда мы идем? Я обещал тебе показать голую богиню.

Он не давал такого обещания. Я бы запомнил. Видимо, Головастик лишился душевного равновесия при встрече с продавцом-следователем. Этот Гулливер уголовного розыска, на первый взгляд, составлял отличную пару с красавицей Любой. И на второй тоже. Мой дедушка любил цитировать Камасутру: значение имеет не размер, а соответствие размеров.

– Покарауль водку. – Головастик выгрузил бутылки к моим ногам. – Я на разведку.

Головой вперед он кинулся в стену полыни, растущей вдоль дороги, и пропал

44. Le grand peut-etre

надолго, оставив меня одного под звездным небом.

Первые четверть часа я наслаждался его отсутствием. Есть такие люди, которых очень много. Когда они рядом, чувствуешь себя букашкой их внутреннего мира. К вечеру этого дня мне начало казаться, что из Головастика сделана вся вселенная.

Когда он растворился в полыни, я посмотрел вокруг собственными глазами. Правда, мало что увидел, потому что было темно. Зато в уши богатым потоком вливались голоса пространства. Ночная жизнь деревни звучала, как многослойный саундтрек.

Звук дизеля миксовался с переборами гармошки и голосистым женским криком «виновата ли я?». Старик со старухой визгливо допиливали двуручной пилой свое дерево жизни. Петух напоминал, что ночь темнее всего перед рассветом. Где-то милые бранились – только тешились. Собака и самолет выли дуэтом, как саксофон с контрабасом. Ветер хлопал форточками и ставнями в пустых домах, тряс зонтики укропа, заполонившего огороды. Где-то костер стрелял искрами, и слышались молодые голоса.

Незаметно пришла и все пропитала ночная сырость. Замерз кончик носа. Холодно, как при царе, говорят в Польше о такой зябкой погоде. Казалось бы, при чем здесь царь? Чтобы согреться, я распечатал «Столичную». Выпил за мафию, за мифологию. Мой спутник не возвращался. Должно быть, его превратили в оленя. Это прекрасно. Запряжем его утром в «ниву». Но сейчас-то что делать? Куда идти? Я понятия не имел, в какой стороне дом Бороды. Видимость была нулевая, ориентиры расплывались. Плюс врожденный пространственный кретинизм, из-за которого я пропадаю даже в немецких аэропортах с указателями, – а тут ночь на деревенской улице с водкой. Ходячий центр лабиринта, вот кто я такой – живая мечта Минотавра.

Для храбрости сделал еще один большой глоток, я придумал рекламный слоган поддельной «Столичной»: «Москва, спаленная пожаром» – и отважно пошел на голоса, желая узнать дорогу или получить в морду и немного развлечься.

В конце улицы стоял дом с открытыми настежь воротами и костром в глубине двора. Пламя поднималось высоко, кто-то щедро скормил огню целый шкаф с потрохами – одеждой, молью, нафталином, зеркалом. Нельзя сказать, что я не испытывал душевного трепета, приближаясь к этому аутодафе.

Когда я появился в круге света, сидящие у огня фигуры замолчали. Их было трое. Юноши лет двадцати с плюсом. Один рыжий, двое брюнеты индейского типа. Одеты в конопляные штаны, просторные толстовки с узорами. На шее и на запястьях поблескивают медные цацки.

Рыжий поднялся мне навстречу и спросил: откуда и куда я иду? Подумав, я ответил, что иду из темноты к Бороде. Он кивнул понимающе. Хотите посидеть с нами? Нет, благодарю. Заблудился, видите ли. Не знаете дороги? Точно. При этом спешите? Не то чтобы очень, но, скорее, да, чем нет. Что ж, доброго пути! Насчет пути я как раз и спрашиваю. У нас? Мы не знаем. Парни, вы не знаете? Парни не знали. Я почувствовал раздражение и спросил, как это может быть, что они не знают Бороды? Все трое развели руками, Рыжий философски заметил, что в мире и не такое может быть. Борода это ведь не настоящее имя, а прозвище? Ну да, погонялово. Что-то вроде пароля, известного лишь посвященным? Логично, юноша, вы правы на все сто процентов. Но что если я опишу этого человека? Прекрасная мысль, улыбнулся он. Описывайте! Я описал. Загибая пальцы, Рыжий повторил особые приметы: борода, жена, квадроцикл. Но всё это есть у многих мужчин среднего и старшего возраста. У вас, например, тоже борода. (Я несколько дней не брился и успел обрасти.) Вы женаты? Да. А квадроцикл? Нет, этого нет. Но вы запросто могли бы его купить? Не сказал бы, что запросто. Дорогая игрушка, чего уж там. Однако если очень захотите, то сможете одолжить денег у родственников или взять кредит в банке, не так ли? Пожалуй, смогу. Тогда у вас будет в точности то же самое, что у человека, о котором вы спрашиваете: борода, жена, квадроцикл. Он показал мне три растопыренных пальца. Я правильно излагаю? Да. Почему же вы не хотите признаться, что ищете самого себя?

Парни, вы обкурились? Нюхали клей? Скажете тоже – клей! Это пошло. Уж луч ше пить «Столичную» без закуски. Извините, что не предложил. Хотите? Нет, спасибо. Мы вообще не делаем приношения нижним духам. Никогда. Вы, что же, духовные люди? Иронизируете? Любопытствую. Удовлетворю ваше чувство положительным ответом: я знахарь. Лечите подобное подобным? Совершенно верно. Однако вы так молоды и так не похожи… На кого? Скажем, на мои представления о деревенском колдуне. Я знахарь двадцать первого века, с дипломом Икалуитского университета. Слышали про Икалуит? Никогда. Это в Нунавуте. Понятно. А что ваши товарищи, они тоже знахари? Они сертифицированные шаманы. Надо же, какая просвещенная деревня! Какая деревня? Вот эта деревня. Не понимаю, к сожалению, о чем вы. Я говорю о Смолокуровке. Забавное сочетание звуков. Разве вы не отсюда? Нет, мы не отсюда и не оттуда. Мы сидели на четвертой ветке Мирового Дерева, поддерживая огонь, и услышали зов. Он звучал примерно так: хочу выбраться из лабиринта, надоело блуждать. Мы сделали тропинку для вашей души, знаете, как прописывают путь к файлу? Жаль, что по-русски так емко не скажешь: code is a poetry. Я бы добавил: and magic. А знаете что, парни? С меня, пожалуй, хватит! Всем спасибо, и до свидания!

Я повернулся спиной к насмешнику, думая идти обратно на свой алкогольный пост у полынной стены, и обнаружил вокруг незнакомое пространство непонятного размера. Возможно, даже совсем без размера, потому что в нем не было ничего годного для сравнения, ни одной обычной вещи.

В деревне темнота полнилась очертаниями, человеческими звуками, и небо висело над ней с облаками, луной, скромными звездами.

Здесь было по-другому. Огромные, жирные звезды горели со всех сторон. Конские головы галактик вытягивали шеи из бездн. Во множественном числе. Темнота бездн была космического замеса, а кроме того, в ней зияли черные дыры. Но это невозможно описать. И никаких звуков. Просто зеро саунд левел. Сила тяжести отсутствовала, как будто ноги увязли в пустоте.

Двигаться по собственной воле было невозможно – только дрейфовать в потоке, сжимая бутылку, единственное напоминание о привычном мире, от которого я уплывал все дальше, смеясь над своим жалким желанием отыскать точку внутри пылинки на краю вселенной.

– Борода! – кричал я. – Был бы ты хотя бы созвездием, может быть, кто-нибудь и знал бы о тебе!

Унесенный космическим ветром в бесконечность, я очень удивился, встретив там Головастика. Он был как живой, только не дышал. Он сидел, как зэк, на корточках, вытянув перед собой единственную руку, выпучив бессмысленные глаза. Мне стало жаль, что его все-таки заколдовали. Выйдя из потока, я обнял его дурацкое холодное тело.

45

Под утро Борода глянул из окна и увидел нашего по́ляка, вдрабадан и в обнимку с роботом-экскаватором, которого Борода выписал из Японии, когда ему втемяшилось в башку, что здесь водятся трюфеля на манер итальянских. Ему только повод дай завести новую игрушку. Трепал, что миллионы заработаем с этой электронной копалкой, умеющей по запаху находить под землей капиталистические грибы, ну и выцыганил из общака восемь тонн уе. Техноложество его страсть, бывший инженер, чё.

Я уже час как вернулся от Любки и копыта двинул спать, когда услышал через сон голоса. Борода допытывался:

– Где ты был, Адам?

Тот мычал что-то про костер и мировое дерево. Мы потом догадались, что это наши парни, студенты, хулиганили. Дали просраться бедному интуристу!

Мы вообще-то сомневались отпускать их на учебу в отдаленный канадский университет с эскимосским уклоном. Парни нашли в Интернете грант – бесплатное обучение для малых народов Северного полушария. Тут же почувствовали в себе наклонность к самоедству и желание подвергнуться остякизму из русского народа.

На сходе мы несли им всякую хню типа широка страна моя родная, и что вам эта капля остяцкой крови в океане великой России, и зачем нужон этот проклятый Запад, когда тут и третий Рим и второй Крым и все такое. Если честно, нас жаба душила. Обучение-то бесплатное. Но проезд, питание, то да се. Вот и отговаривали с упором на национальную идею, гордость и патриотизм.

Однако пацаны нам ответили: великое уходит, малое приходит. Вашу великую державу, говорят, мы в телевизоре видали, под бой курантов, ничего в ней хорошего нет. Время империй вышло, кто умалится, как самоед, тот найдет себе дело в новом мире.

Вот скажи, откуда у обычных, забитых жизнью родителей-алкоголиков берутся пацаны с такой четкостью в мозгах? С такой убедительной силой в речах и поступках? Может быть, и правда наступает время, когда просыпаются спящие? Вот я же, например, проснулся.

46. Председатель е-шара

Это было, когда дед Герой в первый раз взял меня к самоедам. Мы поплыли на обласке. Лодка такая из цельного ствола дерева, вроде той, что Робинзон пытался сделать на острове. И, кстати, загадка: почему опустил руки? Наверное, росли не оттуда. Или Библию надо было меньше читать.

На самом деле обласок вещь простая. Нужен ствол дерева, кедра или осина, желательно, чтобы не прямой, а с прогибом. Метра два длиной. У деревяхи выжигают нутро, потом заполняют его водой для растопырки боков, и на завтра лодка готова.

Герой рассказывал, что раньше, если терял в лесу дорогу, он искал реку и мастырил на берегу средство передвижения. А река сама выносила, куда надо.

Раньше, говорил он, вещи были умнее, особенно лодка и лошадь. И люди были умнее – доверяли им. Зимой на санях ездили в гости за тридцать верст, и никаких разговоров типа я за рулем, мне не наливайте. Пили, сколько хотели, падали в сани, говорили лошади «н-но, пожалуйста», и она сама, на автопилоте, возвращалась домой. Бывало, правда, волки перехватывали по дороге. А это тебе не гаишники! Тут мы с дедом заспорили, он считал, что волки лучше, потому что в них стрельнешь и едешь дальше, а если ты, скажем, угостил дробью инспектора, то приходится полгода куковать в лесу, воздерживаясь от участия в светской жизни.

Остяки, о которых речь, живут хуторами. Одна семья – одно хозяйство на десять верст. Ближе им никаких соседей не надо. Когда в тридцать третьем советская власть приказала им вступать в колхоз, они вооружились луками-стрелами и пошли брать Москву. НКВД всех, конечно, перечпокало из пулеметов у ближайшего села, но коллективизацию этих краев тормознули, поняв, что остяк потому и называется самоедом, что лучше загрызет себя насмерть, чем вольется в трудовой коллектив.

Они странные, как инопланетянцы. Мужчин зовут Николай, женщин – не знаю как. Всегда прятались. Доверяли только Герою, который всех любит. В буквальном и переносном. Когда он подгребает, звеня медалями, у них праздник. Бегут на берег. Улыбаются, машут, кричат: водка едет! Герой, как Дед Мороз, звенел и стеклотарой тоже. Пока все трезвые, обязательно шли проведать богов в амбарчик на высокой ноге. Потом за рыбой.

47

Первый раз это было в мае. День стоял теплый и прозрачный. Речная вода, обычно коричневая, как крепкий чай, в тот день была голубой. Мы ехали на трех лодках, прямо по отражению неба. Впереди два Николая, молодой и старый, оба светятся от радости, что вечером будут в зюзю. Предвкушение выпивки – это великий момент, когда душа алкаша разговаривает с богом.

Николаи хихикали, как дети, и вдруг кричат: сюда! Мы с дедом подъезжаем, за нами еще два Николая. Все вместе зырим в реку. А там, маленько ниже поверхности, крутится желто-зеленый шар размером с футбольный мяч, из которого торчат лапы с перепонками.

Самоеды обрадовались, стали Герою что-то говорить и показывать на меня пальцами. Дед хохотнул и отмахнулся от них. Но они продолжали на своем настаивать, жестикулируя в мою сторону и повторяя слово «тау». Я пихнул деда в бок: что за сепаратные переговоры? Он подергал бороду, пожевал губами и, как будто нехотя, перевел:

– Говорят, повезло тебе, Головастик. На жабью свадьбу попал. Можешь выбрать невесту.

Я раньше ничего подобного не видел и не знал, что хладнокровные твари тоже устраивают сексуальные оргии. Герой подтвердил, что это редкое явление. Самоеды его называют наварнэ перанты, по-русски «ебущийся шар». Встретить его – хороший знак и большая удача. А тот, кто при встрече не растеряется и сам поимеет е-шар, сказал Герой, причастится речной силы и вечной жизни.

– Хочешь?

– Издеваешься?

– А что? – смеется дед. – Чем плохо природу любить? Зверушек итить? Я, когда был молодой, жил с медведицей одной.

– Брехло ты! Пусть твои Кольки трахают лягушек!

– Они робкие, у них концы короткие. Они любят простую жисть – водку исть да рыбку грызть. А ты нюхни грибного табачку и бери любую жабочку.

Достал кисет, насыпал мне в ладонь серой душистой трухи. Жестом показал: в нос. Остяки тем временем кружили вокруг на лодках и спорили. Я понимал, что обо мне. Из одной лодки кричали: «Головастих палты хуят харах-мурах», из другой отвечали: «Голова-стих палтаплы». Даже не пытаясь угадать, что лучше, я все ближе подносил к ноздрям горстку порошка. Всю жизнь ведь подписывался на чудеса, почему сейчас отказываться? Иначе потом жалеть буду. С этой мыслью занюхал дедушкин табак. В носу зачесалось. Из глаз потекло. Я разинул рот и чихнул на весь мир. Потом еще и еще. Но это было приятно, невозможно даже рассказать, какой кайф. С каждым чихом мир делался лучше и лучше. Унылое говно отваливалось тоннами. Легкость в теле становилась необычайной, как подъемная сила реактивного двигателя.

Когда наконец успокоился и протер глаза, я увидел, что сижу на небе, где водят хоровод красавицы в золотых с травяным узором сарафанах. Посредине круга стояли парни, одетые в зеленые штаны и желтые рубашки. Они хлопали в ладоши, пели высокими голосами и были все с хорошим таким стояком, возбужденные. У красавиц из рукавов разлеталось веером мелкое конфетти, в которое парни поплевывали тонкими и точными струйками слюны, напоминавшими разноцветный серпантин. Смотреть на это было радостно, и очень хотелось участвовать.

Лихо ворвавшись в круг, я хватал девиц за упругие бока и с каждой танцевал по очереди, пока не оказался лицом к лицу с самой красивой из них, высокой, как новогодняя елка. Она глядела на меня сверху вниз, удивленно округляя глаза, но, когда я крепко сжал ее бедра, выгнулась в истоме и обе руки свои вложила мне в рот, который наполнился чем-то вроде сладкого клея, возбуждающего нёбо, язык и все остальное. Язык стал бесконечно длинным. Можно было дотянуться до солнца и лизнуть черное пятно, которое на вкус оказалось, как жженый сахар.

Где-то далеко внизу проплывал е-шар красивого голубого цвета с белой пеной облаков и очертаниями континентов. Я поймал его на передок и, двинув бедрами, отфутболил своей партнерше. Она вернула подачу, и мы еще долго так перепихивались, кружась в общем хороводе, но как бы и отдельно ото всех.

Рот растягивался до ушей, глаза вылезали из орбит. Между ног бурлило веселье. Лапы красавицы шерудили у меня во рту, не переставая, и я чувствовал, что сдержанность моя на исходе. Спустил ей прямо на сарафан длинной струей изо рта, приятно удивляясь: как это может быть? Она вздрагивала и смеялась, подставляя подол.

48

Смех раздавался отовсюду. Вселенная на сто процентов полнилась смехом. Пустоты не было вообще. У космонавтов есть чувство юмора, с помощью которого они запрыгивают на звезды и возвращаются обратно. Я рухнул на землю, в зеленую траву.

Открыл глаза и увидел свои ноги, бултыхающиеся в воде, как поплавки. Тело лежало на берегу. Руки, грудь, борода – весь я был в чем-то липком. Дед Герой и четыре Николая катались по земле, держась за живот, попердывая от хохота.

– Ии, Головастик… ии милый, – икал дед Герой.

– Палтаплы, палтаплы! – гомонили остяки.

Хотел спросить, что происходит, но накатила тошнота. Изо рта полилась зеленая тина. Похоже, я хорошо наглотался воды. Во всем теле была слабость, даже кости казались мягкими, и не получалось ни встать, ни сесть.

– Лежи, – велел Герой, утирая слезы. – Не дергайся, а то помрешь.

Они загрузили мою тушку в лодку и повезли на хутор, продолжая смеяться. Помню, как в тумане, что лежу перед домом. Женщины приносят теплой воды. Герой помог раздеться, самолично обтер меня тряпкой и укрыл двумя одеялами.

– Теперь отдыхай.

– Холодно! – Меня колыхало, как студень.

Дед развел костер, уселся рядом, пыхтя трубкой. Теплый воздух начал понемногу облизывать меня, погружая в детское забытье. От дома доносились оживленные голоса. Хозяева затевали праздник, готовили стол. А я по-прежнему не чувствовал твердости ни в одной кости в теле и жаловался слабым голосом.

– Не боись! – утешал Герой. – Твердость свою ты уже показал. Всех удивил. Нас развеселил. Косточки тебе назавтра вернут. Будешь крепкий, настоящий. А во сне тебе зачем?

– В каком сне? Почему ты так говоришь?

– Кто ж тебе скажет, если не я? Другие сами не знают, где они. И не хлюзди, пожалуйста! Я с тобой. Вот уйду – тогда плачь.

– Не уходи!

– Я старик, мне отлить надо.

Он легко поднялся на ноги. Бесшумно, шустро, бочком просеменил в тень деревьев и там исчез. Тут же послышались шаги, появились Николаи, гремя посудой и своими женами. Все облизывались. Причмокивая, распеленали меня, полужидкого, и разделили.

Я превратился в икру. Вот что случилось. Лежал в десяти мисках, глядя, как приближаются большие ложки, которые, живого, зачерпывали и отправляли в рот. Я умирал, но не до конца, потому что был одной икринкой и всеми порциями сразу. Заметил, что две тарелки стоят нетронутые – на мою долю и для Героя. Догадался, что весь я не умру, потому что не буду же лопать самого себя. Я ж не самоед! Это означает, что бессмертие возможно.

Только успел я так подумать, как за стол приземлился Дед Герой с криком: ветерану двойная порция! Съешь – умрешь, не съешь – помрешь. Для вечной жизни нужен третий путь.

В руках он держал эмалированный тазик, куда слил меня из обеих тарелок. Я зажмурился,

49

а когда открыл глаза, их было всего два. Вот не думал, что это такая радость. Даже помигал ими по очереди, чтобы убедиться.

Картинка перед глазами была такая. Двор дома, бабы, сидя на корточках, вытирают посуду пучками травы и газетами. Среди женского коллектива вертится Герой, щиплет и гладит задницы. Бабы смеются и повизгивают. Мужиков не видно.

– Эй, – позвал я. – Сколько времени?

– До хрена! – ответил дед, помогая мне встать. – Пойдем сожрем, чего найдем.

Мы зашли в дом, где нашли на столе горячего копчения маленьких ершей, из всякой икры котлеты, с нельмой пироги, стерлядь сырую и вяленую, жареных карасей, ушицу из окуньков, соленого налима и щучьи головы, обсосанные начисто. Под столом валялись проспиртованные Николаи. Герой сказал, что они теперь два дня будут все равно что мертвые.

– У них такая химия. Пробку понюхали, и с копыт. При царе их мучили, не давали водку пить. А советская власть, видишь, освободила…

– Дед, ты сто лет живешь в этой стране. Скажи, при какой власти лучше?

– А тебе не один хрен, какая в твоем сне власть? Советов или приветов? Поклепов или наветов?

– По-человечески можешь объяснить? Или сам не знаешь?

– По-человечески, Головастик, только ты можешь объяснить, что тебе снится. Других не слушай, у них свои сны, для тебя бесполезные. Умный человек с утра прикидывает: чей это сон? Если чужой – надо из него просыпаться.

– Вот что ты заладил одно и то же – сны, во сне?.. Я, может быть, хочу жить в настоящем мире.

– А это где?

– Да в манде!

– В манде бы и я навечно прописался. Но знаешь, какая беда? Там делают только временную регистрацию. – Он хихикнул, наверное, шутка показалась ему смешной.

Старость – не радость, а все-таки обидно, что под конец люди всегда с ума сходят. Читают книжки, интересуются фактами и смыслом жизни, потом раз – и ку-ку: у мозга вышел срок годности. Говорят, кроссворды помогают от маразма. Но этому уже поздно. Я подцепил вилкой котлету, собираясь ее заточить, и поймал внимательный взгляд Героя. Он уставился на вилку у меня в правой руке. Это была моя рука, живая и теплая. Я отвык уже от того, как хорошо со второй рукой, и обрадовался, что она ко мне вернулась.

– Настоящая? – спросил дед.

– Сам, что ли, не видишь?

– Конечно, не вижу, дурень. Это ведь ты на нее смотришь.

– А ты?

– А я старая свинья, – ответил дед и захрюкал.

Неприятно было глядеть, как он кривляется. Аппетит пропал начисто. Я хотел бросить вилку на стол, но не мог сделать это простое движение и, еще хуже того, не мог найти глазами свою руку. Только поворачивал голову направо, всё начинало расплываться. Я протер глаза

50

и увидел поляну перед избой. Сидя на траве, бабы мыли посуду, дед Герой, держа в левой руке эмалированный таз, правой стучал по дну, изображая шамана.

– Эй! – позвал я. – Это сон или нет?

– О, сомневаешься! – обрадовался он. – Уже не такой дурак. Пойдем завтракать.

В избе на полу храпели бессознательные Николаи. Стол был сплошь заставлен почти нетронутой жратвой. Видно, вчера накидались стремительно. Они такие, речные люди, по огненной воде далеко не плавают. Сразу на дно. Поэтому закуска хорошо сохраняется. Вот только щучьи головы обсосаны начисто.

– Потому что вкусные, – пояснил Герой. – Опять же примета: щучью голову не доел – и свою не сбережешь. Погляди сюда. – Он взял со стола самый большой череп. – Тут у нее на темени крест. Эта кость появилась, когда щука на Оби попа заглотила. А эта длинная костяшка – меч воина, который с попом был. Это девка-чалдонка, которую поп хотел крестить, да не успел. А это, – дед выломал из головы какую-то загогулину, – татарский князь, хотевший попа истребить. – Он перемешал кости. – Можно по-другому рассказать. Вот копыто лося. Вот старуха несет хворост в юрту. Длинная кость – это шест, на котором юрта держится. Видишь – голова одна, а историй много. Какая из них правильная?

– Да никакая!

– Молодец, парень! – снова обрадовался Герой. – Соображаешь. Теперь собери голову обратно, как была. А я карасика пожую.

Он подвинул ко мне горку костей. Я догадался посмотреть сначала на свои руки. Обе на месте, но правая теперь остается четкой, не расплывается. Герой чавкал, лопая рыбу, и вид имел такой, точно он просто голодный старичок, который дождался, когда бухарики отгуляют, и пользуется моментом, чтобы набить брюхо. Я опять посмотрел на детали щучьего черепа. В чем загадка, которую дед загадал? Видно, в том, что сложить их можно одним-единственным способом. Истории разные, а голова – одна. Вот часы, скажем, собираются и так, и сяк. Лишние детальки всегда остаются. Это общеизвестно. Но что отсюда выходит? Часовой механизм, по-разному собранный, покажет разное время. И ничего удивительного – время у каждого свое. Незаметная простому глазу разница между личной секундой, например, Головастика и, скажем, супруги его, Кочерыжки, на длинной дистанции жизни становится огромной. Вот и не думай поэтому о секундах свысока. Потому что у всех они разные. Тик-так. А голова – одна. Это значит… Я понял, что сейчас наконец что-то пойму. Затем я понял, что уже давно понимаю. Ептить! Это же моя голова! Единственная и неповторимая, которую старый хрен разобрал своими байками и в кучку передо мной сложил. Сам прикинулся, что он ни при чем, а я теперь сиди над этим конструктором. Одно неверное движение, и будет у меня вторая инвалидность, умственная. С ненавистью поглядел я на хитреца с карасем и гневно крикнул:

– Чтоб ты подавился!

Герой поперхнулся куском, который в этот момент жадно заглатывал.

– Кость! – прохрипел он, разевая рот. – Вынь!

Из пасти у Героя разило табаком и луком. Я заглянул в нее посмотреть, где эта долбаная кость? Но подлый дед вдруг харкнул мне прямо в лицо комком непережеванной рыбы. Я почувствовал укол в глаз, сунул палец под веко, желая достать инородное тело,

51

и пробудился во дворе самоедской избы, возле потухшего костра. Бабы мыли посуду. Герой сидел рядом со мной, рассматривая рыбий скелет.

– Как думаешь, Головастик, – спросил он, – зачем нужен настоящий мир?

– Отстань!

– Пока ты спал, мир в тебя стрелы пускал. Я их вынимал, а что с ними делать, не знал. Потом взял и рыбку заново собрал. – Он помахал скелетом. – Только мертвая она. Это значит, в мире опять война. Мы сейчас тебя разбудим, но ты скажи, что такое война?

– Дед, меня в милицейской школе на экзаменах так не мучили, как ты сегодня.

– Война это кошмар, – сказал Герой. – От которого нельзя проснуться поодиночке. Только всем вместе. Загостились мы тут, пора и честь знать. Сейчас с хозяевами попрощаемся и в путь.

Из дома вышли четыре Николая, трезвые и умытые, в белых одеждах. Они спустились с крыльца и расположились передо мной на корточках. Дед сказал, что я должен им поклониться. Я кивнул головой. Нет, не так. Ты что?! Это хозяева тайги. Они чистые, а ты полукровка. У тебя в жилах намешано с бора по сосенке: русский, остяк, татарин и еще хер знает кто.

– Как же мне им кланяться?

– В землю.

С трудом поднявшись на ноги, я отвесил каждому остяку земной поклон. От этого гимнастического упражнения голова закружилась. Сидевшие на корточках Николаи медленно поехали сверху вниз, как бывает в кино, когда пленка застревает в аппарате, и ты видишь не нормальный фильм, а отдельные кадры. Потом голова закружилась сильнее, и вся картинка слилась в мерцающую полосу. Голос Героя, четкий, как диктор за кадром, сказал:

– Главный слушает тебя.

Я не видел лица, но чувствовал на себе взгляд пространства. Это и был Главный. Его взгляд был вопросом, имевшим тысячу ответов, но только один позволял остаться на земле. Все остальные означали желание умереть, раствориться в потоке. Это было не плохо и не хорошо, но очень соблазнительно. Я узнал, что никакой твердой земли под моими ногами никогда не было, что макушкой я подвешен к небу, всему на свете придающему вертикальную силу. Магнит небесный вытягивает из зерен деревья и людей заставляет вставать по утрам. Не будь этой силы, все живое полегло бы, как трава. Мы не видим ее, пока живем, а когда умираем – видим.

Взгляд Главного показал сладость смерти, скрытую в горечи страха, и позволил выбирать – туда или сюда. Это был царский подарок. Взамен от меня ждали одной услуги: надо было выбросить мусор. Лет сто никто в мире этого не делал. Я увидел мешок. Трудно было понять: большой или не очень? Когда на него смотришь, мешок увеличивается, прямо вырастает до неба. Когда отворачиваешься – кажется, что ничего особенного. Мешок как мешок. Внутри пепел из трубки мира, которую курит Главный. Война – он курит, эпидемии – курит, советская власть – все время курит. Вот и накопилось дерьма. А вынести некому. Почему? Взгляд пространства стал удивленным. Ты требуешь объяснений? Я увидел трубку, которую Главный подносит ко рту. И понял, что сейчас будет: одна затяжка – и меня не будет. Широко раскрытыми от ужаса глазами я закричал: да! Беру на себя мировое зло!

Главный кивнул, и мое решение вошло в мир. Появилось в мире незаметно для других людей, как не замечает никто появления нового дерева в лесу. Или еще одного мешка на свалке.

Лицо передо мной вспыхнуло светом и замерцало, а потом превратилось в знакомую картинку. Николаи сидят на корточках, молчат, ничего не говорят. Только я теперь видел, какие они красивые, словно из воды вынырнули. Дед Герой посмотрел на меня уважительно и сказал:

– Ну, всё. Готов! Открывай глаза.

52

Голова гудела, как матрешка, в которую залезла муха. Открытие глаз взрывало мозг. Мир переворачивался, как чертово колесо. Потолок, окно, ковер на полу, ковер на стене, люстра на потолке. Стоп! – приказал я миру. Надавил на виски руками, желая унять головокружение. Стыдно так напиваться!

Зеркало разделяло эту мысль. Оно не могло узнать человека, которого отражало. Человек был не в фокусе и не в своей тарелке, как будто собрался бежать от волков и обнаружил змею в сапоге. Наконец зеркало навело резкость, и я увидел Адама-Марию с искаженным лицом. Ему хотелось прочь отсюда, в сторону ближайшей цивилизации, где можно купить билет домой, забыть, как страшный сон, Россию и ее сибирские кошмары.

Мне стало жаль этого типа с его неясной национальной ориентацией, а еще больше – первых секунд пробуждения, когда Я было чистым, ничьим. Но делать нечего. Якорь брошен. Предстоит собирать в голове осколки вчерашнего, извиняться перед хозяевами. Для начала неплохо бы разведать обстановку. На слабых ногах я пересек комнату и выглянул за дверь.

Там была кухня. Жена Бороды, готовясь к завтраку, накрывала на большом круглом столе.

– Доброе утро, Адам, – приветствовала она мое появление. – Отдохнули? Садитесь, пейте кофе. Вам скоро ехать.

Я не помнил ее имени, это усугубляло неловкость момента. – Прошу меня извинить…

– Даже не думайте ни о чем! Вы не виноваты. Я на Володьку сердита за то, что вчера бросил вас одного.

По русской привычке не церемониться с личным пространством другого, женщина опустила руки мне на плечи и силой усадила за стол, где, в окружении тарелок с маслом, сметаной, творогом, грибами, огурцами и ветчиной, дымилось блюдо вареной картошки.

– Вы кофе с сахаром?

Я кивнул. Она щедро насыпала растворимого кофе в полулитровую, не меньше, кружку, положила четыре кубика сахара, несколько столовых ложек сгущенного молока, влила кипятку и подала напиток, который напоминал огромную жидкую конфету. Только я к ней присосался, на столе возникла миска оладий, плавающих в малиновом варенье. Патока гостеприимства обволакивала.

– Отец Роман! – сладким голосом позвала хозяйка. – Батюшка, вы идите кушать оладушки!

О. Роман вышел к столу во всеоружии христианского смирения. Даже не поморщился, когда к его руке приложились. Кофе ему был подан в кружке размером с призовой кубок. Гора оладий кренилась перед ним, как Пизанская башня. Он благословил утреннее изобилие и приступил к штурму. Это была нелегкая работа. Как только о. Роман сокрушал верхний ярус, хозяйка суетливо надстраивала башню заново. После того как дорогой гость употребил около килограмма еды, женщина немного успокоилась и решила, что пришло время светской беседы.

– Батюшка, я никак не пойму, все-таки главнее кто, римский Папа или наш Патриарх, а?

– Русь крестили до раскола церквей. То есть в католическую веру, – дипломатично отвечал о. Роман.

– Да вы что?! – восклицала хозяйка и руку прижимала к груди, словно услышала невероятную сплетню.

– Так! – кивал святой отец, улыбаясь. – Переводить Святое Писание на славянские языки благословил Кирилла и Мефодия папа Адриан. Это было за сто лет до крещения Руси, в девятом веке.

– Вот никогда нам не говорят правды! – возмущалась женщина.

В считаные минуты она совершенно расположила к себе о. Романа. Святой отец разговорился. Он хвастал, что в его церкви хранятся мощи тысячи святых, начиная с Иоанна Златоуста. Мощи запечатаны в капсулы и не только являются материальным доказательством сверхбытия, но также излечивают болезни, которые не по плечу современной медицине.

– Ой, а у меня почки! – перебила хозяйка. – С рождения одна в подкову изогнута. Так мучаюсь давлением, что ужас. У вас в церкви что-нибудь от почек есть?

О. Роман вздохнул и закатил глаза, потом спросил:

– Кто ваша святая?

– Галина должна быть.

– Значит, Галина Коринфская. Ну, конечно. У меня есть ее палец. Приезжайте.

– Но так далеко вы живете, и дорого к вам ехать, а льготы пенсионерам обрезали. А вот та святая, что у нас, в Бездорожной, лежит…

– Блаженная сестра Олимпия.

– Олимпия, она от почек помогает?

Кто осудит больную женщину в ее желании сэкономить? Проклиная свой цинизм, я представил Галину с лопатой на сельском кладбище. Кажется, о. Романа тоже посетило это видение. Он поспешил объяснить, как работают мощи. Нужны особые молитвы, сказал он, и церковная печать. Иначе не действует.

– Ну да, – разочарованно кивнула Галина. – Как же без печати!

За окном взревел мотор, проплыло облако черного дыма, из которого возник угрожающий хобот, похожий на ствол артиллерийского орудия.

– Что это? – изумился я.

– Танк, – ответила хозяйка. – Мужа моего танк. Да вы ешьте, успеете еще.

Мы с о. Романом переглянулись, с тревогой думая о том, что можно успеть в компании, где танк упоминается между делом, как газонокосилка. Распахнулась дверь.

– По коням! – скомандовал Головастик от порога.

– Да ведь не поели ничего! – горестно вскричала Галина. – Дайте, вам соберу картошки!

Я дезертировал из-за стола. О. Роман промокнул губы салфеткой и обратился к нашему предводителю:

– Надеюсь, мы будем сегодня на месте?

– Надежды юношей питают.

– Я не прошу юмора. Только информацию. Мы должны успеть до того, как там все переломают.

– Откуда знаете?

– Я знаю. – В короткой фразе святой отец умудрился сделать ударение на обоих словах.

Дальнейшие расспросы выглядели бы хамством и еретическим покушением на церковный авторитет. Головастик ничего и не спросил, развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью. Я последовал за ним.

Во дворе, меся гусеницами землю, маневрировал пятнистый танк с задорно поднятым стволом. Из открытого люка торчала голова Бороды в шлеме. Японская техника на заднем плане выглядела жалко, как будто только что поняла, куда попала и кто в доме хозяин.

– Это наш новый транспорт?

– Не сильно новый. Маленько бэ-у, – отвечал Головастик. – Познакомься, Мария. Бэ-эм-пэ! Машина пониженной комфортности, но высокой проходимости. Ты где хочешь, внутри или на броне?

Вопрос был сродни напутствию «на щите или со щитом». Честно говоря, я слегка приуныл. Зато о. Роман отнесся к бронированному средству передвижения с неожиданным энтузиазмом.

– Танк? – сказал он, выходя на крыльцо. – Отлично!

Он накинул на голову капюшон, словно духовник отряда коммандос, готовый исповедовать и причащать товарищей по оружию перед марш-броском.

За минуту до отправления, когда в БМП уже были погружены вещи и обернутый полотенцем чугунок с картошкой, явились Шерлóк и Люба. Они шли обнявшись, в свободной руке каждый держал бутылку шампанского. Головастик, что удивительно, сохранил безмятежность лица при виде пары.

– Нас возьмете? – крикнула Люба.

– На броню! – приказал Головастик. – Все готовы? Три, два, один. Мотор!

И мотор взревел.

53

Кто не ездил с похмелья на танке по сибирским дорогам, тому рассказывать бесполезно, каково это, а кто ездил, тем не хочу напоминать. Поездка травмирует все органы чувств и задницу. Для меня это было четыре часа ада в утробе чудовища, под грохот двигателя, уцепившись за скобу на стене, чтобы не разбить голову о железный потолок, когда машина подло ныряет вниз, а потом резко кидается вверх.

Мои спутники были на удивление расслабленны. Игнорируя маневры танка, они устроились на железной скамье с удобством, как пассажиры метро. О. Роман перебирал четки. Головастик играл в тетрис. Закрепив телефон в протезе, он быстро жал на кнопки большим пальцем левой руки.

Наконец движение прекратилось, двигатель замолчал, и тут оказалось, что я ничего не слышу. Беззвучно распахнулся люк. Могучая рука Шерлóка извлекла меня наружу в состоянии жалком и скрюченном, как усохшая куколка мотылька.

Мы находились в лесу. За кормой тянулась полоса упавших деревьев. Привалившись к гусенице, превращаясь из куколки в дрожащую слабую бабочку, я вдруг подумал: а ведь исторический день сегодня – в Бездорожную идет дорога. Хотя бы так. Голова понемногу наполнялась звуками и голосами.

– …а Седьмого они взяли в заложники, – рассказывал лысый, с ружьем на плече, неизвестно откуда взявшийся старик.

Я вытянулся на теплой шуршащей подстилке из листьев и хвои, глядя сквозь верхушки деревьев в высокое небо. Хотелось улететь, но крылышки были еще слабы. Голоса возле танка обсуждали «положение», в котором оказалась деревня. Какая-то внезапная банда пришла из-за реки, чтобы «поживиться добром». Своим коллективным разумом банда решила, что деревня заброшена и ничья. Вина за это, конечно, лежит на Головастике, который (непонятное слово) перемудрил с маскировкой. Давайте, не стесняйтесь! Валите все на Головастика, если что не так.

Облако в высоком небе приняло очертания Речи Посполитой времен расцвета – от моря до моря. Речь шла о том, чтобы устроить демонстрацию силы. Люди возле танка сами напоминали какую-то банду анархистов из двадцатого века. Лысый старик предлагал ворваться в деревню и показать кузькину мать, увидев которую плохая банда свалит к такой-то матери.

Облако сжималось. Речь Посполитая теряла окраины, прореха образовалась в том месте, где встретились линии первого раздела Польши между Пруссией, Австрией и Россией. Но что если заречная банда не испугается? Это исключено. Кто угодно обосрется, увидев перед собой танк. Это БМП. Да хоть БТР! Вы разочек бабахнете в воздух, и банда непременно обосрется.

Части Речи медленно расползались в трех направлениях. Когда-то я жил вон там, на левом облаке, граница шла по реке, за границей жили люди, которые говорили на таком же языке, ну, разве что немного чужих слов примешалось к речи живущих за рекой, но все равно это была наша Речь.

Батенька, объяснял Борода, для того, чтобы бабахнуть, как вы изволите выражаться, нужны снаряды, которых у нас нет, и исправно работающее орудие, которым мы не располагаем. Ну кто, подумайте, продал бы нам боевую машину? Мы же не аль-каида! Святые угодники! – кричал лысый. Почему же у вас ничего нет, когда нужно, и все ненастоящее?! Нахер вы притащились на этой таратайке? Слушай, Ленин, не горячись!

Но Ленин горячился. Он требовал штурма и натиска, как в 1920 году, когда Буденный в буденовке доскакал почти до Варшавы. И только там обнаружил, что стрелять уже нечем. Не повторяйте ошибок Буденного! Ветер развеял очертания Речи. Высокое небо золотилось имперской синевой.

Борода выступил с предложением локализовать демонстрацию силы, а именно протаранить дом, где засела банда. Как военный комендант деревни, кричал Ленин, я не позволю рушить дома, пускай лучше грабят! И потом, вы что же? Мозги растрясли в железяке? Я же вам говорю: Седьмого взяли в заложники.

– Жалко парня, – вздохнул Головастик. – В мир не верил, а мир его поймал.

54. Бездорожная. Второй год после Московской олимпиады

Во всем был виноват Поэт, который был всегда прав.

Апрельским днем тысяча девятьсот восемьдесят забытого года, шлепая калошами по веселым лужам, Сема возвращался из школы домой, весь в мечтах о наводнении. Дом стоял на нижнем краю деревни, и его через год на третий заливало по самые окна. И тогда смотреть телевизор плавали в лодке к соседям.

Весна была дружной, в душе разгоралась фантазия о потопе. Сема открыл калитку, радуясь, что двор, от забора до коровника, разлился ого какой огромной лужей. Из воды торчала только одна кочка, на которой стоял высокий и незнакомый человек с чемоданом.

– Здрасьте! – крикнул Сема. – Вы откуда там?

– Я материализовался, – ответил человек. – Тебе нравится мой остров?

– Какой остров?

– Под моими ногами. Разве ты не видишь?

– Не-а.

– До чего огромные ноги! – огорчился незнакомец. – Занимают всю территорию. Если бы мог уменьшить их силой мысли, я бы пригласил тебя на свободное место и назначил своим любимым дикарем.

– Это навоз. Он сейчас размокнет, и вы провалитесь.

– Что же делать?

– Айда на крыльцо!

Они сидели на теплых ступеньках и болтали, щелкая прошлогодний подсолнух. Человек освободился от мокрой обуви, закинул на перила длинные ноги в дырявых носках и представился. Звали его Поэт, а по профессии он был Леонид.

– Как так? – не понял Сема.

– Так получилось. Работаю на это имя, как проклятый. А тебя, мой добрый дикарь, поскольку сегодня воскресенье, я назову Седьмой.

– Сегодня понедельник.

– Не верю!

– Я в школу ходил.

– Это не доказательство.

– Почему? Там был весь класс и учителя.

– Бедный дикарь! Ты веришь в непогрешимость коллектива?

– Не знаю, – пожал плечами Сема. – Я хочу сказать, что не знаю, верю я в это или нет.

– Коллективные галлюцинации, чтобы ты знал, самые противные. Человек иногда сомневается, а коллектив никогда. Для того люди и собираются в коллективы.

– Для чего?

– Для коллективных галлюцинаций.

Обычные люди, сказал он, постоянно ошибаются, думая, что едят котлету или что сегодня понедельник. Работа поэта заключается в исправлении ошибок силой вдохновения. Вроде того, как часовщик смазывает механизм, чтобы часы не сошли с ума.

– Я думал, поэты пишут стихи, – удивился Сема.

– Это необязательно, – ответил Поэт. – Главное – избегать прозы жизни.

Сема подумал немного и сказал, что Поэт, наверное, прав, потому что у него шесть братьев, а он самый младший и, значит, Седьмой.

– Вот видишь! Видишь? – вскричал Поэт. – На черта лысого мне календарь? Пойдем креститься, мой дикарь.

Босые они скакали по луже и пели дуэтом. Поэт, работавший Леонидом, умел подбирать новые слова для старых песен. На вопрос «Каковы твои музыкальные пристрастия?» Седьмой ответил:

– «Подмосковные вечера».

Поэт воскликнул:

– Запевай!

Сема начал, стесняясь:

– Не слышны в саду даже шорохи…

– Не слышны в саду какаду! – во весь голос подхватил его новый друг.

От такого поворота строчки стало веселее и легче в груди. У Седьмого была астма, из-за которой он по весне дышал так, будто втягивал воздух через подушку. Поэт-Леонид сказал на это, что болезнью надо дорожить.

– Она принадлежит тебе, как собака или морская свинка. Ты должен заботиться о ней и никому никогда не отдавать.

– Никто и не возьмет.

– Ошибаешься! Знаешь, сколько раз у меня воровали грипп? Я со счета сбился. Не успеешь завести – уже свистнули. А дизентерия? А ветрянка? Я не говорю о таких роскошных питомцах, как чума или холера. Но с ними трудно. Твоя болезнь, так и знай, это сплошное удовольствие. Проста в обращении, удобна в быту. Врачи дают освобождение от физкультуры и другие хорошие справки.

– Ты прав, – кивнул Седьмой, даже не заметив, как перешел с Поэтом на ты. – Дают. И в санаторий отправляют.

– Еще бы я был не прав. У меня пять хронических питомцев. Они ко мне привязаны, я ими дорожу. Даже на новый велосипед не променяю свою вялотекущую шизофрению. А ты?

Сема не знал, кто такая шизофрения. О том, что велосипеды бывают новыми, он слышал, но даже не мечтал. От братьев ему досталась развалюха без седла, тормозов и левой педали.

– Это исправимо, – заявил Поэт. – Я поговорю.

– С кем?

– С твоим ржавым конем.

Велосипед переночевал у Поэта и на следующий день тормозил, как вкопанный, с визгом. Седло заменила старая кепка, набитая поролоном, из-за чего казалось, что едешь на чьей-то мягкой голове.

– Еле-еле уговорил его простить пинки и обиды, – сказал Поэт. – Это ошибка – думать, что велосипеды дураки и не помнят зла.

Так они и жили-дружили. Поэт объяснял Седьмому, что все ошибаются, Седьмой говорил Поэту, что тот прав.

– Твои ошибки, – говорил Поэт, – симпатичны. Они нравятся мне гораздо больше правильных ответов. Знай, если ты сделал ошибку в примере – это плохой пример. Его задал несчастный учитель, который боится несчастного директора школы, который уже двадцать раз каялся в своих ошибках перед лицом своих несчастных товарищей и каждый раз обещал, что теперь все его ошибки будут соответствовать генеральной линии. А что такое генеральная линия?

Сема не знал.

– И никто не знает, уверяю тебя. Поэтому ни о чем не беспокойся.

Поэт жил отдельно, в летнем домике на дворе, за семь рублей в месяц, которые первого числа торжественно и с поклоном вручал матери Седьмого. Она, каждый раз стесняясь, брала деньги и спрашивала:

– Леонид, хотите чай-кофе?

– Чай-мочай, кофе-моркофе, – бормотал он, уходя к себе.

Подслушав как-то разговор матери с отцом, Седьмой узнал, что Поэта наказали к ним в деревню из самой Москвы за преступление под названием тунеядство. Звучало так, будто он отказался есть Ту, которую ели все остальные. Или это значило что-то другое? Не важно. Сема возгордился при мысли, что у него есть друг, который мог каждый день бывать в мавзолее. Только Поэт ни капли не обрадовался, когда Седьмой об этом упомянул.

– Какая Москва? – проворчал он. – Сказано было: Москва, спаленная пожаром. Она погибла. Каюк!

– Как же?! – изумился Седьмой. – Как же парад на Красной площади? Говорит и показывает Москва, а?

– Говорит и показывает телевизор! Это обман и видеозапись.

Чувствуя, что друг крепко грустит, Сема предложил сгонять на рыбалку. Но Поэт ответил, что пять его хронических питомцев вряд ли обрадуются, если он добавит в их компанию еще и описторхоз. Они почти наверняка рассердятся и сделают ему бо-бо. Поэтому он лучше будет лежать в койке и не думать о Москве, как вчера он не думал о Париже, а позавчера… он уже точно не помнит, о каком городе не думал, кажется, это был Марсоград. Какая разница? Совершенно ни к чему забивать голову этими названиями. География запрещена, так и знай! Ничего нет, кроме этого куска дерьма на поверхности мирового океана, в котором утонула цивилизация.

– Но почему?! – закричал Седьмой.

– Третья мировая, – ответил Поэт. – Не хотел тебя расстраивать, но раз уж ты сам спросил…

Сема заплакал. Друг называется! Не мог сказать правду? Чего боялся-то? Особенно жалко было Москвы, в которой хотелось побывать. Но зато, когда успокоился, в голове прояснились кое-какие непонятки поведения взрослых. Почему они так странно усмехаются, когда по телевизору идет программа «Время». Почему географ злобно пинает глобус в пустом кабинете. И почему все кругом врут, о чем ни спросишь.

Мог бы, конечно, и сам догадаться, не маленький. Знал ведь, как и вся деревня, что Ленин облысел после термоядерного взрыва. А Трактор когда-то пахал в поле, над которым бабахнула бомба, и от страшного жара запекся в один кусок со своим трактором. Потому и ноги колесом, а вместо сердца – мотор. Врачи сказали, пусть лучше он будет человек-машина, не то помрет, если вырезать из него железные части.

– Ты прав! – шмыгнул носом Седьмой. – Чё теперь делать?

– Не знаю, – зевнул Поэт и отвернулся к стене.

Сема, понимая его характер, не сомневался, что завтра-послезавтра он опять будет веселый. Позовет ловить кита в реке или есть кашу на крышу. Грусть пройдет, как всегда бывало в первых числах месяца, когда Поэт отдавал квартирные и сидел без курева, а через неделю являлся почтальон, который стирал случайные черты, и тогда Поэт, сжимая в руке деньги, вопил:

– В магазин! На штурм «Шипки»!

Тут надо было следить, чтобы он не истратил все и сразу. К счастью, в магазине редко бывало что покупать. Но иногда случался завоз. Однажды завезли портвейн и кальмаров. Выстроилась очередь, как в мавзолей. Продавщица кричала:

– Вино отдельно не продаю! Дары моря в нагрузку!

Мужики ругались, но платили и тут же бросали замороженных гадов на пол. К вечеру у прилавка раскиселилась вонючая куча, над которой Поэт застонал:

– Головоногие, страсть моя! Дайте мешок!

Собирался расплатиться, и баба Матрена, пиявица ненасытная, запросто взяла бы деньги вторым кругом, но Седьмой пригрозил, что об ее жульничестве узнает весь народ. Матрена ему так и не простила упущенной выгоды до своего последнего дня, когда она грохнулась с дерева, ловя мобильником сотовый сигнал. Зато Поэт тогда взял свою любовь даром.

Как он радовался! В огороде танцевал с мешком кальмаров. Обещал, что устроит пир на весь мир. Выпросил у хозяев десятилитровую выварку, где обычно готовили поросям, начисто отмыл и сготовил на костре суп, в котором гады плавали, как живые. Соседи приходили глазеть на этот аквариум. Но сёрбать кулеш никто не решился, кроме Седьмого.

– Ну и чё? – интересовались люди.

– Да сапоги вареные, – честно отвечал он.

Поэт, как проклятый, три дня хлебал свою кулинарию, но не победил и трети. Когда из выварки завоняло тухлятиной, угощение отдали свиньям. Им понравилось. Они дружно пожирали кальмаров. Седьмого потряс вид трех поросят со щупальцами, торчащими из-под розовых пятачков.

Поэт стоял в дверях хлева, чуть дыша от перееда, и что-то быстро записывал в блокнот. Вдохновение, догадался Седьмой. И придвинулся ближе, желая увидеть, как рождаются стихи. Но Поэт спрятал блокнот в карман и сказал:

– Это было прекрасно!

А вечером кишки у него завернулись (ска зали потом родители), и стало ему так худо, что с неба прилетела санавиация. Поэта взяли на носилки. Он только успел махнуть Седьмому рукой и вознесся ввысь на белом вертолете.

55. Мировая жопа. 2014 год

Пройдет много лет и, лежа на полу со связанными руками, Седьмой необыкновенно отчетливо вспомнит тот день вознесения Поэта.

– Кальмары, – пробормотал Седьмой, когда в рот ему сунули кирзовый сапог.

Он не понимал, откуда взялись эти люди. Утром курил у калитки и никого не трогал. Их было человек пять-шесть. Подошли со стороны реки гурьбой, молча ударили чем-то по голове. Очнулся на полу своей избы. Как только увидели, что он открыл глаза, они подошли и начали пинать. Занимались этим целый день. В перерывах смотрели телевизор.

– Кальмары, – прошептал Седьмой.

– Ты чё, сука, мертвяк, пиздишь? – крикнул носитель сапог, занес ногу и пнул в грудь Седьмого.

– Чё он там, сука, блядь? – спросил его товарищ с дивана.

– Пиздит что-то.

– Ебани ему.

Седьмой увидел, как сапоги сделали шаг назад, и в голове раздался хруст, от которого он вырубился. Когда выплыл снова из красночерного тумана, в комнате было шумно. Голоса лаяли друг на друга, и еще встревал телевизор. Седьмой нашел в себе силы не открывать глаза и не стонать.

– Кто, сука, блядь, пиздел, что мертвяки съебались?! – с ненавистью надрывался один голос.

– Наебали, суки! – шипел со страхом другой.

Страх и ненависть раскачивались на чашах весов, в которые превратился дом. Перевешивало то одно, то другое. Ненависть требовала всех отпиздить и сжечь деревню. Страх уговаривал съебываться, пока не пришли мертвяки. Откуда здесь мертвяки, удивлялся сквозь боль Седьмой. Не ссы, кричала ненависть, пацаны на подходе. Не ссыте, пацаны. Ага, не ссыте! Вон мертвяк лежит, ты его пиздишь, а он все равно живой. Давайте приколотим его к полу гвоздями, чтобы не встал. Давайте прибьем, как фашисты того пацана в телике. Давай! Где гвозди? Хуй знает, где гвозди! Гвозди бы делать из этих людей, грудью вставших на защиту Новороссии от фашистских карателей. Слышишь, блядь, настоящие пацаны не боятся фашистов. Тебя, мудака, защищают. Чё меня защищать, я сам туда, к пацанам, уеду. Тут мертвяки и жрать нечего. А там возьму автомат и расхуячу пидорасов. Слышишь, чё говорит, геи, блядь, и лесбиянки поддерживают фашистскую хунту. Ненавижу пидорасов! Мертвяки всех в жопу ебут. А жрать нечего. Ничё, подождем малёхо. Пацаны скоро плот пригонят. Чё так сидеть? Пошли искать латунь. Пошли на кладбище. На кладбище? Иди ты на хуй. А чё? Вдруг там памятники из латуни. Фашисты, суки, памятник Ленину завалили. Нам бы его сюда, а? Сколько там латуни! Чё, думаешь, укропы, сука, хунта, просто так валят? Сдают, нах, в американский цветмет. Невъебенно поднимаются. Поехали туда, чё. А там свои крутые пацаны. Ну и чё? Мы пудинские, чё, тупым хуем деланы?

Было ясно: чья бы сторона ни взяла верх – страха или ненависти, – в любом случае наступит жопа. Наступит очень скоро. А деревню сожгут. Или она сама загорится. Не может не загореться, когда в доме такие пацаны. Даже если поленятся зажигать нарочно, огонь появится из окурка или из телевизора, который, Седьмой это чувствовал, раскалился, как банная каменка, и вот-вот рванет.

Пожар виделся ему отчетливо, словно он читал книжку про пожар, в которой автор рисовал стену огня и треск падающих стропил так вдохновенно, что страницы обжигали руки. Все было как-то странно связано: руки за спиной, огонь внутри, страх и ненависть в словах. Раньше его часто смущал умственный затык: как получается, что мира нет, а мировое зло есть, да еще так много? Теперь, оказавшись в самой жопе, он ясно увидел, что затык этот – всего лишь его собственная глупость, которая долгое время успешно притворялась умом.

– Пацаны! Зырьте! Телка пришла – пойдем натянем, – донеслись голоса. – Где? Какая? Эта, что ли?! Чё-то старая. А чё ей надо? Чё она там стоит, во дворе?

Седьмой услышал знакомый хриплый голос Кочерыжки, которая с еще большим вызовом, чем обычно, прокричала:

– Эй, урла, вы где там прячетесь? Отдавайте нашего!

Заскрипела входная дверь, потом доски крыльца. Седьмой, приоткрыв глаза, увидел ноги пацанов, которые сгрудились в сенях.

– Ты иди сюда! – кричали они. – Отсосешь всем по кругу – и забирай своего.

– У вас там хоть есть, что сосать? – отвечала Кочерыжка.

– Хочешь, покажу?

– Ну, покажи, если найдешь.

На крыльце начался гомон и возня подначивающих друг друга пришельцев:

– Покажь ей болт! Пусть прихуеет. Пацаны, а я до нее доссу. Телка, стой там, щас будет золотой дождь.

Послышался шум струи, потом голос Кочерыжки:

– Молодцы, мальчики. Хорошо стоите. Я пришла сказать, что у нас есть папа.

После этих слов хлопнул выстрел, потом все закричали, и дом задрожал, как будто на него обрушился вихрь.

56. У нас есть папа

Мы шли по дороге, я его просила: не бей насмерть. Он смеялся: передушу щенков. Я говорила: не смей! Хочешь, чтобы у нас с этим Пудино на всю жизнь была вендетта? Он смеялся, как всегда, когда разговор о смерти, папочка мой, гребаный солдат удачи.

Иногда письма, которые сочиняешь в голове, оказываются у твоего адресата без всякой почты. Дура я была, что ему писала! Потому что он взял и нарисовался. Твоя весточка, говорит, позвала в дорогу. Сидел, говорит, в аравийской пустыне, под огнем противника и скучал по доченьке, родной кровиночке.

А я так думаю, у него в пустыне руки зачесались кому-нибудь на родине пустить кровь. Тут и случай подходящий. Откуда узнал, даже не спрашивайте. Телепат-убийца.

Было утро. Ко мне зашла соседка, дочь Мафусаила, косоглазая в свою маму. Мы болтали про то, как жить дальше, и где Вовка шляется, и что картошку пора кучить. Потом она заныла, что живот подвело, и ушла в сортир.

Я стою, о чем-то думаю. Вдруг замечаю краем глаза движение у ворот, как будто пронеслось облачко пыли, а в следующий момент передо мной уже человек, лицо знакомое. Не то что загорелый, а прямо какой-то вяленый. Взгляд пронзительно-синий, волосы короткие, выцветшие. Худой, из одних жил и шарниров. За левым плечом ружье, на правом тушка небольшого кабанчика.

– Здравствуй, родная! – говорит охотник. – Где прикажешь разделать свинью?

Я так ошалела от этого явления природы, что сразу ему нахамила.

– Скотобойня, – говорю, – в другой деревне.

Он бросил тушку, скинул окровавленную куртку и ружье, давай меня мацать с присюсюкиваньем: кто это у нас такой красивый? Да как выросла! Сам цепкий, как спрут.

Я отвечаю:

– Не знаю, про кого ты сейчас говоришь. За эти годы много народа и выросло, и перемерло.

Он поднимает ружье, говорит: знаешь, как я тебя люблю! Не успела даже пикнуть, он высаживает очередь прямо в дверь сортира, на высоте, примерно, головы писающего мальчика, и рисует пулями сердце. Сердце, блядь! Как на валентинке!

Я застыла в гробовом молчании – соседку пришил! Немая сцена. Папаша с дымящимся стволом. Я в шоке. Сортир в дырках. Куда бежать? Это же какой ужас и позор перед всеми!

Минута молчания прошла, и вдруг раздается голос из будочки: не стреляйте! Смотрим, дверца тихо открылась. Мафусаиловна, от страха косее обычного, оба глаза на одну сторону, выползает со спущенными штанами. Срамота!

От радости, что она живая, я схватила топор и кинулась на своего родителя. Только он рукой махнул, и топор отлетел в сторону. Как ни в чем не бывало, отец снова полез обниматься, а Мафусаиловна со свистом дунула из нашего дурдома.

– Ну и что? – говорю. – Как будем отчитываться перед соседями за этот номер?

Он, не моргнув глазом, отвечает:

– Зови всех на шашлыки. – А сам смеется, пластая кабанчика толстыми ломтями.

Наши, что удивительно, к нему сразу прониклись, даже Мафусаил. Отец встал перед ним навытяжку, словно построился в шеренгу из одного человека – военные умеют пыль пускать, – и рапортует:

– Я старый ниндзя. Я не знаю, как просят прощения. Хотите наказать – вот ружье. Стреляйте и заставьте меня попрыгать.

Но Мафусаил отказался играть в эту игру. Он вообще не любил оружия, говорил, что не помощник смерти. Поэтому шашлыки закончились мирно. Когда свечерело, папа стал всех развлекать, жонглируя углями из мангала. Старый клоун! Но в темноте это было красиво.

57

Назавтра река принесла подарок – группу товарищей из Пудино, которые явились узнать, что у нас плохо лежит? Деревня, конечно, подопустела с тех пор, как ее закрыли. Народ бродит туда-сюда в поисках куска хлеба. Всего несколько семей остались на месте из двухсот почти человек. Много домов заколочено. Со стороны, наверное, кажется, что никого.

В то утро прибегает Ленин. Кричит: вероломное нападение, о котором я столько раз предупреждал, все-таки случилось на нашу голову! Никто не ГТО, нам крышка, ухожу в лес, спасайся, кто может!

Нельзя описать словами папину радость. Расцвел, как гладиолус. С головы до ног обвешался орудиями убийства, как кремлевская елка. Ножи, гранаты, отравленные стрелы – просто красавец.

Я его прошу: не надо Куликовской битвы. Он смеется и руки потирает. Говорит: ты нужна мне, дочь. Будешь изображать переговорный процесс, чтобы отвлечь внимание. Когда увидишь, что эти дилетанты расслабились, произнесешь кодовое слово «папа», и я спрыгну с крыши им на голову.

Я интересуюсь: можно вместо «папа» сказать кодовую фразу «засранец, который исковеркал жизнь матери»?

Он отвечает: длинновато звучит, произносить долго.

Я говорю: тогда просто «засранец», хорошо?

Он хмурится: ну, что ты, как маленькая – «исковеркал»! Мама сама не хотела ездить со мной в жаркие страны. Риск, конечно, был. Но минимальный. Многие наши жили с семьями…

Я перебиваю: ты у нас, значит, еще и обиженный получаешься, вниманием обойденный, да? Никто за тобой, бедненьким, не ухаживал, комаров в джунглях от тебя не отгонял?

Он начинает оправдываться: пойми, мама была как скала – не поеду, и точка! Что прикажешь делать? Сидеть возле юбки?

Я уже в полном бешенстве: конечно, проще грохнуть сто человек, чем уговорить по-хорошему одну бабу. Настоящий мужчина, что сказать!

Он тоже понемногу стал заводиться: какие сто человек? Что ты из меня делаешь какого-то маньяка?

Я ему: ты и есть маньяк. Был бы человеком, приехал к ней хотя бы в последние дни.

Папа багровеет: я не мог.

Я наседаю: почему? Билетов не было?

Он тоже повышает голос: ни билетов, ни самолетов. Война была! Артобстрел и ковровая бомбардировка.

Я уперла руки в бока: ты мне эти военные песни не пой. Нашел отмазку! Сам живой и здоровый, я смотрю, вышел из-под обстрела. А она умерла. На моих глазах. Больше никого рядом не было. (Про Марфушу не стала ему рассказывать.) Ненавижу лживых мужиков и тебя на первом месте!

Смотрю, папа куда-то в сторону смотрит. А это Кончаловский зашел к нам в калитку в женском платье. С тех пор как деревня обезлюдела, Конч вздохнул свободно и перестал маскироваться, изображая мужчину.

Раньше я очень смеялась, когда Вовка ревновал меня к нашему летчику. Не могла объяснить, что он, наверное, правильно делает, что ревнует, только не в ту сторону. Он думал, что у нас простое блядство. А мы за шторками, наедине устраивали жуткое извращение.

К моему приходу Конч всегда наряжался. У него в гардеробе было три платья: сарафан в горошек, строгое серое до колен и еще персиковое с золотым пояском, на которое я пускала слюни.

Мы пили чай с вареньем и сплетнями о том, кто с кем за прошедшее время согрешил. Причем он всегда больше моего знал про местную санта-барбару. Ему сверху было видно, как народ втихаря таскает друг другу свои причиндалы – попользоваться.

После чая красила ему глаза. Он так никогда сам и не научился делать ровные стрелки. Почему-то нервничал, сидя перед зеркалом. Меня просил. А дальше начиналось вот что: мы устраивались на диване, и Конч пересказывал кино. В армии он три года крутил матросам картины. Некоторые, особенно любимые, запомнил наизусть.

Всегда рассказывал от лица героини – Анны Карениной, Мэрилин Монро или там Людмилы Гурченко – много такого, чего даже не было в фильме, но он об этом знал, как будто жил с той стороны экрана. Он превращался на моих глазах в девушку из джаза или женщину из Москвы, которая слезам не верит.

Для разных картин надевал разные платья. Сарафан – значит, советское кино, если персиковое, то – комедии и сказки, серое – для историй с грустным концом.

На самом деле, говорил он, историй всего две: женская и мужская – Золушка и Дон Кихот. Все остальное – переделки или чернуха. Я спрашивала: а что эротика? Он говорил: эротика – это сказка. Кого ты хочешь? Эммануэль? Клеопатру? Любовь Орлову?

Иногда во время таких сеансов по заявкам на диване происходило что-то вроде секса. Только мы ни разу друг друга не лапали. Все делали глазами, как будто между нами и правда был экран.

Сейчас приятно об этом вспоминать, но трудно рассказывать, а признаваться законному супругу невозможно ни в коем случае. Конспирация! Он бы все равно не поверил, что мы подружки. Если бы поверил, то – еще бы хуже – разболтал, трепло огородное, и тогда Кончу не жить. В деревне, как на зоне, от мужика требуется тупая сила и пьяная удаль. Странных ждет естественный отбор через насильственную смерть – сожгут или утопят, забив перед этим в задницу свеклу. Уроды! В смысле нормальные люди – как они себя называют. Об этом мы с Кончем тоже часто говорили, пока Вовка, балбес, ходил по улице, скрипя зубами от ревности. Вот почему надо обязательно жить во лжи и страхе? Кто мне объяснит?

Но в последние деньки мирной жизни душа моя успела порадоваться за подружку. Конч открыто начал фигурять по деревне, гордый и красивый. Ветер раздувал подол его платья в горошек, когда он поднимался на холм, где было взлетное поле. Там раскочегаривал свой аэроплан, надевал шлем и уносился в небо – не мужчина, не женщина, а просто какая-то мечта.

– Здравствуйте, я ваша тетя! – говорит мой грубый папа. – У нас сегодня гей-парад?

– Берите выше! – отвечает моя подружка. – Воздушный парад.

Я кричу: ты вовремя, потому что я теперь, оказывается, боец спецназа, мы собрались освобождать заложника, и не известно, что из этого выйдет!

– Выйдет-выйдет! – смеется папочка. – Колбаса из них выйдет!

Кончаловский спрашивает:

– Зачем рисковать жизнью ради человека, который не верит в ваше существование?

Но папа на философию не ведется. Смотрит на часы, раздувая ноздри от бушующего внутри адреналина:

– Пора! – говорит. – Время!

– Поймите, деклассированные элементы из Пудино скоро будут здесь в большом количестве, – объясняет ему Кончаловский. – Широкими массами завладела идея грабежа. Всех не передушите. Надо сваливать на безопасное расстояние. Сразу двух пассажиров взять на борт не могу. Но сделаю два рейса. Горючего должно хватить.

Папа в ответ рычит, как дикий:

– Я сказал: время начала операции через двадцать пять минут!

Свалился на мою голову долбаный командир. Он, посмотрите на него, конечно, верит в окружающий мир, но ведь никого при этом не слушает. Конч, умница, срисовал ослиный характер папаши. Понял, что спорить бесполезно. Говорит:

– Ладно, кэп! Поддержу вашу операцию с воздуха. – И пошел, насвистывая песенку про тореадора.

Всю дорогу, пока мы пробирались к дому несчастного Седьмого, эта мелодия звучала у меня в голове, как путеводная нить. Я решила: хватит трусить! Сейчас разберемся с козлами, и начнется новая жизнь. Буду говорить только правду, и плевать, кто что подумает. Если кому-то не понравится – уеду из этой дыры.

Отец часть дороги был рядом, сливаясь в своем хитром камуфляже с заборами и листвой, потом исчез. Это у него получалось ловко до изумления: пользы никакой, а тоже наука.

Когда я подошла к дому, отец лежал на крыше, притворяясь шифером. Коротко махнул рукой, чтоб я знала: он готов и ждет команды к бою.

На холме зажужжал самолетный мотор, пробежала по земле крылатая тень. Я задрала голову, щурясь от света. Между ресниц вспыхивали цветные звездочки. Желтый крестик самолета полз вверх, казалось, что прямо на солнце. Это он делает горку, затем будет пикировать. Я хорошо знаю фигуры высшего пилотажа. Не напрасно Вовка ревнует. А что делать? Как выруливать из этого штопора?

С крыши донесся свист – мой ниндзя в нетерпении. Я нужна ему, но исключительно как приманка для козлов. Такая отцовская любовь в извращенной форме. Но всяко лучше, чем «нормальные люди», которые мучают других под телевизор и водку. Я подмигнула самолету. Тореадор, смелее в бой!

Отвлечь внимание пудинцев оказалось легко. Надо было только отвечать на их гнусные шуточки, и через пару минут они устроили на крыльце мужской стриптиз. Этот многочлен мой папаша должен был уделать, не напрягаясь, если он и правда такой крутой, как изображает.

Когда начала говорить условную фразу, заметила на крыльце человека с ружьем, который хуй не показывал, а внимательно целился в небо.

Я закричала: папа!

Потом не знаю что случилось. Кажется, небо упало на землю.

58. Кругом, возможно, бог

Какими же надо быть слоновьими бивнями, чтобы, явившись грабить чужую деревню, взять в плен одного бедолагу, который гол, как сокол, целый день просидеть в его избе перед телевизором, вечером выйти на крыльцо, снять штаны и стрельнуть в воздух ровно в тот момент, когда наверху пролетает единственный на всю округу самолет! Даже не самолет, а так – этажерка. Но им и этого хватило, долбоебам! Нехорошо говорить плохо о покойниках, а как по-другому?

Никто уже не скажет, что заливал Кончаловский в свой «боинг». Какую адскую смесь. Однако взрывом на месте падения размолотило все живое.

Итог: один наш, ихних – шестеро. Седьмого (нашего Седьмого) вытащил из огня мой бронебойный тесть, которому все нипочем. Кочерыжка, к счастью, не обгорела и не поломалась физически, но стала вроде заводной куклы без языка. Ходит и молчит.

На другой день приехали из Пудино забирать тела. Родственники и участковый. Мы ликвидировали, на всякий пожарный, следы авиакатастрофы, чтобы не кормить следствие пищей для размышлений. Оказался напрасный труд. Подробности всем были по барабану. Родственники спешили домой – на поминки. Грузили своих обгорелых в трюм катера без опознания, без ничего. Участковый даже не сошел на берег.

Шерло́ к говорит ему:

– Ты хотя бы место происшествия осмотри!

Участковому некогда, он протокол сочиняет, отмахивается:

– Что там смотреть?

Действительно, подумаешь – меньше десяти человек отдало богу душу. Нам не привыкать. У нас, говорят, самая высокая на планете смертность от глупости.

Катер уплыл. Я смотрю вслед и удивляюсь: чего мы трусили этой империи зла? Трепетали, как маленькие, перед грозной силой. Скажи, Ленин, чем теперь будешь пугать?

Ленин не отвечает. Ходит опустив глаза. Кочерыжка тоже молчит, как статуя. За целые сутки не произнесла ни слова.

Пребывая в тревоге по поводу ее самочувствия, отвлекался похоронной суетой.

Кладбище было самым оживленным местом. Там кипела работа. Шерло́ к и Борода рыли могилу для нашего героического летчика. Поп Роман с Марией откапывали своих монашек, захороненных когда-то в одной яме. Я подошел и увидел две истлевших рогожи. Никто не постарался сколотить девушкам гробы. После войны сил ни у кого не было. Варили траву – как это теперь называется, фиточай для похудания – и еле ноги таскали. Самое удивительное, что кто-то всегда переживает худые времена. Но ничего потом не рассказывает следующим поколениям.

– Сколько им было? – спросил у Романа, который бережно из рогожи в пластик перекладывал кости.

– Лаврентии – тридцать четыре, Олимпии – тридцать девять, – сухо так ответил, не глядя. Видом своим давал понять, что очень занят и уже забыл о моем существовании.

Я к нему не в претензии. Мавр сделал дело – может гулять смело, на все четыре стороны. Мария, который фотографировал скелеты, помотал головой: мол, сейчас не приставай.

Понимаю. Самому тяжело чесать языком. Единственная, с кем хотелось поговорить, неподвижно сидела с края кладбища на поваленной березе. Я осторожно примостился рядом, и мы долго вместе молчали, глядя, как бежит река. Наконец я устал сидеть в тишине и задумчиво сказал:

– Кы.

Помолчали еще. Я опять сказал:

– Кы. Кыкыка. Почему так? Может, правильно будет – Кукушка?

Почувствовал, что Кочерыжка вроде бы слушает, и продолжал:

– Я говорю, на самом деле, может, речка называется Кукушка? Тогда понятно, что к чему. И почему все как неродные. Кукушкины дети.

Она вдруг говорит:

– Это ты во всем виноват. Ты людям врал, что проживем своим умом, своими силами. А что получилось?

Клюнула! Теперь надо осторожно, чтобы опять не ушла в глубину печали.

– Я, конечно, дохера в чем виноват. Нельзя было надолго оставлять народ в одиночестве. Но не могу я отвечать за такое количество несчастных случаев? Что я – бог, что ли?

– Тогда найди мне бога. Того, кто ответит. – Она посмотрела в сторону ямы, откуда вылетала земля. – Зачем я тебя встретила? Для чего ты меня притащил в это проклятое место? Я не жалуюсь. У меня была любовь. Спасибо. А теперь что? В реку? Или туда? – Кивнула на могилу. – Я, конечно, сама решу. Но хочу немножко ясности, перед тем, как сыграть в ящик.

Мне как-то не улыбалось, лишившись соперника, следом потерять жену. Начал предлагать варианты:

– Давай, ты поговоришь с попом? Вон он, представитель Бога на земле. Иди к нему. Облегчишь душу, тайна исповеди и все такое.

Кочерыжка усмехнулась:

– Ты что – дурак? Он живыми не интересуется, сразу видно. Приехал в такую даль за косточками своими драгоценными. Увезет их к себе, положит в витрину, сделает красиво. Не понимаешь, что ли? У человека бизнес. А мне в его магазине ничего не нужно. Я хочу живого Бога лицом к лицу. Понимаешь?

Я слушал, кивал и тихо радовался, что она заговорила. Слова – это жизнь. Молчание – скучная дорога к смерти. Закидоны насчет свидания с Богом, оно, конечно, от большого расстройства нервов, но почему бы и не устроить ей такое удовольствие?

– Задача, – говорю, – понятна. Цель ясна. Найдем. Тут возле кладбища живет один бог, но у него характер не очень. Он так настрадался за прошедшие века, что стал капризный, как черт. Шерло́ к, вон тот амбал, добрый, но сильно простой. Он вообще не по этой части – давать ответы на вечные вопросы. Даже, наверное, не поймет, чего ты от него хочешь.

– Ты ж говорил, что он мент.

– Ну и что? В ментовке, думаешь, Бога не может быть? Он веет, где хочет.

– Хватит гнать, сказочник, – говорит Кочерыжка. – Тебе уже за сраку лет. Ты в каком мире живешь?

– Вот в этом.

– И кругом тебя боги?

– Со всех сторон. Смотри, рядом с Шерло́ ком стоит Любка, дылда, она богиня из Смолокуровки. Отвечает за изобилие и плодородие.

– У тебя с ней было?

Ревность у баб – шестое чувство. Но я по своему горькому опыту знаю, что супруге не объяснишь необъяснимое. Только заикнешься про божественную любовь, сразу пропишет люлей. Поэтому я ответил:

– Ты что! Нет, конечно. Смотри дальше. Борода – бог техники. Он в два счета оживляет любую железяку. Пацаны его – знахари, мертвого из-под земли подымут. Про деда Героя молчу. Сама знаешь – любовник реки. Седьмой – бог фантазии, которому наш мир только мерещится. Скелеты эти в мешках, сестры-монашки, они тоже не мертвые. Роман с ними во сне разговаривал, они ему подсказывали, куда надо ехать. Спроси у него, если мне не веришь.

– Ох, трепло! Богов, значит, много. А люди где?

– Они тоже есть. Ты да я. Мы с тобой. Что, скажешь, не люди?

– Как-то я насчет тебя уже сомневаюсь. Ты, по-моему, главный бог вранья.

– Ничего от тебя не скроешь! Взяла и разоблачила. Ну, раз пошла такая пьянка – на себя посмотри.

– Что смотреть? Я простая несчастная девушка.

– Ага! У которой папаша – бог войны.

– Он тоже?

– А как же!

– А я?

– И ты.

– Что ты все меня морочишь, а?

– Ты сама себя морочишь. Сама говоришь – я простая, я несчастная.

– Почему же я тогда не спасла Кончаловского от гибели?

– Это мне не ведомо. Тебе лучше знать, какая была причина.

– А если захочу его оживить.

– Да я не против. Ты можешь.

– Как?

– Как все бабы. Роди. Заделаем такого чудика, который будет нас до старости веселить.

– Новую игрушку захотел? – спрашивает.

Я молча смотрел ей в глаза, пока она первая не опустила взгляд и тихо, как будто самой себе, пообещала: я подумаю.

А что тут думать? Ясно же, что у нее в голове прямо сейчас произошло непорочное зачатие божественного летчика.

59. Как всегда – пьяный танкист

Работа была закончена. Я сделал отчет: триста восемьдесят фотографий. Снял видео: о. Роман на коленях у деревянного креста, о. Роман с черепом в руках, о. Роман передает из Сибири радостную весть о том, что обретены мощи сестер Общины святого Иосифа. Мы победили! Достигли цели. Установили на месте могилы памятный знак. Упаковали останки в герметичный контейнер. Эксгумация прошла отлично. Святой отец так и сказал: отличная эксгумация. Он обещал регулярно упоминать меня в своих молитвах.

– Но ведь я атеист.

– Все атеисты, пока рак не свистнет, – ответил он с доброй улыбкой.

Мне кажется, я когда-то уже продал эту шутку, но не могу вспомнить, когда и кому. Значит, можно будет продать ее вторично, если удастся попасть домой. Несмотря на физическую усталость, мы были бодры и готовы стартовать в обратный путь. Борода сказал, что подбросит нас на танке до Смолокуровки, где мы вольемся в цистерну вечернего автобуса и к утру, если повезет, прибудем в районный центр. Эта транспортная схема казалась теперь вполне приемлемой. После того как мы побывали на краю земли.

Но сначала – похороны и поминки, сказал Борода.

Я был в курсе обманчивой пустоты вымершей деревни, но все равно удивился количеству людей на кладбище. Там собралось человек тридцать, не меньше. Возле закрытого гроба стоял дряхлый старик в коричневом пиджаке со множеством наград. Дед покойного, как мне объяснили. Когда он вытирал рукавом глаза, медали на его груди звякали тихой печальной музыкой.

Женщины плакали хором, с большим чувством ритма исполняя траурную церемонию. Они выкрикивали прощальные слова, которых нельзя было разобрать, потому что голоса стремительно повышались до визга, а потом затихали, переходя в слезы и бормотание.

Отец Роман прочел поминальную молитву, а также проповедь о смерти и воскресении. Он сказал, что каждая смерть увеличивает долг памяти, которая есть наша надежда на вечную жизнь.

Речь звучала оптимистично. Чувствовалось, что проповедник в ударе. Старик-орденоносец, всхлипывая, кивал головой и повторял:

– Скорей бы, скорей бы, скорей бы.

На поминки всех пригласили в школу, приземистый барак с длинным темным коридором и выцветшими детскими рисунками на стенах. Половицы в коридоре трещали под ногами, как выстрелы, при каждом шаге. За дверью залы с табличкой «Кабинет труда» я увидел импровизированный стол, накрытый разноцветными клеенками. На столе колбаса, блины, граненые стаканы, трехлитровые банки с самогоном и черно-белый портрет мужчины в летном шлеме. Густотой бровей покойный напоминал художницу Фриду Кало, переодетую в Сент-Экзюпери.

Две немолодые женщины с косящими глазами принесли огромную кастрюлю желтого супа. Начали разливать порции, передавая тарелки вдоль стола.

Прямо напротив меня сидел Головастик в обнимку с молчаливой женой, которая ничего не ела и не пила. Я тоже воздерживался от жидкости с резким сивушным запахом, из вежливости поднося ко рту стакан, когда очередной оратор предлагал поднять чаши за «светлую память» и «царство небесное». Пили так много, словно мы поминали весь человеческий род. На втором десятке заупокойных речей люди оживились, начали шутить и смеяться. Дед погибшего летчика освободился от тяжелого пиджака, а руку положил на плечо косой соседки. В этот момент Головастик поманил меня пальцем. Я наклонился к нему через стол. Он сказал, глядя мне прямо в глаза:

– Я вот что, Мария. Ты, когда вернешься, будешь книжку писать, так?

– Сейчас об этом сложно думать.

– Будешь, я знаю. Вы все, кто к нам добираетесь, потом книжки пишете. Только сделай, я прошу, чтобы не было шибко грустно. Ну, знаешь, люди думают, деревня – это ужас, ужас. А ты возьми и выкрути как-нибудь повеселее, типа «а жизнь продолжается». Не надо всяких наших баек из склепа. Кто тебе поверит? Скажут – бред наркомана.

– Обязательно скажут. И не поверят. Но читать будут с удовольствием.

– Да? Ну ладно. Тебе виднее. Умный ты мужик, Мария! Хочу за тебя выпить.

Он резко встал, опрокинув стул, и повысил голос, чтобы перекрыть шум застолья:

– Земля пухом и царство небесное тому, кто ушел! Но давайте еще за живых, которые топчутся тут, на берегу. Вот Мария сидит! Мы все думали, он демон и шпион, а он – нет, на самом деле он писатель. Напишет о вас всю правду, так что ведите себя прилично, идиоты. И выпьем!

Он выпил. Но его уже никто не слушал. Только о. Роман отреагировал на речь Головастика:

– Почему он сказал, что вы не шпион?

– Наверное, потому, что я не шпион. Логично? Он еще сказал, что я не демон.

– Что касается демонов, то, поверьте специалисту, этот человек, – о. Роман, поведя бровью, стрельнул глазами в Головастика, – настоящий одержимый. Было очень тяжело находиться с ним рядом, но, слава Богу…

Я хотел ответить, что Средние века, слава богу, давно прошли, но тут телефон у меня в кармане вдруг начал наигрывать «Satisfaction». Это означало, что звонит моя жена Елена, мать нашей дочери Елены – прекрасное доказательство того, что я не способен выдумать неправдивую историю.

– Наконец-то, – сказала она. – Удалось пробиться к недоступному абоненту. Ленка уехала во Вроцлав. Ты знаешь, что твой дед все-таки решил отмечать девяностолетие? Европейская комиссия по сексу награждает его золотой медалью. Он говорит, что мы обязательно должны быть на вручении. Он хотел тебе позвонить, но не знает, какая у тебя с ним разница во времени? Велел спросить, какая у нас разница?

– Во времени? Века.

– Что? Не слышу. Ты пропадаешь.

– Не беспокойся. Меня спасли.

– Опять не слышу. Ладно. Привези нам что-нибудь забавное из Сибири.

– Уже везу.

– Отлично! Целую.

Я убрал телефон. Жизнь сопротивляется попыткам о ней рассказать. За это ее называют бессмысленной люди, у которых нет чувства юмора.

Кто-то громко кашлянул у меня за спиной. Я оглянулся. Борода, прижимающий к животу банку самогона. Лицо красное, как пожар.

– Поехали, господа! – сказал он. – Я немного выпил, но обещаю быть осторожным и не причинять вреда живым существам.

– Да, поехали! – вдруг встрепенулся Головастик. – Совсем забыл, что еще одно дело есть. По дороге выбросьте меня у запретной зоны, где секретный полигон. Я по-быстрому, туда-сюда. Ну, правда, важное дело. Не сердись, Кочерыжка. Потом расскажу…

Сноски

1

– Зачем карта, пан Роман? Управа находится в двух шагах.

– Это точно?

– Смотрите! Вот она! – Польск.

2

Он безумен! (польск.)

3

Может быть, к солнцу привычные очи

Не испугаются темного гостя,

И до конца ты дослушать захочешь

Речь, что звучит на погосте?

(польск.)

Адам Мицкевич, «Призрак».

Перевод Л. Мартынова.

Content

Андрей Филимонов
Головастик и святые

Часть первая

Часть вторая

Сноски