Павел Иустинович Мариковский

По Семиречью

Фотографии и наскальные рисунки автора

В отрогах Джунгарского Алатау

На горизонте горы Чулак

В начале апреля южное небо синее и без единого облачка. Солнце настойчиво разогревает остывшую за зиму землю, и, хотя еще желты поля и кое-где в ложбинах белеют остатки грязного снега, дружно поют жаворонки и так соревнуются друг с другом, будто оспаривают право приветствовать пробуждающуюся природу.

Позади город в синих горах Заилийского Алатау, прикрытых снежными шапками, и долгие городские хлопоты, впереди интересная работа, дали пустыни, как море с необъятным ровным горизонтом, слегка взборожденным небольшими волнами холмов.

Ровно и трудолюбиво гудит мотор, упругий весенний ветер бьет в лицо и забирается под одежду. До отказа груженая коляска мотоцикла слегка вздрагивает на неровностях шоссейной дороги. Умышленно выбрана маленькая сильная машина, в расчете на бездорожье, простоту ухода и ремонт.

В юго-восточной части Казахстана расположен хребет Джунгарский Алатау. В его западных отрогах, глубоко вдающихся в пустыню, в бассейне реки Или нам предстояло провести лето в изучении животного мира. Отроги Джунгарского Алатау многочисленны. В предстоящем путешествии нужно было обследовать главным образом горы Чулак, Калканы и Катутау, то есть местность, расположенную по правому берегу реки Или, вверх по течению, начиная от поселка Или[1]. Она мало посещалась натуралистами, очень слабо населена, пустынна.

Промелькнули мимо желтые поля и зеленеющие посевы озимой пшеницы, несколько сел, участки степей с высохшей травой. Дальше ушли горы Заилийского Алатау, ближе придвинулась пустыня. Желтые травы сменились редкой серой полынью, растущей вперемежку с низкорослыми злаками. А когда закончилась последняя аллея и машина как-то сразу вырвалась на простор, справа на горизонте появилась нежная сиреневая полоска — горы Чулак.

Что ожидает нас на этом маленьком участке далекого горизонта?

Начало весны

Миллионы лет дождевые потоки и горные ручьи выносили землю из многочисленных горных ущелий и распадков Заилийского Алатау и отлагали ее, образовав равномерно покатую подгорную равнину. Уклон равнины хорошо ощущается на дороге, ведущей из города Алма-Аты на север. Здесь у реки Или, текущей почти параллельно Заилийскому Алатау, и кончается подгорная равнина.

Река вскрылась недавно. В ущелье Капчагай, по которому течет река, произошел затор льда и вода начала выходить из берегов. Медленно плывут голубые льдинки, и река, какая-то особенно тихая и потемневшая, беззвучно сносит эти остатки холода вниз, туда, где образовался затор. Отражаются в воде желтые пески, нагромоздившиеся вдоль берега гладкими барханами, красные камни утесов, рощицы тамарисковых зарослей. Далеко от берега, по самой середине реки между льдинками плавают стаи уток. Их темные четкие силуэты также отражаются в зеркальной воде. Иногда взлетит стайка, покружится и снова сядет на воду.

Вдоль берегов реки летает огромная стая скворцов. Она то взмоет кверху, то ринется вниз или помчится вдаль и растает в дымке горизонта. Одновременно, будто по команде, вся стая, состоящая из многих сотен птиц, совершает резкие повороты, виражи, подъемы, спуски. И никто не замешкается, не отстанет. Как без видимой команды скворцы могут так слаженно летать? Есть какие-то сигналы? Но какие?

Вдали от реки пустыня кажется мертвой. Но на желтом фоне редкой прошлогодней растительности кое-где уже пробивается зеленая травка, а на поверхности земли, между сухими былинками, кипит буйная, торопливая жизнь. Вот жук-навозник энергично толкает скатанный им шарик из конского навоза. Ему помогает другой. Не беда, что на пути ямка и так трудно вытащить из нее закатившееся туда лакомое блюдо. Глаза жуков поблескивают на солнце, усики-пластинки широко расставлены в стороны и трепещут от возбуждения, а черные лакированные панцири отражают нарядное весеннее небо. А как они упираются ногами, как напрягают тело! Еще отчаянное усилие — шар вытащен из ямки, и его спешно катят дальше.

Раздается звонкое жужжание, над трудолюбивой парой появляется новый жук, привлеченный запахом навоза. Он жадно усиками улавливает запах, но, убедившись, что из навоза уже приготовлен шар, взмывает в воздух.

На одном из навозников, катящем шар, можно заметить спокойную и безучастную к трудному делу жуков маленькую серенькую мушку. Она сидит на спинке жука, уцепившись за несколько жестких щетинок, и только иногда перебегает на другое место, чтобы не быть раздавленной шаром. Когда навозники закопают шар в землю и поместят в него яичко, мушка, улучив момент, тоже отложит свое яичко. Маленькой личинке мушки не надо много провизии, она, не помешает развиваться личинке жука. Родившаяся молодая мушка выберется из-под земли вслед за своим соседом — новорожденным жуком-навозником.

А сколько вокруг мечется мелких пауков-ликоз! Настоящие бродяги, не строящие себе никакого жилища, они вечно в движении, в поисках добычи, готовые каждую секунду к бегству от сильного, к нападению на слабого. Когда потеплеет, самки пауков-ликоз изготовят коконы с яичками и будут таскать их всюду за собой, пока из них не выйдет многочисленное потомство.

Медленно, плавными, неторопливыми движениями, степенно пробираются между сухой полынью большие жуки-чернотелки. Прикоснитесь к жуку — он высоко поднимет кверху брюшко и застынет в такой странной позе. А если жука продолжать беспокоить, то он выделит зловонную жидкость. Теперь попробуйте меня съесть, — кажется, говорит фигура застывшего жука, — какой я невкусный!

Пробуждаются от зимнего сна жуки-коровки. Они сверкают на солнце нарядными, разноцветными одеждами и, быстро семеня ногами, бегают по растениям в поисках своей пищи — тлей.

А вот и другие обитатели пустыни — крупные, стального цвета мокрицы. Они поспешно скользят во всех направлениях, часто забираясь в различные трещины почвы и норки. Пустынные мокрицы — сухопутные ракообразные — интересные животные. Они роют свои норки вертикально. В каждой норке живет самец, самка и многочисленные дети — маленькие мокрицы. К осени мокрицы-родители погибают, а подросшие дети разбредаются во все стороны.

Солнечное тепло проникло и до глубоких подземных муравейников, и их обитатели теперь заняты ремонтом своих бесконечных галерей. Как всегда, торопясь, муравьи спешно вытаскивают на поверхность комочки серой земли. У входа из этих комочков уже образовался валик. Когда пройдет весенний дождь, то валик спасет жилище муравьев от воды и жидкой гряди. Муравьев называют жнецами за то, что они растительноядны и питаются запасаемыми впрок семенами самых разнообразных растений. Вот и сейчас по тропинке, проложенной муравьями, ползут первые сборщики с зернами пустынных трав в челюстях. Муравьи выносят из своего гнезда комочки земли и какие-то блестящие шарики. Что это такое? Черные шарики, оказывается, головы муравьев. Но откуда они взялись, да еще в таком количестве? Возможно, муравейник голодал, не сумев запасти на зиму достаточно пищи, и муравьи стали поедать друг друга. Под землей, кроме того, муравьи гибли и от старости. Трупы погибших были съедены, и остались нетронутыми только одни головы, расколоть которые было не под силу челюстям их живых собратьев.

Просыпаются и пресмыкающиеся. Бесшумно скользит стремительная змея-стрела. Увидела людей, застыла на мгновение, высоко подняв переднюю часть туловища, и метнулась испуганно в сторону. Длинная и быстрая, она невольно привлекает внимание.

Семиречье

Условные обозначения:

1. Урочище «Тысяча ключей». 2. Горы Малые Калканы. 3. Поющая гора. 4. Горы Большие Калканы

У змеи-стрелы есть ядовитые зубы. Но они расположены глубоко во рту и способны вонзиться только в маленькую заглатываемую добычу — ящерицу. Поэтому для человека и домашних животных эта змея совершенно безопасна.

В низинках между холмами, около входа в норы, после долгой зимней спячки греются на солнце сонные и осторожные степные гадюки. Сейчас гадюки вялы и беззащитны и опасаются далеко отходить от своих зимних убежищ, скрываясь в норы при первых признаках опасности. Гадюки ядовиты. Но сила их яда не столь велика, а укус никогда не вызывает тяжелого отравления у человека и домашних животных.

А вот и быстрая ящерица мелькнула между камнями и исчезла в трещинке земли. Она тоже грелась на солнце.

Проснулись и многие другие животные пустыни и принялись за свои дела.

Весна цветов

В работе за наблюдениями, сборами коллекций незаметно бежит время. Потеплели ночи, стали жарче дни. Иногда появляются тучи, пройдет дождь, и вновь солнце старательно разогревает землю.

За рекой дорога, пересекая песчаную пустыню, круто поднимается в гору. Отсюда далекие горы Заилийского Алатау кажутся выше. Снежные шапки, растопленные солнцем, стали на них меньше. Вновь гудит мотор машины, весенний ветер бьет в лицо и теплыми струйками приносит запахи цветущей пустыни.

Тот, кто ожидает встретить здесь весной зеленеющую пустыню, ошибается. Холмы за холмами покрыты кумачом цветущих маков, и вся земля багрово-красная. Красны обочины шоссе, красен горизонт, сиренево-красны дали, и только местами кое-где пробиваются зеленые пятна травы. Низко над землей бесшумно плывет белый лунь, и от красной земли его снежно-белые крылья становятся розовыми.

Алые венчики маков с черными сердечками повернулись к солнцу и тянутся к его теплу. Нежные лепестки маков недолговечны. Тихо, один за другим, как осенние листья с дерева, падают они на землю. Но на смену отцветающим макам снизу тянутся и раскрываются все новые и новые, и они торопливо обгоняют друг друга. В каждом бутоне под тоненьким зеленым чехликом, как китайский бумажный фонарик, сложен красный цветок. Чуть побуреет зеленый чехлик, появится трещинка, и, расправляя чудесные лепестки, вспыхнет цветок, как зажженный фонарик.

Под ветром трепещут колосья пустынного злака — мятлика. Под ногами скрипят и стонут крупные листья большого зонтичного растения ферулы. А местами цветы пастушьей сумки отвоевали у маков клочок пустыни и пожелтили своими цветами землю.

В цветущей пустыне, напоенной ароматом растений, в этом празднике цветов, как-то особенно четко ощущается торопливый бег жизни пустыни. И наш путь кажется полетом над морем цветов, под синим безоблачным небом.

Рано утром, пока мой спутник, товарищ и помощник Николай, спит еще крепким сном, я спешу на разведку, перехожу с одного красного холма на другой и, выбирая повыше вершину, осматриваюсь. Утренний воздух чист и прозрачен. Солнце еще не взошло, но уже отовсюду несутся песни жаворонков. Далеко внизу узенькая полоска реки Или, за ней грядой высится Заилийский Алатау. Отсюда до него около 100 километров. Несмотря на это, в бинокль хорошо различимы округлые очертания его зеленых холмистых предгорий, пояс темно-синих еловых лесов и снежные вершины с острыми, зубчатыми скалами. Справа едва заметен поселок Ченгельды, где мы оставили шоссейную дорогу, слева — сиренево-розовые горы Чулак. Они совсем близко, и без бинокля хорошо различимы голые скалистые вершины. Где-то недалеко должен быть поворот в первое ущелье Караэспе.

Далеко над рекой, курлыкая, летят журавли, проносятся стаи уток. Сперва вспыхивают розовым цветом снежные вершины Заилийского Алатау, потом выглядывает солнце из-за горизонта пустыни. Утром сильнее ощущается запах цветов: накопленный за ночь нектар еще не успел испариться. Возвращаясь обратно, я едва нахожу среди низких холмов бивак. Склон холма, у которого мы остановились, еще вчера был покрыт сиреневыми цветами. За ночь будто сменили покрывало, и сиреневые цветы вытеснили красные маки.

Опять стремительный бег на машине с холма на холм среди цветов. Растут они так густо и сомкнуто, что нет места другим растениям. В этом царстве цветов кружится множество разнообразнейших мух, бабочек, жуков. Маленькие серенькие жуки-горбатки шныряют среди пестиков цветков. Черные жучки-пыльцееды собрались на цветках кучками и перепачкались желтой пыльцой. Мохнатые навознички-амфикомы с легкостью мух перелетают с места на место. Особенно много маленьких, коренастых пчел. Вот над маком повисла в воздухе муха-журчалка, застыла на одном месте, присела на секунду и ринулась к другому растению. Тяжелые и грузные жуки-нарывники, ярко-красные, с черными пятнами, медленно перелетают с цветка на цветок. На алом фоне маков они совсем незаметны. Жуки жадно объедают лепестки цветов. «Алла-гулек» называют жуков-нарывников скотоводы и очень не любят их. Животное, случайно заглотившее с травой жука, тяжело заболевает воспалением кишечника. Такое действие вызывается ядовитой кровью жуков. Если нарывника растереть на теле, то появится водянистый волдырь, нарыв. Отсюда и произошло название жуков. Вот почему они так вялы, ярки, медлительны, сидят открыто на цветах: им некого бояться.

Из-под ног во все стороны прыгают кобылки и кузнечики. Они еще малы, с большими головами и тоненькими ножками, недавно вышли из кубышек, спрятанных в землю с осени.

Незаметно солнце склоняется к горизонту. Между холмами появляются глубокие тени. Сиреневые холмы превращаются в синие, красные и фиолетовые. Один за другим смолкают жаворонки. На смену им заводят звонкие песни торопливые и неугомонные сверчки.

Над пустыней в потемневшем небе загораются крупные, яркие звезды.

Лёссовая пустыня

В стороне от дороги бугор Куланбасы. За ним видны просторы пустыни, отороченные едва различимым в дымке хребтом Архалы. Еще ближе становятся горы Чулак. Вблизи все та же красная пустыня, дальше красный цвет гаснет и переходит в фиолетовый. Совсем далеко на горизонте земля синяя, как небо.

Недавно, лет 70–100 назад, в этих местах паслись табуны куланов — маленьких диких лошадей, славившихся неутомимым и быстрым бегом. Почти истребленные еще до Октябрьской революции, они ныне сохранились только в заповеднике Барсакельмес, кое-где в Туркмении да в глухих уголках южной Джунгарии и Монголии. Как воспоминание об исчезнувших животных, осталось старое название на карте — «Куланбасы», что значит «голова кулана».

Мягкая светло-серая пыль поднимается сзади за машиной и долго висит в воздухе светлой полоской, отмечая наш путь: мы проезжаем лёссовую пустыню.

Лёссовая пустыня, как и другие типы пустынь, оживает только весной, когда в почве сохраняется еще влага, и с наступлением лета выгорает и замирает до следующей весны. Жизнь большинства растений и животных приспособлена к этому суровому режиму.

За короткую весну растения успевают вырасти, отцвести и дать семена. Многие животные лёссовой пустыни активны только весной и с наступлением жары впадают в спячку или переходят жить в прохладные норы и глубокие трещины.

Серая полынь — типичное растение лёссовой пустыни. Ее своеобразный терпкий и приятный запах, которым напоен воздух пустыни, запоминается на всю жизнь. В жаркое время дня каждое растение как бы одевается оболочкой паров эфирного масла, предохраняя себя от губительного, высушивающего действия воздуха. Сейчас полынь закрыта цветущими маками и ее не видно.

С холма на холм вьется дорога, потом устремляется в узкую долину. На нашем пути начинают попадаться черепахи. Завидев машину, они прячут голову и ноги в панцирь или же спешат скрыться с дороги в одиночные и низкие кустики терескена. Иногда черепах очень много, почти на каждом шагу видны эти неуклюжие животные с некрасивыми змеиными шеями. Возьмешь черепаху в руки, она зашипит, как змея, и, размахивая сильными когтистыми лапами, старается уцепиться за руку. Потом внезапно начнет опорожнять кишечник. Кто брезглив, тотчас же бросит это животное. Черепахе это только и нужно. И спешит она на ходульных ногах подальше от опасности.

Весной, днем, когда тепло, черепахи энергично ползают, они очень прожорливы. Активная жизнь черепах, непродолжительна и в году измеряется всего двумя-тремя месяцами. Как только наступает лето и выгорает растительность, черепахи закапываются в землю и впадают в долгую спячку до следующей весны.

Своим мощным панцирем черепаха отлично защищена от врагов. Но, несмотря на это, ее мясом ухитряются лакомиться степные орлы. Схватив черепаху, орел поднимает ее в воздух и бросает. Если черепаха падает на камни, ее панцирь лопается на несколько кусков. После этого уже нетрудно добраться и до мяса.

Растет сухопутная черепаха медленно, живет долго. За долголетие и почитают черепаху в тибетской медицине, считая ее кровь целебной и предупреждающей старость.

Заблудившиеся мушки

Из узкой долинки дорога выходит на высокий холм, с которого открывается широкий распадок с густыми зарослями тростника. За ним виднеется какое-то глиняное строение и несколько раскидистых кустов колючего кустарника джингиля, или, как его еще называют, «чингиля». Откуда здесь в сухом распадке, посреди безводной пустыни могла оказаться вода и тростники? Но раздумывать не приходится. Наши запасы воды в бачке уже исчерпаны, а за несколько дней экономного пользования водой руки и лицо заметно потемнели.

К тростниковым зарослям с дороги вела едва заметная тропинка, заслоненная маками. На ней, видимо, ранней весной, когда земля была еще сильно влажной, верблюды оставили свои следы, и теперь машину подбрасывало по этим ямкам. Каково же было разочарование, когда выяснилось, что такие стройные и высокие тростники, которым под стать расти на берегу большого озера или реки, были на совершенно сухой земле без каких-либо признаков воды! Но среди тростника оказался колодец, старательно выложенный камнями, глубиной около 6 метров. Рядом с колодцем стояла хорошо сохранившаяся деревянная колода, из которой поят скот.

Вот почему здесь рос тростник! Растения добывали воду из-под земли, из водоносного слоя. Но как на сухом месте прижились первые тростники? Возможно, это произошло много лет назад в особенно влажную весну, когда на месте теперешних зарослей образовалось небольшое озеро.

Видимо, этот тростник с колодцем служил промежуточным пунктом при перегоне скота с весенних пастбищ на горные летние, так как кругом виднелись следы стоянки отары овец.

Не беда, что в сводах колодца оказалось несколько гнезд воробьев и белый помет падал в воду. Мы прежде всего умываемся холодной и прозрачной водой и расточительно ее расплескиваем.

Тут же у колодца мы разбили бивак. Пригревает солнце, становится жарко. Приходит пора проститься с последней булкой хлеба, которую решено поджарить ломтиками. Со следующего дня мы переходим на лепешки из муки, портативность которой особенно ценна в условиях путешествия. Но едва налито в сковородку масло, в нее падает оса, за ней другая и беспомощно барахтаются, не в силах выбраться из предательского плена. Злополучные осы выброшены из сковородки, но на смену им откуда-то сверху плюхаются новые и новые!

Война с осами продолжается долго, пока мы не догадываемся о причине столь странного их поведения. Блестящая поверхность масла, отражающая солнечные лучи, имитировала лужицу с водой, на которую и стали слетаться страдающие от жажды осы. В колодец они не догадывались спуститься. Пришлось прикрыть сковородку, наполнить колоду водой и устроить для ос водопой. Бедные осы! Как они страдали от жажды! За короткое время на этом водопое их перебывало много, и среди основных посетительниц, обычных ос, в колоду наведывались иссиня-черные осы-помпилы, истребительницы пауков, осы-аммофилы, охотящиеся за гусеницами бабочек, и многие другие.

Когда машина только что была остановлена у тростников, раздался тоненький, почти комариный писк множества мелких мушек. Они назойливо лезли в уши, садились на открытые части тела, но не кусались. Особенно настойчиво мушки крутились около глаз. Потом мушиный писк усилился, стал дружным, и нас облепил целый рой этих насекомых. Почти бессмысленно было обмахиваться: назойливые мушки, спугнутые с одного места, немедленно перелетали на другое. Оставалось только терпеть. Это были так называемые мушки слезоедки. Но откуда они могли взяться в таком большом количестве среди почти необитаемой пустыни? По всей вероятности, этот рой сопровождал отару овец и каким-то образом отстал от нее. Быть может, овцы были подняты с ночлега ранним утром, когда мушки еще спали, оцепенев от прохлады.

Вот и изволь расплачиваться перед маленькими мучителями за целую отару овец!

Строение, которое было замечено с холма, оказалось небольшой оградой с башенками и представляло собой своеобразный мавзолей, сложенный из глины. Внутри ограды рос бурьян, а у маленьких могильных холмиков зияли черные провалы. Все сооружение было очень старым.

Пока я рассматривал мавзолей, послышался своеобразный, неподражаемый гортанный крик. Быстрокрылые птицы величиной с крупного голубя стремительно пронеслись мимо и скрылись за холмом. Это были типичные птицы пустыни — чернобрюхие рябки, или, как еще их называют, бульдуруки. Небольшая стайка этих птиц опустилась недалеко от нашего бивака. У рябков мощная грудь, остроконечные упругие крылья, недлинный, резко суживающийся к вершине хвост и короткие ноги с грубой подошвой. Сверху они глинистого цвета, снизу брюшко опоясывает широкая черная полоса. Еще раньше мы встречали этих птиц, сидящих на земле. Завидев мчавшуюся машину, они сперва высоко поднимали головки и потом внезапно взлетали или, желая остаться незаметными, тесно прижимались к земле и буквально на глазах исчезали, сливаясь с окружающим фоном.

Чернобрюхие рябки ежедневно летают на водопой за много километров. Голос их негромкий, но настолько далеко слышен, что никогда нельзя определить по нему, как близко пролетают птицы.

Ущелье Караэспе

Горы Чулак начинаются небольшими округлыми холмами. Затем рельеф изменяется, холмы постепенно переходят в горы, скалистые и обрывистые. Параллельно реке Или с запада на восток тянутся горы Чулак и смыкаются с горами Матай, за которыми следуют хребты Алтынэмель, Токсанбай и, наконец, могучий и далекий от нас Джунгарский Алатау. Горы расцвечены красновато-лиловатыми и голубыми тонами. В бинокль хорошо видны громадные скалы. В многочисленных ущельях лежат темные тени.

Дорогу в ущелье Караэспе мы, видимо, миновали. Сейчас оно оказалось значительно левее нас. После некоторого раздумья было решено ехать в ущелье напрямик. Вскоре стала реже растительность. Постепенно исчезали маки, вместо них появились изящные желтые тюльпанчики. Гладкая поверхность земли позволяла ехать сравнительно быстро. Чувствовался подъем. В одном месте из-за бугра неожиданно на пути показались маленькие светлые холмики. Наехав на них, машина внезапно осела и, забуксовав, стала садиться еще ниже. Недоумевая, я соскочил с седла и мгновенно почувствовал, как почва под ногами стала проваливаться. В этот момент в нескольких шагах от нас раздалось мелодичное посвистывание, которое, начавшись с низкой ноты, постепенно перешло на высокую. К первому голосу присоединился второй, чуть потоньше, затем третий, и понеслась стройная песенка. Вблизи от нас, привстав на задних ногах и вытянув мордочки, поблескивая черными бусинками глаз, стояли, насвистывая, небольшие зверьки величиной с крысу. Оказывается, мы попали в колонию одного из распространенных грызунов пустыни — большой песчанки. Вот у каждого холмика стали появляться еще зверьки. Теперь посвистывание раздавалось со всех сторон. Я взмахнул рукой, и ближние к нам песчанки молниеносно исчезли в норках, подняв маленькие облачка пыли. Но едва рассеивалась пыль, из нор появлялись любопытные мордочки.

Большая песчанка обходится совершенно без воды, несмотря на то что ее кормом, особенно летом, нередко бывают сухие стебли растений.

Выбраться из колонии песчанок оказалось не столь легко. После этого случая, увидев на пути маленькие холмики песчанок, мы сворачивали в сторону и далеко объезжали опасное место. Говорят, что колонии песчанок особенно неприятны для верхового. На бегу лошадь, провалившаяся по колено, ломает ноги.

Вскоре мы спустились в ближайший лог. Этот лог был началом ущелья. Показались одиночные скалы, между которыми по узкому ущелью полоской тянулось сухое русло ручья, кустики таволги, карликовая боярка, колючий джингиль и совсем маленькая, в прелестных розовых цветах пустынная вишня. Камни, покрывавшие дно ручья, были белыми от высохшего ила: видимо, совсем недавно здесь бежала вода.

Несколько крутых поворотов — и там, где дорога затерялась, под тремя развесистыми ивами, журчит ручеек с прозрачной водой, сквозь которую видны разноцветные камешки. Вокруг высятся мрачные скалы, красные, черные, с острыми вершинами. От самого ручья кверху по склонам ущелья тянется каменистая осыпь. Чем ближе к вершине, тем камни осыпи мельче. На стороне, обращенной к солнцу, камни черные, как смола, и блестящие, будто покрытые лаком.

Еще на подгорной равнине недалеко от гор поверхность пустыни была равномерно покрыта многочисленными мелкими камешками смоляно-черного цвета, с лаковым блеском. Стоило перевернуть камешек, как снизу он оказывался обыкновенным, светлым, с шероховатой поверхностью. Из ранее прочитанных книг вспомнилось о «пустынном лаке» и «пустынном загаре». Тысячелетиями ураганы и постоянно дующие ветры пустыни, несущие мельчайшие частицы почвы и песка, ударяясь о поверхность камней, постепенно полируют их. Так возникает «лак пустыни». Палящие лучи солнца, нагревая камни, вызывают на поверхности образование тончайшей оболочки марганцовистых и железистых окислов темного цвета. Так возникает «загар пустыни». Оба эти процесса тянутся очень медленно, десятками тысячелетий. Лак и загар пустыни образуется не на всех камнях.

На следующий день, взяв бинокль и фотоаппарат, я отправился осматривать ущелье. Всего лишь несколько десятков метров текла вода. Неожиданно появившись из-под камней, ручей также внезапно исчезал. Дальше ущелье было безводным, но вдоль сухого русла росли кустарники, ярче зеленела трава: по-видимому, вода проходила под камнями недалеко от поверхности земли.

Склоны гор поросли редкими кустиками небольшого кустарника-боялыча. Кое-где виднелись кустики эфедры с хвоеобразными темно-зелеными стеблями, лишенными листьев.

Таинственные знаки

В ущелье тихо. Изредка далеко на вершинах закричит одинокая горная куропатка — кеклик. Иногда послышится тоненький посвист большой песчанки, и вновь все так затихает, что слышно биение сердца, шорох одежды, тиканье ручных часов.

У подножия горы по каменистой осыпи мелькнула лисица. Она скользила вверх легкой тенью. Сдвинутые камни со слабым звоном скатывались книзу. Теперь в конце весны на ее тонком теле висели длинные клочья шерсти, а хвост казался нелепо большим. Лисица неторопливо убегала, но любопытство взяло верх, и, обернувшись, она остановилась. Пока я переваливал через небольшой мысок, лисица внимательно следила за мной янтарно-желтыми немигающими глазами, и ни один мускул не дрогнул на ее застывшем теле. Завернув за мысок и делая вид, что продолжаю идти дальше, я повернул обратно, подполз к черному камню и, лежа на боку, вынул бинокль: интересно поглядеть на лисицу. В это время случайно мой взгляд упал на черный камень. На его поверхности видны какие-то странные знаки: ряд глубоких точек и подобие дерева, фигура козла и какое-то странное сооружение над ним. Рисунки старые совсем почернели и несомненно нанесены несколько тысяч лет назад.

Я много раз слышал о наскальных рисунках — этой своеобразной живописи давно живших народов. Неужели это они? Забыв про лису, я долго рассматриваю знаки и постепенно начинаю догадываться. Сооружение над козлом — западня. А то, что мне показалось деревом, оказывается, фигура человека, нарисованная кверху ногами[2]. Точки могли изображать стадо животных, или войско, или еще что-нибудь. Теперь глаза невольно сами осматривают камни, и напротив через ущелье, в начале дайки[3], вижу знаки и рисунки. Вот двое животных стоят головами одно к другому. По закрученным рогам нетрудно узнать горных баранов — архаров. Ниже их — вензель и, наверное, родовой знак, или, как его называют археологи, родовая тамга. Еще выше видны другие изображения животных: горбатый верблюд с неестественно длинной шеей, три горных козла и опять родовая тамга. А что там еще выше, на большом плоском камне?

Да их тут много, этих наскальных рисунков! Настоящий музей, отлично сохранившийся до наших дней. И, не чувствуя жары, усталости и сухости во рту, я карабкаюсь вверх с тетрадью и карандашом в руках, цепляюсь за выступы, перебираюсь над обрывами, на четвереньках переползаю осыпи, забыл обо всем, кроме рисунков, тороплюсь. Вот на большом камне целая композиция из высеченных оленей. Как грациозны и легки их тела, тонки талии, стройны ноги, изящны извивы рогов! Контуры тела нанесены сплошной линией, а пространство между линиями заполнено мелкими точками. Рисунки очень древние и напоминают искусство скифов. Здесь же на камне с оленями значительно позже выбита уродливая фигурка козла, а справа — фигурка оленя. Подражая прежним рисункам, художник хорошо скопировал позу оленя, но рога выполнил в другом, видимо модном в то время, стиле — елочкой.

И дальше видны рисунки. Ими заполнена вся дайка. Да тут богатейшая коллекция наскальных писаний (изображений), сокровищница искусства людей давно минувших веков, еще неизвестных науке!

Опять козлы, поднявшиеся на дыбы, рядом друг с другом, а вблизи них какой-то знак. А этот рисунок, хотя и очень стар, изображает настоящую домашнюю козу с толстым, неуклюжим телом и длинными рогами. Не к далекой ли заре скотоводства относятся рисунки?

А вот слон! Слон с поднятым хоботом выбит на скале! Рядом с ним стилизованный рисунок другого слона. Художник так нарисовавший слона, должен был его видеть собственными глазами, и наверное, бывал в Индии, а может быть, и сам родом оттуда. Еще дальше два человека дерутся, а сбоку от них третий стреляет из большого боевого лука. Рядом две странные человеческие фигуры. У обеих в руках длинные копья и какие-то молотки, на голове маски, сзади хвосты, между ногами силуэты колчанов. Здесь, возможно, ряженые воины изображают поединок, или, быть может, это встреча врагов. Но почему же молотки в руках? Да ведь это боевой чекан — оружие скифов! По оружию можно догадаться, что рисунок нанесен задолго до нашей эры.

На самой высокой части дайки, на большом и ровном камне, высечена картина охоты. Трех горных баранов (архаров) и горных козлов (тэков) окружили пешие охотники. В руках охотников не просто луки, а арбалеты с каким-то раздвоенным прикладом (может быть, с пусковым механизмом). Это хорошо видно по тому, что руки охотников не прикасаются к луку, а держат древко арбалета.

Арбалет в Азии — открытие, так как до сего времени он был известен только в Европе!

Охотник, нарисованный в левом нижнем углу, держит на привязи животное, очертания которого характерны: длинное тело, сравнительно короткие ноги, длинный хвост, закрученный на самом кончике, короткие уши. Длина животного примерно равна человеческому росту.

Другое такое же животное без привязи следует за охотником. Не показывая рисунка, перечислите эти черты специалисту-зоологу, и он, не колеблясь, скажет, что это может быть только леопард. В описаниях путешествия Марко Поло упоминается охота с прирученными леопардами. Вот почему у этого рисунка сравнительно свежи линии, слабо покрыты загаром и не отшлифованы пустынным ветром. Рисунку несколько сот лет: возможно, он относится к V–XII векам. Интересна еще одна деталь. Стрелы арбалетов не обычные, а особенные, с раздвоенными наконечниками, наносящими тяжелую рану. Вот как стара земля и вечен камень, сохранивший следы человека!

С немым восторгом я разглядываю рисунки и незаметно мысленно переношусь в далекое прошлое. Мне чудятся фигуры художников, согнувшиеся над камнями, в странных одеждах, со старинным вооружением. И тихое мрачное ущелье с красными скалами и черными дайками, с серыми горными курочками, любопытными лисами, со всем остальным живым миром тоже кажется старым и древним.

Вечером у костра мы долго обсуждаем рисунки, приводим в порядок коллекции, гербарии. В ущелье вечереет, небо кажется очень черным, и на нем ярко сверкают звезды.

Мимо костра пролетает крошечная совка-сплюшка, садится вблизи от нас на скалы и заводит долгую, заунывную песню. Завтра опять в путь.

Черная дайка

Чтобы попасть в следующее ущелье, нужно спуститься обратно на дорогу, проделав около 10 километров лишнего пути по целине. Нам это невыгодно. Поэтому принимаем другое решение. У подножия хребта обнаружили старую, едва заметную дорогу, идущую в нужном направлении. Ею мы и воспользуемся.

После узкого ущелья и высоких отвесных гор особенно широки просторы пустыни и приятен вольный ветер. Здесь типичнейшая каменистая пустыня, покрытая мелким загоревшим щебнем. На ней растут коротенькие и редкие кустики солянок, между которыми расположены свободные от растительности голые участки почвы. Расти гуще солянки не могут, им не хватило бы влаги. Но в ложбинках, проделанных дождевыми потоками, ютятся уже небольшие кустарники. Всюду мелькают тюльпанчики, цветут пастушьи сумки, во многих местах зеленеют сплошные заросли лука и чеснока.

Едва заметная дорога то поднимается на отрог хребтика, то спускается в низинку. Иногда подъемы очень круты, и машина с трудом преодолевает их на первой скорости. В такие минуты мы поспешно соскакиваем, и, облегченный и подталкиваемый сзади, мотоцикл не останавливается в критическую минуту, а ворча и вздрагивая, послушно выполняет трудную работу. Таким путем нам удается преодолевать крутые подъемы, которые были бы недоступны автомашине даже с хорошей проходимостью.

Так же, как и Караэспе, ущелье Иргизень началось широким распадком с довольно крутыми склонами. Здесь наша едва заметная дорога круто сворачивала вниз, очевидно в направлении главной дороги. С правой стороны у начала ущелья был расположен громадный утес из красного камня. В ущелье не оказалось воды, только жужжали мухи и осы да из-под ног разлетались в стороны кобылки. Не было смысла продвигаться вверх, и мы раскинули бивак у самого входа ущелья.

Вдали на вершине распадка в бинокль была заметна большая черная дайка. Подобно стене замка, она шла у самых вершин гор и опоясывала их. Жгло солнце. Ни кустика, ни деревца, в тени которых можно спрятаться. Пришлось палаткой закрыть машину, а тент растянуть над землей. Под ним немного прохладнее, солнечные лучи, меняя направление, перемещали тень.

От нагретой земли струились испарения. Горизонт колыхался. В туманной дымке потонули дали. Камни стали горячими. Многие жители пустыни попрятались под камни, заползли в щели и норки. Отвернешь камень — и из-под него разбегаются юркие, блестящие жужелицы, медленно уползают чернотелки, и только скорпион спит, распластавшись в узкой щелке, потом вдруг очнется и, подняв над собой оружие — ядоносную иглу на конце хвоста — и вытянув вперед, как рак, клешни, помчится искать убежище. Здесь встречаются только два наиболее обычных вида скорпиона: бутус эупеус и бутус кавказикус. Они не столь ядовиты. Уколы скорпиона очень болезненны. Место, куда попал яд, припухает, краснеет и сильно жжет. Но, обычно через один-два дня все болезненные симптомы исчезают. Отравление ядом скорпиона для взрослого человека никогда не бывает тяжелым, тем более смертельным.

Обычно скорпион случайно забирается на спящего или запутывается в его одежде и жалит, когда его придавливают. Поэтому от скорпиона очень легко уберечься, если спать под марлевым пологом и туда же на ночь прятать одежду.

От отравления ядом нетрудно избавиться. Нужно тотчас же, не позже 10–20 секунд после укола, приложить к месту, куда был нанесен укол ядоносным жалом, головку спички и поджечь ее другой горящей спичкой. В месте укола возникает ограниченный очаг ожога, из которого всасывание яда будет происходить настолько медленно, что не вызовет почти никаких симптомов отравления. Этот простой и всем доступный способ, придуманный мной против укола скорпионов и каракурта, очень удобен в полевой обстановке и ныне широко распространился.

И здесь оказалась дайка, только к ней было не так легко добраться. С высоты гор открывалось обширное розоватое пространство пустыни. Тоненькая, извилистая черта реки Или ограничивала его с юга. За рекой тянулась зеленая полоса тугаев[4] и орошаемых земель, примыкавшая к едва заметному Заилийскому Алатау.

Дайка была вся исписана изображениями козлов. Это настоящая «козлопись». Многие рисунки грубы, другие, наоборот, изящны, смелы и отображают характерные черточки этого животного: стройное туловище, мощные рога. Здесь и сценки нападения на козлов их злейших врагов — волков, и охота на оленей. Интересно изображение коллективной охоты. Пешие охотники в длинных одеждах окружили с собаками трех козлов и стреляют в них из маленьких охотничьих луков. Тут же загонщик. Подняв руки кверху, он гонит добычу на стрелков. А на одном камне выбита фигура, держащая арбалет.

Интересны громадные рисунки козлов, почти в натуральную величину. С одной стороны животных преследуют собаки, с другой — в звериных масках, подбоченясь, стоят на коленях три человека. В этой сценке показан религиозный обычай, быть может обряд охоты[5]. Аналогичная сцена изображена в другом месте дайки. Здесь на голове одной из фигур человека отчетливо видны рога.

На другом рисунке воспроизведена встреча человека с волком. Высокие ноги, длинный хвост позволяют предположить, что на рисунке красный, или, как его еще называют, альпийский, волк, ныне очень редкий. Этот хищник значительно опаснее обыкновенного волка, бродит стаями высоко в горах, устраивает загоны на диких животных. Он очень дерзок и способен нападать на одиноких путников. Красный волк еще сохранился в Джунгарском Алатау.

Кое-где на дайке высечены различные знаки — родовые тамги, в виде якоря, кружочков со стрелами или ломаных линий.

Джейраны

Еще неделю назад, когда мы подъезжали по бездорожью к ущелью Караэспе, Николай что-то прокричал мне; из-за шума мотора я не мог уловить смысл, а взглянув в указанном направлении, ничего не заметил. При езде по бездорожью опасно оторвать взгляд от пути, так как машина могла в любую минуту попасть то на одинокий камень, то в какую-нибудь рытвину или застрять в колонии песчанок. Оказалось, что недалеко от нас из ложбины выскочило пять джейранов, постояли на холме, потрясли черными хвостами и помчались к горам. Потом на рассвете я заметил на вершине холма темные силуэты стройных животных. Джейраны шли на водопой, но, почуяв нас, быстро исчезли.

Джейран (по-казахски «каракуйрюк» — чернохвостый) — одно из распространенных парнокопытных пустынь Казахстана и Средней Азии. Он относится к роду газелей, ростом с недельного теленка коровы, изящен и строен, способен быстро бегать и проходить большие расстояния в поисках воды. Самки джейрана безроги, тогда как у самца имеются лировидно изогнутые рога с небольшими поперечными валиками. Джейранов я увидел впервые. Хочется посмотреть на них поближе. Быть может, удастся сделать фотоснимок. И проснувшись, я заметил неторопливо продвигавшееся из пустыни в горы небольшое стадо джейранов. Я поспешно схватил бинокль, фотоаппарат и, стараясь не будить товарища, побежал наперерез животным. Джейраны взобрались на холмы и скрылись из виду.

Осторожно подкрадываясь к вершине холма, я оглядываю открывающуюся перед глазами местность и снова иду до ближайшей вершины. Взошло солнце, и подул легкий ветер. Надо держать путь против ветра, иначе поиски станут бессмысленными, так как джейраны издалека почуют приближение человека. На сильно сглаженных вершинах пустынные горы покрыты щебенкой. Чем выше, тем больше камни, и там, на горизонте, виден многозубчатый каменный водораздел хребта. Джейраны, типичные жители равнин, не пойдут далеко в горы и пасутся где-то здесь, среди сглаженных вершин.

Пролетел пустынный ворон и проскрипел жесткими крыльями. Увидел человека, описал в воздухе осторожный круг, громко крикнул и скрылся за скалистым горизонтом. На одном месте невысоко над землей затрепетала пустельга: наверно, заметила пичужку, затаившуюся мышь или крупного жука. Вот она стала камнем падать на землю, но, не долетев до нее, взмыла кверху и вновь затрепетала крыльями.

На вершину скалы выскочила каменка — небольшая, величиной с воробья, птичка, черная сверху, белая снизу — и стала быстро кланяться, странно и церемонно приседая на тоненьких ножках.

Разглядывая каменку, краем глаза я неожиданно замечаю, как из ложбины в 50 шагах выскакивают легкими тенями джейраны и, едва прикасаясь к земле, проносятся мимо вниз, к пустыне. Раздается едва слышный шорох. Потом вновь тишина и покой. Джейранов нет и следа, а на вершину скалы опять садится каменка и начинает быстро кланяться.

Бегом я взбираюсь на вершину холма: на горизонте мелькнули джейраны и исчезли. Но вот один, отставший от стада, скачет неторопливо, останавливается, большими черными глазами смотрит назад, потом неожиданно высоко подпрыгивает и быстро уносится за своими соплеменниками.

Больше, сколько я ни бродил по горам, нигде не видел этих изумительно грациозных животных.

Загадочный бугор

Ущелье Чулак-Джигде оказалось совсем близко. Дорога вначале привела в широкую долину, спускающуюся вниз, в пустыню, потом к низким холмам и, наконец, к довольно широкому ущелью, посредине которого, выбегая из густых тростниковых зарослей, тек прозрачный ручей. В одном месте ручей впадал в небольшую старую запруду, огороженную валом камней, из которого уже свободно продолжал свой бег дальше. По дну ущелья были разбросаны едва возвышавшиеся из бурьяна и сложенные из камней низкие курганы, а недалеко от начала ущелья, у подножия его левого склона, среди редкой, засыхающей растительности пустыни высился большой зеленый бугор. Высота его около 6–8, диаметр — 10 метров. На нем росла такая густая и высокая трава, что пройти по ней было трудно. Склоны бугра поросли густыми, раскидистыми, колючими деревьями — лохом со светло-зелеными серебристыми листьями. Среди ветвей лоха виднелось множество гнезд воробьев. Птицы, сидя на ветвях, громко чирикали. Ниже бугра сохранились небольшие и очень старые холмики кладбища. Здесь, видимо, когда-то жили люди.

Зелень среди сухой пустыни на возвышенном месте казалась загадочной. Она обильно снабжается водой. Но каким образом? Неужели родник выходит в центре основания бугра? Тогда как образовался такой большой и крутой бугор? Может быть, он насыпан руками человека на месте маленького родника, вытекающего из-под камня. По всей вероятности, здесь был родник. Возле воды росли трава и деревца. Но они постоянно засыпались песком и землей, приносимыми ветрами, и, борясь за жизнь, тянулись кверху. Так, постепенно вырос бугор, пропитанный корнями растений. Растущий в ущельях лох («джигда» по-казахски), по-видимому, послужил причиной названия этого ущелья.

На пологом склоне ущелья, вблизи бивака, оказалась большая колония песчанок, земля была изрешечена многочисленными норами и покрыта светлыми холмиками. Когда машина остановилась против колонии, нас вышло встречать все ее многочисленное население. Многоголосый хор долго продолжался, пока встревоженные зверьки постепенно не успокоились и не стали заниматься своими делами.

Внезапно из одной норы выскочила ярко-белая с черным каменка, налетела на одну песчанку, прогнала ее, затем кинулась на другую, третью, загнала их в подземные жилища и, усевшись на холмик, начала усиленно раскланиваться перед нами. Вскоре к пестрой птичке подлетела ее более скромно окрашенная подруга и скользнула в нору. В норе песчанок каменки устроили гнездо и не особенно церемонились со своими хозяевами.

И в этом ущелье оказались рисунки. Как и прежде, основной их мотив — горные козлы, горные бараны. Нарисованы они разными людьми в разное время. Вот козлы на низких ногах с длинными туловищами, бараны, с причудливо завитыми рогами. На одном баране сидит человек, держится за уздечку и погоняет нагайкой. Что это, шутка или, быть может, отражение редкого случая приручения животного? Зрелые самцы горных баранов бывают очень крупными. Один козел без головы — это, скорее, условный набросок; у другого несколько рогов и два хвоста. Одна фигурка козла очень грациозна: как будто стоит на маленьком каменистом уступе, сблизив ноги, спружинив тело, и смотрит вниз в далекую равнину. А вот и джейраны, легкие, в стремительном беге друг за другом. Безыскусно изображены верблюды, но, как ни странно, и здесь ощущается живой рисунок, передающий характерные черты этого животного.

Случайно, по легким теням, видным только сбоку под острым углом, удалось заметить другие рисунки верблюдов. Они были очень древние, так сильно закрыты пустынным загаром и лаком, что почти не отличались от остальной поверхности камня. Сколько тысячелетий назад нанесла эти изображения на камень рука человека!

Ущелье Тайгак

Прошло полтора месяца нашего путешествия. За это время мы побывали в городе Алма-Ате и пополнили запас наших продуктов.

После жарких дней пожелтела пустыня, и только местами еще горели огоньками тюльпаны да дикий чеснок выкинул нежно-сиреневые головки. Вместо цветов на пожелтевшей растительности появились различные семена, и среди них больше всего самых разнообразных семян-колючек, которые цеплялись всеми способами за одежду. Они проникали сквозь носки и царапали ноги. Все еще голосисто заливались жаворонки, их было много, им будто не хватало места в пустыне, и некоторые из них пели над широкой долиной ущелья.

Однажды, присев отдохнуть, я заметил несколько растущих букетом тюльпанчиков. Ярко-оранжевая середина цветков была очерчена лимонно-желтыми краями лепестков. Едва выглядывая из-под земли, цветы порывисто покачивались от дуновения ветра. Не помню, что отвлекло мое внимание, но, когда через минуту я взглянул в том же направлении, тюльпанчики исчезли, а на их месте в глубоком гнездышке, тесно прижавшись друг к другу, лежали серенькие, начавшие оперяться птенчики жаворонка. Неосторожное движение, шорох одежды — и птенчики дружно подняли головки, раскрыли огромные рты с ярко-оранжевым зевом, лимонно-желтой оторочкой углов рта и кончиков клюва, стали покачивать головками, и передо мной вновь расцвел букет тюльпанчиков. Это чудесное превращение произошло, как в сказке, внезапно и было настолько неожиданным, что в течение нескольких секунд я не мог сразу сообразить, что случилось. Сходство раскрытых ртов птенчиков с тюльпанами было необыкновенное.

Ущелье Тайгак (в переводе на русский язык означает «скользкое»), по нашим расчетам, было недалеко, и поэтому можно было не торопиться с выездом.

Едва мы проехали по пустыне несколько километров, как на востоке на горизонте показались очертания гор. Это были горы Калканы. Несмотря на раннее время, воздух уже колебался струистыми потоками, и впереди то возникали, то исчезали своеобразные миражи, совсем как настоящие озера с поблескивающей поверхностью, отражавшей горы.

Иногда мимо машины шустро пробегали ящерицы с большой круглой головой и плоским телом. Это были такырные круглоголовки, хотя они больше характерны для каменистой пустыни. Почувствовав опасность, круглоголовка так сжимает свое тело, что сразу делается плоской. От этого исчезает тень от ее тела и вся она становится совсем как камешек.

Круглоголовка не прячется на ночь. Забравшись на камешек, немигающими глазами она смотрит на заходящее солнце. Наступает ночь, быстро стынет земля, замирают на камнях и маленькие круглоголовки. Рано утром медленно и вяло поворачиваются ящерицы головой к восходящему солнцу до тех пор, пока оно не согреет окоченевшее тело.

Начало ущелья Тайгак было обычным: широкая сухая долина, низенькие округлые холмы, потом каменистые осыпи и скалистые горы. Но вот долинку почти целиком перегородили громадные камни, каждый величиной с небольшой дом. Нетрудно было догадаться, что они скатились вниз во время землетрясения. Недалеко за первым валом оказался другой. Потом высокие скалистые горы, сложенные из розового гранита, обступили ущелье и закрыли небо. Ущелье еще более сузилось, и его почти отвесные стены образовали подобие коридора. С громким свистом пролетели мимо сизые голуби. Другие сорвались со скалистого уступа и понеслись вслед за первыми. Снова громадный обвал, ущелье целиком перегорожено камнями, из-под которых журчит ручей. Виднеются тростники, и вот уже кеклики громко кричат на все мрачное ущелье. Внезапно к этому присоединяется громкий, пронзительный звук, какой-то воинственный клич в быстром и бодром темпе. Отвесные скалы глухо повторяют звуки, как в большом, пустом здании. Воинственный крик приближается, и мы видим совсем маленькую серенькую птичку, немного больше воробья, бойко лазящую по камням. Это скалистый поползень.

На почерневших камнях четкими буквами выбита надпись. Я узнаю в ней распространенное заклинание, охранительную формулу, написанную на тибетском языке. Читается она так: «ОМ — МАНИ — ПАД — МЕ — ХУМ». Перевод ее следующий: «Привет, Драгоценность в цветке лотоса». Под словом «Драгоценность» подразумевается одно из нарицательных имен Будды. Поодаль от первой надписи другая такая же, а от третьей сохранился только конец, начало же отвалилось. И там, где мы остановились и собираемся разбивать бивак, тоже видна большая и четкая надпись. Как жаль, что больше ничего не написано, кроме этих слов!

Но почему надписи только в ущелье Тайгак?

Дальше, за тростниками, у ручья виднеются раскидистые ивы. Под ними глухая тень и прохлада, а рядом на скале опять охранительные надписи.

Высоко на обрывистых скалах слышна возня и тонкий скрежещущий писк летучих мышей. В воздухе реют маленькие, сероватого цвета каменные ласточки, на совершенно отвесной скале вылеплено их маленькое, в виде чаши гнездо.

Здесь, у ручья, растут небольшие деревья — каркас, или по-казахски таудаган. За крепость древесины их еще называют каменными. У воды всюду заросли крапивы и мяты. У подножия склонов голубеют цветы низенькой, сильно и своеобразно пахнущей богородской травы и пестреют шаровидные цветы такого большого дикого лука, размерам которого позавидовал бы самый искусный огородник. Но перья лука уже несъедобны, так как сильно огрубели.

Высоко над горами появляются силуэты двух больших птиц. Они плавно снижаются к нам. Вот один из пернатых пилотов сложил крылья и понесся камнем книзу, внезапно раскрыл их и взлетел кверху, совершив подобие незаконченной мертвой петли. Повторив несколько раз этот прием, птица садится на край обрыва, и по характерной фигуре, белой тонкой шее, крючковатому клюву и темным крыльям я узнаю белоголового сипа. По-видимому, замысловатые фигуры в воздухе выделывались сипом специально для своей подруги: у сипов разгар брачного периода. Вот и самка села неподалеку от самца. Посидев вместе, обе птицы улетели. Вблизи от места, где сидели птицы, в большой нише, заметно старое гнездо. С противоположного склона ущелья через бинокль видно, что гнездо сложено из толстых прутьев около метра высотой и двух метров в диаметре. Гнездо, видимо, уже много лет служило местом вывода птенцов. Около него валялись кости и отчетливо белел череп молодого горного козленка[6].

Сидя у костра, мы обсуждаем события минувшего дня: день переезда обычно бывает самым интересным и богатым впечатлениями. Сегодня утром под брезентом, служившим подстилкой для спальных мешков, оказалось два скорпиона. Они забрались туда ночью. Третий скорпион нашел себе пристанище под передним колесом мотоцикла и выскочил оттуда, когда был заведен мотор. Эти встречи послужили для нас предупреждением, и с сегодняшнего дня было решено всегда спать в пологах, каждый вечер перетряхивать спальные мешки и подальше прятать одежду, особенно ботинки. И если этих предосторожностей было достаточно от укола скорпиона, то от укуса гораздо более ядовитого паука-каракурта, тенета которого повстречались недалеко от бивака, совершенно необходимы и обязательны.

Едва я заполз в спальный мешок, как почувствовал толчок в бок.

— Тэки, тэки! — возбужденно прошептал товарищ, показывая рукой вверх на обрывистую скалу напротив бивака. На темном фоне звездного неба смутно маячили какие-то силуэты. Казалось, что это были деревья. Но в бинокль можно было хорошо разглядеть фигуры трех козлов. Один из них спокойно пощипывал траву, другой чесал задней ногой за ухом, а третий застыл стройным изваянием. Было удивительно, как животные, не испугавшись запаха дыма, света костра, подошли на расстояние каких-нибудь 60–70 метров. Видимо, давнее «общение» с человеком научило считать его безопасным ночью в темноте.

Постояв еще несколько минут, тэки медленно пошли вдоль обрыва и исчезли в ночной тьме. Так вот наконец и вы, потомки древних обитателей неприступных скалистых вершин! Сменялись народы, появлялись и исчезали различные животные, изменялся климат и растительность, а вы остались такими же, как и ваши далекие предки, изображения которых высечены человеком на камнях еще в седой древности.

Каменная галерея рисунков

Еще в начале ущелья рядом с тропинкой на скалах нам встретились изображения родовых знаков, несколько рисунков горных козлов и баранов. Первая же прогулка вверх по ущелью дала богатый материал, тетрадь полевых записей за день была заполнена рисунками, а все запасные кассеты с фотопленкой израсходованы. На каждом шагу скалы были испещрены рисунками козлов: тонкими, стройными и толстыми, безобразными. Одно из изображений по характерной горбатой морде, без сомнения, запечатлело сайгу — второго после джейрана типичного представителя пустыни из парнокопытных.

Некоторые картинки на скалах особенно интересны. Горного козла преследует красный волк. За оленем с большими, раскидистыми рогами бежит маленький олененок, а справа громадный волк с разинутой пастью напал на тщедушного олененка и уже занес над ним свою лапу. Часть скалы, на которой нанесен этот рисунок, обвалилась, и волк оказался без хвоста. В другом месте высечен очень слаборазличимый рисунок человека с распростертыми руками, а под ним изображение козла и двух верблюдов.

В ущелье Тайгак чаще, чем где-либо, встречались рисунки оленей. Хорош рисунок, где самец высечен рядом с безрогой самкой. Звери как будто замерли в ожидании и осторожно заглядывают вперед. Выше этой группы маленькое, но искусно выбитое изображение козла в типичной позе. Ниже одного из рисунков оленей изображено непонятное животное — может быть, черепаха.

Иногда рисунки отражают сценки из жизни зверя. Два козла с громадными рогами сошлись друг с другом и вот-вот вступят в бой. Под защитой одного из козлов укрывалась самка. Очень хороши фигуры козлов, стройно шагающих друг за другом, а на рисунке рядом в каком-то извечном спокойствии застыли один перед другим фигуры козла и волка.

Способ изображения всадников довольно стереотипен. Лошадь и человек нарисованы в профиль. Левой рукой наездник держит повод, правой — нагайку. Ноги всадника свободно опущены вниз, без стремени. Пользуется нагайкой и всадник, едущий верхом на олене. В небольшом количестве олень, или, как еще называют обитающий в Азии его подвид, марал, и ныне живет в горах Заилийского и Джунгарского Алатау. Весьма возможно, что в давние времена, когда маралов было много, он мог забегать из Джунгарского Алатау и в горы Чулак.

А вот панорама коллективной охоты на козлов и марала. Тут и пешие и конные стрелки из лука, и собаки, преследующие раненого зверя, и безоружные загонщики. В другом месте стрелок целится с колена из засады, а загонщик стоит на спине лошади, чтобы видеть, куда бежит животное, и предупредить криками об этом стрелков. Аналогичный сюжет и на другом рисунке, с той разницей, что объектом охоты служит не козел, а марал.

Видимо, не обходилось и без курьезов на охоте, когда ловкие охотники добывали козлов арканами, о чем можно судить по другому рисунку. Иногда изображение носит умышленно комический оттенок. Таков козел с хвостом собаки или лошадь с горбами верблюда. Впрочем, быть может, художник так неумело нарисовал седло.

На большом плоском и загоревшем камне художник изобразил картину с многочисленными действующими лицами. Не кажется ли, что это вооруженная стычка между двумя неприятельскими отрядами? Один из археологов, впоследствии увидевший у меня копию этого рисунка, вначале принял его за изображение войны. И мне рисунок показался сначала таким же. Но первое впечатление оказалось ошибочным. То, что было вначале принято за войну, оказалось совершенно иным, а именно праздником. В левом углу, взявшись за руки, широко расставив ноги, танцуют мужчины, устроив что-то похожее на хоровод. Справа от этой группы стоят женщины, в широких шароварах. Они держат в руках луки, повернутые древком к себе и тетивой от себя. По натянутой тетиве-струне водят стрелой-смычком. Со всех сторон на праздник спешат, погоняя лошадей нагайками, гости. У художника, видимо, не хватило терпения или времени, и крайние правые фигуры музыкантов выбиты грубо, схематично, почти условно.

Наиболее замечательны в этом рисунке музыкальные инструменты. Собственно, это уже не луки, хотя и необыкновенно сходны с ними. От луков их отличает резкая изогнутость. Тон звука, по всей видимости, менялся нажатием на древко этой своеобразной скрипки. Ослабевая или натягиваясь, тетива издавала различные звуки, из которых и слагалась мелодия. В глухих аулах Казахстана и поныне у стариков можно встретить подобный инструмент, с той только разницей, что посредине древка, под тем местом струны, по которому водят смычком, пристроена маленькая коробочка-резонатор.

Так грубоватый рисунок в глухом ущелье Тайгак приоткрывает завесу над историей происхождения смычковых инструментов, родоначальником которых, весьма вероятно, могло служить оружие охоты, защиты и нападения — обычный лук. Но как сложен и длителен был путь от лука до современной скрипки, от песни охотника-дикаря до современной классической музыки!

Разглядывая рисунки, я незаметно дохожу до группы довольно больших диких яблонь. Они давно отцвели, и на ветвях видны завязавшиеся плоды. Из кустов карликового боярышника напуганный шумом шагов выскакивает на скалы и скрывается в глубокой расщелине небольшой серый зверек с пушистым хвостом и большими черными глазками. Я едва успеваю опознать в нем лесную соню. Каким образом типичный лесной грызун приспособился к жизни в почти голых горах? Не является ли он, как и рисунок маралов, признаком когда-то значительно более богатых древесных зарослей?

Еще выше в горах начинают встречаться отдельные куртинки высокогорного растения — арчи. Отсюда рядом вершины гор Чулак. Одна за другой толпятся вершины. Ущелья то сходятся вместе, то разбегаются в разные стороны. В скалах свистит ветер, воет в узких проходах. В густой сизой дымке видна пустыня. На горизонте, черная на светлом фоне неба, как изваяние, застыла фигура козла с большими ребристыми рогами. В далеком распадке промелькнула рыжая фигурка лисы. Совсем близко в воздухе проплыли, высматривая поживу, белоголовые сипы.

На некоторых вершинах стояли пастушеские столбы, сложенные из плоских плиток серого камня. Один из столбов казался особенно большим, но до него пришлось долго добираться. Он представлял собой что-то похожее на кибитку и был накрыт сверху несколькими большими плитами. Внутри столба (кибитки) можно было улечься, слегка подогнув ноги. Но сверху просвечивало небо, сквозь многочисленные щели в стенках свободно проникал ветер. Столб имел только старинное ритуальное значение.

Ночные гости

Сумерки начинались звуками. Запевали сверчки и кузнечики. Потом, когда темнело, раздавались цокающие звуки и мимо костра бесшумно пролетала небольшая птица величиной с кукушку. Это был козодой. Маленькие ноги, крохотный клюв, большой рот и большие черные глаза выдавали в нем ночную птицу и охотника за летающими насекомыми. Садясь на камень, птица прижималась к нему всем телом и становилась совершенно незаметной. Вслед за песнями козодоя раздалась мелодичная и тоскливая песня совки-сплюшки. Но более всего привлекали другие звуки: едва слышимый звон камней, раздававшийся, вероятно, из-под копыт козлов. Животные бродили вокруг нас и были невидимы.

Перед тем как забраться под полог и залезть в спальный мешок, мы зажигали карбидный фонарь, а рядом клали сачок с морилкой для насекомых. На яркий свет бежали, ползли и летели многочисленные ночные гости, прятавшиеся днем в укромных, тенистых щелях и норках. Больше всего было ночных бабочек. Стремительно подлетая, они с размаху ударялись о фонарь, роняя золотистые чешуйки, покрывающие тело и крылья. Медленно приползали пауки. Бегали около фонаря уховертки и размахивали клешневидными придатками брюшка. Иногда прилетали сонные мухи. Редкими гостями были палочники. На длинных ногах-ходулях, осторожно и как бы нерешительно, покачиваясь, они медленно приближались к свету. Днем очень трудно заметить это оригинальное насекомое. Узкое длинное тело, длинные нитевидные ноги, вытянутые вперед и назад вдоль тела, буро-зеленая неприметная окраска делали этих насекомых необыкновенно похожими на сухую палочку, неразличимую среди засохшей растительности.

Изредка, трепеща разноцветными крыльями, на свет прилетали богомолы. Так же как и палочники, богомолы двигались медленно, покачиваясь на тонких ногах. Иногда незаметно подползали небольшие, совсем светлые сверчки — настоящие жители пустыни. Неприятным было посещение нашего бивака фалангами. Мохнатые, серо-желтые, с большой мускулистой головой, вооруженной темно-коричневыми челюстями, они всегда прибегали поспешно, будто куда-то сильно торопились, и начинали стремительно носиться вокруг фонаря. Впрочем, мы не особенно опасались фаланг, так как широко распространенное в народе мнение, будто эти паукообразные сильно ядовиты, оказалось ошибочным. Фаланги лишены ядовитых желез, а предположение, что на загрязненных челюстях этого хищника может быть трупный яд, якобы способный отравить при укусе человека, не имеет основания. Незаслуженная репутация ядовитого животного скорее всего возникла из-за того, что фалангу путали, да и сейчас путают, с другими ядовитыми пауками — тарантулом и каракуртом.

Фаланга смела, дерзка и храбро защищается, щелкая сильными челюстями о металл пинцета. Однажды крупная фаланга, несмотря на предосторожности, принятые против нее, успела ударить по пальцу острыми челюстями. Небольшая царапина вскоре зажила без каких-либо последствий.

Скорпионы на свет не шли, а если случайно во время ночного путешествия и попадали в полосу света, то останавливались и, поблескивая лакированным панцирем, ненадолго замирали в неподвижности.

И много различнейших обитателей пустыни появлялось на свет фонаря, обогащая наши коллекции. Нередко было так, что, собираясь перед сном почитать книгу, приходилось приниматься за ловлю ночных гостей.

Но однажды на свет фонаря прибежал небольшой зверек, величиной с крупную мышь, в бархатистой рыжеватой шубке из короткого меха, с коротким хвостиком, одинаково круглый как спереди, так и сзади, на маленьких ножках и с маленькими, как крошечные бисеринки, черными глазами, глубоко запрятанными в шерсти. Спереди у зверька торчали большие кривые зубы-резцы. В зверьке нетрудно было узнать жителя пустыни — слепушонку. Он прямо направился к фонарю, опрокинул его и наделал много хлопот. Почему этот исконно подземный житель оказался на поверхности? Видимо, иногда зверьки предпринимают ночные переселения, покидая старые места, почему-либо ставшие негодными.

Подгорная равнина

Выехав из ущелья Тайгак, мы не узнали каменистой пустыни: всюду из-под ног с треском вырывались крупные кобылки. За каких-нибудь 10 дней, которые мы пробыли в ущелье, маленькие бескрылые личинки кобылок превратились в стройных, расцвеченных яркими цветами взрослых особей. С легким шорохом крыльев, вспыхивая алым огоньком, перелетает с места на место кобылка-гребневка. Охристо-желтая сверху, она внезапно преображается на лету, когда из-под невзрачных надкрылий показывается яркая вторая пара крыльев. Сверху на груди у этой кобылки большой, сжатый с боков листовидный киль, похожий на горб или гребень, от которого и произошло название, вспархивают затемненные пустынницы с ярко-черными и голубыми пятнами на крыльях, скальные пустынницы с черными и фиолетовыми перевязями крыльев. С громким потрескиванием взлетают в воздух самцы кобылки-мозера, с крыльями, окрашенными в нежно-лазурные тона. Совершив несколько сложных поворотов в воздухе, кобылка садится на землю и исчезает, совершенно сливаясь с окраской окружающих камешков. Мелькают большие с красными крыльями и широкой черной полосой перевязчатые пустынницы. Едва шуршит, вспыхивая нежными зеленовато-желтыми крыльями, горбатка пятнистая. А с маленького кустика солянки слетает, трепеща розовыми крыльями, саксауловая горбатка. Сядет горбатка на веточку солянки и скроется из глаз: до того похожа ее серая, в мелких крапинках одежда на веточку растения.

По расцветке крыльев кобылки легче распознают и находят друг друга. Яркий цвет, кроме того, сбивает с толку преследователя. Помчится какая-нибудь неопытная пичужка за ярким пятном крыльев летящей кобылки, и вот уже пора бы схватить ее, да спасающееся насекомое совершает несколько резких, зигзагообразных поворотов, садится на землю и становится сереньким и незаметным. Внезапное преображение приносит неизменный успех. Проверить это нетрудно на себе. Если с точностью до сантиметра не запомнить место, куда села кобылочка, на долю секунды отвести взгляд в сторону — насекомое бесследно исчезает. Приходится ощупывать руками землю, перебирая камешки, пока один из них внезапно не оживет и не выскочит из-под руки, сверкая расцвеченными крыльями.

Из ущелья дорога направилась прямо вниз к белевшей вдали реке и зеленым ее берегом. Только теперь было видно, насколько крута подгорная равнина, хотя и казалась почти горизонтальной, так как машина, несмотря на канавки, камни и выбоины, свободно катилась с выключенным мотором.

Широкая полоса пустыни между горами Чулак и рекой Или представляет собой типичную подгорную равнину, образовавшуюся от постепенного разрушения гор и выноса продуктов этого разрушения водой и ветром.

В долине реки Или властвуют два ветра: верхний, дующий по течению реки с востока на запад, и нижний, дующий против течения с запада на восток. Первый ветер, сухой и жаркий, приходит из Центральной Азии, далекой пустыни Гоби, приносит тонкую дымку лёссовой пыли, в которой тонут очертания горизонта. Второй ветер, более прохладный и влажный, приходит через Европу из омывающих ее морей. Когда дует этот ветер, воздух становится чище и прозрачнее, изредка выпадают осадки. Только летом ни один из ветров не способен донести до пустыни влагу, и дожди в это время необыкновенно редки.

Незаметно машина спустилась в пойму реки, в лицо ударил своеобразный запах буйной зеленой растительности водного простора и солончаков.

Забока

Два берега реки Или — два разных мира. Правый берег высокий. Тут на голой земле, покрытой черным щебнем, на некотором расстоянии друг от друга растут маленькие солянки, шныряют такырные круглоголовки, из-под ног во все стороны разлетаются кобылки с цветистыми крыльями, да вдали пронесется стадо джейранов, вздымая облачко пыли. Зной, нигде нет тени, тишина, прерываемая треском кобылок да посвистом большой песчанки.

Левый берег низкий, зеленый, с высокими тростниковыми зарослями, такими, что скрывают с головой всадника; с тихими развесистыми ивами, серебристолистным лохом и многими другими разнообразными растениями. Здесь вечерами кричат ярко расцвеченные фазаны, тревожно рявкают косули, зашумит в тростниках испуганное стадо диких кабанов.

Так и существуют один против другого два разных берега — два разных мира, разделенных рекой. Но случается, что река обходит стороной часть левого берега, и он оказывается прижатым к правому, пустынному. Тогда получается то, что здесь называют забокой.

Дорога по забоке идет через ослепительно белые и пухлые солончаки. Местами в углублениях выступает темно-коричневая вода и, подсыхая с краев, осаждается, как мороз на окнах, длинными, ветвистыми и причудливыми кристаллами. На белой поверхности засоленной почвы зеленеют солянки. На дорогу свисают сине-зеленые ветви тамарисков с нежными, розовыми кистями цветов. Напуганный звуком мотора, из-под куста срывается маленький серый заяц, свесив набок уши, отбегает в сторону и весь на виду останавливается, с любопытством оглядывая машину. Откуда-то рядом с ним появляется второй, а в стороне уже третий заяц бежит неторопливым поскоком.

Заяц-песчаник значительно уступает по размерам зайцу-беляку, обитателю более северных широт. Иногда заяц-песчаник бывает очень многочисленным и, возможно поэтому, как это бывает с каким-либо животным, когда оно становится многочисленным, не труслив.

Едва остановилась машина, как до слуха донеслось знакомое пение кукушки. И так странен был этот звук здесь, на виду суровых гор Чулак и опаленных зноем пустынных берегов реки. На тамариске распевает овсянка, из тростников раздается квакающая песня серенькой камышевки, на сухой вершине дерева, раскачивая длинным хвостом, скрипит сорока, и вот уже над рекой потянулась стайка уток, сделала плавный круг и рассеялась на зеркальной поверхности воды.

Дорога пересекает забоку, и у самого ее конца, там, где она поворачивает снова в пустыню, — широкая старица с пологими песчаными отмелями, высоким обрывистым берегом и застывшей водой. Густая роща тамарисков, тенистая и прохладная, подступила к самому берегу.

Высокая трава окружает наш бивак на берегу старицы. Странно видеть этот волнующийся от ветра простор зелени после горячего и черного щебня каменистой пустыни.

К вечеру поверхность старицы, как зеркало, отражает пылающий закат и сиренево-лиловые вершины гор Чулак. Всплеснет рыбка, пойдут во все стороны круги, шевельнутся отраженные горы, закивают вершины и снова замрут неподвижно. Раздается угрюмый крик выпи… Из густой травы забоки выбираются маленькие лягушата и отправляются на ночную охоту в пустыню.

На дальних островах стали перекликаться петухи-фазаны, созывая на ночлег осторожных сереньких курочек в самые непролазные колючие заросли, глухомань, куда не пробраться бесшумно дикому коту, лисе или человеку. Еще больше темнеет, и, заглушая песни сверчков, доносящиеся из пустыни, медленно нарастает тонкий звон комаров. Они толкутся в воздухе, гудят и беснуются у пологов не в силах проникнуть к спящему человеку. Тянет холодком и сыростью. Издалека доносятся всплески воды, слышны неясные шорохи, тихие шаги животных.

После восхода солнца, едва только комары спрятались в тенистые уголки, внезапно послышался отдаленный гул. Казалось, будто шел большой пароход или река вышла из берегов и побежала по земле шумными струйками. Вскоре гул стал явственнее и ближе, потом закачались деревья, пригнулась трава, зашелестел высокий тростник, и все пришло в суматошное движение вместе с тучей несущегося по воздуху песка. По поверхности воды старицы побежали волны и стали глухо ударять о берег.

К счастью, в пустыне, куда мы поспешили выбраться, ветер был значительно слабее и не было песка, так больно бьющего по лицу. Вскоре дорога повернула в нужном нам направлении к ущелью, почувствовался заметный подъем по сильно каменистой дороге.

С каждой минутой приближались горы, появилась обычная широкая долинка, по которой бежал ручеек, но входа в ущелье не было видно. Внезапно горы расступились, и две скалы красного цвета открыли узкий проход. Таким было начало ущелья. Оно называлось Кызыл-Аус — «Красный рот». В этом месте красные скалы действительно были подобны громадному зубастому рту.

Здесь совсем не ощущался ветер. Лишь редкие его порывы долетали в ущелье и свистели в камнях. Зато далеко внизу, закрывая реку, струились узкой полосой потоки песчаной бури.

«Красный рот»

Ущелье Кызыл-Аус по сравнению с другими оказалось самым многоводным, и ручей местами было даже трудно перейти, не замочив ноги. Иногда он, падая с небольшой высоты, образовывал что-то подобное водопаду. Ручей был окаймлен буйной зеленой растительностью. Высокие травы подступали к самому берегу, над водой склонялись ветви раскидистых ив. Немного поодаль росли боярка, железное дерево, значительно реже дикие яблоньки. Местами высокие кустарники хвойника или эфедры образовали труднопроходимые заросли. Колючий шиповник цеплялся за одежду. На нем зрели большие продолговатые красные плоды, а в тени чернели ягоды ежевики. Громко щелкали соловьи; летали, сверкая ярким оперением, сизоворонки; в густых зарослях шмыгали славки. В воздухе реяли стрекозы, порхали крупные желтые махаоны, жужжало множество разнообразных насекомых. У самого берега медленно ползали черные слизни и, встречаясь друг с другом, долго шевелили рожками. Здесь был чудесный оазис среди громадных скалистых пустынных гор, опаленных сухим зноем.

Наскальных рисунков здесь оказалось мало.

Недалеко от начала ущелья у самой тропинки на большом камне высечен рисунок охоты на козлов. Ниже этого рисунка изображен караван верблюдов.

В километре от начала ущелья от тропинки направо и налево отходят ответвления. Левая тропинка ведет через высокие, слегка сглаженные горы мимо громадных черных скал. Здесь на отдельно лежащем камне высечен в натуральную величину простой охотничий лук со стрелой. С другой стороны тропинки изображен охотник, поразивший стрелой сразу двух козлов, потом какой-то странный знак и олень. Неужели тропинка так стара и по ней много веков назад уже ходили охотники с луками?

Внезапно за поворотом открывается внизу ущелье с журчащим ручьем, тростниками, небольшими деревьями и полуразрушенной избушкой, сложенной из камней. Кверху ущелье просторнее, и горы расступились, образовав небольшую долину; внизу видны узкие проходы между скал. Но сколько здесь наскальных рисунков! Архары с завитками рогов, охотник, стреляющий на бегу в тэков из большого боевого сложного лука монгольского типа. Нарисована характерная с горбатым носом сайга с валиками на рогах, бегущий кулан, еще какие-то странные знаки и уже встречавшийся ранее родовой знак — тамга. Олень отдыхает с маленьким олененком, конный всадник ведет на поводу завьюченного верблюда, тут же бежит непременный спутник человека — собака. Между горбами верблюда перекинуты большие переметные сумы: система вьюка явно примитивная и ныне нигде не применяется. По этой детали можно судить, что рисунок относится к тому времени, когда верблюд только начал приручаться человеком.

Очень своеобразно большое изображение козла с маленьким человеком, едущим на нем. Толстые контурные линии, традиционные треугольники, не заполненные выбивкой, характерны для искусства скифов. Такого же типа и другое изображение козла.

Вскоре ручей исчезает под камнями, внезапно узкий скалистый коридор расступается в стороны, и открывается широкий горизонт пустыни. Здесь, у входа в ущелье, на больших камнях особенно много рисунков. Как искусно высечена фигура архара! Насколько верны, смелы и реалистичны линии бегущего животного! Рисунок около метра в длину и, видимо, отнял много времени у талантливого художника. Тут же, на этом камне, нанесенные в различное время (быть может, отделяемое между собой столетиями) изображения горных баранов и козлов, бегущего человека и типичная подбоченившаяся фигурка человека в обрядовой одежде для охоты. Рядом еще целая группа таких же фигурок с двумя козлами. Завершает многочисленные рисунки изображение двух музыкантов с инструментами, напоминающими современную домбру.

Правая тропинка далеко ведет из ущелья Кызыл-Аус — на высокий перевал, проходит через небольшие распадки, еще выше забирается, пока наконец путнику внезапно не открывается угрюмое ущелье с крутыми острыми скалами, черными каменистыми осыпями. Скатившись сверху, лежат в хаотическом беспорядке, перегораживая ущелье, громадные остроугольные камни величиной с двух-трехэтажные дома.

В ущелье одни голые камни и не видно растительности. Но внизу за поворотом показывается пятно сочной зелени, едва слышно журчит маленький ручеек и большим черным пятном зияет пещера, а на ближайшей вершине подобно изваянию из камня застыла фигура рогатого тэка. В бинокль хорошо различимо его стройное мускулистое тело, большие немигающие глаза, мощные рога, закинутые на спину. Отдыхая сидя на камне, более получаса разглядываю красавца тэка, и за это время он не шевельнул ни одним мускулом, не вздрогнул и не двинул ушами.

Откуда-то сверху внезапно падают черные птицы с красными клювами и, перекликаясь странными флейтовыми звуками, кружатся возле меня, кувыркаются в воздухе, издают громкие трели и потом садятся на вершину горы. Это клушицы — обитатели горных хребтов Европы, Северной Африки, Средней и Центральной Азии. Внешне они похожи на ворон. Звуки, которые издают клушицы, очень разнообразны, и, по-видимому, каждый из них имеет определенное значение.

В ущелье стояла глубокая тишина. Недалеко от входа в него виднелось четко выгравированное чудесное изображение горного козла. Линии этого рисунка так смелы, в них столько чувства формы и красоты! От камня с рисунком открываются выход из ущелья и синие дали пустыни.

Наконец ущелье позади, и только флейтовые звуки доносятся высоко с неба, где едва видны две черные точки планирующих клушиц.

Три соседа

Ущелье широко расходится в стороны, образуя долинку, поросшую разнообразной растительностью. Здесь изобилие саранчовых, громче, чем где-либо, хор сверчков и кузнечиков, летают стремительные мухи-ктыри, порхают бабочки. Здесь же в тенистых уголках под камнями или кустами виднеются похожие на трубу граммофона белые тенета паука-агалены. Тоненькая трубочка из плотной паутины ведет глубоко в тенистое укрытие, где в полутемноте сидит, поблескивая глазами, серовато-желтый паук средних размеров. Если на тенета паутинного жилища попадет кобылочка, то паук быстро выскочит из убежища. Молниеносный рывок, укус, скачок в сторону от добычи, и… считайте секунды: раз, два, три… кобылка мертва. Убедившись в этом, паук осторожно приближается к ней, схватывает ее и тащит в свое логово высасывать. Как быстро действует яд агалены на насекомых! Он вызывает почти молниеносную смерть. Но для млекопитающих, в том числе и человека, паук неядовит.

Не всегда у паука бывает удача, и, прежде чем он выскочит из логова, кобылка успевает убежать. Случается и так, что молниеносный укус приходится в заднюю ногу, тогда раздается щелчок, и отравленная нога отрывается, остается в тенетах, а кобылка выбирается из гнезда разбойника. Пожертвовав ногой, кобылка сохраняет жизнь. Иногда, в таких случаях, оторвав ногу, кобылка замирает. Не замечая хитрости, плохо видящий паук захватывает ногу и тащит в логово. Как только паук удалился, кобылка убегает из ловушки. Этот момент удалось запечатлеть на фотографии.

Там, где находятся логовища паука-агалены, почти обязательно обитает другой паук — каракурт. Места обитания этих двух пауков совпадают, но паутинные тенета второго незаметны для неопытного глаза. Беспорядочные, растянутые во всех направлениях, сравнительно редкие и блестящие нити тенет каракурта располагаются над самой землей. К тенетам примыкает небольшое, густо оплетенное логово, запрятанное в глубокую щель, норку, основание куста или другое теневое укрытие. В нем и проводит большую часть суток бархатисто-черная самка каракурта, известная своей ядовитостью. Биология этого паука довольно сложна. К осени самка погибает, оставив в логове несколько белых шариков — коконов, заполненных многочисленными паучками. Весной паучки прогрызают стенку кокона, выходят наружу и при помощи паутинок разлетаются по ветру в разные стороны. Приземлившись, они строят несложные тенета среди травинок и быстро растут. Паучки ярко окрашены, черные с белыми, впоследствии краснеющими пятнами. Как только начинается лето, самцы, небольшие, ярко расцвеченные, отправляются на поиски самок. Перелиняв последний раз, половозрелые крупные черные самки также отправляются путешествовать в поисках теневых укрытий для постройки постоянных убежищ. Во время путешествия самки протягивают на ходу особую двойную нить. По этой нити самцы находят самок. Брачный период бывает непродолжительным. Оплодотворенные самки пожирают своих супругов и принимаются за усиленное питание и изготовление коконов.

Каракурт — боязливый и робкий паук. Кусает он обычно спящего человека, случайно под него заползая и защищаясь, когда его придавливают. Лошадей, верблюдов и овец он кусает чаще всего в морду во время пастьбы, когда животное случайно придавливает паука. Отравление от укусов тяжелое, но смертью заканчивается редко. От укуса легко уберечься, употребляя при ночлегах в поле обычный марлевый полог. А если укус нанесен, необходимо немедленно воспользоваться спичкой, о чем уже говорилось ранее. Паук кусает в самые поверхностные слои кожи не глубже миллиметра, и его яд легко разрушается нагреванием. Этот простой и всем доступный способ особенно хорош в глухой степи, вдали от населенных пунктов и медицинской помощи, то есть как раз в местах, где чаще всего и происходят отравления. Нужно только иметь в виду, что употребление этого способа через 5 минут после укуса менее эффективно, так как яд успевает быстро рассосаться от места укуса.

Кобылку, попавшую в логово каракурта, хищник вначале осторожно облепляет жидкой паутиной, затем, подтягивая нити с одной стороны и ослабляя с другой, постепенно поднимает добычу на воздух, лишив ее опоры, и только тогда, трусливо приблизившись, кусает. Тут не придется считать до трех. Кобылка долго будет бороться со смертью и погибнет через 5–10 минут.

Чем объяснить такую разницу в действии яда каракурта и агалены?

В природе существует строгая специализация и редко встречается разностороннее совершенство. Яд агалены предназначен для умерщвления насекомых, преимущественно саранчовых, и совершенно не опасен для теплокровных животных. Яд каракурта слабо действует на насекомых, но зато смертелен для многих млекопитающих. Каракурт — исконный житель лёссовой пустыни, где почти единственным укрытием от солнечного зноя и сухости являются норы грызунов. В других типах пустынь он редок. Песчаной пустыни явно избегает. В борьбе за норы и приобрел каракурт свою ядовитость к их хозяевам — грызунам. Но новое качество развилось за счет ослабления ядовитости к своей собственной добыче — насекомым. Первое оказалось важнее второго. Почему же яд, если он губителен для грызунов, живущих в норах, действует и на человека? Грызуны в известной мере родственны человеку, относятся вместе с ним к классу млекопитающих и, следовательно, имеют в некотором отношении общую природу.

В соседстве с каракуртом и агаленой в маленькой долинке ущелья можно увидеть раскидистые тенета третьего вида паука — дольчатой аргионы. Они построены строго концентрическими кругами и представляют собой то, что принято понимать под паутинной сетью. По одному из радиусов сетей сплетена ярко-белая зигзагообразная толстая линия, значение которой пока что не разгадано. Распластав цепкие ноги в стороны, паук сидит в центре тенет брюшной стороной кверху. Его серебристое брюшко, обращенное к солнцу, хорошо отражает лучи и предохраняет от перегревания. На попавшую в сеть добычу паук моментально нападает и, захватив ногами, начинает ее быстро вертеть, опутывая широкой лентой паутинных нитей. За несколько секунд добыча оказывается в плотно спеленатой рубашке и не может сопротивляться.

Потревожьте паука — и он начнет раскачиваться на упругих тенетах, да так быстро, что контуры его тела исчезнут и паук станет невидимкой.

Три паука, три соседа, но какие разные повадки и образ жизни!

Черная ограда

По едва заметной тропинке, по маленьким кустикам солянки-боялыча, через каменистые овражки, лавируя между большими камнями, мчится наша машина к ущелью Талды-Сай. Внимание напряжено до крайности, и нельзя ни на секунду отвести от пути взгляда.

Сзади что-то кричит товарищ, потом шлепает по плечу, указывая рукой в левую сторону. Мимолетный взгляд, и на горизонте будто растянулось цепью войско всадников и в атаке мчится наперерез нам. Выключено зажигание, мотор глохнет, и сразу становится тихо, как в комнате, в которой только что потушили примус. Черные всадники застыли на месте, и в бинокль видно, что это какая-то необычная большая черная ограда. Оставив машину на тропинке, мы идем к ней и через полчаса тщательно обследуем ее. Что же она собой представляет?

Ограда расположена в средней части подгорной равнины, протянута с севера на юг и имеет длину около 450 метров. Она отчетливо вогнута, и концы ее направлены к востоку. Все сооружение чрезвычайно напоминает очертания лука. Камни ограды сгруппированы в 45 отчетливо выраженных скоплений, расстояние между которыми 8–10 метров. Каждое скопление состоит из шести или восьми камней. Кроме того, на северном крыле ограды, чуть к востоку, расположено еще несколько таких же изолированных групп камней. В каждом скоплении камни поставлены так, что образуют форму замкнутого круга диаметром 3–4 метра. С западной стороны круга находится четыре округлых, слабо обкатанных валуна диаметром от 1 до 1,5 метра; с восточной — расположены плоские плиты шириной 1–2 метра, толщиной до 1 метра и высотой 2–3 метра, поставленные вертикально и слегка заостренные наверху. Издали они и показались нам всадниками. Чем ближе к середине сооружения, тем камни выше, больше и массивнее. Интересно, что по спидометру расстояние от подошвы гор до ограды 3,2 километра, а от конца ее до начала поймы реки — 3,3 километра. Таким образом, ограда занимает строго центральное положение в подгорной равнине.

Все сооружение носит следы значительной давности. Многие округлые камни были закрыты слоем почвы почти до половины. Большинство длинных камней упали на землю. Только некоторые камни хорошо сохранились. Многие же развалились на крупные куски или на груды обломков. Длинные камни специально откалывались строителями, им придавалась определенная форма. Они высечены главным образом из кремниевых и окварцованных песчаников и пиритизированных сланцев, имеющихся в ближайшем ущелье. На камнях оказалось только два изображения, по-видимому, нанесенные значительно позже постройки ограды. На одном из них нетрудно узнать кабана, на втором — джейрана.

Сооружение ограды, без сомнения, было результатом большого коллективного труда. По приблизительным подсчетам, на ее постройку ушло 350 крупных камней, каждый из которых имеет вес от 300 килограммов до 1–2 тонн. Все сооружение создает впечатление капитального, рассчитанного на долгие века.

Каким образом с гор, с расстояния не менее 4–5 километров, доставлялись такие тяжелые и крупные камни? Как их грузили и перевозили? И наконец, какое значение имела ограда?

В журнале «Туркестанский охотник» в 1924 году опубликована следующая легенда. Где-то в верхнем течении реки Или во времена Тамерлана разбился на охоте за куланами любимый его сын. Отец приказал построить громадную ограду, перегородил ею долину и, созвав большое количество охотников, в отместку за гибель сына устроил облаву на куланов. Животные большими стадами добегали до ограды, откуда им оставался единственный путь — к реке. Там они погибали, прыгая с высокого обрыва.

Правдоподобна ли эта легенда? Ближайший обрывистый берег расположен совсем в стороне, в 20 километрах. Кроме того, черная ограда значительно древнее времен Тамерлана и, по-видимому, сооружена до нашей эры.

Может быть, ограда имела оборонительное значение. Но кто и зачем стал бы ее строить посередине голой пустыни, вдали от поселений. Судя по всему, сооружение имело какое-то ритуальное значение. И все же небольшая доля истины кроется в народной легенде. Положение в центральной части равнины, линия полукруга, вне всякого сомнения, позволяли использовать сооружение для коллективной охоты загоном. Немного восточнее этого места, между горами Алтынэмель и Большими Калканами, расположен участок пустыни, где зимой почти не бывает снега, он не покрывает пастбищные растения, и животные могут пастись. Осенью джейраны перекочевывают с запада в эти давно излюбленные места, продвигаясь между рекой Или и горами Чулак. Весной животные переходят обратно на запад. Если осенний переход джейранов растянут и животные идут в одиночку или небольшими группами, то весной они кочуют большими стадами. На эти весенние перекочевки, по-видимому, и было рассчитано сооружение.

Картину охоты можно представить следующей.

Части равнины, свободные от ограды, занимали загонщики. При приближении стада джейранов загонщики пугали животных и направляли их к затаившимся стрелкам. Здесь подавляющее большинство джейранов истреблялось. Короткое расстояние между охотниками позволяло стрелять почти в упор из лука, бросать копья и добивать раненых дубинками.

Видимо, подобная охота на джейранов была большим родовым праздником. Пустыня оживала от ржания коней, крика погонщиков, расцветала множеством огней костров. Слышался говор, смех. Массовая охота, пиршества, состязания в ловкости и храбрости чередовались с песнями и плясками. Быть может, иногда у сооружения происходили кровавые столкновения враждовавших племен. А сейчас, всеми забытая, все еще стоит в жаркой пустыне черная ограда — свидетель давно минувших дней.

Два дождя

Пока мы осматривали черную ограду, подул низовой ветер и появились облака. И так было ярко солнце, светла пустыня, что тени от этих облаков казались темно-синими пятнами. Облака росли, темнели, принимали причудливые очертания и сходились вместе в свинцово-серую лохматую громаду. Вот от них протянулись книзу темные полосы дождя, но они постепенно таяли в воздухе, не доходили до земли. Потом серая громада облаков с вихрем пыли прошла над нами. Упало несколько крупных капель, случайно долетевших до нас. Остальные испарились на лету в жарком воздухе.

Вскоре облака ушли, и снова засветило горячее солнце. Таков был так называемый сухой дождь пустыни, заставший нас перед самым въездом в ущелье Талды-Сай.

Ущелье по сравнению с предыдущими было еще более скалистое и мрачное.

Карабкаясь по скалам на вершину горы, я только хотел ухватиться рукой за камень, как услышал отчетливое шипение, и инстинктивно отдернул руку. На камне, свернувшись в комочек, сидела коричневая змея и нервно постукивала кончиком хвоста. Это оказался щитомордник. Отравление ядом щитомордника бывает очень болезненным. Место укуса сильно опухает, из ранки сочится сукровица, сильная боль пронизывает тело. Иногда отравление сопровождается судорогами, бредом, временной потерей зрения.

Низовой ветер принес прохладный и влажный воздух, и небо к вечеру заволоклось тучами, а кое-где на горизонте засверкали молнии. Вечером было особенно душно. Неумолчно трещали кузнечики и сверчки, крутились в воздухе бабочки и бросались на огонь. В странном танцующем полете реяли большие, похожие на стрекоз самцы муравьиных львов. Тоскливо кричала сплюшка и цокал козодой. На случай дождя мы растянули палатку. Из-за духоты долго не спалось.

Ночью нас разбудили оглушительные взрывы грома. По палатке барабанили крупные капли дождя. Временами от блеска молний становилось светло, и за густой сеткой дождя на короткое мгновение из темноты вырастали блестящие, мокрые скалы. Дождь с каждой минутой усиливался и вскоре перешел в ливень. Сквозь шум послышалось громкое журчание ручья, сбегавшего с ближайшего ранее совершенно сухого распадка. Потом донесся отдаленный и странный гул.

«Сель!» — мелькнула догадка, и, едва одевшись, мы выскочили наружу. Гул становился явственнее. Ручей уже вышел из берегов и подступал к палатке.

Пока Николай спасал палатку с вещами, я завел машину и, разогнавшись, вывел ее на высокий мысок. Наше поспешное бегство было весьма кстати. На месте бивака уже катился поток жидкой грязи, перемешанной с камнями. Раскаты грома, шум грязевого потока, вспышки молнии продолжались долго. Мокрые, поеживаясь от прохлады, сидели мы, завернувшись в палатку, и дожидались утра. Время текло медленно, и как-то не верилось, что наступит день и, может быть, даже станет жарко.

Постепенно шум потока стих. Забрезжил рассвет, и взошло солнце. Основательно продрогнув, не дожидаясь, пока его лучи заглянут в ущелье, мы стали карабкаться на скалы, где уже было тепло и от мокрых камней поднимались теплые испарения. Напротив бивака, на гребне скалы, освещенные солнцем, расселись белоголовые сипы. Они раскрыли свои большие крылья, застыв в этой причудливо скульптурной позе: птицы тоже промокли и теперь усиленно сушили оперение.

Но какое безотрадное зрелище представляло дно ущелья! Местами щебень и вырванные кустарники намыло большими валами, перегородившими дорогу. К счастью, ночное происшествие прошло для нас без потерь, чему в значительной мере мы были обязаны тем, что в палатке был брезентовый пол. В ней, как в мешке, все вещи были благополучно дотащены до косогора.

Более половины дня ушло на то, чтобы выбраться из ущелья.

Внезапные ливни в пустыне — редкое, но не столь необычное явление. Массы воды, быстро скатываясь с голой поверхности гор, превращаются в грозные грязевые потоки, обладающие значительной разрушительной силой. Многочисленные овражки, прорезающие подгорную равнину, да и она сама обязана в значительной степени своим происхождением периодическому действию таких селей. Пережитый нами сель был не из больших.

Получив наглядный урок, все следующие биваки мы устраивали так, чтобы не подвергать себя возможной неприятности от селя, и, когда укладывались спать под открытым небом или под тентом, вещи старались держать в одном месте.

Каменные курганы

Ехать вдоль подошвы гор нельзя, очень глубоки сухие русла дождевых потоков, и, чтобы перебраться в соседнее ущелье, приходится спускаться почти до реки и вновь подниматься кверху.

На забоках появились маленькие рощицы туранги (каратуранги) — разнолистного тополя. Это замечательное дерево пустыни превосходно выносит засоленные почвы и сухой жаркий климат. В озеленении пустыни ему предстоит большое будущее.

В рощицах тополя оглушительно трещат цикады. Иногда земля изрешечена круглыми отверстиями, около которых валяются личиночные шкурки этих насекомых. Личинки цикад живут в земле, у них мощные крючковидные передние ноги и внешность, очень мало напоминающая взрослое насекомое.

С забоки отчетливо видны курганы. На нежном серовато-розовом фоне пустыни они четко вырисовываются почти черными пятнами.

Полчаса подъема — и перед нами громадные курганы, сложенные из крупных черных и блестящих камней. Только самый ближний к реке курган насыпан из мелкого щебня и крупного гравия. До ближайшего ущелья Челбыр, откуда, вероятно, добывались камни для курганов, около 4 километров. Немало труда ушло на постройку курганов!

Здесь семь больших, семь средних и два небольших кургана, образующих в общем сильно выгнутую к западу линию, слегка пересекающую наискось равнину. Среди курганов особенно выделяется своими размерами один, расположенный к востоку. Его диаметр более 200 метров, высота — около 30 метров.

Некоторые курганы окружены своеобразными сооружениями, похожими на оборонительные. Они наиболее мощны у самого большого кургана. Этот курган окружен небольшим рвом и насыпью. Время сильно сгладило их очертания. В 50 метрах от рва есть кольцо из бойниц-засидок, точно таких же, из которых состоит черная ограда. Только плитообразные камни засидок крупнее и выше. К кольцевой системе бойниц примыкает маленький курган, сложенный из камней и расположенный к югу от большого кургана. И наконец, кроме линии бойниц имеется еще дополнительная, охватывающая курган полукольцом с востока. Такие же рвы и кольца бойниц окружают второй, рядом расположенный курган. Третий большой курган имеет несколько иную систему укреплений. Тут засидки устроены с восточной стороны в два следующих друг за другом полукольца. И наконец, самый ближний к реке курган укреплен бойницами в виде прямой линии с западной стороны. Высокие фронтальные камни этой линии тоже обращены к востоку.

Все без исключения курганы разграблены. Следы работы грабителей сохранились отчетливо, будто раскопки произведены недавно. Они носили планомерный и обдуманный характер. Камни отбрасывались с одной стороны, с самого основания кургана (то есть раскопка велась не сверху, а снизу), пока подкоп не приближался к центру основания кургана, а сверху не образовывалась глубокая воронка. Раскопка курганов так же, как и их строительство, были по силам только значительному количеству людей.

Вокруг курганов открывалась величественная панорама пустыни. За рекой виднелась обширная подгорная равнина, справа за ней — Заилийский Алатау с мощными снеговыми вершинами, чуть левее от него горы Сюгаты, Улькунбогуты и Турайгыр с полоской Сюгатинской равнины у подножия; с правой стороны курганов — удаляющиеся к западу острозубчатые и скалистые вершины гор Чулак, с левой — продолжение этих гор, горы Матай, Алтынэмель и Токсанбай, смыкающиеся с самим массивом Джунгарского Алатау; прямо на западе синели горы Улькункалкан и за ними хребет Катутау. Пустыня задернута легкой дымкой, ее очертания нежны, без контрастных переходов, расцвечены нежными голубыми, сиреневыми и розовыми тонами. Здесь в молчании безлюдной пустыни живо представляются пышные похороны степных царей, вереницы обездоленных рабов, религиозные обряды и кровавые стычки у стен бойниц, и над всей этой картиной бог пустыни — неподвижно повисшее в небе горячее южное солнце.

Ущелье Челбыр, близ которого расположены курганы, оказалось неинтересным, безводным. Не нашел я там и наскальных рисунков. Только один рисунок, очень напоминающий толстого и пузатого каракурта, был высечен на камне, на большой скале, свалившейся с вершины в ущелье; какой-то путешественник поставил свои инициалы и дату: «1 мая 1913 года». Эта надпись свежа, совсем не загорела и будто нанесена только вчера. Что значит этот срок для жизни камня!

«Соленая вода»

В ущелье Ащи-Су ехали неохотно, как всегда заполнив бачок до горлышка речной водой и зорко ее оберегая: название ущелья Ащи-Су — «соленая вода» — не предвещало ничего хорошего. Вот и само ущелье, с громадными скалистыми склонами, каменистыми осыпями и разбросанными по долине камнями. По склонам и в распадках небольшие тенистые рощицы диких яблонь. Но воды в ущелье, даже соленой, нигде не было.

На яблоньке громко стрекочет хвостатый кузнечик. Подлетает каменка, и кузнечик тотчас же смолкает. По каменистой осыпи карабкаются и квохчут кеклики. На краю камня большой богомол правильными рядами откладывает яички, окружая их пенистой, быстро затвердевающей на воздухе массой. Каменка упрямо крутится на ветке яблоньки, и, когда хвостатый кузнечик, не выдержав длительного молчания, разражается громкой трелью, на него тотчас же бросается птица. От удара клювом во все стороны летят длинные ноги и крылья.

Возвращается Николай. Ему пришла мысль проследить по кекликам, где находится вода. Но прекрасные бегуны — неплохие летуны: они за много километров удаляются от водопоя, и, кроме того, покидая горы, забираются и в пустыню, совершая там набеги на саранчовых.

Проходя по ущелью, я наталкиваюсь на едва заметную тропинку. Она ведет направо по перевалу. За перевалом в одном из многочисленных ответвлений, под большой красной скалой зеленеет полоска травы и доносится журчание маленького ключика. Вода в ключике совершенно прозрачна и без привкуса соли. Находка кстати. Но что интересно: вблизи ключика целые «альбомы» с каменными «страницами».

Вот опять странные знаки и первое изображение быка. Те же козлы, бараны и верблюды, комичные, с утрированно длинными шеями и высокими горбами; фигура из маскарадной охоты, но уже условная, стилизованная; стрелки из лука в различных позах; верховой, тянущий на аркане дикую или одичавшую лошадь; олень. Одно изображение непонятное: стрелки из лука, одетые в широкополые шляпы, держат луки древком к себе, тетивой от себя. От стрелка к добыче тянется нить. Что это? Условность или неизвестный нам способ охоты, допустим стрельба вместо стрелы гарпуном? Вообще говоря, таким способом можно стрелять в добычу из засады на близком расстоянии[7]. Такая же нить видна и на рисунке, изображающем охоту на верблюда.

На небольшом камне выбиты несколько собак, по фигуре мало чем отличающихся от волков, и ряженый, едущий на быке. Рядом козлов и быков преследует охотник с луком. Фигуры быков весьма своеобразны. В грубой форме подчеркнуты характерные особенности животного: длинный тонкий хвост, узкий зад, могучая грудь и плечевой пояс и своеобразные рога, изогнутые и наклоненные книзу. Это несомненно так называемый древнерусский тур — животное, жившее несколько столетий назад и ныне исчезнувшее. До сего времени изображения древнерусского тура найдены только в Западной Европе. Теперь же, судя по рисунку, мы можем говорить о том, что когда-то область распространения этого животного была более обширной.

Дикие верблюды, ручные барсы, красные волки, волкообразные собаки, маралы, сайга и, наконец, древнерусский тур — сколько здесь материала, интересного не только для археолога, но и для специалиста-зоолога. По наскальным рисункам можно составить представление об изменении животного мира пустыни, о когда-то живших и ныне исчезнувших зверях.

Недалеко от ручья на отдельном камне высечено изображение козла. Оно исполнено с необыкновенным изяществом и поражает высокой художественностью.

Рано утром звон камней каменистой осыпи заставляет высунуть из полога голову: по склону горы бредет стадо молодых горных козлов. Некоторые козлята резвятся, на ходу бодаются, гоняются друг за другом. Они начали самостоятельную жизнь, отбившись от маток на время гона.

Едва исчезли козлята, как раздался звучный флейтовый крик ворона. Проснулись белоголовые сипы, выскользнули из ниш, разукрашенных белыми пятнами, и поплыли в воздухе навстречу солнцу.

«Тысяча ключей»

Восточнее ущелья Ащи-Су, с того места, где горы Чулак переходят в горы Матай, по направлению к горам Улькункалкан тянется полоса лёссовидных суглинков, местами прерываемая щебнистой пустыней. По ней разбросаны маленькие оазисы, из зарослей ив, лоха, джингиля и других мелких кустарничков. Это и есть Мынбулак, или, в переводе на русский язык, «Тысяча ключей». Иногда на сухом месте близ ключей растут тростники и небольшие саксауловые заросли вперемежку с разнолистным тополем. Каждый оазис — маленький мирок, населенный своими обитателями. Сюда ночью приходят на водопой джейраны, из-под кустов выскакивают зайцы, на деревьях вьют гнезда миниатюрные горлицы, меж холмов мелькает рыжая шубка лисы, а по буграм всюду пестреют холмики многочисленных колоний больших песчанок. У одного из ключей и был раскинут наш бивак. Здесь предстояло много дел. Надо было познакомиться с миром насекомых оазисов и выяснить полезных и вредных для древесной растительности.

По утрам над ключом раздавались крики чернобрюхих рябков. Стремительные птицы описывали несколько кругов вокруг оазиса и, слегка планируя, садились на край лужицы. Несколько секунд птицы совершенно неподвижны, и только их головки осторожно поворачиваются в стороны, старательно разглядывая, нет ли чего подозрительного. Потом, семеня короткими шажками маленьких ног, подбегают к воде, жадно льнут к ней, быстро, не отрываясь, напиваются, взлетают и с чеканящим криком уносятся вдаль.

Иногда раздавался более мелодичный крик саджи — другой характерной птицы пустыни, похожей на чернобрюхого рябка. Ноги саджи почти без пальцев и напоминают маленькие копытца, из-за которых птицу еще называют копыткой. Если чернобрюхий рябок на зиму улетает к югу, то копытка остается на месте. В это время она собирается большими стаями, совершая перекочевки. Известны случаи, когда в годы массового размножения стаи копытки залетали далеко от родной пустыни в Европейскую часть СССР до Архангельска, в Англию, Данию. Кое-где, в частности на песчаных дюнах Дании, саджа пыталась даже гнездиться.

Иногда с гор прилетали сизые голуби. Они были более осторожны: долго летали вокруг оазиса, садились вдали от ручья, приближались к нему осторожно, тревожно поглядывая вокруг.

Переезжая с одного ключа на другой, мы однажды обнаружили в коляске мотоцикла мертвую домовую мышь. На стоянке привлеченный запахом продуктов грызун забрался в машину и отправился с нами путешествовать. По-видимому, на первом же ухабе размытой селем дороги наш пассажир был раздавлен вещами.

Домовая мышь обитает в степях и пустынях Советского Союза в диком состоянии и ведет независимый от человека образ жизни «вольного» животного.

Близ оазисов на земле часто белеют рога и кости джейранов — следы охоты волков. Один из занятых нами ключей, по-видимому, служил приютом для серых хищников, так как в первую же ночь с ближайшего холма раздался громкий вой волчицы, к которому присоединилось нестройное тявканье волчат.

Ночные огоньки

Самый крайний ключ, различимый в бинокль, находится примерно посредине дороги к горам Калканам, недалеко от нас километрах в двадцати, и мы, не торопясь, выезжаем к нему после обеда, рассчитывая доехать до захода солнца. Но нас ожидала неудача: в покрышку вонзилась большая колючка от лоха и проколола камеру. Починка камеры отняла много времени, и, когда все было закончено, солнце уже спустилось за горизонт. Пришлось ехать со светом.

Обычно после жаркого дня в пустыне быстро наступает прохладная ночь. В полосе света вспыхивают яркими комочками ночные бабочки. В неподвижном воздухе маленькими искрами загораются, собравшись роем, комарики и ударяют в лицо, как мелкий песок, принесенный порывом ветра. Перебежала дорогу большая фаланга и, увидев машину, повернулась, встала в позу обороны, шевеля острыми челюстями. Иногда из-под колес вспархивают заночевавшие жаворонки и растворяются в темноте. Теперь понятно, почему на дорогах в пыли встречаются маленькие ямки. Оказывается, на ночь жаворонки на чистом месте выкапывают для себя небольшое углубление.

Потом, ослепленный светом, странно подскакивая кверху и меняя направление, запрыгал в замешательстве тушканчик, взмахивая, как белым платочком, длинным хвостом с кисточкой белых волос на конце. Зверек обладал весьма забавной внешностью и сильно напоминал кенгуру. Поймать тушканчика трудно, настолько он стремительно и неожиданно поворачивает в разные стороны. Хвост тушканчика — своего рода опора, третья нога, регулятор резких поворотов, и, наконец, хорошо видный в темноте обманчивый ориентир для того, кто вздумает погнаться за грызуном. Взмахнет «белый платочек» в одну сторону, а сам тушканчик свернет в другую.

Через дорогу перекатывается темный шарик. Это ушастый еж. Можно уверенно останавливать машину и идти его разыскивать. Он не станет спасаться бегством и, свернувшись в клубочек, застынет на одном месте. Ушастый ежик заметно меньше обыкновенного европейского ежа, обитателя леса. Большие ушные раковины свидетельствуют о том, что на открытых пространствах пустыни ежик пользуется для поисков пищи, (насекомых) не только обонянием, но и слухом. Колючки у этого вида, по сравнению с лесным ежом, не столь жесткие, а само животное так доверчиво, что через несколько минут пойманный ежик развертывается, показывая забавную остренькую мордочку с любопытными черными глазками-бусинками. На следующий день после поимки ежик становится совершенно ручным, но, сколько бы его ни держали в неволе, всегда спит днем, а с наступлением ночи поднимает в комнате громкий шум и возню.

В пустыне часто встречаются шкурки ежей, свернутые плотным шариком. Это следы охоты лисы и хищных птиц. Съев добычу, они оставляют только одну колючую кожу, мышцы которой, сокращаясь, сворачивают ее в клубок. Потом все это засыхает на солнце и, пока кожу не съедят жуки-кожееды, долго будет лежать, как живой свернувшийся еж. Каким образом лисица убивает ежа, неизвестно. Хищные птицы поднимают ежа высоко над землей и бросают его вниз: разбившееся животное уже нетрудно расклевать.

Через час пути впереди появляется темный оазис, и тут внезапно на фоне почти черного пятна древесной растительности вспыхивает множество ярких, зеленовато фосфоресцирующих огоньков: они вздрагивают, перемещаются, застывают на месте, потом плавно несутся в сторону и исчезают. Все это настолько необычно, что мы не сразу догадываемся, что это джейраны, легкие тени которых уже проносятся мимо машины и скрываются за холмом. Впоследствии, проезжая на автомашине, ночью в пустыне я много раз видел отблески глаз лисиц, волков и джейранов, удивлялся тому, насколько они ярки, но первое впечатление осталось на всю жизнь, как необыкновенное видение.

Калканы

Издали Калканы похожи на двух гигантских черепах, замерших друг перед другом. Вблизи это сходство еще более усиливается, и, быть может, поэтому они, напоминая панцирь черепах, и названы Калканами — по-русски — «щиты».

Когда-то, много миллионов лет назад, на месте Калканов было большое озеро. Оно исчезло, оставив после себя толстый слой ярко-желтых, красных и белых глин, перемешанных с галькой. Потом на месте озера поднялась складка, обнажились материнские породы, складку размыло посредине водой, развеяло ветром, и возникли две горы — Малый и Большой Калканы, прикрытые с северной стороны, там, где было озеро, разноцветными глинами. Глины эти постепенно размыло, и образовались цветистые холмы.

Вначале дорога на Калканы вьется по ровному полю щебнистой пустыни, затем ныряет среди глиняных холмов. Калканы, серые, угрюмые и плоские, приближаются с каждой минутой. Внезапно в разрыве между ними показывается большой, остроконечный, яркий, почти оранжевый конус. Как пирамида раскаленного металла, он светится между серыми Калканами. Потом в ложбине открывается рощица туранги, за ней в самом разрыве другая, окруженная редкими кустиками саксаула[8]. Оранжевый конус вырастает и становится громадной песчаной горой, закрывающей горизонт пустыни позади Калканов.

В рощице глубокая тень от разнолистного тополя, полоска густых тростников, маленький бесшумный ручеек с прозрачной водой. После жаркой пустыни здесь особенно остро ощущаются приятная прохлада и влажный воздух.

Иногда деревья густо обвиты плетями травянистой «лианы» — ломоносом с белыми шапками пушистых семян. А немного дальше от ручья, по направлению к громадному песчаному бархану, длинной полосой протянулся редкий саксаульный лес, с тоненькими тенями, молчаливый и тихий под палящим солнцем. Вдали от ручья, на вершине желтого глиняного бугра, также зеленеют тростники, окруженные турангами. Но здесь воды нет; она под землей; ее, видимо, мало, и старая туранга уже не выдержала борьбы за воду, засохла и стала похожа на ведьму с распростертыми в стороны корявыми, узловатыми руками. На ярко-желтой глади подошвы громадной песчаной горы виднеются зеленоватые пятна белого саксаула и другого, также безлистного, кустарника песчаной пустыни — джузгуна. Не видно никаких животных, не слышно птичьих голосов, и весь этот большой мир с громадными «щитами черепах», странной песчаной горой и зеленым оазисом застыл в немом молчании, будто притаился, завидев неожиданных для столь безлюдного места посетителей.

Высоко над горами в сторону реки проносится стайка чернобрюхих рябков, исчезает за песчаной горой, и снова все тихо в пустыне. Внезапно до нашего слуха доносится какой-то глубокий, вибрирующий гул. Он растет, ширится, и будто земля в такт ему слегка колышется под ногами. Это не ветер, так как деревья неподвижны, ни один листочек на них не дрожит, и тростники застыли. Вдруг гул смолкает. Потом кажется, будто и не было его и только эта странная музыка пустыни почудилась. Может быть, это шум парохода? Но до реки, судя по карте, не менее 10 километров.

Нам очень понравился оазис, и особенно заросли саксаула. Вот где можно будет ближе познакомиться с этим деревом пустыни и изучить животный мир солнечного леса! В густой тени туранги разбили бивак, из тростника устроили мягкую подстилку для постелей, из камней — все остальное: два стола, очаг, сиденья.

Вечером на свет карбидного фонаря прилетели два больших блестящих жука-носорога, возле пламени крутится несколько бабочек. Потом начинает дуть ветер, туранга и тростник шуршат, звуки сливаются в непрерывный шепот, и опять раздается этот странный, глухой, вибрирующий гул, растет, ширится и смолкает. Его нельзя сравнить ни с чем, и неясно, с какой стороны он до нас доносится.

Ночью сквозь сон опять слышался гул, но он был слаб, и нельзя было угадать, явь это или сновидение. Потом нас разбудили шорох и чьи-то тихие шаги.

Ночь выдалась прохладная, ясная, звездная.

Страшная пропасть

На новом месте всегда хочется поскорее осмотреться, узнать, что вокруг находится. В первую очередь влекла к себе громадная песчаная гора, но она казалась такой безжизненной и голой, что было решено в первую очередь забраться на Большой Калкан.

Ночью прошел редкий дождик. Утром тучи опустились на горы и закрыли вершину Большого Калкана. Потом вершина горы очистилась и чуть посветлела.

От ключа Калкан начинается пологими холмами из серого камня, прикрытого пластинчатым, как чешуйка, щебнем. Небольшие ущелья прорезают во всех направлениях эту холмистую часть Калкана. Вскоре я натыкаюсь на несколько торных тропинок. Они идут с вершин к ручью по хребтикам водоразделов почти независимо одна от другой и выбиты в твердом камне. Сколько тысячелетий они протаптывались? Домашние животные, пасущиеся стадом, не делают таких тропинок.

Начинают встречаться лежки горного барана. На месте лежки — кучки помета, по размерам которого нетрудно догадаться о возрасте животного. Лежек мало. Ныне архар стал редок, но его тропинки, высеченные в скалистом грунте острыми копытами, так же сохранились, как и рисунки на скалах.

Чем выше, тем изрезаннее холмы. Появляются обрывистые скалы с округлыми нишами выветривания. Ветер сглаживает контуры скал, придает им причудливые формы. Все чаще и чаще встречаются эти своеобразные творения ветра. Один камень как исполинская черепаха, высунувшая из-под щита тупую голову, другой похож на колоссального быка: его мощная шея натужена, голова опущена книзу и все тело застыло в страшном напряжении. А вот совсем фантастическая фигура: какой-то колдун с дикими глазищами, космами седых волос и жилистыми, когтистыми руками, упертыми в землю. Тут будто музей древних изваяний, музей скульптур художника-ветра.

Скалы еще выше и круче. Кое-где они прорезаны черными блестящими дайками. Но руки художников не оставили на них никаких следов.

Потом горы неожиданно обрываются, переходят в пологие холмики, которые на самой вершине Калкана, сглаживаясь, становятся типичной равниной, каменистой пустыней, своеобразным плато, покрытым щебнем.

В одном месте глаза на мгновение улавливают несколько желтых движущихся точек, переваливающих за горизонт. Я не успеваю разглядеть зверей, но это, без сомнения, они, обитатели Калканов — архары, потомки многочисленных стад, несколько тысячелетий выбивавших в скалах тропинки, ведущие к водопою.

Раздается флейтовый крик ворона — и пара черных птиц, ловко планируя вокруг, внимательно осматривает человека и, удовлетворив любопытство, улетает.

Плато слегка понижается к центру; туда же ведут неглубокие промоины, они сбегаются в овражек, который уходит в зияющий между скалами небольшой проход. Он ведет в узкое и сильно извилистое ущелье. Его дно покрыто мелким гравием, по которому мягко и неслышно ступает нога. Это скорее галерея комнат, маленьких и больших, светлых и темных, громадных залов, узких мрачных коридоров, каменных лестниц и высоких порогов. Иногда ущелье внезапно обрывается над пропастью, совершенно отвесной и выглаженной водопадами дождевых потоков. Спуститься в пропасть можно, только обойдя ее по крутым скалам.

В одном месте пропасть глубиной более 100 метров. Над ней носятся сизые голуби, медленно планируют вороны. Каким-то образом на ее дно проникли большие песчанки и обосновали небольшую колонию.

Вóроны мне всегда кажутся необычными птицами. Они редки, осторожны. На всем Калкане живет только одна пара. На все горы Чулак — три-четыре! У этой птицы удивителен и разнообразен язык звуковых сигналов. Вот и сейчас, начиная полет снизу пропасти, планируя, они постепенно набирают высоту. Призывные песни повторяются каменными стенами отзвуками эха бесчисленное количество раз. Набрав высоту, полусложив крылья, птицы стремительно падают вниз, перевертываются на мгновение кверху брюшком и крыльями издают странный вибрирующий звук. Потом вновь поднимаются ради этой причудливой песни. Я слежу за птицами, и полет их в синем воздухе, ограниченный черной рамкой бинокля, кажется искусно выписанной картиной. Опустившись вниз, вóроны летят в пустыню к далекой реке. Их уже не видно. Но гортанные, флейтовые звуки все еще доносятся издали и повторяются пропастью.

Стайка голубей, взлетая со скал, сбросила несколько камешков, и они, падая в бездну, стали свистеть все громче и громче, в тысячных отзвуках эха. Сверху ринулся вниз в пропасть сокол-балобан и, сверкнув стеклянно-черным глазом хищника, прошумел крыльями. И этот звук повторила пропасть.

Отсюда хорошо видна безбрежная пустыня. Отражая солнце, золотистой лентой тянется река Или, одетая в оправу начавших желтеть лугов и деревьев. Дальше, за рекой, поблескивают смоченные дождем ровные площади такыров, еще дальше — фиолетовые горы Богуты, Турайгыр. Чуть выше их видны снежные вершины хребта Кетмень.

Долина реки между Калканами и горами Богуты и Сюгаты зовется пыльным местом. Здесь особенно сильно свирепствуют ветры. Они поднимают с речных отмелей тучи песчаной пыли. У Большого и Малого Калканов, стоящих под небольшим углом друг к другу, и верхний и нижний ветры встречают препятствие и, ослабев, оставляют песок, Так, возможно, выросла громадная песчаная гора, расположенная между Калканами.

Солнце клонится к западу. Пора спешить к биваку. Опершись на большой камень, я чувствую, как он, качаясь, сдвигается с места и, будто нехотя, медленно переваливаясь с боку на бок, ползет вниз. Потом начинает катиться, ускоряет бег, делает большой скачок, с размаху налетает на скалу и, увлекая за собой кучу мелких и крупных камней, мчится вниз уже лавиной. Из пропасти несется оглушительный грохот. Поднимается столб пыли. Из-за вершины утеса, покачивая рогами, выскакивает стадо баранов, несется по обрывистым скалам и скрывается в узком ущелье. А грохот продолжает расти, и в глубокой пропасти рождаются и умирают новые звуки, и, кажется, качаются горы и вздрагивают камни. А когда все смолкает, наступает удивительная тишина, и только издалека доносятся песни воронов.

Солнце садится за песчаную гору. На пустыню, открывая ложбинки, одна за другой ложатся тени. На холмах появляются едва заметные яркие точки, освещенные оранжевыми лучами заходящего солнца. Они легко передвигаются по буграм: то застывают на месте, то быстро движутся, скрываются в тенях ложбинок и внезапно появляются совсем в другом месте на гребнях холмов. Это джейраны поднялись с дневных лежек и потянулись на водопой к узкой полоске реки.

Таинственные звуки

Дорога, которая привела нас на ключ между Калканами (этот ключ, не считая реки, до которой около 10 километров, был единственным на большом пространстве пустыни), продолжалась дальше к песчаной горе и терялась в ней. Проехать по дороге к реке было невозможно: всюду путь преграждал песок. Через несколько дней после приезда на Калканы Николай отправился к реке, рассчитывая найти бакенщиков и купить у них продукты. Возвратился он поздно вечером. На реке напротив нашего бивака жили два бакенщика. Дома их находились на самом берегу в зарослях туранги, и разыскать их удалось не сразу.

Вместе с продуктами Николай принес и множество разнообразных новостей. Когда все было рассказано, я спросил и про странный гул. По сообщению бакенщиков, гул происходит от песчаной горы, или, как они ее называют, Песчаного Калкана. Он возникает, когда песок осыпается по крутым склонам. Тогда стало понятно: Песчаный Калкан представлял собой поющие пески.

На земном шаре известно много участков с поющими песками. В общем они разделяются на речные и пустынные. Звуки первых тихие, более высокие, свистящие; звуки вторых — громкие, похожие на гул. В Советском Союзе поющие пески известны на Кольском полуострове, на побережье Байкала и на Калканах. Поющие пески с глубокой древности вызывали множество народных суеверий. В дошедших до наших дней легендах пение песков объяснялось деятельностью духов пустыни, фантастических животных, звучанием колоколов, погребенных городов, мощными, бушевавшими под землей реками и многими другими необыкновенными причинами. Путника, застигнутого ночью в поющих песках, якобы настигала немедленная гибель, болезнь или, если он оставался жив, всю жизнь преследовали несчастья.

Первое описание поющих песков было сделано китайцами еще более 1000 лет назад. В провинции Каньсу был известен холм поющих песков высотой около 150 метров. На вершине этого холма как будто находилось отверстие, которое не могло быть засыпано песком: настолько глубоко оно уходило под землю. В «пятый день пятой луны», в праздник дракона жители окрестных поселений взбирались на холм и скатывались вниз под пение песков, подобное грому. Необычайные звуки возникали на этой горе и сами по себе, без видимой причины.

В изящной и художественной форме о поющих песках говорится в «Арабских ночах». О предрассудках, порожденных поющими песками, упоминает также Марко Поло.

Описаны поющие пески и в Китайском Туркестане вблизи города Туванг. Перед началом песчаных бурь они издают звуки, похожие на барабанный бой, а если скатиться по склону бархана, то слышатся мощные звуки, исходящие как бы из центральной части бархана. На Перуанском побережье пески изучены еще Гумбольдтом, они также производят звуки, подобные барабану или моторной лодке. Индейцы считали это место заколдованным, остерегались его и обходили далеко стороной. Они были убеждены, что на горе пляшут мертвецы.

Звучащие песчаные барханы известны в пустынях внутренней Аравии. Там пение песков бывает столь громким, что арабы сравнивают его с грохотом пушек, из которых по вечерам стреляют духи пустыни. Несколько небольших участков поющих песков найдено в Египте, в Англии и в США.

О причинах звучания песков имеются самые разнообразные суждения. Гумбольдт объяснял их подземными водами. Было высказано предположение, что вследствие одновременного колебания песчинки попеременно расширяются и сжимаются, в результате чего происходит увеличение или сжатие промежутков между ними. Проникновение воздуха в эти промежутки и выход его обратно производят звучание песка. Существует теория, по которой звучание песков обусловлено особыми, так называемыми пьезоэлектрическими свойствами кристаллов кварца, который, как известно, входит в состав песка. Объясняют звучание песков сложным механизмом перемещения песка по «мгновенно возникающей системе поверхностей разрыва». Некоторые ученые считают, что звуки возникают от трения песчинок, покрытых тонким слоем соединений кальция и магния, по аналогии с движением смычка, натертого канифолью, по струнам скрипки. И наконец, один из ученых обнаружил, что каждая песчинка якобы пронизана тонким каналом, который является как бы резонатором звука при трении песчинок. Тщательное изучение поющих песков не обнаружило принципиальных отличий от песков обычных, ни одна из многочисленных теорий до сего времени не объясняет причину звучаний песков.

При перевозке пески перестают звучать и становятся немыми.

Поющая гора

Песчаный Калкан тянется почти перпендикулярно Большому и Малому Калканам и представляет собой небольшой хребтик высотой около 300 метров и длиной немногим более 1,5 километра. Тем не менее среди песчаных холмов он настоящий великан. У него резко выраженный гребень с несколькими выдающимися вершинами. Склоны его круты и только в основании переходят в округлые песчаные барханы, поросшие редкими стройными деревьями белого саксаула и ярко-зеленого джузгуна. Остальная часть Песчаного Калкана совершенно лишена растительности. Здесь ветер свободно гуляет, поднимая струйки песка. Громадная песчаная гора среди каменистой пустыни кажется совершенно необычной.

Песок Калкана удивительно чист и однороден. Рано утром, пока еще не успел подняться ветер, под косыми лучами восходящего солнца на гладкой поверхности песка отчетливо видны узоры следов различных обитателей этого участка песчаной пустыни. Склоны Калкана очень круты, и забираться по ним тяжело. Ноги вязнут в песке, и он, потревоженный, ползет вниз струйками и начинает тихонько журчать каким-то особенно вибрирующим и тявкающим звуком.

Через десяток метров подъема мы понимаем, что выбрали неудачное место, спускаемся вниз и находим пологий подъем. Здесь песок более тверд, идти по нему не столь трудно. Вот и вершина. Внезапно в лицо бьет ветер, и струйки песка попадают в уши, нос и волосы. Вершина Калкана острая, как конек крыши высокого здания. По ней идти можно, только балансируя руками и туловищем. Все время не покидает ощущение, будто вот-вот сорвешься и покатишься по крутому склону вниз и там ударишься о твердую почву каменистой пустыни. Вместе с тем острый хребет Калкана создает впечатление какого-то воздушного полета над пустыней.

Отсюда открывается красивая панорама окружающей местности. На юге видна тонкая полоска реки, фиолетовые горы Сюгаты и Богуты, за которыми выглядывают с белыми вершинами хребты Кетменя. С запада горизонт закрывает южная обрывистая сторона Большого Калкана, с востока — Малого. А на севере за ними видна сиренево-голубая гряда отрогов Джунгарского Алатау, горы Чулак, Матай и Алтынэмель. У их подножия раскинулась пепельно-розовая подгорная равнина, изрезанная тоненькими полосками сухих русл дождевых потоков, или, как их называют, водомоин. Эта картина порождает чувство необыкновенного простора. Кажется, можно часами смотреть на нее, не ощущая, как бежит время, как быстро склоняется к горизонту солнце, как на поверхности песка с каждой минутой появляется изумительно четкий и правильный узор ряби, как глубокие тени захватывают ложбины песчаных барханов. И все здесь необычно: синие дали, простор и безмолвие пустыни, легкий посвист ветра, таинственные звуки.

Спускаться мы решаем сидя, прямо вниз по одному из самых крутых склонов. И вот тут начинается необыкновенное: мы уподобляемся древним жителям провинции Каньсу, тысячу лет назад катавшимся по поющей горе. Мы несемся вниз, будто по снежной горе на салазках, и с нами катится лавина песка. Песчаная гора громко гудит и дрожит в такт своей странной музыке. Увлеченные необыкновенным спуском, буйством ревущего песка, отталкиваясь руками, мы ускоряем спуск по трясущейся, как в лихорадке, песчаной горе. Между тем гул все увеличивается, и дрожание горы ощущается все сильнее и сильнее. Спуск закончен, все внезапно смолкает, и в глубокой тени подветренной стороны Калкана царит безмолвие. В рукавах рубашки, в ботинках, в полевой сумке — всюду песок.

Почему же песчаная гора поет? Два ветра, с востока и запада, постоянно ударяются о песчаную гору. То один налетит на нее, разомчится по склону кверху и наметет целый вал песка с подветренной стороны острого гребня, то с другой сделает то же самое. Вал нанесенного песка некоторое время держится, потом начинает катиться вниз полосами. В это время и раздается громкая песня Песчаного Калкана. Вот почему Калкан, как правило, поет после сильного ветра и молчит в периоды длительного штиля. Молчит гора и после дождя, хотя бы даже с ветром, так как мокрый песок неподвижен.

Какова же все-таки причина возникновения звуков? Мне кажется правдоподобной следующая догадка. В любом бархане на небольшой глубине всегда имеется слой уплотненного, влажного песка. Весной, после обильных дождей, горизонт влажного песка смыкается с поверхностью. В это время Калкан не может петь. Летом, в жару, влажный слой песка опускается глубже, чем когда-либо, и тогда, чтобы до него добраться, приходится копать яму не менее полуметра глубиной. Колеблется и толщина влажного слоя, но под ним всегда располагается тоже сухой песок. Происхождение влажного слоя неясно. Возможно, он возникает еще и по каким-то физическим законам конденсации влаги из воздуха. Влажный слой, закрытый сверху сухим, подвижным песком, как чехол, одевает всю громадную гору Песчаного Калкана. Когда течет лавина песка, то верхние слои, испытывая меньшее трение, обгоняют нижние слои: возникает своеобразная, хорошо заметная волнистость поверхности. Она передается периодическими толчками на слой влажного песка, и он, как дека музыкального инструмента, резонирующая от колебания струны, начинает вибрировать, издавая звуки. Отсюда и пульсирующий шум, и ощущение колебания горы. Весьма вероятно, что этому способствует однородность, чистота и некоторые другие особенности передуваемого ветром песка.

Постоянен ли в своей форме Песчаный Калкан? В книге русского ученого И. В. Мушкетова, путешествовавшего по Туркестану почти 80 лет назад, я обнаружил превосходную фотографию Поющей горы. И. В. Мушкетов прожил возле этой горы всего лишь один день. Песчаная гора заинтересовала геолога. Но пения он не слышал и непосредственно на горе не побывал. На отчетливом снимке, сделанном со стороны реки Или, хорошо видно, что Песчаный Калкан был раньше заметно ниже и намного короче. На одной из его вершин гора сильно выросла к востоку. Другие вершины поднялись на 10–15 метров. Изучив снимок И. В. Мушкетова и подсчитав объем появившегося на северном конце песка, можно определить и возраст Песчаного Калкана. Он приблизительно равен 3000—

………………………………

Отсутствуют страницы 64, 65.

………………………………

рицы называются крючкохвостыми круглоголовками. Хвосты с нижней стороны ярко-белые, с черными поперечными полосками. Ящерицы замечают меня; раскрутив хвосты, прижимаются к песку, щурят глаза, мгновенно становятся незаметными и исчезают. Как жаль, что так быстро прервано знакомство! Я спешу на гребень бархана: быть может, ящерицы еще не убежали. Но на бархане нет крючкохвостых круглоголовок, и странно, нигде нет продолжения их следа. Машинально я опускаю руку в то место, где кончился след, и отдергиваю от неожиданности: из-под песка выскакивает ящерица и стремглав уносится в сторону. Вторая ящерица, выскользнув из песка, отбегает на десяток метров и, сделав два-три боковых движения телом, мгновенно погружается в песок.

Среди обнаженных корней джузгуна я замечаю степного удавчика. Увидев меня, он за короткое мгновение тонет в песке, оставив на месте погружения едва заметную шероховатость поверхности. Говорят, что эта небольшая змейка закапывается в песок, выставив конец морды. Подкараулив добычу, она бросается на нее и, обвив кольцами своего тела, душит. Хвост удавчика тупой и издалека сходен с головой. Это породило среди местного населения рассказы о якобы двухголовых змеях.

Стало еще жарче, и над песками послышались нежные потрескивания крыльев небольшой кобылочки-песчаночки. Серая окраска ее удивительно точно воспроизводит рисунок песка. Заметив преследование, кобылочка делает два-три движения задними ногами подобно курице, разгребающей навоз, и, полузарывшись в песок, лишается предательской тени от своего тела — единственное, по чему можно заметить это насекомое на песке. Ноги кобылочки-песчаночки вооружены длинными шпорами. С одной стороны, шпоры помогают зарываться в песок, с другой — прыгать по зыбучему грунту. Самки этой кобылочки очень осторожны и еще более старательно прячутся в песке.

По песку быстро носятся крупные черные муравьи-бегунки с презабавно поднятым почти вертикально кверху брюшком. За свою странную фигуру и некоторое сходство со старинным экипажем этих муравьев называют фаэтончиками. Приподнимая брюшко, муравей предохраняет себя от перегревания. Другой муравей, песчаный бегунок, настолько светлый и так сливается с песком, что заметить его можно только по тени. Это типичный житель песчаной пустыни. Движения его быстры, почти молниеносны. Где-нибудь у кустика или травинки находится едва заметная норка — вход в муравейник. Ветер постоянно задувает этот вход песком. Но муравьи, встав шеренгой, быстро перебрасывают песок друг другу подальше от норки. Конвейер работает отлично, даже во время песчаной бури.

В одной из ложбинок между барханами созрели зерна маленького песчаного злака, и сюда, к редким засохшим былинкам растения, уже протянулась вереница муравьев-жнецов. Иногда дует ветер, и тогда, чтобы не быть снесенным порывом ветра в сторону, кто с ношей — замирает на месте, распластав пошире ноги и крепко сжимая в челюстях свой груз, а кто порожняком — цепляется за маленькие палочки, камешки и за все что придется. Увидишь, как несколько муравьев ухватились за обломок веточки саксаула, и не сразу сообразишь, что происходит.

Внезапно над вершиной дальнего бархана показалась летящая крупная кобылочка. Трепеща крыльями и свесив книзу большие, кривые, с голубыми голенями ноги, отороченные ярко-красным, она промелькнула мимо и уселась на куст саксаула. Незнакомая кобылочка оказалась очень осторожной. Она едва подпускала к себе на 3–4 метра и улетала метров за двести. Для поимки кобылки сачок оказался непригодным орудием. Может быть, кобылка скоро устанет?

Прошел час преследования, а кобылка по-прежнему бодро взлетает в воздух, легко уносится далеко в сторону. Остается позади Песчаный Калкан, и преследование происходит уже в каменистой пустыне. Я устал от быстрого бега, поцарапался о колючки. Захватив пригоршню мелких камней, я с силой бросаю в неутомимого летуна. Несколько промахов, потом удача, и насекомое бьется в моих руках.

Кобылочка оказалась большой горбаткой, совсем необычной для этих мест. Она известна только значительно южнее — в Узбекистане и Таджикистане. Видимо, предгорья Джунгарского Алатау являются северной границей ареала этого насекомого. А на границах своего распространения вид обычно редок и осторожен.

Пещера в Катутау

Катутау в переводе на русский язык означает «мрачные горы». Черные, скалистые, с глубокими ущельями и каньонами, совершенно безводные, они действительно производят мрачное впечатление. Отсюда река километрах в двадцати и видна едва заметной полоской. Здесь, глядя на воду, можно умереть от жажды. Напрасно я брожу по горам, прислушиваясь к крикам кекликов: воды нигде нет. Может быть, где-нибудь в тесном ущелье из-под камня выбивается маленькая струйка воды, поящая и птиц и зверей. Но горы издавна слывут безводными.

Царит тишина, подчеркивающая угрюмую безжизненность гор. Но вот раздается легкий звон камней — и по дальнему склону деловитой и размеренной рысцой, как лошади по хорошей дороге, семенят горный козел и небольшой козленок. Видимо, они возвращаются издалека, с водопоя. Затих стук камней, крикнул поползень, и вновь наступила тишина.

По сухим руслам ущелий, далеко врезающимся в каменистую пустыню, тянутся редкие саксауловые заросли. Отдельные кусты саксаула по ущельям забираются высоко в горы. Необычно видеть среди скал это дерево равнинной пустыни. Саксаул добывает воду, текущую где-то глубоко по каменистому ложу, скрытому селевыми наносами. Когда-нибудь здесь, быть может, будут найдены полезные ископаемые, появятся колодцы, местность оживет, и исчезнет такая глубокая тишина.

Вот и рисунки на скалах: козел, олень и охотник, преследующий с собакой горных козлов. Похоже, что одна из ног переднего козла попала в западню. У самого подножия горы на большом камне высечено изображение козы. Кругленькое тельце, полный живот, мохнатые ноги и нежные рога отчетливо подчеркивают в рисунке домашнее животное — козу, основное достояние скотоводов-кочевников.

Катутау — конечный пункт нашего путешествия, и немного обидно так рано уезжать отсюда из-за воды, не посмотрев гор и саксауловых зарослей. Но вечером, когда выпита последняя кружка, начинает накрапывать дождик. Наш большой легкий тент пропитан парафином. Почему бы его не расстелить, сделав углубление посрединке?!

Дождь усиливается, и через час, таким образом, бачок полон дождевой воды, вымыты руки и лицо, полны воды вычищенные котелки, миски и кружки, а в тенте еще озерко. Теперь у нас не менее чем недельный запас воды, и в следующее утро я собрался в поход и бодро вышагиваю по сухому руслу селевого потока, поросшего саксаулом, подбираюсь к выходу в обрывистое ущелье и… невольно останавливаюсь: у подножия горы зияет черное отверстие пещеры.

Настоящие пещеры в отрогах Джунгарского Алатау неизвестны, и только местами имеются ниши выветривания, неглубокие и открытые. У входа пещеры находится большая, сглаженная временем насыпь из мелкого красноватого щебня, а стенки пещеры, освещаемые скудным светом, имеют правильное четырехугольное сечение. Пещера, без сомнения, сделана руками человека. В коридоре можно свободно пройти не сгибаясь.

После яркого солнца странно в полумраке. Сзади светлое окошко входа с кусочком голубого неба и желтой пустыни, впереди — совершенная темнота и неизвестность. Глаза с трудом различают контуры стен. Они вырублены слегка волнистой линией, образуя как бы маленькие, немного выступающие на поверхность колонны. По-видимому, эта черта обусловлена техникой вырубки скал. На полу пещеры земля, перемешанная со щебнем, а потолок весь черный от давней копоти костров. Направление пещеры строго с запада на восток.

Куда приведет пещера, идущая в глубь горы? Может быть, снять с плеча ружье и быть готовым ко всяким неожиданностям?

Вот пройдено около 20 метров. В пещере глубокая темнота. Вдруг впереди тончайшая кисея поблескивающих искорок. Переливаясь, они перепрыгивают с места на место мерцающими огоньками. Еще шаг — и нога внезапно проваливается, и колено ударяется об острый камень. Какая неудача! Посреди круглая, глубиной в полметра яма. И надо же было так неосторожно оступиться, заглядевшись на мерцающие огоньки!

Теперь в глубоких сумерках виден конец пещеры. Он немного выше и шире коридора хода пещеры и может быть условно назван комнатой. Трещины в камне заполнены кристаллами гипса. Кроме того, тонкий налет этих кристаллов покрывает все стены и потолок. Они ярко загораются при свете зажженной спички, мерцают красными блестками и гаснут.

Местами на стенках комнаты видна темно-коричневая глиняная штукатурка, очень твердая и почти окаменевшая. Она только на глубоких трещинах и неровностях, нарушающих прямизну стен и потолка. Кое-где можно заметить, что штукатурка многослойна и, по-видимому, наносилась несколько раз в различное время. Но она сбивалась кем-то, причем иногда вскоре за нанесением, так как следы ударов инструмента (по всей вероятности, лопаты или топора), а также отпечатки конического конца кирки хорошо сохранились на штукатурке и тоже окаменели. Эти следы говорят о том, что пещеру несколько раз тщательно обследовали: наверное, в поисках потайного хода или запрятанного клада.

На полу комнаты высечены канавки. Начинаясь небольшим углублением у конечной стенки, канавка спускается к выходу и впадает в яму, в которую я провалился. В двух местах канавка пересечена двумя более широкими неглубокими поперечными канавками. Все же сооружение составляет отчетливую фигуру креста. Откуда здесь, в глубине Азии, мог оказаться крест? Яма и канавки тщательно вымазаны серой, сильно зацементированной глиной, на которой сохранились отчетливые следы пальцев человека. Для чего все это сделано?

Возможно, у верхнего углубления закалывалась жертва, и ее кровь стекала по канавке в яму. Перед входом в комнату горел жертвенный огонь, и, может быть, для того, чтобы попасть в конец пещеры, нужно было пройти через него, очистившись от грехов и злых духов, мучивших охваченное недугом тело. Или во влажное время года, когда по трещинам в скалах просачивалась вода, отложившая всюду кристаллы гипса, она собиралась по канавкам в нижнюю яму.

Сколько пещере лет? На этот вопрос нелегко ответить. По-видимому, она относится к давнему патриархально-шаманскому культу урочищ, служивших зимой убежищем скотоводам. Впоследствии пещера могла использоваться для разнообразных целей.

Живо представляется, как полуголые люди с большими кирками вырубали пещеру, как, задыхаясь в пыли, вытаскивали наружу щебень, как перед жертвенным огнем в нем закалывалась жертва и как с чувством страха и почтения входили в нее простые, доверчивые полудикари, издалека приезжающие в этот глухой уголок безводной пустыни…

После темной пещеры пустыня, освещенная солнцем, слепит глаза. Я с удивлением оглядываюсь: рядом с пещерой — развалины очень старой постройки. И как только я сразу их не заметил! От нее остались полуразрушенные стены, сложенные из камней. Но самое интересное в том, что постройка возведена на таком же, даже большего размера, выбросе мелкого красного щебня, какой находился и напротив пещеры.

Откуда мог появиться этот выброс мелкого красного щебня?

Не было никакого сомнения, что рядом с первой пещерой находилась вторая. Но вход ее прикрыт стенками постройки, забросан обвалившимися камнями. Возможно, когда-то постройка сообщалась с пещерой.

Давно ли была закрыта эта вторая пещера? Что там в ней находится сейчас? Вот бы ее раскопать и разгадать тайну обеих пещер, построенных очень давно в этой глухой, необитаемой и пустынной местности.

Осень

С каждым днем холоднее ночи и особенно свежо по утрам при восходе солнца. Теперь вечерами не поют уже сверчки и кузнечики и тихо роняет на землю золотые листья туранга. Разгорится костер, и вблизи него от тепла пламени оживает жизнь: вылезает на траву кобылка-пустынница и, прогревшись, бодро прыгает в сторону; проснется оса и начнет энергично чистить свое блестящее тело и расправлять усики; промчится паук-ликоза, которому стало жарко. Так же, как и ранней весной, утром на солнце ползают ночные жители пустыни: большие жуки-медляки, мокрицы, фаланги и многие другие, кому стало жить невмоготу ночью из-за холода.

Чаще стали перепадать дожди, и кое-где, как весной, зазеленела коротенькая травка, а в ложбинах разукрасился розовыми цветами кустарничек-курчавка.

Постепенно угасает жизнь. Смолкли песни кобылок-пустынниц. Большинство из них отложили яички в землю и, закончив заботы о потомстве, погибли. Но в ложбинах еще скачут кобылки-прусы, светлокрылые тиосциртусы, типичные для осени. Днем, как только пригреет, незаметные и маленькие, в траве шмыгают несуразные, как лягушки, личинки кобылок-тметисов, остроголовые пиргоморфы и многие другие.

Муравьи-жнецы поспешно забивают свои кладовые урожаем. Скорпионы заползли под камни и уже больше не показываются наверх. Хвостами, вооруженными шипами, они постепенно вырывают узкие норки, собираясь в них провести долгую зиму. Многие насекомые уже давно попрятались в норы, трещины, в каменистые осыпи или остались в яичках переживать долгую зиму.

Появились большие стаи скворцов и стали носиться над пожелтевшими забоками. Собрались в стаи чернобрюхие рябки и начали готовиться к отлету. Летают над пустыней большие стаи саджи и, будто что-то потеряв, мечутся от холма к холму, от горизонта к горизонту.

Над рекой потянулись к югу водоплавающие птицы.

Мы сидим на берегу реки напротив черных больших курганов. Осень раскрасила забоку. Ярко-желтыми кострами полыхает листва туранги, багрово-красными — барбариса, нежно-желтыми — ивы. Побурела трава. Тростники склонили мохнатые метелки, и река затихла, будто остановилась, и стала как зеркало. Остались позади мрачные горы Катутау, голубой полоской видны Калканы. Совсем рядом, параллельно нашему обратному пути, тянутся горы Чулак. Кое-где на вершинах гор уже белеют пятна снега.

Наступает вечер. На подгорной равнине, в пустыне, появились освещаемые заходящим солнцем светлые точки — джейраны. Постепенно светлые точки блекнут и тают в наступающих сумерках. Над притихшей рекой раздаются птичьи голоса. Далеко в тугаях надрывисто и страшно кричит косуля.

Большой костер бушует пламенем. Искры летят кверху, к темному небу, и тихо гаснут. И когда затихают звуки осенней ночи, раздается громкий крик фазана, хлопанье крыльев и свист торопливого полета. Крик этот, неожиданный и резкий, прорезает тишину. Еще слышны крики и взлеты птиц: где-то на ночевку фазанов забрался дикий кот и переполошил уснувших птиц.

Ранним утром воздух наполнен свистом крыльев, гоготом гусей, криками фазанов. Розовый от лучей солнца, пролетает со стаей кряковых уток одинокий, отставший от своих лебедь.

Налетел на бивак баклан и, увидав людей, взмыл кверху. Флегматичная цапля медленно летит над рекой, но, заметив замешательство баклана, торопливо сворачивает в сторону.

Утро с упругим, прохладным воздухом, пахнущим снегом далеких горных вершин, с прозрачными далями блещет яркими красками осени.

Вдали справа краснеет вход в ущелье Кызыл-Аус, потом пологие холмы Чулак-Джигде. Черной полоской виднеется дайка Иргизеня — музея наскальных рисунков. Темно-лиловые скалистые горы постепенно уходят назад и блекнут. Промелькнула каменистая пустыня с кустиками солянок, потом серая полынь прикрыла лёссовую почву. Вот и узкая, извилистая долинка, и мы мчимся мимо тростника в пустыне. Еще несколько холмов, и на горизонте появляется зеленая полоска поселка Ченгельды. А за ним асфальтовая дорога. Все ближе и ближе горы Заилийского Алатау, мелькают мимо села, и вот уже вдали город Алма-Ата.

Я бросаю взгляд в сторону. Слева, далеко на горизонте, едва заметной голубой полоской еще видны горы.

Прощайте, отроги Джунгарского Алатау!

В каньонах Чарына

Сборы в дорогу

Телефон звонил долго и настойчиво. Кто-то непременно желал со мной говорить, хотя уже было поздно.

— Что же вы мне раньше ничего не рассказали? — послышался в трубке голос моего знакомого, Алексея Ивановича, большого энтузиаста путешествий и страстного фотографа. — Я только что прочел вашу статью в газете о каньонах Чарына. Послушайте, давайте попутешествуем по этим местам?

— Да ведь там по каньонам не проехать на машине. Речка бурная, и вдоль нее лишь кое-где едва заметная тропинка, и то не человеческая, а козлиная, — объяснил я, зевая, так как сильно хотел спать. — И тропинка-то ненадежная. Все время на пути высоченные утесы…

— Вот и хорошо, вот и прекрасно! Ну что может быть лучше? — обрадовался мой собеседник. — Что может быть лучше таких мест, где нет следов человека, где нет никаких дорог, а одни только козлиные тропинки? Давайте пройдем пешком с рюкзачками на спине, с посошками в руках, не торопясь, потихоньку, любуясь природой. И время самое подходящее сейчас. Еще весна не кончилась, и до жары далеко. Берите отпуск скорее, а я, сами знаете, свободен, как все пенсионеры. Вы будете заниматься своими насекомыми, а я всласть пофотографирую.

Алексей Иванович был любитель поговорить, особенно на тему, его интересующую. Разговор грозил не на шутку затянуться. И действительно, думалось мне, почему бы не совершить такое путешествие? Его можно было бы начать там, где асфальтовая дорога пересекает по большому мосту реку Чарын и идет дальше к районному селу Нарын. Отсюда, от моста, можно не спеша пройти по левому берегу все каньоны вниз до самой ясеневой рощи, а там поселок лесхоза и дорога в районное село Чунджу, от которого по асфальтовому шоссе можно возвратиться автобусом домой в Алма-Ату. По карте видно, что путь не особенно длинен, всего около 60 километров. Если делать в день хотя бы по 6 километров по прямой линии, то все путешествие займет около 10 дней. Но придется преодолевать подъемы, спуски, обходить стороной высокие утесы. Все это удвоит, а может быть, даже утроит расстояние.

Что с собой брать? Не наберется ли слишком много багажа? Можно ли взять с собой фотоаппарат, бинокль, хотя бы один проволочный садочек для насекомых, маленькую лопатку. Сколько брать с собой продуктов? Ведь на пути ни одного населенного пункта. Как питаться? И пошли вопросы один за другим.

В день по нескольку раз я звонил к Алексею Ивановичу, несколько раз в день раздавался от него телефонный звонок.

— Какие брать с собой консервы? — спрашивал я своего компаньона.

— Никаких! Никаких консервов, — решительно отвечал он. — Все ваши консервы нам заменят удочки и рыба — горный, или, как его еще называют, голый осман. Уж в этом можете не сомневаться.

— А брать ли нам с собой Зорьку? — допытывался, я.

— Какие могут быть сомнения? Собака нам не помеха. Веселее нам будет с Зорькой!

После долгих совещаний было решено взять с собой по 5 килограммов муки. Все же она портативнее, чем сухари. Сахар, подсолнечное масло в алюминиевых флягах, крупы и чай также прибавили к нашему грузу еще 10 килограммов. Легкая одежда, сапоги на ноги, на случай похолодания — пара теплого белья, марлевый полог для того, чтобы спокойно спать ночью, не опасаясь визита неприятных посетителей, вроде скорпионов, и кусок полиэтиленовой пленки, если захватит в пути дождь. Все это еще увеличило наш багаж на 7 килограммов. Ну а фотоаппарат, полевая сумка, морилка и прочие мелочи — не в счет. В общем мой рюкзак получился увесистый.

В экипировке Алексей Иванович был неумолим. Ничего лишнего. Все только самое необходимое. И неспроста. Но я с подозрением смотрел на его рюкзак, раздувшийся от множества фотографических аппаратов. Как все это он понесет? Мое вооружение — охотника за насекомыми — было несложным. Кроме обычного фотоаппарата в полевой сумке уложены портативный сачок, записная книжка, морилка, коробочка с ватными слоями для пойманных насекомых, несколько луп и маленький проволочный садок. Еще я прихватил небольшую жестяную коробку с торфяным дном. В нее я буду сразу же накалывать на булавки самых интересных насекомых, чтобы они лучше сохранились.

Проще всего было нашему спаниелю Зорьке. Все ее имущество — кожаный ошейник — было при ней. Собака прекрасно понимала, что предстоит путешествие. Внимательно обнюхивала все вещи, складываемые в углу комнаты, поминутно подходила ко мне, смотрела в глаза и громко вздыхала, будто пытаясь спросить: «Скоро ли мы, хозяин, отправимся? Ждать-то надоело!»

Наконец все готово. Завтра рано утром на автобус — и в путь.

Неплохо бы взглянуть и на свою статью, которую прочел Алексей Иванович в местной газете. Вот она…

В каньонах Чарына

«После узкого Кокпекского ущелья, на 180-м километре от Алма-Аты дорога выходит на обширную Сюгатинскую равнину, отороченную сиреневыми горами, и, будто протянутая по ниточке, пересекает ее. Все ближе горы Турайгыр. Где-то там перевал. Через него должен пройти наш путь. Жаркое солнце пустыни склонилось к горизонту, тени ложатся на горы, открывая множество ущелий и распадков. Вот и начало перевала. Пора искать место для бивака, и не свернуть ли нам для этого влево по едва заметной дороге?

Машина мчится рядом с горами с холма на холм, а они все меньше, ниже и вот кончились. Дорога резко поворачивает к югу, и вдруг на горизонте открывается далекий синий хребет Кетмень с темными пятнами еловых лесов; перед ним в огромной и продолговатой чаше бесконечные желтые холмы и странные, изрезанные красные скалы, будто древний, давно разрушенный город. А вокруг голая, каменистая пустыня, безжизненная, дикая, обширная. Изредка мелькнет перед машиной стремительная ящерица, возле норы привстанет большая песчанка и потом, взмахнув длинным хвостом, бросится в свое убежище.

Дороги уже нет. Она исчезла, не оставив следов. Несколько минут пути по пустыне, и мы на краю глубокой пропасти с черными провалами, а над ней нависшие причудливые красные скалы.

В этом месте земля будто раскололась, обнажив глубокую трещину. За многие тысячелетия ее проточили весенние талые воды и ливневые потоки.

Тишина, полное безлюдье на многие десятки километров, обширный простор замершей пустыни, и вот этот таинственный глухой каньон. Какое интересное место!

Солнце скрылось за хребет Турайгыр, и на пустыню стали быстро опускаться сумерки. Прилетела стайка стрижей и с тонким визгом стала носиться над пропастью. Потом в воздухе неслышно заскользили летучие мыши. Повеяло приятной ночной прохладой. Взошла луна и осветила пустыню, а темная, бездонная пропасть стала еще чернее и таинственнее. Оттуда из глубокой темноты доносились странные крики филина.

Рано утром мы на ногах и готовы начать путешествие. Но как спуститься вниз? Всюду головокружительные обрывы. Наконец место спуска найдено. Вот и дно каньона. Теперь далеко вверху на его краю темной точкой видна наша машина. А вокруг причудливые нагромождения красных гор, изрезанные глубокими расщелинами с пещерами, гротами, тенистыми нишами. И всюду чудятся застывшие изваяния: то фигура задумавшегося человека, то чудовище с распростертыми корежистыми лапами, то громадный зверь с нелепой головой на длинной шее. А сколько лиц! Вот старуха с длинными космами седых волос, а вот голова девушки с изящной прической. Один колосс стоит на тонкой ноге — чудо случайностей уравновесило тысячи тонн на крохотной опоре. Но больше всего скал, похожих на здания, замки, бастионы, старинные крепости подавляющие своими размерами, причудливой „архитектурой“. Невольно возникает ощущение, будто идешь по улице громадного вымершего города и чувствуешь от этого себя среди домов-исполинов маленьким, потерявшимся. Действительно, город вымерших чудовищ! И весь каньон, такой древний и мрачный, нам кажется обиталищем существ, давно покинувших нашу планету.

Тихо. Только издалека доносится неясный гул. То ли ветер свистит в причудливых горах, то ли что другое.

Кое-где от норы к норе перебегают песчанки. Плавно кружит в небе коршун. Увидел песчанку — упал вниз, но промахнулся. Перепуганный зверек пулей влетает в нору, выбросив позади себя струйку красного песка.

На дне каньона редкие кустики желтой акации — караганы, курчавки, кустики солянок на круглом, как шар, деревянистом стволе. Но вот появляются деревца саксаула. Они все чаще и чаще.

Раздается шорох, и на скалах один за другим целой гурьбой появляются горные куропатки-кеклики. Многочисленный выводок не спеша и степенно ведет мать. Все выше и выше карабкаются на скалы птицы, поглядывая на нас черными глазами. Металлическим криком созывает потомство мать.

Едва исчезают кеклики, как над каньоном разносится четкий и хриплый свист, катятся вниз с горы камешки, а вверху легко и плавно проносятся два горных козла. Добежали до высокой скалы, остановились, замерли на мгновение, как изваяния, и исчезли.

А потом из-под кустов выскакивают два зайца-песчаника и неторопливо отбегают в стороны. И еще появляются никем не пуганные зайцы.

Солнце поднимается над каньоном все выше и выше.

Теперь здесь будто два мира с двумя климатами: в одном — в тени ниш и отвесных скал — прохладно, влажно, в другом — на солнце — жарко и сухо, как в пустыне.

А гул все ближе и явственнее. И вот внезапно за поворотом открывается маленький лесок, отороченный крутыми скалами, и за ним в черных обрывистых утесах бежит горная река. Это Чарын! Она начинается где-то далеко в Киргизии в хребтах, окружающих высокогорное озеро Иссык-Куль, пробегает свой путь в глухих обрывах по пустыням и впадает в реку Или.

Развесистые лавролистные тополя, саксаул, тамариск, тростники, карагана создают ощущение нетронутого и заброшенного уголка. А река! Она доносит сюда прохладу горных высот, и как приятно веет от нее свежестью!

Дальше нет пути: река в обрывистых скалах. Нехотя мы возвращаемся на бивак и потом долго вспоминаем и обширную пустыню в сиреневых горах, и глубокий каньон с фантастическими чудовищами и развалинами замков, и чудесный лесок на берегу горной реки. Какое замечательное место и как жаль, что о нем никто не знает!»

Неприятная новость

Газетная статья напоминала мне, что в ту поездку с гор Турайгыр, вблизи от моста через Чарын, я в бинокль увидел странные, сильно изрезанные, размытые глиняные горы. Издалека они казались очень красивыми, даже какими-то неземными. Для того чтобы к ним добраться, надо было проехать мост по шоссе к востоку и вскоре же в большом распадке свернуть с дороги вниз по направлению к реке. Интересно бы побывать на глиняных горах. Отсюда можно бы и начать путешествие.

Я спешу поделиться с Алексеем Ивановичем. Но в телефонной трубке слышу незнакомый голос.

— Алексея Ивановича только что увезли в больницу. У него приступ аппендицита. Он просил передать, что вышел надолго из строя, очень сожалеет…

Путешествие началось с неприятности. Хотя, быть может, наоборот? Что бы произошло, если бы приступ наступил в пути? Что делать? В голове проносятся сразу несколько предположений. Отложить поездку. Ждать удобного случая. Но на сколько времени? Не лучше ли, отбросив сомнения, направиться в путь в неведомую страну? К тому же так хочется узнать поближе природу каньонов Чарына.

Если отложить путешествие, что делать с отпуском? Не сидеть же в городе! Может быть, найти другого попутчика? Но кого? И сколько времени отнимет подготовка его к путешествию?

Проще отправиться одному. Будет тяжело. Впрочем, как одному?! Со мной Зорька! И я решительно взваливаю на плечи рюкзак, в одну руку беру палочку с прочным железным наконечником, в другую — поводок с собакой и отправляюсь на автобусную станцию…

Медленно тянется время в душном автобусе. Бесконечно долго мелькают одно за другим селения. Справа высокий хребет Заилийского Алатау. Постепенно он становится все ниже и ниже. Вот будто кончились селения и машина вырвалась на простор солончаковой пустыни, поросшей солянками, тамарисками, крупным ковылем и чием. Крутой поворот — и мы в большом селе Чилик. За ним пустынные горы, узкое Кокпекское ущелье — все знакомые места. Потом Сюгатинская равнина. Ближе и ближе горы Турайгыр. Вот слева и незаметный поворот, по которому я как-то впервые добрался до каньона Чарына. Асфальтовая дорога вьется вверх, преодолевая крутые подъемы. Наконец мы на перевале. Впереди открывается новая долина, а на горизонте в синей дымке хребет Кетмень с темно-фиолетовым пояском еловых лесов. Посредине обширной долины виднеется темно-коричневая полоска. Это каньоны, прорезанные рекой Чарын. Машина быстро и бесшумно скользит с перевала. В окна врывается свежий душистый ветер. Внезапно открывается бурная река Чарын, большой железный мост через нее и возле него крохотный поселочек. Еще подъем, поворот дороги налево. Теперь не зевать. Где-то здесь среди холмов большой пологий распадок, ведущий к глиняным горам.

Солнце уже коснулось горизонта, и в ложбины легли глубокие тени. Вот он, наверное, этот самый распадок. Я прошу остановить автобус и с удовольствием выбираюсь из машины. На меня с недоумением поглядывают пассажиры. Куда в таком безлюдном месте отправился пожилой человек с большим рюкзаком и собакой? Если охотиться, то где же ружье? Если рыбачить, то зачем ему собака и такой большой рюкзак?

Первый бивак

Автобус скрылся за горкой, и сразу стало тихо, необычно тихо, немного грустно и странно. Огляделся. Один. Поправил на плечах рюкзак, оперся на палку, позвал собаку. Вокруг все поросло сизой, пахучей полынкой, и аромат ее, такой знакомый, приятный и густой, казалось, беспредельно царил в воздухе.

С каждой минутой темнеет. Из распадка виднелись далекие розовые снежные вершины Кетменя. Над зелеными холмами в ту сторону, куда лежал мой путь, сверкала яркая красная полоска. То были глиняные горы, окрашенные заходящими лучами солнца. Я не ошибся и правильно сошел с автобуса. По дну распадка шла неторная дорога. На ней не было видно никаких свежих следов. Петляя, она пересекала небольшое сухое русло, проделанное талыми весенними водами и летними дождевыми потоками. Кустики колючей караганы, сверкая желтыми цветками, теснились с обеих сторон сухого русла вперемежку с зарослями таволги.

Быстро темнело. Запели пустынные сверчки. В стороне от дороги между холмами мой первый бивак.

На землю постлал кусок брезента. На него положил одеяло. Сверху между кустиками таволги натянул полог. Сумерки все гуще. Тишина, темнота и одиночество окружают со всех сторон, и пустыня с округлыми холмами и черным звездным небом чудится бесконечным миром. Небо кажется таинственным. Может быть, потому, что мы плохо его знаем. Ум бессилен перед бесконечностью. Она пугает своим величием и подавляет воображение. Уж не безумна ли попытка познать весь этот великий мир крупицей своего ума? Все ставшее нам доступным — ничтожная частица мира, который мы видим глазами.

Иногда донесется шум мотора, далеко в лучах фар автомашины сверкнет полоска земли. Зорька не спит, прислушивается, смотрит по сторонам. Она подняла уши, и голова от этого кажется шире.

Хорошо бы поговорить. Тяжело, когда не с кем перемолвиться словом. И незаметно для себя начинаю разговаривать с собакой.

— Молодец, молодец, хорошая собака. Сторожи меня, а я буду спать. Завтра первый день пути, и неизвестно, что он нам принесет…

Мысли незаметно путаются, и я погружаюсь в глубокий сон.

Смелый бегунок

Очень давно, много миллионов лет назад, в третичный период, когда на земле еще не было человека, здесь на месте обширной и жаркой пустыни шумело волнами большое озеро. Окруженное горами, оно постепенно разрушало их, отлагая на дне мощные слои светлой глины, перемешанной с мелким щебнем и галькой. Потом климат изменился, озеро исчезло, а дно его постепенно размыла вода, и получилась страна голых, безжизненных и очень странных глиняных гор.

Я смотрю в бинокль на глиняные горы, вижу многочисленные крутые овраги и узкие распадки и думаю, что в этом кусочке земли, расположенной по правому берегу среднего течения реки Чарын, царит своя особенная жизнь, дикая, древняя, как и сами глиняные горы.

На моем пути крутые овражки и валы намытой гальки, недавно нанесенной прошедшим дождевым потоком, заросли колючей караганы и густой таволги.

Наконец и первые глиняные откосы, ажурно изрезанные, громадные, обрывистые. Распадок все ýже и ýже, а горы выше и суровее. Мечутся от куста к кусту ящерицы. Не спеша, не обращая ни на кого внимания, ползают медлительные жуки-чернотелки. Как молния, проносится потревоженная змея-стрела. Среди редких кустиков по земле носятся неугомонные муравьи-бегунки. У каждого озабоченный вид: надо обыскать все закоулки, найти добычу для целой оравы голодных ртов. Тут же видны аккуратные воронки личинок муравьиного льва. Прожорливые хищники сидят в земле на дне своей ловушки, выставив наружу только острые, саблевидные челюсти. Им хватает добычи: среди муравьев немало неопытных, попадающих к ним.

Здесь очень много клещей гиаломма азиатика. Со всех сторон они быстро несутся ко мне на длинных полускрюченных ногах. Пользуясь удобным случаем, неплохо бы проверить, нападают ли муравьиные львы на этих кровопийц. Пока подсовываю их в западни хищников; к одной из них приближается бегунок, останавливается у самого ее края и, склонив голову набок, шевелит длинными усиками, будто осматривая ловушку. Нет ничего хорошего в ловушке, она пуста — и муравей убегает. Через несколько минут возле лунки снова появляется тот же самый мой знакомый бегунок. Я приметил его по маленькому пятнышку пыли на кончике брюшка. Какой любопытный!

Муравьиный лев не желает есть клеща. Он долго с ним возится, вертит в челюстях, то закопает в землю, то подбросит кверху. От этого вся лунка постепенно портится. Сейчас он, наверное, подденет клеща головой и выбросит наружу, как ненужную соринку. Но снова, уже третий раз, появляется бегунок с серым пятнышком, замирает на секунду, потом, будто оценив обстановку, прыгает вниз, прямо к хищнику, выхватывает клеща из его челюстей и мчится со всех ног к своему муравейнику.

Вот и муравейник, вот и его вход. Смелый бегунок скрывается под землей.

Неожиданное наблюдение меня озадачило. Бегунки не едят клещей. Но нужно проверить.

Я подбрасываю клещей к муравейнику. Нет, никому не нужна такая дрянь, все отказываются от приношения. Иногда кто-нибудь потрогает клеща, куснет слегка челюстями и бросит.

Зачем же муравей утащил клеща у муравьиного льва?

Наверное, бегунок с пятнышком — смелый, опытный разведчик и добытчик — не раз отнимал добычу у своего заклятого врага, и все это было вкусным, шло впрок, и поэтому стоило ли разбираться на этот раз, с чем имеешь дело.

Глиняные горы

С непривычки ноша кажется тяжелой, и от нее ноют плечи. Поэтому я с удовольствием отдохнул, наблюдая за бегунками. Зорьке же не терпится мчаться дальше. Ей тоже, наверное, интересно, что впереди.

Резкий поворот — и мы в глубоком каньоне. Солнце припекает, и от земли горячо. Иногда из таинственного выхода ущелья налетает спасительный свежий ветерок. Он наклоняет редкие кустики развесистого чия, шелестит старыми коробочками колючего чингиля, раскачивает гибкие ветви одинокой ивы.

Впереди зеленая полоска. Она все гуще и гуще. Вот и прозрачный ручеек струится по дну каньона. Как я ему рад! Так хорошо в этой спасительной полоске зелени среди сверкающих белизной, накаленных солнцем глиняных обрывов! Надо сделать стоянку.

Здесь также царят тишина и покой. Лишь высоко в небе слышатся гортанные звуки. Оказывается, над горами парят пустынные вороны. Птицы медленно снижаются, садятся над обрывом и с любопытством поглядывают на нас. Один ворон не выдержал. Подлетел совсем близко, повернул боком голову и, сверкая черными глазами, уставился на собаку.

Со свистом промелькнула стая розовых скворцов и скрылась, нырнув в узкое, обрывистое ущелье. Из-под куста выскочил заяц-песчаник и, развесив уши, неторопливо отбежал немного в сторону, присел за кустиком, посматривая на нас выпученными карими глазами.

На широкой полянке со старыми каменными развалинами жилищ скотоводов виднелись холмики нор песчанок. Трава вокруг была съедена грызунами, но их самих видно не было.

Развалины домов, опустевшая колония песчанок, глубокая тишина придавали оттенок запустения и дикости. Собака, как всегда, помчалась к норам и засунула в одну из них голову.

Внезапно все зашумело: возле нас одна за другой, поднимая облачка пыли, стали взлетать куропатки. Как они ловко притаились!

Птицы сели на склоны гор и потом молча, вытянув шеи, помчались кверху.

На полянке вся земля оказалась испещренной следами птичьих лапок. Здесь излюбленное место для купания в пыли.

И когда все затихло, рядом с нами из норы песчанки, подняв столбик пыли, будто из жерла пушки, с шумом стремительно выскочила еще одна куропатка и, взлетев, помчалась догонять свою стаю.

Как она забралась в нору, зачем ей это понадобилось?

Вокруг в отвесных стенках, похожих на гигантские укрепления, зияют темные щели оврагов, и всюду пещеры, глубокие ниши, темные проходы, прикрытые сверху обвалившимися глыбами глины. В пещерах покой, тишина, полумрак и прохлада. И какие они разные! Вот громадный зал с тремя выходами, и чудится, будто он остался от древнего дворца, где когда-то бурлила жизнь. Один большой зал будто сложен из двух этажей, но пол из громадной, повисшей на уступах глыбы. Она неустойчива и даже покачивается под ногами. Здесь всюду не покидает ни на минуту ощущение, что все сооружения непрочны и в любую минуту могут свалиться на голову.

Вот длинный, извилистый коридор с большой «парадной дверью», открывающейся в каньон. А за ним ансамбль маленьких каморок, как монашеские кельи.

Я выбираюсь из пещер и катакомб, смотрю назад, на причудливое переплетение глиняных изваяний, выточенных водой, ветром и временем, и думаю о том, какие чудесные здесь декорации для различных, особенно приключенческих, фильмов.

Вечереет. В распадок опустилась тень от глиняных гор.

Неожиданно сверху доносится незнакомый прерывистый крик. Высоко в небе, выше тени, падающей от гор, парит коршун и в солнечных лучах золотится, как жар-птица. Над ним крутится и кричит маленькая пустельга. Вот она подобралась поближе и кинулась на коршуна. Но ловкий хищник только чуть сложил крылья и ускользнул.

И так много раз.

Тактика пустельги ясная, забраться выше коршуна, спикировать. А коршун — виртуоз: то упадет бочком, то перевернется, как голубь-турман, то взмоет резко кверху. И всегда по-иному. Вот изобретатель!

Птицы не дерутся, не преследуют одна другую. Они просто играют от избытка здоровья, от счастливой жизни, играют с удовольствием, завершая развлечением долгий день. Потом мирно разлетаются в стороны.

На глиняные обрывы прилетают сизые скальные голуби и рассаживаются на ночлег в многочисленные ниши. Появляется стая розовых скворцов, занимает кусты чингиля. Птицы долго и весело щебечут, никак не устроятся. Колючие кусты — отличное место для ночлега: попробуй к ним подберись!

Сверху падают в каньон вороны, садятся на глиняные горы и долго переговариваются друг с другом. А когда совсем спускаются сумерки, на краю высоких обрывов показываются два горных козла. Животные долго и внимательно смотрят на нас с высоты. Какими, должно быть, маленькими мы им кажемся!

Незаметно приходит ночь, и в небе над изрезанными пустынными глиняными горами загораются яркие звезды.

Чужая добыча

Рано утром на светлой горке, покрытой мелким щебнем, под кустиками боялыча и караганы я вижу много лунок муравьиных львов. Наверное, не случайно здесь обосновались муравьиные львы, так как всюду видны дорожки, протоптанные муравьями-жнецами. Впрочем, разве только одними муравьями питаются эти хищники?! Их большие, острые, как сабли, челюсти готовы пронзить все, что только можно осилить. Вот и сейчас я вижу, как в воронке в предсмертных судорогах бьется небольшая гусеница бабочки оргиа дубка. Борьба, видимо, была жестокой: лунка разрушена, и от нее остались только следы. И хотя гусеница покрыта густыми волосками — отличнейшей защитой от врагов, что они значат для длинных челюстей?!

Личинка муравьиного льва наполовину затащила гусеницу в землю. Теперь она, наверное, упивается едой.

Среди кустов виднеются небольшие холмики. Это гнезда муравьев-феидоль. Они всюду бродят по земле в поисках поживы. Не удивительно, что один из них нашел торчащую из земли гусеницу, подал сигнал и вскоре возле добычи скопилась целая орава юрких охотников. Кроме маленьких и быстрых рабочих прибыли и медлительные солдаты с такой большой головой, что тело казалось маленьким придатком к ней.

Гусеница — громадная ценность для таких малюток, как феидоли. Возбуждение нарастает с каждой минутой. Но муравьи беспомощны. Густые волоски — непреодолимое препятствие. Впрочем, вскоре найден выход. Кто-то хватает за волосок, усиленно его тянет, вырывает, относит в сторону и принимается за новый. Пример заразителен, и пошли муравьи ощипывать волосатую гусеницу. «Стрижка» идет с большим успехом, и земля покрывается волосками. В это время солдаты не теряют времени и протискивают свои лобастые головы к телу добычи, пытаясь пробить в нем брешь.

Трудная и неуемная работа муравьев, наверное, скоро закончится успехом. Но вдруг неожиданно один за другим муравьи покидают добычу.

Побежали за помощью?

Нет, ушли совсем. Кто-то опытный из добытчиков разобрался и, хотя лакома была гусеница, подал незримый сигнал: «Чужая добыча!» Он немедленно подействовал.

Но не поторопился ли я с заключением? Под другим кустиком в другой лунке муравьиного льва выглядывает конец голой гусеницы-совки, и какое тут столпотворение муравьев-феидолей! Личинка льва им не мешает. Она сидит под землей и медленно сосет другой конец гусеницы. И муравьиному льву, и муравьям — всем хватит пищи. Дело, видимо, в том, что первая гусеница невкусна или даже, быть может, ядовита. Недаром она такая яркая и волосатая.

Я присаживаюсь поближе и наблюдаю в бинокль, как муравьи рвут тело гусеницы, пытаясь пробраться к ее внутренностям. Сколько здесь тратится энергии, какая спешка и какое оживление! Сейчас кто-нибудь прогрызет дырочку — и тогда пойдет пир горой.

Но происходит опять неожиданное… Муравьи-феидоли прекращают нападение на гусеницу и быстро разбегаются. Все же чужая добыча им не нужна!

Но почему? Чем опасна для таких малюток личинка муравьиного льва? Она слишком прочна, чтобы проколоть их челюстями? Может быть, яд и пищеварительный сок, которые муравьиный лев впрыскивает в добычу, кроме того, что убивают, делают ее несъедобной для разных любителей чужого добра.

Бедные феидоли!

Река Чарын

Глиняные горы кончаются. Теперь распадок сжимается отвесными красно-коричневыми скалами. Ручей стал полноводным и стремительно бежит по камням вниз. Издалека доносится легкий гул. Наверное, там река Чарын.

Я иду дальше по скалистому ущелью, вспугивая розовых скворцов, сорокопутов и юрких пеночек. Неожиданно из пятнышек тени под большой скалой вылетает выводок кекликов и приземляется на склон горы. Тут же вместе с кекликами в тени сидел и заяц. С крутого обрыва напротив снимается коршун и, вытянув ноги, бросается на маленького кеклика. Бьется в отчаянии мать, волочит по земле крыло. Но коршун промахнулся, и счастливый кекленок, избежавший печальной участи, прячется в расщелины камней. Коршун кружит над выводком, заметив добычу, снова бросается на землю и… опять неудача!

Наверное, хищник уже давно преследовал несчастную семью горных куропаток и немало времени просидел на крутом обрыве, ожидая, когда мать выведет свое семейство из тени. Долго ли он будет мучить бедных птиц?! Я кричу, бросаю в него камни. А он, будто не видя, степенно описывает круги, уходит все выше и выше в небо.

Местами ручей низвергается вниз маленькими водопадами, а в одном месте он проточил глубокую воронку. Осторожно спускаюсь по выглаженным водой камням, цепляясь за небольшие выступы. Раскаленные солнцем скалы пышут жаром. Налетает ветер, срывает шляпу, несет ее почти вертикально по воронке вверх, поднимает на десятки метров. Потом, обессилев, стихает. Шляпа, медленно кружась, падает к ногам.

Скалы расходятся в стороны, впереди небольшой тугайный лесок и река Чарын в высоких, обрывистых и неприступных скалах. Вот они, наконец, мои каньоны! Здесь давно не ступала нога человека.

У выхода из ущелья — развалины сложенного из камней очень старого строения. А у последнего водопадика полусгнивший и расколовшийся от времени деревянный выдолбленный из целого ствола желоб. По нему вода подавалась в тугайный лесок, и здесь когда-то очень давно, быть может около 100 лет назад, орошался небольшой участок земли. Кто раньше жил в этом глухом уголке?

Роща туранги у места впадения ручья в Чарын — отличное место для бивака. В густой тени прохладно, хотя вокруг полыхает яркое солнце и нестерпимо жарко. Шумит река, волны катятся буграми через камни, и кое-где, налетая на самые большие из них, вода пенится каскадами брызг. А вокруг тишина, безлюдье. Высоко в небе над каньонами кружат два орла, высматривая добычу.

Я вспомнил, что еще возле ручья надо было бы в черной земле, удобренной растительностью, накопать дождевых червей. Без них не поймать рыбы, а без нее нам обоим с собакой не хватит продуктов. Пришлось привязать повыше на дерево рюкзак и отправиться назад. К счастью, скоро нашлось хорошее место с дождевыми червями. А еще через час на сковородке уже шипит и жарится на подсолнечном масле моя первая добыча, и Зорька, потягивая носом воздух, ловит запахи ароматной еды.

Везде клещи. Они сидят на траве незримые, раскинув в стороны цепкие ноги, и ждут жертв. А их не так уж и много, и Зорька пользуется вниманием кровопийц. Попав на нее, они не впиваются сразу, а подолгу бродят по телу и присасываются на веках, на темени, на ушах. Меня же клещи не трогают. Но моя негодная собака! Охотничья страсть не дает ей покоя. Вечно она в движении, всюду надо сунуть свой нос, вынюхать, выследить, разузнать. Зорька — большая любительница рыть норы и, взявшись за дело, трудится долго и азартно. Лихорадочно работает лапами, сзади струйками вылетает земля. Уши, глаза, голова, мокрый нос — все перепачкано землей. Однажды повстречался особенно озорной суслик, он шипел на собаку, бросался землей, быть может, даже слегка укусил за нос. Зорька визжала от ярости, лаяла и с остервенением рыла землю.

С тех пор она особенно сильно пристрастилась к норам, и отучить ее от них было невозможно.

Вчера я оставил собаку с вещами, а сам отправился бродить вокруг в поисках насекомых. Через час на месте моих вещей виднелся бесформенный бугор земли. Рядом с ним рыла нору, выбрасывала землю, визжала и захлебывалась Зорька.

Щитомордник

Вот и сейчас, после отличного обеда, лежа в тени деревьев у ручейка, я вижу, как собака отправилась к норам, на пригорке, она вдруг взвизгнув, подпрыгнула высоко. Неужели нашла что-то особенное? Неохотно я выбираюсь из прохладной тени, спешу к незадачливой охотнице и вижу на ее носу маленькую капельку крови. Что-то зашуршало в кустах терескена, мелькнуло коричневой тело змеи.

Я успеваю прижать ее палкой к земле. С неприязнью вижу ее глаза с продолговатыми, как у кошки, зрачками и короткий хвост. Сомнений нет, это ядовитый щитомордник.

Что же с собакой? Будто чувствуя, что дела далеко не так уж хороши, она с виноватым видом, такая необычно смирная и тихая, прилегла возле вещей; быстро помахивая коротеньким хвостиком, взглянула на меня и отвела глаза в сторону.

— Возможно, — будто говорил ее взгляд, — мне несдобровать, хозяин. Но как я могла отказать себе в удовольствии понюхать норку?

Что же я замешкался? Скорее за полевую сумку! Там в пробирке марганцовка. Сперва надо выдавить яд. К счастью, из ранки выделяется несколько капелек крови. Раствор марганцовки не нравится собаке. Она хрипит, старается выплюнуть противное питье. С укором смотрит на меня, отворачивается, обижается. С большим трудом я вливаю в рот две кружки лекарства.

Теперь придется дневать. Бедный мой четвероногий друг! Неужели это его последнее путешествие? Тогда мне будет не до каньонов Чарына.

Морда собаки пухнет с каждой минутой. Скоро голова спаниеля становится необычной, напоминая бульдожью. Отечность очень сильна. От легкого нажатия пальцем на месте опухоли остается заметная ямка. Собака притихла. Иногда встанет, вяло подберется к реке, попьет воду и, возвратившись на место, почти падает на землю.

Я давно заметил, что спаниели всегда целиком полагаются на обоняние и никогда не смотрят перед собой. Всюду нос. Он первый информатор. Но для знакомства со змеями, как видно, нос никуда не годится.

Проходит томительный час, два. Опухоль как будто не увеличивается. Потом медленно стала спадать.

Я вспоминаю о единственной банке мясных консервов, вскрываю ее, предлагаю мясо собаке. Она не прочь полакомиться угощением. Вскоре банка пуста, аккуратно вылизана. Теперь у Зорьки появилась собственная посуда. Я спокоен. Собака будет жить!

Вечером, когда я с удовольствием забрался в постель, надо мной закружилось какое-то совсем необычное крупное насекомое. Но сачок был далеко, а наша встреча слишком кратковременна.

Еще два-три раза подлетало ко мне таинственное насекомое, и я горько сетовал, что не выбрался из-под полога, не вооружился сачком, терпением и надеждой. Так я и не узнал, кто это, но твердо уверен, что не бабочка-ночница, не аскалаф[9] не жук и, конечно, не стрекоза или богомол.

Ночью мешала спать река. Уж очень она шумна и говорлива. Сквозь сон все время чудилось, будто она вышла из берегов, волны подступили к моим ногам, надо скорее вставать, собирать вещи, устраиваться повыше. В темноте, протягивая руку, ощупываю голову собаки. Опухоль заметно уменьшилась, но все еще держится. Потом забываюсь сном, а когда просыпаюсь, вижу розовые скалы, освещенные лучами солнца, сквозь шум реки слышу заливистое пение соловья.

А Зорька? Толстомордая, несуразная, она ждет не дождется, когда я выпущу ее из плена полога. Мчится к кустам и опять вынюхивает все норки и щелочки. Все забыла. Вот неугомонная!

— Ну, что же, — говорю я сам себе, — пора и в путь. Сегодня по-настоящему первый день путешествия вдоль каньонов Чарына.

Вдоль берега

Благодаря технике мир стал для человека меньше. Мне же предстоит самое примитивное передвижение по земле — пешком, и поэтому каньоны Чарына должны показаться большим миром.

Путь начат. Поглядывая на нависшие над рекой скалы, на синее небо с орлами, на прибрежные заросли деревьев, я ищу насекомых.

Утром по камням скользят насекомые — чешуйчатницы. Но едва краешек солнца выглядывает из-за скал, как все они исчезают. Да так основательно, что их не найти. Даже под камнями. По ничтожным щелкам чешуйчатницы забираются глубоко в землю. Они любители влаги и прохлады. В трудных подземных путешествиях им помогают особо устроенные чешуйки. Очень маленькие, нежные, тонкие, в острых рубчиках, похожие на пыльцу, покрывающую крылья бабочек, они делают чешуйчатницу, кроме того, еще неуловимой. Чешуйчатница легко выскальзывает из пинцета. Для биофизиков структура чешуек была бы очень интересной, и принцип их устройства можно было бы применить в технике. Когда-нибудь пытливый человек раскроет эту маленькую загадку и обратит ее себе на пользу.

К реке подлетает синий сцелифрон (оса) и долго бродит по песчаной отмели. Эта оса лепит из глины на скалах гнезда, в ячейки складывает парализованных пауков, которыми и кормятся ее личинки. Сцелифроны всюду редки.

Синего сцелифрона не устраивала песчаная коса. Где на ней найти вязкую глину для домика? Покрутился и улетел.

Со скал в воздух взмыла громадная птица с белой шеей и темными крыльями. Описывая круги, она стала забираться в синеву неба. В бинокль я увидел белоголового сипа.

Иногда по пути встречается рощица туранги. После нее как будто из темной комнаты выглядываешь на улицу, так слепит глаза солнце.

Едва заметная тропинка тянется по небольшой забоке. Здесь все заросло караганой, терескеном и чингилем. У самой же реки — бордюр из густой туранги и лавролистного тополя. Вот и ясень — реликтовое дерево. Оно пережило катастрофические оледенения и чудом уцелело после четвертичного периода. Прошло много миллионов лет, изменились горы и климат, преображался лик земли, появлялись и исчезали различные животные и растения, а он остался все таким же и вот теперь шелестит листвой от легкого ветерка, несущегося над прохладным Чарыном. Кое-где еще видны клены, но их немного.

Справа над забокой высятся громадные скалы, и от них к реке тянутся каменистые осыпи. Они изборождены старинными тропинками, веками протоптанными горными козлами и горными баранами. Когда-то их здесь было много, пока животных не уничтожили охотники. Теперь только следы на камнях немым укором говорят о неугомонной истребительной деятельности человека, все еще подвластного древнему инстинкту охотника-добывателя.

С моей Зорькой творятся чудеса. Как всегда, она носится вокруг, забралась на каменистую осыпь, и оттуда со звоном ко мне покатилась небольшая лавина камней. Движения ей на пользу: буквально на глазах опухоль спадает, и вскоре ее морда принимает прежнее изящное и добродушно-лукавое выражение. Видимо, работа мышц и сердца вызвали усиленное выделение остатков яда из организма; быть может, кроме того, этому помогла еще и слюна, стекавшая с высунутого языка и из открытой пасти.

И все же я оставил возле рюкзака собаку одну, а сам пошел побродить по скалам.

Самое большое наказание для нее — сидеть у вещей, когда хозяин отправляется бродяжничать, и самое неприятное слово после «нельзя!» — это «на место!». Но что сделаешь?! Надо повиноваться.

Я не долго ходил по склонам гор в поисках интересного. Осмотрел гору из желтых камней, облазил причудливые красные скалы, посидел возле зарослей таволги. Иногда я разглядывал в бинокль то место, где оставил собаку, и видел из-под рюкзака торчащую черную голову с длинными ушами. Голова не сводила с меня глаз.

Как всегда, Зорька буйно приветствовала мое возвращение, очень обрадовалась тому, что обязанности сторожа закончились, и тотчас умчалась, стала едва заметной светлой точкой. И эта точка повторяла мой путь: сперва пронеслась по желтым камням, потом оказалась на красных скалах, спустилась в ложбинку и покрутилась возле зарослей таволги. Неужели захотела узнать, чем занимался ее хозяин? Уж не охотился ли?

Вот почему, наверное, часто бывало так: усядешься возле муравейника, чтобы наблюдать за жизнью его неугомонных обитателей, и вдруг краешком глаза замечаешь, как из-за куста медленно показывается черная голова, колышет длинными ушами и, свесив набок малиновый язык, смотрит на меня немигающими глазами. Не выдержала Зорька, убежала с бивака и подглядывает, чем занимается хозяин.

Скоро наша тропинка уперлась сперва в каменистую осыпь, а потом в высокий утес. Осторожно, ступая с камня на камень и опираясь на палочку, я пробираюсь выше. Вот река уже далеко внизу, и отсюда хорошо заметно ее извилистое ложе. Как на ладони и противоположный, левый берег. Там на скалах громоздятся красные слоистые наносы древнего озера, изрезанные причудливыми оврагами с нишами, фантастическими фигурами выветривания. Вот замки и бастионы, вот целый мертвый город разрушающихся дворцов, а там — запутанные лабиринты крепости…

Видны еще заросли саксаула и большие забоки. Левый берег мне кажется более интересным, чем мой правый, и я сожалею, что выбрал неудачный маршрут. Но так хотелось посмотреть страну глиняных гор.

Зорька совсем расшалилась, вывалила язык, хочет пить, поглядывает вниз на бурлящую реку. Что ей крутые скалы! Она умеет отлично по ним лазать, и, едва я отворачиваюсь в сторону, она уже несется вниз в лавине камней и щебня, добирается до реки, жадно пьет, купается в тихой заводи, изредка посматривая на меня, и мчится обратно в гору. Легкий звон камней заставляет меня обернуться. По каменистой осыпи неторопливой рысцой взбирается кверху лиса. Но какая она сейчас худая, жалкая, с длинным, несуразно изогнутым скобкой тощим хвостом! Зверь останавливается и смотрит в нашу сторону. Потом забирается еще выше и, прежде чем перевалить за скалу, снова с любопытством оглядывается на необычных посетителей ее родного каньона.

На вершине одного утеса ровная площадка. Отсюда открывается чудесный вид на извилистый красный каньон и сиреневую полоску гор Богуты, ограничивающих с севера Сюгатинскую равнину, вершины гор Турайгыр. Все застыло в извечном покое. Глядя на все это, невольно думаешь о том, как прекрасна природа. Как было бы хорошо, если бы уважение к природе стало первым законом человека вместе с любовью к своей родине.

На далекой скалистой вершине каньона на фоне неба я замечаю фигурки нескольких горных козлов. Они на что-то смотрят: быть может, увидели меня, крошечную темную точку на краю обрыва, или отдыхают, подставив тело под свежий ветер. Несколько минут я наблюдаю за застывшими, будто каменные изваяния, животными, а когда отвлекаюсь на секунду, их уже нет.

Здесь же, на ровной площадке утеса, я с удивлением вижу большой курган, сложенный из камней. Камни занесены землей, многие из них развалились на мелкие осколки. Поверхность камней давным-давно покрылась загаром и лаком пустыни. Сколько времени прошло с тех пор, как здесь, в этом труднодоступном месте, был захоронен тот, кто, может быть, вот так же любовался извечным покоем земли и ее красотами… Чьи же останки лежат под грудой камней? И мне представляется, как к этим обрывистым скалам из жаркой равнины осторожно пробиралась погребальная процессия, как люди, страдая от жары и жажды, таскали камни, складывая надмогильное возвышение, как потом приходили сюда проведать захоронение покойника его родственники и друзья.

Солнце клонится к горам. Пора, теряя высоту, взятую с таким трудом, спускаться вниз, к реке, к воде, разыскивая удобное для ночлега место.

Я окончательно убеждаюсь в неудачно выбранном маршруте. Утесы и высокие, головокружительные подъемы сменяют друг друга. Кое-где едва заметны звериные тропинки, и тогда путь немного легче. Но большей частью никаких следов нет, а дорога предательски опасна, и часто камни неожиданно сыплются из-под ног, поднимая пыль, скачут вниз, увлекая за собой целую лавину, и, высоко подпрыгивая там, на дне каньона, попадают в реку, поднимая брызги воды. Сознание одиночества и беспомощности (если что-либо случится, откуда ждать выручки?) заставляет быть очень осторожным и осмотрительным. А все это отнимает время.

Моя собака отлично освоилась с новой обстановкой и прекрасно научилась выбирать путь по скалам. Нетерпеливая, она убегает вперед, ежеминутно возвращается, проведывает меня, будто в недоумении, отчего я так медленно иду, не тороплюсь. Ведь всюду так интересно и все время новое. Иногда она, принюхавшись к какой-нибудь норке, кустику, отстает. Однажды до меня донесся ее жалобный лай. Сбросив рюкзак, я бегу ей навстречу. Собака мнется за уступчиком перед глубоким узким овражком, который так легко перепрыгнуть. Увидела меня, обрадовалась. Я сердито ее зову к себе, но она не трогается с места, будто кого-то испугалась. Тогда я беру ее на руки и переношу через овражек. В нем нет ничего особенного. На дне валяется небольшой извилистый старый ствол дерева. Неужели он показался собаке змеей? Что ж, пуганная ворона куста боится… Тогда я пытаюсь столкнуть Зорьку в овражек, но она дрожит от страха, с силой вырывается из рук и бежит вперед до тех пор, пока не наталкивается на рюкзак. Усаживается рядом с ним, не спуская с меня глаз; подняв морду, обнюхивает воздух. Ей, бедняге, определенно померещилась большая и страшная змея. Жизненный урок подействовал.

Встреча с амазонками

Совсем рядом с голыми скалистыми склонами, внизу, в узкой долинке, полоса зеленой пышной растительности: шумят тополя, раскачиваются тонкие ветви ив и через темные стволы деревьев проглядывает голубая река. Но как к ней спуститься, когда почти всюду обрывистый берег разделил землю на два мира: бесплодные камни и пышный оазис? Но вот, наконец, место спуска найдено, и я с облегчением устраиваюсь на стоянку.

И чуть ли не сразу встреча с амазонками — полиергус руфесценс, загадочными муравьями. Они вооружены острыми, как кинжалы, челюстями и не способны ни к какой работе. Периодически амазонки крадут куколок у других видов муравьев, чтобы вырастить из них в своем гнезде муравьев-помощников. На этих куколках лежит вся работа и по строительству гнезда, и по воспитанию самих амазонок. Даже есть самостоятельно амазонки не умеют и могут умереть с голода, оставленные рядом с пищей, если их не накормят муравьи-помощники. Амазонки крутились большой компанией на голой площадке среди растительности и обменивались быстрыми сигналами. Потом неожиданно выстроились лентой и деловито зашагали вдоль берега. Картина была знакомой: амазонки отправились в грабительский поход.

Нелегко следить за муравьями в густых зарослях шиповника и таволги. Но вот, наконец, через 60 метров показывается гнездо — отверстие в земле, вокруг которого в возбуждении крутятся прыткие муравьи — Формика куникуляриа. К гнезду спешат первые воины-амазонки. Сейчас произойдет нападение и похищение куколок.

Но все получилось не так, как следовало бы. Прыткие муравьи миролюбиво встречают амазонок, ощупывают их, некоторые быстро обегают вокруг отдельных амазонок, как бы желая удостовериться, с чем пришли грабители. Оказывается, я ошибся. Муравьи-амазонки возвратились в свое собственное гнездо и совершали, наверное, не налет, так как тащили бы чужих куколок, а своеобразный тренировочный поход. У гнезда же их встретили муравьи-помощники.

Очень скоро все до единой амазонки, не мешкая, скрылись в муравейнике. Наблюдать стало нечего, и я возвратился. Каково же было мое удивление, когда я встретил еще одну колонну амазонок. Они шли немного другим путем и тоже вскоре закончили поход в том же муравейнике. Одновременно двумя колоннами? Что все это значит?

Зеленые тугаи, прохладный Чарын пленили меня, измученного тяжелым маршрутом по жарким скалам. На следующий день я спал больше обычного, а потом устроил дневку и с нетерпением ждал вечера.

Наверное, сегодня после тренировочных походов амазонки отправятся в настоящий грабительский поход. Но возле муравейника царит покой. Муравьи-помощники неутомимо трудятся, выносят из галерей землю, охотятся на насекомых. Зато нет ни одной амазонки. Они все в глубоких залах, спят, предаются безделью.

Шесть часов вечера. Длиннее стали тени, спала жара, склонилось за прибрежные скалы солнце. У муравейника оживление. С каждой минутой все больше и больше выходит наверх амазонок. Они как-то странно мечутся, хватают друг друга челюстями, будто кого-то разыскивают. Беспокойство нарастает с каждой минутой. Иногда кто-нибудь из муравьев быстро пробегает, необычными, вихляющими движениями брюшка еще сильнее возбуждают окружающих. Неспокойны и помощники. Один из них, вибрируя головой, постукивает ею амазонок. Это сигнал тревоги! Может быть, амазонки собрались в поход? Но пока не видно никаких следов колонны, и муравьи просто мечутся вокруг муравейника.

Случайно в отдалении от муравейника я замечаю большую красную амазонку — самку. Она бежит прочь, в заросли. Уж не из-за ее ли бегства такая суматоха? Я хватаю самку и бросаю к входу в гнездо. За короткое мгновение, ничтожную долю секунды, у гнезда происходит невообразимая свалка. Откуда муравьи узнали о самке, как успели собраться такой оравой, кто и каким путем подал сигнал? Наверное, это был какой-то особенный ультразвук или излучение.

За самкой гонятся, пытаются ее схватить. Но она ловко ускользает: челюсти-сабли амазонок могут только прокалывать головы противникам да переносить мягких неподвижных куколок.

Жаль амазонок. Какую трагедию они переживают! Где им добыть другую самку? Какова будет судьба муравейника? И вот неожиданность: из зарослей шиповника выскакивает самка и, возвращаясь обратно, расталкивая встречных, мчится к входу в гнездо и исчезает в нем.

Когда появилась самка, наверное, тоже был подан особенный сигнал, так как мгновенно прекратилась суета, все муравьи сразу же успокоились и вскоре исчезли в муравейнике.

Видимо, этот сигнал был радостным.

Подъемы и спуски

Снова подъемы и спуски, маленькие прибрежные рощицы деревьев, крутые, обрывистые скалы над рекой. Переправиться на другой берег невозможно. Бурная река тотчас же увлечет, ударит о подводные скалы. Даже собака, такая любительница воды, решается лезть в воду только в тихих заводях, отлично понимая, какую опасность таит в себе стремительное течение.

Но судьба сжалилась надо мной. К небольшому тугайчику сверху спускается старая тропинка. В этом удивительном месте река тихая и кроткая, а поверхность воды ровная и спокойная. Все это говорило о том, что под водой нет предательских и опасных камней. Здесь, наверное, очень давно, когда еще не было через реку моста, существовала переправа, так как на противоположном берегу среди зарослей саксаула виднелся пологий подъем. Сейчас же там все поросло деревьями и кустарниками. За деревьями находилось какое-то сооружение, напоминающее разрушенную временем землянку. Глубина здесь, очевидно, была не столь большая, и если быстро грести, то можно успеть переправиться на другой берег до того, как течение снесет на бурное место. Но утро вечера мудренее, а день будет лучше утра, хотя бы потому, что купание в холодной воде разумнее разрешить себе только, когда станет жарко. Сейчас же день кончался.

И тут я спохватился, что при мне нет палочки. Потерянные в пути или на остановках вещи Зорька легко находила. Тащить их хозяину для нее представляло большое удовольствие. Очевидно, сознание приносимой пользы давало какое-то удовлетворение. «Собака обязательно должна иметь какое-нибудь дело или обязанность», — говорил мне один знакомый любитель собак.

Здесь же, на Чарыне, спаниель меня уже выручил один раз. Как-то, забравшись на крутую скалу, я вспомнил, что внизу оставил брезентовую курточку. Продираясь через колючий шиповник, Зорька самоотверженно ее притащила. Нести ношу было нелегко: лапы постоянно запутывались в материале. В другой раз в зарослях кустов потерялась пробка от морилки. Без пробки морилка совершенно выходила из строя. Зорька принялась за поиски с большим рвением. Как она взяла вонючую пробку в пасть? От нее несло парадихлорбензолом и хлороформом. Видимо, этот запах и помог собаке быстро найти пробку. Она его хорошо знала.

Но куда же делась моя палочка с железным наконечником? Без нее я как без рук. Ну конечно, осталась там, где я последний раз присел отдохнуть на высоком утесе.

И на этот раз Зорька охотно помчалась выполнять поручение и через несколько минут появилась, как всегда, довольная с… куском коры в зубах. Недалеко отсюда в поисках насекомых я отодрал кору от старого ствола туранги. Кора побывала в моих руках и, значит, принадлежала хозяину. Только когда были притащены все куски коры, собака отправилась дальше по следам за палочкой.

Вообще вещи она находила легко, память на место у нее была изумительной, а несла находку с гордостью, глядя на хозяина бесхитростными и преданными глазами. Говорят, что в Англии спаниелей дрессируют водить слепых, и они, обладая отличной памятью на места, хорошо справляются со своими обязанностями.

По острым камням и щебенке ходить нелегко. Особенно достается Зорьке. Подошвы ее лап нежные. Где ей, городской собаке! К концу дня она едва плетется за мной, прихрамывает.

Что с тобой, Зорька?

И она, чувствуя внимание, демонстративно поджимает как можно выше одну лапу, ковыляя на трех ногах, потом другую.

Но выскакивает из кустиков кеклик, и представления Зорьки закончены. Она мчится во всю прыть за птицей и гонит ее вверх в гору по скалам.

Наступил вечер. Место для ночлега было не совсем удачным. Кругом валялись камни. Расчищая для постели площадку, под одним из камней я нашел скорпиона. Он мирно спал, положив свой длинный хвост на бок, и очнулся только через несколько секунд после того, как оказался на свету. И помчался во всю прыть, грозно размахивая своим ядоносным оружием — кончиком хвоста.

Ради того, чтобы избежать неприятного знакомства с этими мрачными паукообразными, и приходилось растягивать над постелью полог, хотя здесь совершенно не было ни мошек, ни комаров.

Река в этом месте не сильно шумела, и сквозь сон я услышал звон камней. Зорька поднялась и, уставившись в темноту, заворчала. «Наверное, горные козлы», — подумал я.

Вечером я заметил здесь несколько старых кучек их помета. Может быть, звери тоже пользуются этим местом для безопасной переправы на другой берег и тоже заночевали на склонах крутого обрыва.

Рано утром два скорпиона оказались под рюкзаком, один очутился в котелке. Я просмотрел все вещи, но нигде больше не нашел ночных гуляк. Когда же стал сворачивать кусок брезента, на котором расстилал постель, из-под него выскочили несколько скорпионов и помчались в панике искать убежища.

Не особенно приятное удовольствие спать на скорпионах! К счастью, я не подозревал этого.

Домики ос-эвмен

Вблизи ночлега, рядом с большой темно-коричневой скалой, у ее основания, валялось много камней. На скале тоже лежали камни, готовые скатиться вниз. Время, жара и холод, дожди и снега основательно разрушили большую скалу.

С вершины скалы хорошо виден каньон и узкий его поворот, отграниченный красными выступами, похожими на оскаленный зубастый рот. Утром в выжидании тепла тут удобно посидеть и привести в порядок записи.

На темном фоне скалы я заметил какие-то светлые кругляшки. Они оказались изящными глиняными домиками ос-эвмен и по форме напоминали кувшинчики с коротким, но хорошо очерченным горлышком. Во многих кувшинчиках зияли дырочки: молодые осы покинули свои колыбельки, заботливо приготовленные матерями. В некоторых же домиках еще жили личинки, а горлышко кувшинчиков было запечатано. «Хорошо было бы привезти домой хотя бы один домик, чтобы сохранить его целым, вместе с кусочками скалы, к которому он прикреплен», — подумал я и, вооружившись крепким камнем, принялся за работу.

Но меня ждало огорчение. Нигде, ни один домик не мог я отколоть вместе с породой, на которой они были прилеплены. Все они до единого были укреплены в самых надежных местах. Даже очень большие камни, отделившиеся небольшой трещинкой от скалы, не удостоились внимания заботливых матерей.

Скрупулезная предосторожность, пожалуй, имела глубокий смысл. Что бы стало с хрупкими глиняными домиками, если бы камень, к которому они были прикреплены, отвалился? Или произошло землетрясение! Оно бывает очень редко, но можно не сомневаться, что в долгой жизни вида случалось не раз. Как же они, такие маленькие, могли определять надежность фундамента для своей постройки, какое чувство помогало им в этой сложной работе? Опять все тот же таинственный инстинкт — эта память далеких предков, переданная по наследству многочисленным поколениям?

Переправа

Солнечные лучи осветили каньон, обогрели камни. Стало тепло. Пора было думать о переправе. Здесь глубина реки достигала нескольких метров, а ширина не менее полутораста метров. Я храбрился: ведь с собой резиновая подушка, которую можно привязать тесемками к животу. С таким поплавком легко плыть.

Первый заплыв оказался не особенно удачным. Вещи, завернутые в брезент, едва не выскользнули из руки, которую я держал над собой, и, коснувшись воды, порядком промокли. Но к другому берегу я пристал хорошо, хотя быстрое течение сильно снесло в сторону и едва не прибило к коряге, за которой начинались буруны и перекаты. Во второй заплыв вещи были привязаны уже на голове, а обе руки свободны.

Зорька не желала оставаться на берегу и сопровождала меня в переправах, поминутно оглядываясь и возвращаясь ко мне: в воде она вела себя так же свободно, как и на земле.

Переселение на левый берег не обошлось без последствий. Одежда, одеяло промокли, подмокла мука и прессованные брикеты каши. Соль в мешочке превратилась в густое месиво. Изрядно впитал в себя воду сахар. Все это пришлось разложить на солнце для просушки. А оно старалось и пекло по-летнему, быстро отогревая продрогшее тело.

Забока, на которую я попал с противоположного берега, оказалась превосходным уголком пустыни. На ней рос великолепный саксаул, и ни одна ветвь этого дерева, несмотря на свою необычную хрупкость, не была поломана. Следов человека здесь, как и внизу, не было никаких, а землянка, от которой сохранились лишь выложенные камнем стены, покинута, наверное, не менее 50 лет назад, так как на ее полу вырос уже толстый саксаул. Поближе к реке высилась стена колючего барбариса, и на нем красовались ярко-красные ягоды. У самой же реки, как всегда, росли крупные и развесистые туранги, ясени и клены.

Маленькая территория забоки была в полном расцвете. Между кустиками сине-фиолетовыми пирамидками высились чудесные цветки заразихи. Это красивое и оригинальное растение получило столь нелестное название за то, что действительно является настоящим паразитом, так как его корни получают питательные вещества от корней других растений; саксаул был разукрашен множеством галлов — болезненных разращений, вызываемых насекомыми. Самые разнообразные, в виде шариков, мохнатых, пушистых комочков, еловых шишечек, они подчас усеивали растение, придавая ему необычный вид. И все это разноликое творение природы вызывалось крошечными розовыми личинками комариков-галлиц. Галлы в известной мере можно было отождествить с болезненными опухолями. Каждая личинка жила в центре галла, в особой каморке и питалась или соскребывая нежную и сочную ткань галла, или всасывая жидкость, выделяемую стенками.

Богатство галлов, их разнообразие так заняло мое внимание, что заставило забыть все окружающее.

Неугомонная Зорька тотчас же отправилась обследовать этот маленький островок благоденствия: ведь здесь была настоящая светлая земля, по которой так приятно ступать лапами, а не жесткий щебень да острые скалы. Опять всюду надо понюхать, под каждый кустик, в каждую норку засунуть свой нос. Если повстречалась ящерица, то непременно броситься за ней, а потом, фыркая и ожесточенно работая лапами, пытаться выкопать ее из убежища. Больше всего хлопот, если на пути свежие следы зайца. Сколько энергии, торопливости и неутомимых поисков! Ну а если заяц выскочил из укрытия — тогда жалобный лай, нет, не лай, а скорее плач и стремительный бег.

Один заяц лежал под кустом совсем близко от нас. А когда, не выдержав, вскочил, то собака завыла как-то особенно плаксиво. Еще бы, какое оскорбление! Устроиться почти рядом да притаиться. Помчалась за ним, сбилась со следа; пока же его распутывала, заяц, взобравшись на каменистую горку, остановился и стал внимательно и, как мне показалось, без всякого страха следить за странным созданием с неимоверно длинными ушами, некстати попадавшими на бегу под передние лапы.

Вблизи раздался мелодичный посвист большой песчанки, и зверек, заметив нас, привстал возле своей норки на задние лапки, чтобы получше разглядеть посетителей этого глухого уголка. Возле него появился второй, потом третий, и разного тона посвисты образовали что-то похожее на приятный и мелодичный оркестр. Постучав о котелок ложкой, я внес некоторое разнообразие в это музицирование, что, впрочем, вскоре смутило его участников и прекратило концерт. В довершение всего Зорька, пожелав познакомиться с песчанками поближе, получила прямо в нос струйку земли, ловко брошенную задними лапками убегающим в норку зверьком.

В общем дел и забот у моего друга было по горло. Что поделаешь! Без них и жизнь неинтересна.

Сегодня из под кустика терескена, куда заглянула Зорька, раздался громкий негодующий крик. На мгновение собака замешкалась, я же воспользовался этим, успел вовремя схватить ее за ошейник и увидел… совсем маленького зайчонка. Он, очевидно, недавно родился — быть может, всего лишь день назад. Серенький пушистый клубочек с маленькой белой отметинкой на лбу сжался, запрокинул на спинку уши, зажмурился. Осторожно я положил зайчонка на ладонь. Сердечко малышки билось в невероятно быстром темпе, тельце содрогалось мелкой дрожью. Сколько жажды жизни в этой тщедушной малютке!

Осторожно я уложил зайчонка на прежнее место под куст терескена, погладил и, придерживая собаку, стал отступать. Щелки глаз зайчонка раскрылись, показались большие темно-карие глаза, на головке неожиданно выросли торчком длинные тоненькие уши. Но вот они захлопнулись, прижались к затылку, глаза снова сплющились щелками, комочек еще теснее прижался к земле и замер.

— Будь здоров, зайчонок! Расти, набирайся сил!

А моя Зорька негодовала. Подумайте — какое кощунство! Отобрать у нее собственную добычу и еще к тому же так грубо тащить за ошейник по всему тугайчику от куста терескена…

Новорожденные зайчата обычно лежат поодиночке в укромных уголках. К ним наведываются зайчихи. Каждая мать кормит не обязательно своего собственного детеныша, а просто первого попавшегося на пути. Поэтому в известной мере зайцы воспитывают потомство сообща. Молоко зайчих очень концентрированное, и, получив порцию, зайчик сыт несколько дней, лежит, не движется, не следит, не выдает себя врагам. А их масса, и много беззащитных зайчат погибает в это трудное время жизни.

В самый разгар рыбной ловли яростным лаем Зорька дала знать о новой находке. Ею оказалась большая ящерица-агама. Это был самец. Он забрался на куст саксаула для того, чтобы с него высматривать самок, пробегающих случайно мимо. С невозмутимым видом поглядел одним глазом на меня, потом, склонив голову набок, взглянул на Зорьку, и вдруг неожиданно его горло стало зеленеть, потом посинело, стало совсем фиолетовым и затем черным. Цвета один за другим менялись с такой быстротой, как на остывающем металле.

Еще от кустика к кустику метались стройные, маленькие, прыткие ящерицы, испещренные темными продольными полосами, а из-под ног внезапно выскочила и промчалась с невероятной быстротой змеи-стрелы. Местное население приписывает ей необыкновенную ядовитость. В легендах говорится, что при большой скорости она способна пронзить насквозь верблюда.

Дела подземные

Возле моего бивака, если только им можно было назвать груду продуктов и вещей, разложенных для просушки, оказалось гнездо муравьев-жнецов. Оно было какое-то необычное, так как вокруг него на ровной глинистой площадке находилось еще пять новых строящихся гнезд. Из маленьких отверстий наверх ежесекундно выскакивают землекопы с землей в челюстях и, бросив ношу, поспешно скрываются обратно. Неужели жнецы строят новые муравейники и глубоко ли они зарылись? Тоненькая травинка опущена во вход сразу на всю длину.

Попробуем раскопать. Узкий ход вначале идет строго вертикально вниз, потом слегка отклоняется в сторону. Из хода все время выбираются жнецы, растерянно бродят вокруг разрушенного строения, будто в сильном недоумении, силятся понять случившееся. На глубине полуметра ход закончился, но на его дне шевелится что-то совсем не муравьиное: показывается большая коричневая голова с острыми челюстями, белое гладкое тело, сильно изогнутое в форме буквы S, с безобразным горбом на спине. Да это личинка хищного жука-скакуна!

Обычно она роет в земле правильные вертикальные норки глубиной около 15–20 сантиметров, в которых и поджидает добычу — различных насекомых, любителей темных закоулков. Неужели жнецы забрались в логово к хищнику, атаковали его, заставили зарываться в землю и сами, убирая за ним взрыхленные комочки почвы, повели таким оригинальным путем земляные работы?

Ну кто бы мог подумать, что муравьи используют чужую даровую рабочую силу! Предположение кажется и смешным, и невероятным. Наверное, все произошло случайно.

Интересно, что в других муравейниках? Я принимаюсь их рыть и всюду застаю ту же самую картину. Только в одной норке личинки хищницы нет, хотя по всему видно, что она здесь была. Этот ход значительно глубже, сбоку сделаны две камеры, и путь продолжается, как полагается молодому и строящемуся муравейнику, к далекой грунтовой воде. Значит, предположение, казавшееся совершенно невероятным, правильно.

Какова же судьба личинки жука-скакуна?

Ответили на этот вопрос сами муравьи. Вскоре же после раскопок я увидел, как к главному входу муравейника жнецов мчалось два рослых муравья-воина. Они волокли насмерть искусанную личинку жука-скакуна, их невольного помощника в трудных подземных делах.

Какое коварство!

Незнакомка

Солнце клонилось к горизонту. День угасал, и спадала жара. Замерли деревья. Пробудились муравьи-жнецы, потянулись цепочкой за урожаем трав. Колонна амазонок строем возвращалась в гнездо с награбленными куколками.

После знойного дня я пошел прогуляться. Позади, наступая на пятки, тащился спаниель. Собака, набегавшись за день, изрядно устала. На поляне с редкими кустиками и низенькой травой она неожиданно шевельнула длинными ушами, вытянулась стрункой, уткнулась носом в траву, а когда оттуда раздалось тонкое чириканье, отпрянула назад, кося в мою сторону выпуклыми глазами и будто спрашивая: «Что мне делать?»

— Нельзя, Зорька, нельзя! — закричал я, решив, что она набрела на какого-нибудь птенчика или разыскала гнездо птицы.

Чириканье прекратилось, но вскоре же раздалось возле моих ног, и я увидел коренастую, средних размеров осу. Черно-синие крылья ее слегка приоткрывали вороненую, как металл, грудь. На черной голове поблескивали большие глаза. На них искорками отражалось заходящее солнце. Короткие усики нервно вибрировали. А красное брюшко! Как оно пылало ярким рубином! Черный поясок, желто-серое колечко и снова черная полоска оттеняли этот сверкающий огонек.

Оса была изумительной, невиданной.

Она нисколько не испугалась, повернулась боком, наклонила голову и стала меня рассматривать.

Сердце замерло, когда я смотрел на незнакомку. Сколько я перевидал насекомых за многие годы путешествий по пустыне, но такую красавицу повстречал впервые.

Поглядев на меня, оса помчалась дальше, ловко лавируя между травинками и заглядывая в щелки и норки. Она была очень занята, и до меня ей не было никакого дела.

Осторожно я догнал осу, потянулся к ней. Сейчас решится, буду я счастливым обладателем незнакомки или меня постигнет горечь неудачи и чувство разочарования.

А оса, как бы угадав мои намерения, пискнула раз-другой, потом пропищала громко и раздражительно несколько секунд и взглянула на меня черными глазами. В это время ее крошечный мозг как будто решал задачу: «Если это чудовище не испугалось моего крика, то придется улетать. Ему, ползающему, не догнать меня».

Когда я неловко прикоснулся к осе пинцетом, она пропищала совсем громко, негодующе, сверкнула красным брюшком и синей грудью и, не останавливаясь, унеслась на быстрых крыльях.

Сколько я искал ее, истоптал всю полянку, но все попусту.

Потом в коллекциях музеев Москвы и Ленинграда я пересмотрел всех ос, но нигде такой не увидел. Мне кажется, это был самец осы немки. Самки немки бескрылые, большей частью невзрачные, незаметно ползают по земле, беспрестанно заглядывая во все щелки и норки.

Наверное, оса-незнакомка никому еще не встречалась. Но когда-нибудь ее найдут и тогда, быть может, вспомнят описание этой коротенькой встречи.

Вечером улов османа оказался на редкость удачным, а из красных ягод барбариса получился отличнейший компот. Не беда, что в банке из-под консервов уже не осталось дождевых червей, а подсолнечное масло плескалось на самом дне алюминиевой фляжки. Настроение было отличным. Вещи подсохли, хотя соль и сахар превратились в комки и приобрели прочность камня. Завтра можно продолжать путь вниз по реке.

Из глубокого каньона виден только кусочек неба, солнце рано закатывается за горы и поздно появляется над горизонтом зазубренных каменистых вершин. Утром внезапно на чистое небо набежали серые облака. Они быстро его закрыли. Похолодало. Близилась непогода. Следовало к ней подготовиться. Тогда возле старых стен заброшенной землянки я растянул кусок брезента и под ним устроил постель. Пусть теперь льет дождь. Ведь не быть же ненастью в пустыне долгим.

Необычная погода

Здесь, оказалось, не одна, а несколько колоний песчанок. Между колониями-городками проторены отличные тропинки. По ним, вероятно, эти общительные грызуны бегают друг к другу. А вокруг на почтительном расстоянии стоят столбиками зверьки и, ритмично вздрагивая животиками, тоненькими, нежными голосами тянут мелодичную песню.

Едва я приблизился к колонии, как оркестр мгновенно затих и все зверьки, будто по команде, бросились в норы. Зато в колониях подальше оркестр в самом разгаре, да и те, что остались позади, оправились от испуга, тоже завели песенки. Так и передают меня по эстафете от колонии к колонии, и несется по каньону дружный посвист множества голосов.

Сегодня я с удивлением вижу малышей — видимо, первое поколение. Среди них есть совсем малютки. Молодь уже усвоила привычки взрослых, во всем подражает своим родителям, так же становится столбиками и поет в меру сил своих маленьких легких. Чем меньше песчанка, тем тоньше ее голосок, оркестр грызунов удивительно приятен.

Никогда я не видел столько малышей песчанок, хотя знаю этих завсегдатаев пустыни уже много лет и постоянно встречаюсь с ними во время путешествий. Может быть, сказалось приближение ненастья? Интересно посмотреть на зверьков. И я усаживаюсь возле кустика саксаула вблизи нор. Придется полчаса изображать себя истуканом, пока обитатели подземных галерей успокоятся, приглядятся. Но не проходит и нескольких минут, как вокруг вновь появляются резвые зверьки. Они шмыгают, размахивая длинными хвостами, те, кто поближе, привстав на задние ноги, долго и внимательно всматриваются черными бусинками глаз в необычного посетителя. Нет, сейчас не в меру возбудились песчанки, будто что-то ожидают.

А небо быстро темнеет, из-за горизонта ползет свинцовая туча, воздух совсем затих, замерли, не шелохнутся растения, и, казалось, все живое сгинуло, спряталось, кроме вот этих неугомонных созданий. Наверное, все, кто был под землей, выбрались наружу.

Малыши носятся по земле, гоняются друг за другом, шалят. Счастливое, безмятежное детство! Самые смелые подобрались совсем к моим ногам. Я для них серый, неживой и немного страшный камень, неожиданно появившийся у края поселения. Как и все другие животные, песчанки легче воспринимают движение, чем форму предмета. Но старики долго и с подозрением осматривают меня. Нет, им не нравится этот странный камень, они склонны держаться от него подальше. Тревожный крик останавливает резвящееся общество, все встают столбиками и, будто по указке дирижера, дружно запевают. Но ненадолго. Незнакомец не движется, молчит, не нападает. Песня смолкает, и снова все приходят в суматошное движение. А я, затаив дыхание, боюсь шелохнуться и рад тому, что вижу сцену жизни пустынного «народца».

Среди зверьков я замечаю двух молодых неразлучных песчанок. Они крутятся друг возле друга и вот уже который раз затевают забавную игру. Одна становится столбиком, другая возле нее поднимается все выше и выше, подталкивая стоящую передними лапками. Наконец обе песчанки на задних ногах, рядом, быстро колотят друг друга лапками, слегка толкают головами до тех пор, пока одна не выдерживает, падает. Несколько быстрых кругов в погоне, вскачь — и снова два зверька застыли столбиком, как боксеры, размахивают и толкаются лапками. Состязание кажется таким необыкновенным, что сетую на то, что со мной нет киноаппарата. Представляю, насколько необычной показалась бы даже специалистам-зоологам эта пара игроков, изобретателей своей особенной забавы.

А все остальные зверьки продолжают метаться в каком-то неудержимом веселье.

Небо же совсем темнеет. Над каньоном протягивается резкая желтая полоска. Она быстро растет, превращается в непроницаемую стену мглы, закрывает позади себя и горы, и небо. Вот шевельнулась трава, и ожил замерший воздух. Качнулись ветви саксаула, в них засвистел ветер, ударил в лицо мелкими камешками. Шквал пыльной бури через несколько мгновений окутывает каньон.

С трудом я иду против ветра, закрывая рот от пыли платком. Все колонии песчанок спрятались в подземные галереи и, наверное, сейчас сидят тихо в своих камерах, прислушиваясь к шуму перекатываемых по земле песка и мелких камешков.

Какая необычная погода!

Буран промчался над каньонами, и снова все затихло. Вечером порывы ветра зашелестели листвой деревьев. Брезентовое полотнище затрепыхалось на ветру. Упали первые крупные капли, а через полчаса шорох дождя о мой навес навевал сладкую дрему.

Ночью несколько раз на забоку налетал ветер, дождь то принимался лить, то переставал. Странно вела себя Зорька, все время тянулась на поводке в разные стороны, ворчала и усиленно принюхивалась. На ночь я ее крепко привязывал, чтобы она не отошла от бивака и не досталась волку: следы этих хищников не раз попадались на пути.

Рано утром серые клочья облаков пронеслись над каньоном и вновь застлали синее небо и яркое солнце.

Дождь изрядно смочил землю, кое-где образовались даже небольшие лужицы, но вода уже успела впитаться почвой, и остались пятна жидкой грязи. На влажной земле я неожиданно заметил следы трех горных козлов. Они долго и нерешительно топтались на одном месте, очевидно, почуяв человека с собакой, потом, будто кого-то испугавшись, пошли крупными прыжками к скалам. Немного дальше виднелись еще большие следы. Здесь, оказывается, бродил барс. Кошачьи лапы четко отпечатались на глине.

— Барс, Зорька, барс! — крикнул я собаке, показывая свежие отпечатки лап. Но она была весела, и никаких признаков беспокойства нельзя было заметить в ее поведении. Очевидно, еще вчера ночью она узнала обо всем по едва слышимому шороху, и запахам, а теперь все то, что узнал я, для нее было пережитым, и стоило ли волноваться!

Семена ковыля

Вчера после переправы через реку на небольшом темно-красном бугре, покрытом мелким щебнем, на гладкой и чистой от растений площадке я увидел муравьев-жнецов. Они тянулись друг за другом лентой и были видны издалека, так как несли семена ковыля с длинными, белыми, мохнатыми летучками. Семена, видимо, только что начали созревать и поэтому, пока не успели разлететься, была организована их спешная заготовка. Мохнатые отростки ковыля колыхались на легком ветру, а вся вереница муравьев от этого издали напоминала большую, медленно извивающуюся змею…

Крылатые придатки ковыля доставляли массу хлопот муравьям. Небольшое движение воздуха — и сколько надо сил, чтобы удержать ношу! Когда становилось тяжело, муравей-труженик поворачивался и полз вспять, напрягая все силы.

Но не все муравьи-носильщики испытывали неудобство. Находились и такие, которые вели себя по-иному. Вытащив из растения зерно, они отрывали летучку и тогда без помех двигались к гнезду.

К концу дня, когда я ловил рыбу и готовил ужин, длинная тень летучек ковыля все еще продолжала извиваться по красному холму. Но вот зашло солнце, стало темнеть, затукал козодой, и колонна жнецов укоротилась, и вскоре ее конец исчез во входе в муравейник. Рабочий день тружеников пустыни закончился.

У муравьев-жнецов точный распорядок дня. Они выходят на сбор урожая на рассвете, и, когда часам к десяти утра лучи солнца становятся жаркими, устраивается обеденный перерыв. Он продолжается долго, пока не начнет спадать жара, часов до семи-восьми вечера.

На следующий день с нашими жнецами произошли удивительные перемены. Постепенно колонна муравьев все меньше и меньше напоминала извивающуюся змею. Муравьи, подражая умелым, научились отгрызать у зерен летучки, и только самые непонятливые и упрямые продолжали себя мучить излишними хлопотами.

Странные обычаи

Вблизи задорно и громко закричала парочка скальных поползней. В углублении скалы в бинокль я разглядел вылепленное с большим искусством из глины их гнездо. В него вел узкий, чуть вытянутый горлышком вход. Снаружи гнездо сверкало черными, синими, фиолетовыми и ярко-зелеными надкрыльями насекомых. Кое-где среди этой изящной инкрустации виднелись остатки от крикливо-нарядной красной одежды клопов-солдатиков. В нижней части гнездо украшало несколько рябеньких перьев горной куропатки-кеклика. Остатки насекомых, без сомнения, прошли через кишечник птицы и были прилеплены вместе с испражнениями.

Для чего все это делалось? Тоненькая корочка украшений никак не способствовала прочности гнезда.

Обычно своим жилищем поползни пользуются много лет.

Сейчас гнездо оказалось пустым, поэтому я решил, что не будет большим грехом поинтересоваться его содержимым.

Большая полость гнезда до половины заполнена мелкой, тонкой пылью. Сверху она прикрыта сплошным слоем легких рыжих линочных шкурок личинок жуков-кожеедов. Еще здесь лежит кусок помета волка!

Несколько ударов — гнездо падает на землю, испуская облако едкой, дурно пахнущей пыли. Скорее отбежать в сторону! Но вот пыль улеглась. Среди остатков гнезда множество мелких косточек грызунов.

Все становится ясным. Птицы натаскали в гнездо помет волков. Его потом обработали кожееды, превратив в мягкую пыль и оставив нетронутыми только косточки. Возможно, помет волков заносился ранее, еще прошлой осенью, чтобы его успели привести в надлежащий вид кожееды.

Недалеко оказалось еще два гнезда. В них все та же картина. Кроме того, кое-где в глиняную обкладку вкраплены шкурки кожеедов. Птицы, ремонтируя помещение, использовали их по-своему. Но зачем?

Быть может, запахом помета волков поползни отпугивали от гнезда ласку, горностая или перевязку (сем. куньих)? Но как им, даже ловким хищникам, добраться до неприступного жилища птиц, устроенного на отвесной скале?

Или все это ради того, чтобы таким сложным путем приготовить мягкую пылевую постель для птенчиков?

Странные обычаи у поползней!

Заячье сердце

Пришло время продолжать путь дальше.

Песчанки, будто провожая нас, встав столбиками, поют прощальную песню. Зорька запыхалась: погналась за одной, потом за другой, долго и рьяно копала нору и вот теперь едва плетется следом, высунув язык.

Узенькая полоска из таволги и кустарников — эфедры и терескена — вьется вдоль берега. Пригревает солнце, начинается жара.

Совсем близко выскакивает заяц; потом, успокоившись, не спеша ковыляет от кустика к кустику, останавливается; приподнявшись, внимательно оглядывается. Зорька схватила след. Но куда ей! Теперь в азарте не может как следует принюхаться.

Пока собака путается в следах, заяц далеко. Потом исчез куда-то, как сквозь землю провалился. Должно быть, ушел. Но когда спаниель скрывается впереди, заяц выкатывается шариком из-под ног и бежит в обратную сторону.

Вот какой смелый! Подпустил так близко собаку, проскользнул мимо человека, выдержал, не дрогнуло заячье сердце.

— Доброго пути! — машу я ему рукой.

А он уже сидит на пригорке как ни в чем не бывало, посматривает на меня, поблескивает глазом.

Зайцы-песчаники удивительно смелые животные.

Саксауловый лесок мне очень понравился, и, забравшись на скалы, я с сожалением бросаю на него прощальный взгляд. Но впереди лежал еще неясный путь, а рюкзак с продуктами катастрофически уменьшался в размерах, и, хотя от этого было легче спине, на душе становилось тяжелее. И вновь путь по крутым откосам, преодоление высоких утесов, каменистых осыпей, головокружительные спуски и крошечные уютные лески по пути у самой речки. Красные наносы бывшего древнего озера становятся все меньше и меньше, их место занимают скалы. Сказывается продвижение вниз по течению реки.

Однажды за поворотом каньона показались красивые разноцветные скалы. Будто умышленно здесь были переплетены камни самых разнообразных цветов: красные, зеленые, синие, желтые и даже черные, как смола. В этом месте высокий утес разделил отличный лесок на две части.

Из-под кустов часто выскакивали зайцы, вызывая безумство моего четвероногого спутника.

Однажды на пути мне почудился странный запах крупного животного. Зорька отстала, принялась разрывать норку. Осторожно раздвигая в стороны кусты, я тихо шел вперед, внимательно всматриваясь в окружающее. И вдруг из-за пригорка, в каких-нибудь 30 метрах от меня, выглянули рога, поднялась козлиная голова, за ней другая. Большие черные глаза с удивлением уставились на меня. Потом едва слышимый звон камней — и несколько грациозных животных, легко и бесшумно перепрыгивая с камня на камень, поднялись по почти отвесным скалам на край каньона и скрылись за горизонтом. Видение было настолько коротким, что казалось нереальным, померещившимся.

По следам я увидел, что животные спустились сюда прямо с неприступных скал на водопой; утолив жажду, прилегли отдохнуть.

Круглые шарики

Пока я разглядывал следы горных козлов, с запада потянулись тучи, и вскоре жары как не бывало. Муравьям-жнецам похолодание кстати. Любители прохлады, они работают в жаркую погоду только ранним утром да поздним вечером. Вскоре разведка донесла, что пустыня остыла, нет горячего солнца на небе, пора приниматься за работу. И потянулись от гнезда в разном направлении сборщики урожая! Добыча неплоха. В гнездо беспрерывно доставляется разнообразный урожай. Большинство зерен мне известно. Но вот одно незнакомое. Это крупный, почти с горошину, слегка прозрачный, коричневый шарик с чем-то небольшим внутри. Шарик легок, и муравей его свободно несет.

Надо отнять добычу, посмотреть.

Вскрываю ножницами осторожно шарик. Из него вываливается совсем не зерно, а небольшая белая личинка насекомого. Она, наверное, только что изготовила себе эту воздушную комнатку и собиралась окуклиться. Жнец снял ее с какого-нибудь растения, приняв за зерно. Вот так находка!

Очень интересно, как личинка сделала такой домик. И я иду по тропинкам жнецов, приглядываюсь к травам, с которых жнецы собирают урожай. Удастся ли найти? Как часто подобные поиски оказываются напрасными. Но мне везет: я вижу небольшое растение с крохотными, похожими на разинутую пасть змеи алыми цветочками. Оно усеяно точно такими же прикрепленными к стволикам кругляшками, а на листьях и бутонах сидят темно-коричневые личинки, покрытые слизью, как зеркало, отражающее и небо, и землю. Личинки движутся медленно, как улитки. Небольшая волна сокращений пробегает по телу, и личинка, приподняв кверху черную блестящую головку, преодолевает миллиметр пути, плавно, незаметно, будто скользит, а не шагает.

Некоторые личинки неподвижны, а одна совсем скрючилась и потемнела. Ее тело трепещет в мелких судорогах: там, под слизистой оболочкой, что-то происходит. Наверное, она собирается изготовить круглый шарик. Может быть, сейчас и откроется секрет строительства.

Я срываю веточку с личинкой, вооружаюсь лупой и жду. Но время идет, а изменений никаких.

Что-то надо предпринять.

Тогда я разжигаю костер. Саксаул щедро излучает тепло, не хуже пустынного солнца. У костра я отогреваю озябшую личинку. Под ее потемневшей кожей начинают энергичнее сокращаться мышцы, слизистая оболочка еще больше мутнеет, становится голубой, подсыхает, и вот неожиданно личинка сгибается рывком в скобочку, скрючивается и превращается в шарик. Под оболочкой шарика шевелится голова. Она скользит по бокам и заделывает щель, образованную на сгибе тела. Потом, медленно повертываясь слева направо, отслаивает легко отстающую от тела шкурку. Вот совершен один оборот — оболочка становится прозрачной; за ним следует второй, третий. Хозяйка сооружения уже находится в беловатом прозрачном мешочке. Он еще тесен и не имеет форму правильного шара. Но личинка усиленно его раздвигает в стороны блестящей головкой, поглаживает полукруглой лакированной переднеспинкой, будто для этого и приспособленной.

Проходит час. Костер потух, но жаркие угли пылают. Личинка уже во вполне приличном круглом шарике. Но она зачем-то прокалывает челюстями в его оболочке крохотные дырочки: сперва чуть ниже «экватора» шарика, потом еще ниже. Может быть, для вентиляции? Но вскоре же, выделяя изо рта легко застывающую жидкость, личинка замазывает ею дырочки. Теперь каждый прокол снаружи выглядит как маленький шипик. Наверное, шипики служат своеобразным укреплением стенок сооружения.

Минует еще час. Домик темнеет, работа закончена, строительница погружается в состояние покоя. Хорошо бы узнать, кто выйдет из круглого домика.

Тогда я вновь разыскиваю растения с лиловыми цветами, собираю с него шарики и вскрываю их. В первом я вижу спеленатых, будто мумии, десяток куколок паразита-наездника. Они совершенно неподвижны, но из них скоро выйдут на свободу взрослые насекомые, и тогда берегитесь личинки, не поможет вам и слизистая оболочка! Из второго вываливается куколка крошечного жука-слоника. И я вспоминаю, что, когда подошел к кусту с шариками, с его веточек упали какие-то серые, невзрачные комочки. Вот и сейчас они лежат под кустиком на светлой почве. Я собираю их и внимательно рассматриваю. Серые комочки — чудесные слоники-ционусы. Они крепко сжали ноги, согнули голову с хоботком и стали совсем как соринки. У каждого слоника сверху на теле по две черные точечки. Слоников, оказывается, уйма, только они плохо заметны. Загадочные личинки в домиках — их потомство. Здесь слоники рождаются на свет из куколок в круглых домиках, проводят брачное время, кладут яички и здесь же кончают свою жизнь.

Так вот кто хозяин круглых шариков!

В одном месте пришлось особенно далеко обходить скалы. Они нависли почти вертикальной стеной над рекой, и с их высоты река казалась неправдоподобно маленькой извивающейся ленточкой с зеленой каемкой лесов.

Нелегко перебираться с камня на камень, карабкаться по неустойчивым щебнистым осыпям. Иногда цепляешься за скалу, а она легко раскачивается: вот-вот пошатнется и покатится книзу. Подъем на высокий отвесный утес почти закончен. Вдруг со скалы поднимается большой черный орел. Там, где он сидел, гнездо из веток и земли, очень старое, в диаметре метра два с половиной, высотой около метра — целая гора. Должно быть, этому орлиному сооружению сотни лет. В самом центре гнезда белеет крупное яйцо.

Распластав крылья, орел поднимается все выше и выше. С красных обрывов вылетают еще два орла. Птицы встревожены появлением человека и все вместе описывают надо мной круги.

Отсюда до пустыни, примыкающей к каньонам, совсем недалеко. Не выбраться ли наверх полюбоваться просторами? Эта мысль давно меня занимала. Поэтому, поднимаясь в очередной обход с реки через скалы, я предусмотрительно захватил с собой воду. И опять карабкаясь кверху, пробираюсь над обрывами.

Взглянув вниз с одного из обрывов, я невольно отшатнулся. Скалы торчали отвесно, и река шумела далеко под ними внизу. Что-то осталось от этого ощущения опасности в сознании. Страшный обрыв потом снился несколько ночей.

Крошка-плагиолепус

В ложбине между скалами возле глубокого каньона я вижу рой мелких насекомых. Он поднимается кверху, и тогда на светлом небе мечутся черные точки. А когда опускаются в ущелье, на фоне коричневых скал, погруженных в тень, вспыхивают мириады золотых искринок. Маленькие пилоты, сбившись кучкой, то выстроятся высоким столбом, то сплющатся узкой плоскостью, то рассыплются в стороны, то собьются в тесный, беспорядочный клубок. И все это дружно, сразу, будто по особым сигналам, выработанным многими тысячелетиями и переданным по наследству.

В хаосе мечущихся темных тел некоторые совершают резкие, маятникообразные движения из стороны в сторону или сверху вниз. Это тоже имеет какое-то значение. Глядя в бинокль, я поражаюсь тому, что полет каждого насекомого воспринимается зрением как цепочка или как линия пунктира, состоящая из разорванных изображений. Отчего так — трудно понять. Надо посоветоваться с физиками. Может быть, полет настолько быстр, что глаз улавливает лишь отдельные участки движения, или это особая форма вибрации во время полета ради звука. Хотя рой безмолвен. Не слышно даже нежного звона крыльев. Но кто знает, быть может, мы глухи к нему, не способны его уловить, а тем, кому он предназначен, он кажется оглушающим ревом множества голосов.

Стараясь разглядеть детали воздушного танца крошечных насекомых, я вскоре ощущаю свое бессилие. Разрешить загадку может киноаппарат со сверхскоростной съемкой, механизм бездушный, точно рассчитанный, изготовленный из металла и пластмассы.

Кто же они? Наверное, грибные комарики. Все эти эволюции в воздухе, падения, маятникообразные броски так хорошо мне знакомы по сибирским лесам, кишащим этими насекомыми. Но откуда быть грибным комарикам в сухой пустыне? На белом материале сачка я вижу крошечных муравьев-самцов с синеватыми крыльями — плагиолепус пигмея.

Крошки-плагиолепусы — самые маленькие муравьи в нашей стране, да и, пожалуй, одни из самых маленьких в мире. Они незримо существуют в пустыне, в сухих и безжизненных ее участках, непригодных для других муравьев. Их гнезда располагаются под камнями, а ходы жилища такие крошечные, что их не нужно рыть. Муравьи запросто раздвигают в стороны землю, пробираясь в ней, как в зарослях густой травы.

Из-за ничтожных размеров муравьи-рабочие плагиолепусы как добыча никому не нужны и, вероятно, никому не мешают жить. Быть может, только поэтому они так многочисленны.

Всю весну крошки-плагиолепусы без устали трудились, воспитывая крылатых самцов и самок. Когда же над пустыней на все лето засияло солнце, они все сразу в один день выпустили крылатых питомцев для брачных полетов. Как они определяют этот особенный и единственный для всего своего вида день?

Рои продолжают бесноваться. Случайно один из них налетел на меня, и моя одежда заблестела от множества фиолетовых крыльев. Муравьи полезли в уши, в нос, в глаза. Скорее бежать отсюда и отряхиваться!

Еще один рой почти упал на землю и коснулся раскидистых тенет паука-трубача. Тенета вздрагивают от трепещущих крыльев, покой паука нарушен, он выскочил из темного укрытия и бегает в волнении по паутинной ловушке. Что ему, такому большому, делать с мелюзгой!

Но где же самки? Они тоже справляют брачную пляску, я их сразу не заметил. Грузные и медлительные, они влетают одна за другой в рой и, облепленные самцами, падают на землю. Земля кишит крылатыми муравьями. Здесь уже немало мертвецов-самцов, тех, кто выполнил свое жизненное назначение. Сам по себе рой из самцов служит для призыва самок. Вся же брачная жизнь протекает на земле.

На муравейнике тетрамориуса цеспитуса царит необычное возбуждение. По тревоге все жители муравейника высыпали наверх.

Сегодня утром с воздуха на землю падает множество крошечных крылатых муравьев. Они хотя и малы, но крупнее своих воспитательниц-рабочих. Ну чем не лакомая добыча! Тетрамориусы волокут ее в свои подземные кладовые.

Выше всходит солнце, жарче его лучи, короче тени от коричневых скал. Все чаще и чаще прилетают самки, и рои неутомимых муравьев редеют, хотя их остатки сливаются вместе. Теперь над всем скалистым распадком, нависшим над угрюмой пропастью, остался только один рой. А на земле продолжают ползать муравьи. Время от времени отяжелевшие самки разлетаются. Им предстоит трудная задача — основание нового муравейника, и на пути ее выполнения так мало удач!

С каждой минутой становится жарче. Муравьи прячутся в тень и постепенно прекращают полеты. Еще выше поднимается солнце и повисает над жаркой пустыней. Из каньона начинает дуть сильный, порывистый ветер. Брачный лёт крошек-муравьев прекратился. Пройдет два-три дня, самки отломают свои фиолетовые крылья и начнут устраивать убежища. Самцы все все до единого погибнут, и тогда в муравейниках вновь потечет обычная, будничная жизнь, пока не наступит новая весна пустыни.

Гнездо грифа

Сверху хорошо видны каньоны Чарына, красные, обрывистые, причудливые, изрезанные ветрами и дождями, величественные и древние.

Жаркий летний день кончается. Заходящее солнце бросает лучи на каньоны, и они еще больше краснеют, становятся багровыми.

Наступает беззвучная ночь. Не слышно здесь пения кузнечиков или сверчков, крика птиц. Лишь иногда донесется далекий и слабый шум горной речки из глубокого каньона. Всходит луна, освещает молчаливую пустыню, и тогда каньон и бегущие к нему овраги становятся совсем черными, бездонными пропастями.

А утро, как всегда, приходит радостное, ясное, с синим чистым небом и свежим, бодрящим воздухом. Но солнце уже греет, и чудится предстоящий жаркий день.

Фотоаппарат, бинокль, полевая сумка — все это повешено на плечи и раскачивается на ходу. Я вышагиваю по ровной пустыне, уложенной мелким щебнем. Вот на пути овраг. За ним другой. По нему не спуститься, его надо обойти стороной вверх, потом вниз. Подъем труден. Ноги скользят по крутому склону.

На скале гнездо грифа, но пустое. Валяются кости горных козлов, их рыжая шерсть, черепа песчанок.

Голый, гладкий оранжевый склон пологой горы весь пронизан норками песчанок. От норки к норке проложены тропинки. Кое-где они сливаются в глубокие торные тропы. Здесь была большая колония этих зверьков. Но теперь на склоне горы ни одного кустика или былинки. Все давно съедено, уничтожено начисто, до основания, и норки покинуты. Теперь колония, как большой вымерший город, пустой и угрюмый. Такие погибшие колонии возле каньона Чарына встречаются часто.

Из глубокого оврага приходится спускаться по оранжевому склону к реке. Иногда ноги проваливаются по колено в опустевшие подземные галереи песчанок. В тугае еще жарче. Но приятной прохладой и свежестью веет от бурного Чарына. На его берегу я натыкаюсь на остатки бивака. Клочья бумаги, коробки из-под папирос, консервные банки, водочная бутылка, остатки сгоревшего рюкзака и портянки и толстая скорлупа яйца грифа. Здесь побывали враги природы, следы их мотоцикла еще заметны вверху в пустыне. Одурманив голову алкоголем, они разорили гнездо, лишили птицу ее единственного детища ради глупого и злого озорства. Оплошность с огнем причинила им неприятность и омрачила их разгульную поездку.

Жаль грифа, птицу ныне редкую, исчезающую. Если она не будет взята под строжайшую охрану вместе с другими видами орлов, через 50 лет мы уже не увидим ее, так легко планирующую в синеве неба, не встретимся с гордым взглядом ее пронзительных глаз.

Орлы уничтожают больных животных, истребляют вредных песчанок и несут службу оздоровителей в природе.

А тугайчик у Чарына изумителен. У самой воды разместились густой лавролистный тополь и туранга, стройный реликтовый ясень и изящный клен. Кое-где в пышную зелень вкраплена светло-зеленая листва лоха. Поближе к деревьям располагаются кустарники караганы, чингиля, барбариса, тамариска, высокие, стройные, совсем не такие, как в пустыне. Все ближе к горам кустарники селитрянки и солянка-анабазис и, наконец, повыше к скалам на сухой земле — прозрачный саксауловый лес. Здесь растет все, что и на больших просторах пустынь, только сочнее, здоровее и как-то приветливее.

В каждом тугае по-разному сочетаются растения, но всюду они теснятся друг к другу куртинками.

Изредка река образует песчаные отмели, занятые порослью веселых ив, откуда несутся неумолчные песни соловьев.

Я перехожу из тугайчика в тугайчик, иногда пробираюсь у самой воды, иногда пересекаю по верху грозные, отвесные утесы, карабкаюсь по скалам. И везде свои особенности климата. В одном тугайчике почему-то прохладнее, туранга еще разукрашена, будто ягодами, зелеными шишечками неразвившихся семян; в другом жарче, и от неожиданности я замираю: все бело, вся земля покрыта толстым слоем белого пуха семян туранги.

Прокричит иволга, высоко в камнях послышатся жестяные крики кекликов, угрюмо заворкует горлица.

И всюду много насекомых, самых разных, иногда необычных. Летают черные, в белых пятнах, с оранжевой перевязью на брюшке бабочки-ложнопестрянки. В воздухе степенно жужжат оранжевые осы. На цветок караганы садится большая разряженная оса-блестянка. Вот два зеленоватых жука с красными пятнами. В сачке жуки по бокам головы и брюшка выпустили прозрачные красные выросты. Они вздулись, переливаются рубином и вздрагивают. На траве замер крошечный, едва ли не больше миллиметра, жук-златка. Тут настоящее сборище насекомых, и весьма вероятно, что в этих изолированных участках они уцелели от катастрофических колебаний климата.

На следующий день приходится вновь подниматься наверх по крутым обрывам. Солнце печет, стучит в висках кровь, захватывает дыхание. Все дальше и дальше дно каньона, и река становится узкой извилистой лентой в оправе зеленых тугаев. Вокруг же опять совершенно необычные цветные скалы: зеленые, желтые, фиолетовые, черные. Такое причудливое сочетание камней я вижу впервые в жизни, сколько красоты в этих громадах необыкновенной формы и расцветки, созданных миллионами лет жизни Земли, настойчивой работой ветра, воды, сменой температур…

На одном выступе скалы видно что-то мохнатое, серое. Да это опять гнездо грифа! И будто в подтверждение догадки, оттуда срывается большая черная птица и, степенно планируя, уносится вдаль.

К гнезду подобраться нелегко. Но цель близка: несколько рывков — и я рассматриваю птенца. Он, пожалуй, крупнее курицы. Тело его покрыто нежным темным пухом, из которого кое-где торчат голубые пеньки будущих перьев. Большая голова совсем голая, морщинистая, как у лысого, аккуратно бреющегося глубокого старика. Глаза открыты, взгляд их удивительно страдальческий и горестный. Ритмично на них набегает прозрачное голубое веко. Грифенок неподвижен, но волнуется, его тело вздымается от прерывистого и глубокого дыхания.

Гнездо грифа метра полтора в диаметре и около метра высотой, сверху плоское, совершенно ровное. Оно сложено из множества мелких саксауловых веток, переплетенных между собой. По остаткам пищи ползают муравьи-тетрамориусы. На совершенно голых скалах они обосновали свой муравейник и питаются объедками со стола птицы-великана. Ну что же, добыча неплоха! Вот только что они будут есть, когда грифенок вырастет и покинет гнездо?

Крупные мухи, наглые и назойливые, ползают по гнезду. Они тоже нашли здесь поживу. Над самой головой птенца крутятся мелкие мошки. Тут и кровососущие мошки, и слезоедки, и еще неизвестно какие. Они мучители беспомощного жителя гнезда, и он кротко сносит их истязания, как неизбежное сопутствие детства.

И еще находка!

На теле птенца среди нежного пуха резвятся две серые мушки. Они ловко бегают, гоняются одна за другой, ведут себя так, будто грифенок для них самая привычная стихия.

Кто бы это мог быть? Я не знаю подобных паразитов птиц. Но поймать мушек невозможно. Для этого надо побеспокоить грифенка, а как это сделать, когда глаза беззащитного птенца выражают такое страдание? И я сдаюсь, прекращаю охоту за юркими мушками, а потом весь обратный путь к биваку раскаиваюсь и укоряю себя: ведь мушки, наверное, неизвестны науке, и простительно ли так легко поддаться чувству жалости?

Наконец, я наверху, в голой пустыне, шагаю через мелкие овражки. Солнце жжет немилосердно, и галька, покрывающая землю, накалилась, как сковородка. Далеко над горизонтом светятся белые облака. Там сейчас хорошо: тень, прохлада. Хоть бы они здесь появились и бросили спасительную тень!

Лохматый спаниель нацепил на себя уйму клещей, и они, коричневые, яркие, торопливо ползают по его шерсти, и многие, разбредаясь во все стороны, забираются и на меня.

Странные эти клещи. Почему некоторые из них покидают собаку, тогда как другие устраиваются на ней, впиваются в ее кожу? То ли они чувствуют, что слишком много их набралось для такой небольшой добычи, то ли миллионами лет привыкли питаться кровью горного козла, зайцев да, наверное, песчанок. Новый же хозяин необычен.

Солнце исчезает за тучами. Они сгущаются все больше и больше. Небо затянуло серой пеленой. Слышатся далекие раскаты грома. На пути большая просторная ниша в скалах. Отличное убежище в непогоду.

Потом началось.

Налетел ураган, крупные капли дождя застучали по камням. Посыпался град. Блеск молний, свист ветра и шум дождя продолжались около часа. Сильно похолодало.

Когда черные тучи, обрамленные снизу светлыми округлыми облаками, ушли на восток, стало необычайно тихо. Но громче зашумела река, звонче зацокал козодой, послышался шум мотора очень далеко идущей машины. Во влажном воздухе дальше разносятся звуки, и вот почему (я только сейчас это понял) в пустыне в сухом, горячем воздухе царит такая удивительная тишина.

Какие контрасты! Недавно я страдал от жары и сухости, а вот теперь, надев на себя все теплое, едва не стучу от холода зубами.

Громада туч совсем ушла к горизонту. Далекие вспышки молнии слегка озаряют ее. Теперь где-то дальше она с шумом и ветром поливает сухую и горячую землю пустыни.

Над каньоном

На следующий день вновь светит солнце, тепло и будто и не было непогоды.

После долгих блужданий по скалам разогрелось тело, струится пот, учащенно бьется сердце, жарко, хочется пить. Страдает и Зорька, высунула язык. Он налился кровью, стал большой, красный. Ее, бедную, в теплой мохнатой шубе еще сильнее мучит жажда.

Но до воды уже недалеко. Река шумит внизу.

Собака не выдерживает испытания: смотреть на воду и мучиться от жажды — кто вынесет такое? Несется вниз вместе с мелкими камнями осыпи. Добралась до реки, залезла в воду, купается. Потом спохватившись, мчится ко мне, веселая, жизнерадостная.

— Река холодна, вода чиста и прекрасна жизнь! — будто хочет поведать мой спутник, глядя мне в глаза и помахивая хвостом.

На севере за пологими холмами открылась обширная Сюгатинская равнина, а за ней пустынные, каменистые горы Богуты. На юге за каньонами виднелся величественный хребет Кетмень. Каменистая пустыня казалась особенно безжизненной. Всюду лежал темный, загоревший на солнце и отполированный ветрами щебень; недалеко друг от друга росли редкие кустики солянок. Посредине долины виднелись небольшие горки, будто вершины затопленного хребта. Очень далеко у подножия Богуты светлеет полоска. Она медленно двигалась в одну сторону и постепенно таяла. Там по дороге шла грузовая автомашина, поднимая облака пыли.

Кое-где по щебню пробегали ящерицы — такырные круглоголовки. На их чешуйках природа отразила все цвета камешков щебнистой пустыни: и красноватые, и серые, и черные пятнышки. В общем окраска ящерицы удивительно полно гармонировала с окружающим фоном, и стоило круглоголовке остановиться, замереть, как она буквально исчезала, превращалась в невидимку.

Такырная круглоголовка очень миловидное и мирное животное. Она быстро привыкает к рукам, не делает никаких попыток укусить или убежать. Я поймал одну круглоголовку и посадил на рюкзак. Она спокойно пропутешествовала на нем несколько часов, греясь на солнышке. Быть может, она ловила на нем мух, которые так охотно ездили на мне, никак не желая расставаться с даровым транспортом?

В поле живет целый сонм так называемых синантропных мух. Они все стремятся к человеку, да и, наверное, не только к нему, но и к крупным животным. И сейчас возле меня все время крутится десяток мух, очень похожих на комнатных. Они дорожат моим обществом, не отстают от меня ни на шаг, сидят на вещах, залезают во все съестное, очень любят пить сладкий чай, усевшись на края кружки, укладываются вместе со мной спать на пологе, как только наступают сумерки. А когда я упаковываю рюкзак и взваливаю тяжелую мою ношу на плечи, мухи усаживаются на меня и продолжают со мной путешествие. Хорошо, что природа сделала этих назойливых созданий крошечными, иначе моя поклажа стала бы значительно тяжелее.

Сперва я прогонял их. Потом привык. Все же я не одинок. Нас набралась целая компания, исследующая причудливые извороты каньонов Чарына.

Одну муху я ухитрился пометить крохотной капелькой зубной пасты. Но она после этого так энергично чистила свое тело, показала такую непримиримость к грязи, что вскоре ее брюшко снова стало темным и чистым.

Тогда я изловчился и маленькими ножницами отхватил у другой самый кончик крыла. После этого среди мух я различал свою помеченную и радовался, что она, старая знакомая, жива, здравствует рядом, и подставлял ей капельку сгущенного молока или подсовывал кусочек свежей лепешки.

Моя муха долго путешествовала со мной. Но однажды она не появилась на завтрак. Отсутствовала и на обеде. Ее не стало. Куда делась? То ли отстала случайно и уже не смогла найти своего благодетеля, то ли попалась какой-нибудь пичуге, то ли умерла от старости. Жалко мне муху. Все же привык к ней. А чтобы не огорчаться снова, больше не стал их помечать. Пусть лучше останутся безликими!

Потерявшие тень

В пустыне всюду кобылки. Наблюдая за ними, я заметил одну интересную их особенность. Положите на землю светлый мяч. Освещенный сверху, он будет темнее снизу. Попробуйте мяч окрасить наполовину в светлый тон. Поверните его так, чтобы светлая половина мяча была снизу. Тень, падающая на светлую часть, теперь стушуется, исчезнет, и сам мяч станет будто плоским. Вы как бы сделали противотень.

Окраска очень многих животных построена по принципу противотени. Олень, волк, лиса, дикие утки, гуси, да, пожалуй, половина всех зверей, птиц и рыбы, — у всех у них брюшко светлее спинки. Светлое брюшко маскирует тень, делает животное менее заметным, лишает его формы, выпуклости. Окрашены по принципу противотени и многие насекомые. У всех кобылок брюшко светлее спинки, почти белое.

Голая земля покрыта черным щебнем. В синем небе сверкает солнце. Оно блестит на черных, гладких, отполированных ветрами камешках пустыни. А из-под ног все время неожиданно взлетают кобылки. Блеснут яркими, красными, желтыми, голубыми крыльями, мелькнут расцвеченным фонариком и исчезнут, пропадут из глаз, будто и не было.

Вам хочется поймать кобылку-обманщицу. Вы заметили место, куда она села, тщательно оглядываете его, ощупываете руками каждый подозрительный камешек и… все же ошибаетесь. Внезапно один из едва заметных бугорков оживает — и вновь перед вами сверкают крылья и так же неожиданно гаснут.

Внезапное преображение яркого комочка в неприметный сильно дезориентирует преследователя, и тот, кто это хоть раз испытал, хорошо запомнил.

В одном месте, на покрытом высохшими степными травами склоне холма, всюду выскакивают самые разнообразные кобылки: небольшие деликатные хортиппусы, красноногие калиптамусы, приземистые оэдиподы, шумные скалярусы и многие другие. И вот какая странность! Сколько лет я путешествую по горам и пустыням и только сейчас обратил внимание: кобылки на скаку перевертывались в воздухе, сверкали белым брюшком, а, приземляясь, успевали стать на ноги, выставив наружу, как полагается, темную, окрашенную в незаметные цвета спинку. Они, светлобрюхие, будто умышленно сбивали преследователя. И получалось так, что светлое брюшко, их противотень, выполняло не одно, а два назначения.

Наверное, каждый признак животное использует как можно разнообразнее. А морфологи нередко, угадав назначение какого-либо выроста, шипика, пятнышка, защелочки, успокаиваются, полагая секрет открытым.

Жизнь гораздо сложнее, чем она подчас нам кажется.

Опять приходится обходить стороной небольшие овраги или даже преодолевать их напрямик. Кое-где они прорезаны сухими руслами дождевых потоков, поросли мелкими кустарниками. Неожиданно из одного такого русла выскочил джейран и понесся по пустыне в сторону Сюгатинской равнины, поднимая маленькие облачка пыли.

Джейран показался мне худеньким и заморенным, хотя бежал легко и непринужденно, высоко подскакивая кверху. Вскоре он остановился, рассматривая меня, и дал себя свободно сфотографировать. Глупая неосторожность! Сколько из-за нее погибло этих грациозных животных.

Раньше, во время путешествия по отрогам Джунгарского Алатау, джейранов было очень много. Только в Сюгатинской равнине, ширина которой около 20–30 километров, а длина около 80, в 1945 году специальным обследованием было учтено около 14 000 этих животных. Но вскоре их стали усиленно истреблять браконьеры. Охотились обычно из автомашин, ночью, подъезжая почти вплотную к добыче и ослепляя ее ярким светом. В настоящее время охота на этих грациозных газелей повсеместно запрещена.

Резонаторы

В одном месте глаза невольно замечают крошечного каракурта. Он давно закончил свое путешествие по воздуху на шелковистой паутинке и сел на землю. Здесь ему приглянулась небольшая ямка, оставленная копытцем козла среди кустиков солянки. Над ней он соорудил свою нехитрую ловчую сеть и в самом центре построил воздушный замок — шапочку — и спрятался в ней. Еще он повесил на тенетах несколько крохотных камешков, чтобы нити не слабели и были натянуты. Кроме того, когда добыча заденет за нити, камешки начнут раскачиваться и, как резонаторы, дадут знать спящему хозяину ловушки, что пора просыпаться, приниматься за дело, наступило время решительной схватки.

Сейчас подул сильный ветер. Он подхватил с земли песок и погнал перед собой, ударяя им о кусты, засохшие былинки; ворвался и в ямку, над которой поселился паучок, и, раскачивая резонаторы, грозил порвать все сооружение.

Паучок пробудился, забеспокоился, стремглав выскочил из логова, бросился к одному камешку, откусил ниточку, на которой он висел, к другому… Несколько секунд работы — и все резонаторы упали на землю.

Теперь тенетам каракурта не страшен ветер. Что он сделает с тонкими, едва видимыми нитями?! Теперь можно вновь забраться в логово, предаться покою и ждать свою добычу.

Паучку здесь несладко живется. Пищи мало, и он сильно отстал в росте.

Надоело путешествовать по пустыне, экономить каждый глоток воды, страдать от жажды и жары. Пора приблизиться к каньонам. А с обрыва опять открывается удивительно красивый вид на изрезанные скалы, на бушующую горную речку, на широкие просторы пустыни. И еще новость: на востоке, куда лежал путь, показалась зеленая полоска ясеневой рощи. Там конец путешествия. Он, оказывается, не так уж далек. Оттуда путь домой.

Солнце садилось за зубчатые камни, и, хотя еще совсем светло, над каньоном появились крошечные летучие мыши. Какие они неутомимые! Резкие виражи, стремительные падения, взлеты — невольно залюбуешься. Единственное млекопитающее, поднявшееся в воздух на собственных крыльях, летучая мышь по совершенству полета, пожалуй, превзошла птиц.

Самое крошечное млекопитающее — одна из землероек. Эти же малютки-мыши, так грациозно реющие над темной пропастью, пожалуй, немного больше.

Еще над пропастью носятся три белобрюхих стрижа. По сравнению с летучими мышами они кажутся великанами. Чем-то я заинтересовал птиц. Они приближаются ко мне, совершают вокруг меня несколько кругов. Что им надо? Неужели ожидают найти больших комаров аэдесов? Иногда кровопийцы жужжат над ухом, садятся на лицо. Или, может быть, комары тут ни при чем, а просто так, любопытно взглянуть на человека в краю тишины и покоя?

Я надоел стрижам, и они унеслись куда-то.

Летучие мыши и стрижи не зря носятся над каньоном. Из его бездны все время поднимаются разные насекомые, и вот одно у меня в сачке — необычный жучок-стафилин, с очень длинным, заостренным брюшком и коротенькими надкрыльями. Под такими крошечками крылья могут быть уложены только тщательно упакованным, плотным тючком. Как все это делает жучок после полета?

На карнизах скал застыли голубыми столбиками сизые голуби. Иногда, хлопая крыльями, они, сверкая голубым оперением, взлетают, пересекая пропасть. В полете, на фоне темных скал и глубокой тени, птицы кажутся особенно голубыми, и невольно напрашивается мысль о том, что не случайно они названы голубями.

На безжизненной земле, покрытой галькой, по ветру трепещется белая пушинка. Рядом с ней валяются крупные перья дрофы-красотки — быть может, единственное, что осталось от разодранной хищниками птицы. Я поднимаю с земли пушинку, легкий ветер подхватывает ее, и она, такая яркая, светлая, плавно плывет над темным каньоном. И вдруг на нее падает стриж. Пушинки уже нет. Глупая птица ее проглотила: наверное, приняла за бабочку. И вновь три белобрюхих стрижа крутятся надо мной. Тогда я подбрасываю мелкие камешки. Птицы несутся за ними, но, приблизившись к мнимой добыче, ловко ускользают в сторону. Наша игра продолжается несколько минут, пока она не надоела стрижам.

Темнеет. Где-то внизу запевает козодой. Ухает филин. Каньон превращается в гигантскую черную трещину в земле и кажется бездонной пропастью. А мне хорошо наверху, и небо, сверкающее звездами, все на виду, над моей головой.

Неуклюжий пузатик

В темноте я услышал незнакомое нежное чириканье. Но сколько не искал музыканта, не мог найти. Певцы были очень чутки и вовремя умолкали. А рано утром раздался тонкий визг. Моя Зорька в сильном смущении и нерешительности осторожно и тихо крадется за кем-то перед ней ползущим.

Да это кузнечик-зичия! Замечательный своей странной внешностью, с толстым брюшком, весь в шипах, мелких пятнышках, полосках, настоящий неуклюжий пузатик. Переднеспинка кузнечика вздута и образовала объемистую покрышку, под которой в большой щели что-то розовое трепещет и бунтует звонким голосом.

Кузнечик со всех ног торопится, катится шариком перед собакой, верещит, пугает ее.

Как он, бедняга, громко закричал, когда я взял его в руки, какую большую каплю едкой коричневой жидкости отрыгнул изо рта! Вздумал спасаться желудочным соком.

В садочке пленник быстро пришел в себя, будто с ним ничего и не случилось, отлично закусил зелеными листочками солянки и принялся тщательно и неторопливо облизывать свои большие лапки. Милая беспечность! Только что был в смертельной опасности и сразу же предался безмятежному обжорству.

Потом я наловчился разыскивать беспечных толстяков. Они, оказывается, забираются в кустики и нежно стрекочут. А так как кустики редки и располагались друг от друга на большом расстоянии, то угадать, откуда несется песня, не стоило большого труда и даже было интересно. Впрочем, многие неторопливо разгуливали по земле, покрытой почерневшими на солнце камнями.

Найти самок долго не удавалось. Еще более толстые и грузные, они отличались от самцов большей осторожностью. Одну из них я встретил, когда она, неловко, как автомат, переставляя свои большие светлые ноги и поблескивая длинным черным яйцекладом, неторопливо направлялась на призыв запевалы.

Она тоже выразила энергичный протест пленению, испустив громкий скрипучий вопль и грозясь коричневой каплей желудочного сока. У самки на спине все было как у самцов: большая покрышка из сросшихся надкрылий и под ней розоватый комочек. Настоящая музыкальная шкатулка.

Раньше эти кузнечики были редки. Только в этом году их почему-то стало много. В пустыне им, тихоходам, трудно встретиться, и поэтому надо уметь петь громко обоим — самцу и самке, чтобы услышать друг друга на большом расстоянии.

В садочке парочка плененных кузнечиков набросилась на заячью капусту. Она очень им понравилась по вкусу и никогда не надоедала. Жили они хорошо. Верещали, если их брали в руки, иногда пели, хотя и не так громко и охотно, как на воле, а более грубо и отрывисто. Быть может, это была вовсе и не песня, а выражение недовольства и протеста.

Очень интересно разгадать сигналы кузнечиков, проследить, как поет самка. Быть может, у них существует особый язык? Когда-нибудь это сделают любознательные энтомологи.

Теперь каньоны позади. Сперва разошлись широко в стороны, потом стали ниже и исчезли. Вот-вот должна появиться ясеневая роща. Стоит жара, струйки испарений колышут горизонт. Лапам Зорьки достается от горячей земли. Нельзя остановиться ни на миг, и мне жжет ноги сквозь подметки. Но собака быстро догадалась. Заметит кусочек тени, упадет в него, отлеживается. Из-под куста высматривает другую тень на пути вперед. Промчится стрелой, обжигая лапки, и снова шлепнется под прикрытие тени. Так, перебежками, кое-как выбрались из жары. А когда дошли до реки, собака залегла в воду и долго-долго не желала из нее выбираться. И пила, пила…

Ясеневая роща

Ясеневая роща встретила нас глубокой тенью, тонким гудением комаров, оглушительным кваканьем лягушек и разливистым пением соловьев. Иногда издалека раздавался крик фазана. Громадные деревья-исполины местами росли здесь так густо, что под ними царил полумрак и тишина. Река разбежалась многочисленными рукавами, но все так же стремительно мчалась вперед через небольшие перекаты и песчаные отмели, подмывая пустынные берега.

Всюду кричат и беснуются цикады. Все кустики заняты ими. Иногда одна из них срывается со своего насиженного местечка и, громко вереща (вот я какая!), проносится по ветру. А ветер настойчив, шелестит листвой деревьев.

Странные цикады! Вот одна взлетела и погналась за мной. Покрутилась сзади, отстала. Потом другая, третья. Не может же это крикливое насекомое любопытствовать? Наверное, просто позади меня ветер образует завихрение, затишье, в котором легко лететь и кричать, показывать себя многочисленному обществу, стараясь привлечь к своей особе внимание.

Среди зарослей сизой полынки заяц наскреб сухую и белую почву и получилась мягкая постелька. Потом на это место пришел фазан, покупался в пыли и взбил перинку еще больше.

Бедной личинке муравьиного льва трудно жить в пустыне с твердой как камень белой землей. Нигде не построишь гнездо. На счастье, встретилась лежка зайца — купальня фазана. Превосходное место! Забралась в нее личинка поглубже и давай разбрасывать в стороны головой-лопатой пыль. Вскоре получилась отличная воронка, в ней и устроилась личинка ожидать добычу.

А добычи всюду много, везде ползают муравьи.

Так помогли муравьиному льву птицы и звери.

Призывный звон

Я прилег в прохладной тени большого ясеня, и легкий ветер приносит то сухой, горячий, как из раскаленной печи, воздух пустыни, то запах приятной влаги реки Чарын и старицы, заросшей тростником. А вокруг полыхает ослепительное солнце, такое яркое, что больно смотреть на сверкающие, будто раскаленный металл, холмы пустыни.

Закрыв глаза, я прислушиваюсь. Птицы умолкли. Изредка прокукует кукушка. Низкими и тревожными голосами гудят слепни, неуемно и беспрестанно верещат цикады, иногда проносится на звонких крыльях какая-то крупная пчела, прогудит жук, поют мухи, нудно завоет тонким голосом одинокий комар, шуршат крыльями крупные стрекозы. И эта симфония звуков, такая мирная и милая, навевает покой, клонит ко сну. И еще звук — нежный звон тончайшей струны. Он то усиливается, то затихает, но не прекращается, беспрерывен, совсем близко, тут рядом; возможно, вначале просто не доходил до сознания, а сейчас внезапно объявился. Не могу понять, откуда этот звук. В нем чудится что-то очень знакомое, понятное. Силясь вспомнить, я раскрываю глаза. Дремота исчезает.

Надо мной летают, совершая замысловатые зигзаги, большие зеленоватые стрекозы; проносится от дерева к дереву, сверкая на солнце отблеском металла, черно-синяя пчела-ксилокопа; над кустами терескена взмывает в воздух цикада; вблизи над ровной, лишенной растений площадкой гоняются друг за другом черные осы-аммофилы. И… наконец увидел: высоко над землей, на кончике ветки вьются мириады крошечных точек — по всей вероятности, комарики-звонцы. Они то собьются в комочек и станут тогда совсем темным облачком, то растянутся широкой лентой, слегка упадут книзу или взметнутся вверх. Солнечный луч, иногда прорываясь сквозь листву, падает на рой, и вместо темных точек загораются яркие искорки-блестки. Это от него непрестанный тонкий звон крохотных крыльев. В брачное скопление самцов должны влетать самки. Жизнь комариков коротка, и брачная пляска каждого продолжается всего лишь один-два дня.

Возле роя самцов все время крутятся неутомимые стрекозы, описывая круги, лихие повороты и замысловатые петли.

Кормятся комариками?

Нет, крохотные комарики не нужны крупным хищницам; ни одна стрекоза не влетает в рой, не нарушает его строя, не прерывает нежной песенки, и вместе с тем он чем-то их привлекает. Они не покидают роя ни на минуту, вертятся возле него почти рядом, отлетая лишь на мгновение в сторону. Рой — будто центр боевых полетов воздушных пиратов.

Непонятно ведут себя стрекозы. Я вижу в этом одну из бесчисленных загадок моих шестиногих приятелей, и сразу же зарождается разгадка маленькой трагедии. Но нужно вооружиться биноклем и, соблюдая терпение, много раз проверять, чтобы окончательно убедиться в предположении.

В бинокле весь мир сосредоточен на маленьком кусочке неба. Все остальное отключено и как бы перестает существовать. Да, я вижу маленьких комариков; несмотря на буйную пляску каждого пилота, различаю их пышные усы; вижу и большеглазых хищниц-стрекоз. Они жадно хватают кого-то побольше, направляющегося к рою, без пышных усов. Сомнений нет! Разборчивые кулинары охотятся только на самок комариков, привлекаемых песней самцов. Только они, крупные и мясистые, их лакомая добыча.

Как бы то ни было, рой неприкосновенен: он служит приманкой, возле него обильно пропитание. И эта охота стрекоз, и песни самцов, видимо, имеют давнюю историю.

Спадает жара. Ветер чаще приносит прохладу реки. Смолкают цикады. Неуверенно защелкал соловей, прокричал фазан. Пора трогаться в путь. В последний раз я прислушиваюсь к тонкому звону комариков, и мне чудится в нем жалобная песня тысяч самцов, бездумно влекущих на верную погибель своих подруг.

Прошло более 10 лет с тех пор, как я был в этих местах. Я хорошо помню, что тогда крики фазанов неслись со всех сторон. Особенно рано утром они затевали что-то подобное многоголосой перекличке. Ночью истошными голосами кричали косули. Всюду попадались лежки кабанов, и местами земля была взрыта ими: звери лакомились личинками хрущей — злейшими врагами леса. Виднелась молодая поросль ясеня.

Сейчас почва под деревьями вытоптана коровами. Здесь была зимовка скота. На уплотненной скотом почве плохо росли деревья. Нигде не было видно следов кабанов, не слышались крики косуль, не взлетали из-под ног яркие петухи-фазаны.

Прилегающая к реке пустыня, особенно пойма реки Чарын, настолько сильно вытоптана, что представляет собой совершенно голую площадь, лишь кое-где покрытую кустиками ядовитых солянок, не поедаемых животными.

Ботаник Э. Л. Березин, изучавший реликтовый ясень, пришел к неожиданному и тревожному выводу. Сейчас изменился гидрологический режим реки, почва стала усиленно засоляться. Выпас скота ведет к уплотнению почвы. В обмелении реки немалую роль сыграли нерациональные рубки елового леса в верховьях Чарына. Затормозилось естественное восстановление ясеневой рощи. Очевидно, необходим строгий заповедный режим.

Загадочное племя

Недалеко от реки в лёссовой пустыне, покрытой редкими злаками и светлой полынью, среди бугров с темными тамарисками я заметил колонию пустынных мокриц. Их жизнь гораздо сложнее, чем у тех мокриц, которых мы часто видим в сырых местах наших домов. Норки их встречались на каждом шагу. Тихие, мирные, спокойно семеня коротенькими ногами и слегка размахивая усиками, они, казалось, были рады тому, что еще утро и солнце только вышло из-за горизонта. Весной, это я хорошо знаю, их общество состояло из неполовозрелой молоди, разбившейся на пары. Каждой паре полагалось строить свою собственную норку.

Сейчас весна давно миновала, пустыни отшумели песнями жаворонков, земля не раз сменила яркий покров разных цветов, все выгорело, высохло, превратилось в сухие стебли, колючки, и только полынь по-прежнему зеленела и источала терпкий аромат.

Пустынные горы Богуты розовеют под лучами восходящего солнца, открывая синие ущелья, над ними загорается одинокое облачко, заночевавшее у самой высокой вершины. Свежо, и не верится, что днем будет царить иссушающий зной и яркий блеск солнечных лучей.

Между кустиками полыни на чистых площадках всюду видны небольшие, размером с чайное блюдце, желтые кучки земли с маленьким входом в норку посредине. Каждая кучка сложена из мелких почвенных цилиндриков — свидетельство тяжкого труда мокриц: чтобы углубиться в землю, они смачивали ее слюной, глотали и только тогда, пропущенную через кишечник, выбрасывали наружу. От тяжкой работы сильно тупились челюсти, снашивался хитиновый костюм. Поэтому жители подземелий и сходились попарно еще в юности, чтобы, построив собственную норку, сбросить с себя потрепанную юношескую одежду с негодными челюстями и, обновив ее, приступить к новой жизни.

Все норки наглухо закрыты, во всех входах сидят мокрицы-родители, выставив наружу сегменты тела с рядом крепких зубчатых выростов. Сбоку живой двери показываются усики. Но вот усики мгновенно спрятались, зубастые двери уперлись краями в землю. Теперь не сдвинуть прочный запор, не проникнуть в нору.

Глядя на желтые холмики земли, невольно думаешь о том, какую громадную полезную работу выполняют эти крохотные существа: они рыхлят почву, затаскивая в норки растения; удобряют ее, облегчают доступ воздуха. Благодаря множеству норок почва пустыни лучше насыщается весной влагой, на ней богаче урожай пастбищных трав. Пустынные мокрицы — полезнейшие животные. Почему-то всюду норки расположены маленькими скоплениями, по пять — десять вместе. Между этими группами промежутки. Эти скопления, как хутора, объединены в одну большую, раскинувшуюся почти на гектар колонию.

Интересно бы посмотреть, какое же сейчас у мокриц потомство. Пока же видны одни зубастые заслоны во входах да кое-где спешат к домам запоздавшие родители, волоча за собой еду — желтые листики растений. Среди множества норок каждая мокрица безошибочно находит свою собственную.

Пора начинать раскопку нор. Несколько семейных пар с детьми придется лишить жилища и покоя. Жалко мокриц, но надо пересилить себя, заставить, иначе ничего не узнать.

Очень давно, многие тысячи лет назад, на месте этой пустыни шумела река. Теперь она в стороне, а здесь сверху лежит плотная, почти белая лёссовая почва. Под ней слабосцементированный песок. Он легко поддается лопате, и рыть норы мокриц легко.

Через два часа я весь в земле, в пыли и пот струится по телу. Вокруг же зияют ямы, возле которых бродят растерянные мокрицы.

Всюду норки начинаются узким входом, в котором неотлучно находится отец или мать. Входы очень прочны, выглажены и будто слеплены из мокрой глины. У хорошей двери должны быть крепкие косяки!

Ниже входа норка резко расширяется, становится просторной и на глубине 15–20 сантиметров заканчивается первым большим залом диаметром в 2–3 сантиметра. Здесь весной появилось на свет многочисленное потомство. Потом наступило лето. Сохла и нагревалась земля, и мокрицы, по-видимому теперь уже сообща, всем семейством углубились дальше и выстроили новую камеру. Затем пришлось перекочевать еще глубже и строить новый зал. Таких просторных расширений три-четыре, и они располагаются по этажам. Норки тянутся около 0,5 метра до самого рыхлого и чуть влажного песка. В разных этажах разная влажность и температура, и мокрицы вольны выбирать, что им больше нравится. Утром, пока почва не накалена солнцем, они все в верхних этажах.

Каждая семья строит себе хоромы немного по-своему, по своим собственным архитектурным наклонностям. У одних камеры просторные, большие, с отлично выглаженными стенками, у других — каморки с шершавым полом и стенками. Ходы между камерами то идут строго вертикально, то наклонно или зигзагом.

Бедные обитатели разоренных жилищ! В каждой норке их немало — от 10 до 40. Дети уже стали взрослыми и лишь немного уступают по размерам родителям. Впрочем, кое-кто отстал в росте и выглядит малышкой. Видимо, скоро наступит время, когда строгие родители снимут охрану темниц, молодежи объявят свободу и она предаст забвению родной кров и отправится всем скопом в длительные путешествия, в мир таинственной неизвестности.

Потревоженные мокрицы не пытаются спрятаться в дальние уголки. Будто сознавая опасность оказаться засыпанными в яме, они все настойчиво выбираются на поверхность. Но нелегко карабкаться по отвесному срезу земли. Многие падают вниз и снова ползут наверх. У них, таких медлительных, спокойных, не чувствуется паники и торопливости.

Почему же терпящие бедствие не пытаются воспользоваться другими норками, испытать гостеприимство соседей? Я беру мокриц, оставшихся без крова, и пытаюсь их засунуть в чужую норку. Сторожа-хозяева расправляют зубастые рты — и бездомнице нет пути в чужую обитель. Я сталкиваю вниз палочкой упрямых собственников, но и тогда мокрица ни за что не желает оказаться в роли непрошеного посетителя.

Во всех норках царит поразительная чистота и порядок. Нигде нет никаких остатков еды. Нигде нет и испражнений, хотя молодые мокрицы не отлучаются из своего домика и все время находятся под бдительным надзором родителей.

Много лет назад на Сырдарье в норках мокриц я нашел маленького жука-чернотелку. Он был не случайным посетителем, а настоящим квартирантом, сотрапезником, завсегдатаем дружной семьи, возможно, чем-то ей полезным. Но я потерял его. С тайной надеждой вновь встретиться с загадочным жучком я взялся теперь за раскопку. Но в норках посторонних не было. Только из одной выскочила суетливая и забавная ателура, крохотный, несколько необычной внешности жук — сожитель муравьиных общин.

Жаль расставаться с мокрицами! Сколько вопросов, жгучих тайн! Вот, например:

— Почему норки расположены обязательно вместе маленькими скоплениями?

Неужели между соседями существует какая-то связь?

— Почему скопления объединены в одну большую колонию?

Почему такие колонии необходимы? В них, вероятно, царят законы большого общества?

— Как в такой тесноте мокрицы узнают свою норку, несмотря на то что в поисках пищи отлучаются далеко?

Как один из родителей, сидящий во входе, узнает возвращающуюся домой супругу или супруга, отличает от чужих мокриц?

Неужели в каждой семье, у каждой супружеской четы существует свой собственный код, свои особенные сигналы! Какие же тогда они должны быть разнообразные в столь большой колонии!

— Почему мокрица, даже терпящая бедствие, не желает идти в чужую норку?

Или строг закон неприкосновенности чужого жилища?

— Зачем и против кого так настороженно оберегают мокрицы вход в жилище, ведь для этого тратится много времени и энергии?

Разве у мокриц есть лютые враги? Но я ни разу не встречал их. Быть может, вся эта стража для того, чтобы не пустить чужого, случайно потерявшего свой дом? Пусть ищет! Иначе произойдет анархия, и в одних семьях будет избыток кормильцев, в других — недостаток!

— Почему норки, располагаясь тесно между собой, никогда под землей не соприкасаются?

Может быть, поэтому существует специальная подземная сигнализация?

— Почему в норках такая чистота, куда деваются линочные шкурки, остатки пищи, испражнения?

Разве съедаются или выбрасываются наружу родителями!

Может быть, кишечник мокриц, как это часто бывает у членистоногих, находящихся в скученном жилище большим обществом, не сквозной, а непереваренные частицы пищи скапливаются в специальных резервуарах в теле и выбрасываются потом при последней линьке уже во время бродяжничества?

— Почему в норе мокрицы оказался типичнейший завсегдатай муравьев — ателура?

В какой-то мере его привлекла общественная жизнь мокриц. Но ателура получает пищу, когда муравьи обмениваются друг с другом пищевыми отрыжками. У муравьев, образно говоря, общественный желудок и пища, добытая одним, раздается всем. Неужели подобные правила существуют и в семействе этих тихих обитателей пустыни?

И еще много самых разных вопросов возникает один за другим.

Вот бы заняться мокрицами и раскрыть тайны их жизни! Ведь это так интересно!

Припекает солнце. Исчезла утренняя прохлада. Чистые и ясные горы за рекой потонули в горячем, трепещущем воздухе. Они колышутся, будто живые, с каждой минутой меняют очертания. То вдруг распадутся на какие-то квадраты, прямоугольники, и тогда на месте гор чудится большой, таинственный каменный город; то станут скопищем неясных бугорков, и кажется, будто конница великанов мчится через знойную пустыню в опустошительный набег.

Временами налетает порыв горячего, как из раскаленной печки, ветра. Пора кончать знакомство с мокрицами и спешить от жары и сухости под защиту деревьев к реке.

Вечером на горизонте пустыни появилась узкая темная полоска. Большое красное солнце позолотило ее кромку и спряталось за ней. Ночью же от порывов ветра зашумели деревья и сразу замолкли соловьи и лягушки. Потом крупные капли дождя застучали о брезент. А утром вновь чистое голубое небо, солнце сушит траву и потемневшую от влаги землю. Поют соловьи, воркуют горлинки, бесконечную унылую перекличку затеяли удоды.

Торопливая крошка

Недалеко от моего бивака на берегу поселок лесхоза. Там, я знал, проходит дорога, по которой можно возвратиться домой. Немного жаль кончать путешествие. К одиночеству я привык, хотя первые дни было трудно. От него меня спасала собака. Спаниели — самые умные из собак. С ними можно даже разговаривать. Впрочем, за две недели одиночества развилась привычка говорить и с собой. Очевидно, человек не способен жить без того, чтобы не делиться мыслями, и, когда его лишают собеседника, он выбирает им себя и, разговаривая, способен к раздвоению личности.

Я даже жалел, что прежде неизвестность пути заставляла меня торопиться, не щадя сил, экономя время на отдыхе, тащиться с немалым грузом за плечами. Впрочем, зачем жалеть? Несколько сэкономленных дней я спокойно проведу в ясеневой роще, тем более что в банке из-под консервов извивался клубок дождевых червей и улов голых османов обеспечен.

Займусь охотой за тайнами жизни насекомых. Здесь, как и везде, на каждом шагу загадки. Только природа никогда не позволяет познать все ее тайны. Даже когда мы думаем, что посвящены в них, мы очень далеки от разгадки. Вот почему иногда при отсутствии очевидности приходится принимать наибольшую вероятность.

Вот и сейчас по голой земле пустыни мечется, носится едва заметная светлая точка, торопливая крошка. Она ни на секунду не останавливается, вечно в движении, в суете, в неутомимом, стремительном беге. Уследить за ней очень трудно. Только что была вот тут возле камешка, а через секунду уже оказалась совсем в другом месте.

По быстроте своего бега она необыкновенна, и среди животных, пожалуй, чемпион мира. Длина ее тела едва ли миллиметр, а за секунду она пробегает не менее пяти сантиметров, расстояние в 50 раз больше длины своего тела. Это в секунду. В минуту будет в 3 тысячи раз, в час в 180 тысяч раз больше хотя за это время и преодолеет расстояние всего в 18 метров. Антилопа-сайга, славящаяся своим быстрым бегом, может развить скорость 60 километров в час, то есть в 60 тысяч раз больше длины своего тела. Но сайга может бежать с такой скоростью едва ли десяток минут. А торопливая крошка не знает устали, все время носится без отдыха.

Такого бегуна создала суровая природа пустыни. Не зря он вечно в движении. Наверное, без этого не найти свою какую-нибудь особенную добычу или друга. Я и раньше встречал эту крошку в самых бесплодных местах пустыни, но поймать… Как поймать ее, такую быструю?

Сегодня во время обеда торопливая крошка промчалась мимо моей ноги, и я, оставив миску с ухой, бросился за ней.

Как же ее ловить? Послюнявить палец и дотронуться? Но палец попадет в то место, которое неутомимый бегунок уже давно оставил.

Тогда я вспоминаю про маленький эксгаустер[10]. Но и он не приносит успеха. В него засосались пыль и камешки, а добыча, как ни в чем не бывало, носится по земле, что-то ищет, не подозревает, что за ней гонится великан. В жизни ее предков не бывало такого. Кому она нужна, такая маленькая?

А что, если прикасаться трубочкой эксгаустера не в то место, где добыча, а перед, по ее ходу, как стреляет охотник в летящую птицу с опережением?

Но легко сказать. Крошка не мчится по прямой линии, а крутится зигзагами. Не угадаешь, куда она повернет. И все же удача. Попалась в эксгаустер, только с ней там что-то случилось. Судорожно машет скрюченными ногами. Наверное, током воздуха ударилась о камешки, захваченные вместе с ней.

Осторожно, тонкой кисточкой, смоченной в спирте, пленник переносится в пробирку. Через сильную лупу я вижу маленького светлого клещика с длинными красноватыми ногами.

Так вот ты кто, торопливая крошка! Известна ли ты ученым? Это может сказать только специалист. И то не сразу. Клещей очень много на свете. Больше 100 тысяч видов.

Пила муравья-жнеца

Едва я разделался с торопливой крошкой, как увидел на длинных стручках плодов сухой и светлой пастушьей сумки черных жнецов. Они тяжко трудятся. Попробуйте-ка перекусить твердую, пересохшую ножку стручка! Сидит возле нее муравей, уцепившись в стебелек всеми ногами, и будто задумался, не движется, замер. Уж не умер ли за работой?

Но это так кажется. У муравьев слегка трепещут усики, и сами они незаметно, ритмично, как маятник часов, покачиваются с боку на бок. Почему? Может быть, это особенный муравьиный танец?

Под лупой же, как всегда, все открывается. Муравей, схватив зазубренными челюстями ножку стручка и, покачиваясь, пилит ее сразу двумя челюстями с двух сторон. Да и не совсем с двух сторон, а незаметно меняет положение, обходит вокруг стебель, и пила работает аккуратно по всей окружности.

У одного работа близится к концу. Минута — и валится стручок набок, а муравей-жнец, схватив ношу, тащит ее в свое гнездо.

Но какая оригинальная пила! Нет подобной пилы у человека. А если бы попробовать сконструировать такую пилу: двустороннюю, с рычагами для поджима? Может быть, она окажется и удобной в какой-нибудь особенной распиловке.

Наверное, вот так же, покачиваясь с боку на бок, особые специалисты-жнецы работают в своих подземных камерах, распиливают твердую скорлупу семян пустынных растений.

Страдания пчелки

Неплохо бы пройтись по старой дороге. На голой земле всегда что-либо заметишь. Вон впереди мелькает какое-то небольшое насекомое. Оно мечется в воздухе над дорогой рывками из стороны в сторону, промчится вперед, скользнет броском назад и снова крутится в бешеной воздушной пляске. Из-за него, странного пилота, вот уже полчаса я торчу на жаре, надеясь узнать, чем все закончится.

Иногда комочек, воплощение неисчерпаемого источника энергии, падает на дорогу, зарывается в рыхлый песок, скользит под его поверхностью, показывая наружу толчками круглое, серое, в черных полосках брюшко, и снова взмывает в воздух.

Мне кажется, бесноватый комочек — пчелка. Только не простая, а так называемая кукушка. Точно такие же серые маленькие пчелки сейчас тоже носятся над дорогой и иногда закапываются в холмики земли, выброшенной из норок пчелками-каликтами. Они караулят, когда ячейка заботливой сборщицы пыльцы и нектара будет заполнена провиантом, а сверху отложено яичко. Тогда пчела-кукушка подбросит туда и свое яичко. Они также быстры, эти неутомимые кукушки. Иначе нельзя. С хозяйкой норки шутки плохи. И все же куда им до той, совсем сумасшедшей. Она никак не успокаивается, будто что-то с ней случилось, и все мечется, мечется.

На заброшенной пыльной дороге видны холмики и покрупнее. Кое-где в центре холмика отверстие, ведущее в глубокую норку. Сюда, торопясь и не мешкая, прилетают большие темные пчелы-андрены с корзиночками на задних ногах, доверху наполненными желтой пыльцой. Впрочем, на большинстве холмиков не видно норки. Зато иногда шевелится земля, показывается столбик сырого песка и застывает: хозяйка норки занята усиленным строительством, углубляет жилище, вытаскивает землю, толкая ее кверху впереди себя широкой головой.

Тем, кто занят земляными работами, хорошо. Тому же, кто улетел за провиантом, плохо: в его дом беспрестанно забираются другие, тоже большие пчелы — кукушки сфекодесы, черноголовые, черногрудые, с ярким, как огонек, красным брюшком. Они стремительно носятся над дорогой, бесцеремонно залезают в чужие квартиры трудолюбивых пчел, ищут, куда бы на чужие запасы подбросить свое яичко. Никакой боязни или осторожности.

Мне не дождаться конца безудержных воздушных танцев крошечной пчелки-кукушки. Я охочусь за ней. Один раз удался взмах: пчелка в сачке, но пулей вылетает из него и вновь за свои полеты. Будто ничего и не произошло.

Другой раз сильным ударом удается поддеть ее вместе с солидной кучкой песка. Но неожиданно отяжелевший сачок вырывается из рук и, описав дугу, падает в густые заросли, и, пока я подбегаю к сачку, моя добыча уже успевает освободиться из плена. Тогда я терпеливо жду, когда она, такай неуемная и бесстрашная, заберется под землю.

Дождался, прижал с силой ладонью землю и через минуту смотрю, как пчелка мечется уже в пробирке. Хорошо видна большеглазая голова, светлые, почти желтые ноги, плоское, темное снизу и пестрое сверху брюшко. А на груди между ногами что-то необычайное. Маленькая цепкая личиночка жука-майки впилась челюстями в тоненькую перепоночку члеников, размахивает ногами-культяпками.

Так не потому ли металась из стороны в сторону крошечная пчелка, ныряла в песок, пытаясь сбросить с себя ненавистного врага?

Личинке майки нужно только добраться с пчелкой до кладовой пыльцы и нектара. Здесь она бы сама покинула свой живой самолет и, оказавшись в подземелье с богатыми кладовыми, принялась бы уничтожать запасы провизии и деток как хозяйки норы, так и самой кукушки. Таков уж ее древний обычай.

Маленькой пчелке-кукушке отнести бы ее в чужое подземелье, избавиться от недруга и успокоиться. Но видимо, не полагается пчелке-кукушке нести на себе коварного врага, хотя бы даже и в чужой дом. Впрочем, как чужой, если в него подбрасывается и собственное яичко!

Сердитая галка

Вдали видны лёссовые обрывы, изрешеченные норами. Не поискать ли и там новых знакомств с насекомыми?

Едва я подошел к самому краю обрыва, как из многочисленных нор вылетели галки и подняли истошный крик. К ним присоединились изумрудно-зеленые сизоворонки. Несколько голубей просвистело в воздухе. Из-за птичьего переполоха с речки поднялась стайка чирков-трескунков, из тростника тяжело взлетела перепуганная серая цапля. Потом откуда-то появилась парочка уток-отаек и, издавая громкие, тоскливые крики, стала кружиться надо мной.

Здесь был настоящий птичий рай.

«Наверное, здесь и рай для насекомых», — подумал я.

Но сколько ни бродил, не мог их найти.

Впрочем, как я сразу не догадался! Ведь такая орава птиц, жителей обрывов, давно уничтожила возле своих гнезд всех шестиногих обитателей пустыни.

Птицы — обитатели обрывов — обеспокоены появлением человека. Мне их жаль, я отхожу в сторонку и усаживаюсь среди кустиков чингиля. Понемногу птичий мир успокаивается. Но с краю обрывчика появляются две сизоворонки. Сверкая ярким светло-зеленым и синим оперением, они крутятся в воздухе, выписывая замысловатые фигуры, играют. И громко кричат. Видимо, так заведено не только у детей: играть и кричать.

Голоса сизоворонок пронзительные. Они выражают радость, ликование жизни. По-другому сизоворонки кричать не умеют. Такими голосами их наделила природа.

Тогда из одной норы показывается серая голова со светлыми глазами. Еще мгновение — и вылетает галка. Она свирепо набрасывается на сизоворонок, прогоняет их и деловито спешит обратно в свою нору. Она занята, у нее важное дело — высиживать птенцов.

Проходит несколько минут. Сизоворонкам плохо вдали от обрыва. У них тоже там свое гнездо, хотя и без яичек. Постепенно, сверкая ярким одеянием, они приближаются к обрыву, и все повторяется сначала. Но на этот раз галка очень рассердилась, и легкомысленной парочке достается. Ну что ж! Она права. Надо думать не только о себе и знать меру развлечениям, особенно, когда другие требуют тишины и покоя.

Дни в ясневой роще пролетали легко и незаметно. Еще бы! Тяжелый рюкзак не давит плечи, не надо преодолевать трудные подъемы и спуски. Все тяжести похода позади, а здесь только легкие прогулки, и всюду так много интересного.

И опять встречи с насекомыми. Они везде, самые разные, и никак не пройти мимо них.

Разбойник

На светлой земле, прикрытой редкими разноцветными камешками, от кустика солянки-кохии и зарослей сине-зеленой селитрянки тянется оживленная цепочка муравьев-крематогастеров. Где-то в кустиках солянки находится гнездо этих деятельных созданий, оттуда они спешат с тонкими брюшками, обратно же возвращаются с набитыми. Конечно, юркие крематогастеры разведали колонию тлей и вот сейчас пируют, нагружаются сладкими выделениями.

Жара заметно спадает. С каждой минутой становится прохладнее. На небо набежали высокие прозрачные перистые облачка и слегка прикрыли солнце. С каждой минутой больше и муравьев, и вскоре их так много, что по тропинке уже тянется беспрерывная лента и они едва не касаются друг друга. Муравьи поблескивают красными головками и черными, как сердечко, брюшками. Наверное, и тли очнулись от жары, энергичнее стали сосать растения и чаще выделять подачки своим опекунам.

С реки донеслись трели соловьев. Мелодичную песню завел удод. Зазвенели в воздухе комары. Я прихлопываю несколько штук и бросаю на тропинку с деятельными крематогастерами. Возле каждого комара муравьи сейчас же сбиваются кучкой, вгрызаются челюстями в добычу, тянут ее каждый себе, потом самый сильный спешит с ней домой, отбиваясь по пути от домогательств добровольных «помощников».

Муравьи-бегунки, любители солнца и жары, давно забрались в свои подземелья и засели там до следующего дня. Но один неуемный опоздал и спешит домой. Вот на его пути колонна крематогастеров. Дорога перерезана. Испуганный прыжок назад, потом вновь попытки проскочить заколдованную черту. Незнакомцы малы, зато их много, и осторожный бегунок хорошо ощущает опасность. Наконец бегунок быстро перескакивает колонну и мчится по заранее взятому направлению. Но теперь, когда путь к дому свободен, любопытство останавливает его. Он возвращается к муравьям, отскакивает от них и вновь подбегает. И так много раз. Надо же узнать, чем занят этот маленький народец и что он собирает на этой голой и бесплодной земле. Нельзя ли и самому чем-нибудь поживиться?

Бегунок смелеет и, как челнок, снует в обе стороны.

Малыши-крематогастеры сильно поглощены походным маршем и не обращают внимания на незнакомца. А он все мечется, все ищет поживы и ничего не находит.

И вдруг повезло! На пути малыш гордо шествует с комаром. Молниеносный скачок — добыча схвачена, и понесся довольный и счастливый бегунок через камешки и соринки к себе домой, размахивая длинными усиками. Не беда, что на комаре висит, не разжимая челюстей, упрямый крематогастер. Что он значит один, такой крошечный, в сравнении с великаном-разбойником.

Вот и норка в земле, и конец пути. Вот и день закончился удачей!

Последняя ночь

Наступает последняя ночь путешествия. Костер вспыхивает, искорки от него летят кверху, яркие звезды сверкают сквозь листву высоких деревьев, а темнота приближается, и лес погружается в угрюмое молчание.

Давно выпит чай. Пора спать. Но едва разостлали светлый полог, над ним замелькали два странных насекомых, большекрылых, с задранными кверху брюшками. Они мечутся из стороны в сторону, то взлетят кверху, то упадут вниз. А какие быстрые! Не уследить глазами.

Для чего же им белый полог? Разве что над его ровной поверхностью можно носиться с такой скоростью без риска натолкнуться на препятствие и разбиться? И быть может еще, над ним виднее, легче показать акробатические трюки, разыграть свои ночные брачные пляски.

Я озабочен. Как поймать шустрых незнакомцев? Неудачные взмахи сачком пугают насекомых — они исчезают. Но ненадолго. Наверное, очень хороша для них танцевальная площадка.

Наконец удача! Один бьется в сачке. Кто же он?

Осторожнее, лишь бы не выпустить! Вот наконец пленник в руках, трепещет крыльями, размахивает усиками с крупной булавой на кончиках. Это аскалаф! Родственник муравьиным львам, златоглазкам, мантиспам. Редкое и таинственное насекомое пустыни. Образ жизни его почти не изучен.

В проволочном садочке аскалаф всю ночь шуршал своими широкими крыльями. А утром уселся в уголке, простер вперед усики, а брюшко забавно задрал вертикально кверху. В такой позе на кустике его не узнаешь. Может быть, поэтому аскалафа так трудно увидеть днем. Попробуй различи его среди сухих колючек!

Ночью плохо спалось. Светила яркая луна. Ветви деревьев отбрасывали на белый полог ажурные тени. Страшным голосом вдали прокричала косуля. Хор лягушек не смолкал ни на минуту. Нудно ныли комары. Сгорбившись, они беспрестанно втыкали свои хоботки в редкую ткань марли, пытаясь пробраться через препятствие. Какой, должно быть, заманчивой и громадной тушей представлялась им недосягаемая добыча, укрытая со всех сторон непроницаемой преградой!

Моя беспечная жизнь заканчивалась. Предстоял обратный путь, в городе ждали многочисленные дела и заботы, которые не сравнить с маленькими хлопотами и невзгодами минувшего путешествия.

Тени от ветвей медленно передвигались по пологу, медленно текло и время, и луна медленно скользила по небу. Засыпая, я услышал шорохи.

— Зорька, чужой! — сонно крикнул я собаке, настораживая ее, такую добродушную.

— Пуф! — ответила собака нечто среднее между чиханием и лаем.

Сон не был долгим. Проснулся я от ощущения, будто кто-то вежливо, но настойчиво подталкивает меня в бок. Луна светила еще ярче. Зорька мирно спала. Теперь уже наяву я ощутил толчок в бок и вздрогнул от неожиданности. Нет, не почудилось. Что-то небольшое, темное шлепнулось на стенку полога и отскочило обратно. Другой такой же темный комочек тоже бросился в атаку на полог. Со всех сторон прыгали и отскакивали таинственные существа.

Что им здесь было надо, зачем они сюда собрались, да и кто они такие? Вихрь вопросов и предположений промчался в сознании за какие-нибудь несколько секунд. Может быть, это совсем необычные животные, случайно дожившие до наших дней, так же как и ясень с раннего четвертичного периода?

В это время в кустах раздался шорох, треснула веточка. Зорька подняла голову, прислушалась, заворчала. Возле нее тоже прыгали странные ночные визитеры. Она на них не обращала внимания. Шорох прекратился.

Я присмотрелся к странным посетителям и узнал… жаб. Их собралось возле полога не менее десятка. Толстые, бородавчатые, пучеглазые и большеротые, они окружили полог со всех сторон и, прыгая на белую, сверкающую при луне марлю, прилежно собирали с нее больших, жаждущих нашей крови комаров.

Неожиданное раскрытие ночной тайны меня развеселило.

— Милые жабы! Ешьте на здоровье комаров, истребляйте эту нечисть, омрачающую общение человека с природой! Только, пожалуйста, не толкайте меня в бока и не мешайте спать.

Рано утром, едва только солнце зазолотило вершины гор Богуты, я на ногах. В роще лежит глубокая тень, утренняя свежесть, прохладно. Постепенно запевают птицы, просыпаются жуки-навозники, бегут по своим делам чернотелки, всюду снуют озабоченные муравьи, муравьиные львы деловито обновляют ловушки-воронки.

Последний раз тщательно упакован рюкзак. Последний раз в пеший поход. Я бросаю прощальный взгляд на реку. Она, как и прежде, торопливо бежит по своему пути. В воде мелькает небольшая палочка. Может быть, она плывет с самых глиняных гор, и путь ее пролег мимо моих биваков на берегу реки. Теперь у меня другая дорога, чем у воды, мне в другую сторону, к большому шумному городу.

Раздвигая густые кусты, я пробираюсь через заросли и выхожу на дорогу.

Прощайте, каньоны!

Но пора думать о том, как добраться до города.

Если пойти по дороге слегка назад, можно попасть к поселку лесхоза, от которого доехать на попутной машине в село Чунджу и уже рейсовым автобусом в Алма-Ату. Этот путь наиболее надежен. Если же выбраться в пустыню, можно встретить случайную машину, идущую из села Чарын, которое находится в устье реки. Пока я раздумываю, слышится рокот мотора и показывается грузовик. Водитель городской, он охотно соглашается довезти меня до города. Как-то даже не верится, что через несколько часов я окунусь в жизнь, совсем другую, прежнюю и забытую. Я с удовольствием забираюсь в кузов и устраиваюсь на охапке тростника. И здесь судьба велела мне провести последние часы моего пути в одиночестве.

Быстро промелькнула Сюгатинская равнина, потом поселок Кокпек. Кокпекское ущелье скрыло горы Турайгыр, за которыми течет река Чарын с ее чудесными каньонами и ясеневой рощей. Мысленно я прощаюсь с дикой красотой этой местности, вспоминаю глиняные горы, обрывистые утесы, маленькие рощи, хаотическое нагромождение скал и красных наносов, многочисленные подъемы и спуски, переправу через реку, вспоминаю и свои встречи с обитателями этого маленького мирка.

У синего озера

Начало пути

Легко на душе, когда остались позади долгие сборы, множество разнообразнейших хлопот, бесконечные дела. Далеко позади и город. А впереди… заманчивые дали, вольная жизнь путешественников и неведомый, загадочный Балхаш — одно из крупнейших озер Советского Союза. Стрекочет мотор, лента асфальтового шоссе бежит под колесами. Наш маленький «Запорожец», или, как мы его окрестили, «Комар», нагружен до отказа и вместе с большим багажником на крыше напоминает муравья, волокущего свою добычу. Вокруг зеленые весенние пустыни, сверкающие красными маками, синее небо и душистый ветер.

Мой спутник, молодой художник Юра, вздыхает:

— Так и промчимся без остановок. Сколько здесь можно порисовать! Вон какая красивая скала или посмотрите на тот склон, покрытый цветами: как он замечателен — так и просится на полотно!

Но у нас мало времени, а маршрут большой, и Юре ничего не остается, как на ходу делать наброски карандашом. Но как рисовать, когда «Комар» трепещет всем телом?

С нами еще третий член экспедиции, пожалуй, самый страстный любитель природы и путешествий, наш маленький спаниель Зорька. Она сидит в ногах у Юрия, им обоим тесно, но ничего не поделаешь. Машина забита вещами. Спальные мешки, палатка, посуда, канистры для воды и бензина, марлевые пологи, запас продуктов, фотоаппараты, принадлежности для рисования, трос для вытаскивания застрявшей машины и многое другое. Все это заботливо упаковано так, что нет свободного пространства.

Промелькнули мимо поселки Или и Сарыозек, город Талды-Курган. Склонилось к горам солнце. Пора позаботиться о биваке. Пожалуй, стоит остановиться недалеко от дороги, в небольшом распадке, у коричневых скал с крохотным ручейком.

Первый бивак всегда самый трудный. Разыскиваемые вещи, как нарочно, оказываются в самых неподходящих местах. Ко всему нет сноровки. А мой компаньон — истый горожанин — впервые в поле, ни к чему не приспособлен, всему его надо учить. К тому же его все удивляет и отвлекает: и поющие в небе жаворонки, и ящерицы, шмыгающие под ногами, и грузная черепаха, остановившаяся возле машины и с удивлением разглядывающая неожиданных пришельцев в этот безлюдный уголок обширной пустыни. Все для него необычно, и все ему хочется зарисовать. А тут вон сколько хлопот: надо собрать хворост, разжечь костер, вскипятить чай, разложить постели, приготовить пологи от комаров и возможных ночных посетителей — пауков, скорпионов и вообще всей мелочи, ползающей ночью в изобилии по пустыне.

Проще всего Зорьке. Кроме пустой банки из-под консервов, которую она приносит в зубах, когда хочет пить или есть, у нее никаких забот. Хотя как сказать! Она уже занята: бегает за ящерицами, гоняет их от куста к кусту, роет норки песчанок, подкрадывается к сидящей на кустике каменке-плясунье и вся поглощена этим, к счастью, бескровным занятием. Охотничья страсть ее так же велика, как и желание Юрия запечатлеть все привлекшее его внимание.

Рисунки на камнях

Но вот, кажется, все приготовлено, выпит чай, и блаженная усталость сковывает тело. Но до сна еще есть время, и не мешало бы пройтись вокруг бивака: быть может, попадутся интересные насекомые, звери или птицы. Но разве до них, когда, едва забравшись на скалы, я вижу на камне изображение трех самок оленей, высеченное художником древности, и в почтении склоняюсь на колени, чтобы лучше разглядеть их. Животные вытянули шеи, насторожили длинные уши, почуяв опасность, с тревогой смотрят по сторонам. Рядом на другом камне застыл с поднятой головой верблюд. Пониже его — олень-рогач. Еще рисунки! Какие-то непонятные животные: собака, нет, пожалуй, ныне почти исчезнувший красный волк преследует горного козла. Да, это он, обитатель гор, с длинным хвостом, коротенькими стоячими ушками. Потом крохотная фигурка козла возле странного предмета. Что бы это могло быть? Да это самая настоящая груша! Никогда никто еще не находил на скалах изображения фруктов. А почему бы им и не быть? Отсюда на горизонте виднеются снежные вершины Джунгарского Алатау и там ниже их, в предгорьях, дикие и культурные плодовые деревья.

Еще олень, только рога у него уже нарисованы в другой манере; очень забавная стилизованная фигурка горного козла. Опять самка оленя, вытянувшая в удивлении шею. Дальше — человек распростер в стороны руки, а впереди него незаконченное изображение какого-то животного. Художнику или надоело непривычное занятие, или его отвлекло важное дело. Быть может, он пас животных и, пока отдавал дань искусству на камне, они ушли далеко в сторону.

На большом черном камне высечена целая группа горных козлов. Нижний грациозен, строен, и линии его тела нежны и воздушны. Ноги у двух других связаны. Что это? Уж не петля или капканы, при помощи которых древний человек добывал себе пропитание? Впрочем, скорее всего, это так называемые приманные животные. Приручив дикого зверя и затем связав его ноги, можно было приманить к нему вольных сородичей возле засады с охотниками.

В углу этого же камня совсем небольшое, но четко вырисованное изображение двух всадников. Да это настоящие рыцари в тяжелых доспехах! В руках у них длинные пики и щиты, лошади покрыты попонами и украшены подвесками на шее. Всадники сидят в отличных седлах с большими луками. Не зря рисунок так слабо покрыт солнечным загаром и лаком пустыни и столь четок. Он тщательно выцарапан острым железным предметом и принадлежит, по-видимому, к средним векам, то есть по сравнению с другими рисунками совсем молод: ему не больше 300 лет. Что значит 300 лет для жизни Земли и камня! Таких рисунков очень мало.

Опять козлы, изящно выписанные, стройные. Странные знаки рядом с ними. Всматриваюсь в них и замечаю фигурку козла, тщательно замаскированную дополнительными линиями. Кто-то, считая изображение священным, колдовским или неприкасаемым, закрыл его таким весьма оригинальным способом от взора посторонних. Наивная хитрость дикаря! У оленя странные рога, а рядом с ним какие-то палочки, черточки — быть может, родовые знаки или знаки особенного, навсегда утерянного для нас значения. Еще олень, правда написанный безыскусно — с кривыми ногами. Здесь часто встречаются изображения оленей. Видимо, тогда это животное было многочисленным.

Как будто больше нет черных камней с рисунками. Можно идти вниз на бивак. Но за вершиной горы открывается небольшой распадок, и склоны его тоже покрыты черными камнями. Надо карабкаться туда. Скользят ноги, катится вниз щебень. Здесь настоящая галерея рисунков. Вот вместе с оленухой и небольшим козликом изображение змеи. Страшилище раскрыло рот, готово нанести смертельный укус. Сколько опасностей таила вокруг суеверного художника древности природа!

Маленьких козликов очень тщательно замаскировали дополнительными линиями. Почему именно их, а не других? Чем все это объяснить? Над массивной фигурой верблюда какой-то знак. Верблюда преследует замечательное животное: небольшие ушки, длинные стройные ноги, мощная грудная клетка, поджарый живот, длинный хвост — настоящий гепард, своеобразная кошка, рекордсмен среди животных по быстроте бега. Теперь он сохранился только в пустынях Африки, а когда-то обитал и в просторах Средней Азии, всюду паслись многочисленные стада джейранов, сайги, диких лошадей, верблюдов и туров.

Четкими и выразительными линиями изображено целое стадо козлов. Позы неповторимы, и в каждой из них столько выразительности и движения!

Чуть было не прошел мимо интересного рисунка. Он очень стар и едва виден. Это она, дикая лошадь, не знавшая кнута и узды. На нее вскочил какой-то хищник, впился зубами в загривок. Рядом бегущий стрелок из лука поразил своего противника, и тот, смертельно раненный, падает навзничь.

Хорошо бы забраться еще выше. Там виден большой камень, и, наверное, тоже с рисунками. Я вижу крупное изображение двух верблюдов. Художник, выполнивший панно, потратил на него немало времени. Фигурки человечка и всадника подрисованы позже. Всадник немного похож на предыдущее изображение рыцарей, только выписан менее искусной рукой. Кроме того, он держит не копье, а длинную палку с большим набалдашником на конце. Что бы это могло значить?

Рисунки очень древние. Им несколько тысяч лет. Это я знаю по предыдущим находкам. В поисках их я незаметно забираюсь на самую вершину горы. Отсюда хорошо виден наш бивак, маленькая голубая машина, разостланные возле нее постели, догорающий костер и наклонившаяся над этюдником фигурка моего спутника.

— Юра! — кричу я изо всех сил. — Скорее идите сюда, смотрите: здесь на камнях картинная галерея древних художников.

Юный художник вначале отмахивается от меня, потом догадывается, в чем дело, и вот мы оба лазаем по камням и ликуем перед каждой новой находкой.

— Вы подумайте, — с восхищением говорит Юра, вглядываясь в камни, — сколько экспрессии, какая выразительность, и все это вместе с каким-то торжественным, прямо-таки эпическим спокойствием! И это на камне и камнем высечено дикарями. Нет, это просто изумительно, восхитительно… — перевел дух и добавил: — Просто сумасшедше хорошо!

Солнце склонилось к горизонту, загорелись красным цветом снежные вершины далеких гор. Пора на бивак да спать. Завтра трудный день: мы должны встретиться с Балхашем.

Затих ветер. Зазвенели в воздухе комары. Юра скатывается с горки, мчится к машине. Он не привык к укусам, чешется, а от этого только хуже. Красные желваки еще больше зудят. Я успокаиваю его:

— Под пологом ни один не тронет. Ночь будем спать спокойно!

Когда же я, отстав, спускаюсь с гор и подхожу к биваку, вижу странную картину. Юрий лежит в постели, плотно закутавшись в марлевый полог, и негодующе стонет:

— Ни к черту не годятся ваши пологи. Кусаются через них проклятущие комары!

Растянуть полог над постелью он не догадался.

Синяя полоска

Ночь проходит коротким мгновением, и опять с раннего утра стремительный бег на маленькой машине по асфальтовому шоссе мимо гор, долин, пашен и поселков. Мелькают мосты, мелькают телеграфные и километровые столбы. Все это скоро кончится. Вот станция Лепсы. Больше не будет асфальтового шоссе, не будет и населенных пунктов. Здесь последняя заправка горючим и закупка продуктов.

Впрочем, как не будет населенных пунктов! Проселочная дорога тянется вблизи железнодорожного пути. Кругом желтые песчаные холмы, редкие кустики саксаула, маленькие разъезды и глушь. Иногда мимо проносится шумный поезд, выглядывают из окон люди, кто-то приветливо машет рукой, в вагоне-ресторане за столиками у окон сидят пассажиры, и мы, глядя на них, как-то особенно хорошо ощущаем, что одежда наша запылена, нас мучат жажда, жара… Поезд проносится мимо, и снова тишина.

Мы минуем один маленький разъезд, другой. И вдруг… за желтой кромкой пустыни показывается изумрудно-синяя сверкающая полоска. Она так неожиданна и ослепительно красива! Это Балхаш.

— Какие краски, какая синева! — радуется художник.

Озеро кажется совсем рядом, за полотном железной дороги.

— Нет, вы всмотритесь внимательно, — продолжает Юрий, — только желтый цвет безжизненных песков может так оттенить потрясающую синеву воды!

Не терпится встретиться с озером. Но бесконечные холмы да полотно железной дороги разделяют нас от синей полоски Балхаша. Там, наверное, прохлада и запах водного простора. Здесь же полыхает солнце и пышет зноем раскаленный песок. По тяжелой песчаной дороге машине нелегко, мотор перегревается. Приходится останавливаться. К счастью, недавно прошли дожди, песок еще плотен и мало разбит.

Юре все интересно, он задает бесконечные вопросы. И конечно, больше всего о Балхаше.

Озеро Балхаш — реликт, остаток когда-то существовавшего внутриматерикового моря. Оно занимает значительную площадь, около 17,5 тысяч квадратных километров. Наибольшая глубина 26 метров. Его длина 605 километров, ширина до 74 километров. Оно вытянулось узкой полосой с востока на запад. Восточная его половина, где приток речных вод незначительный, — с соленой водой, непригодной для питья; западная — с пресной, приносимой большой рекой пустыни Или. Озеро расположено в зоне типичных пустынь различных типов. Климат здесь суровый, континентальный. Лето жаркое. Зимой морозы, иногда как в Сибири. Часты сильные штормовые ветры. Берега озера, особенно северо-восточные, не населены и глухи. Лишь на севере расположены рыболовецкие колхозы и рыбные заводы да небольшой горнопромышленный город одноименного с озером названия.

Озеро изобилует рыбой, по его берегам гнездятся водоплавающие птицы, в том числе и такие редкие, как лебеди, журавли, белые цапли, колпицы, пеликаны. На берегах озера много мест с отличнейшими, ныне совершенно безлюдными, чисто морскими пляжами. Когда-нибудь озеро станет местом массового отдыха, водного и автомобильного туризма и лечения трудящихся.

Житель пустыни

Пора остановить машину, остудить мотор, осмотреться. Но едва я вышел из нее и стал на землю, как почувствовал, что почва подо мною чуть хрустнула и стала оседать, а одна нога внезапно провалилась почти по самое колено. Из неожиданно образовавшейся ямки выскочил длинноухий, большеглазый зверек на длинных задних ногах и заскакал вокруг, размахивая длинным хвостиком с ярко-белой кисточкой на самом кончике.

Это был большой тушканчик.

Он не стал убегать, а затаился вблизи, замер, поглядывая на нас большими черными, выразительными глазами, поднял длинные ушки, потом тесно прижал их к спине. Я почти вплотную подошел к нему. И он, глядя со страхом на меня и едва-едва шевеля длинными черными усами, не двинулся с места, будто собираясь со мной познакомиться. Но увидев собаку, тушканчик взметнулся и поскакал по пустыне, размахивая белым платочком на кончике хвостика.

В том месте, где я провалился, оказалась норка. В ней лежали три слепых и очень забавных, таких же длинноногих, как и их мать, детеныша. Я взял их в руки. Несмышленыши тесно прижимались к руке, чувствуя ее теплоту.

Разглядывая тушканчиков, краем глаза я неожиданно увидел почти рядом с собой их мать. Пришлось зверьков быстро положить обратно. Она примчалась к норе и, насторожив свои длинные ушки, вглядывалась в непрошеных пришельцев выпуклыми черными глазами. Потом заскочила в свой дом, быстро-быстро мордочкой выгладила ход, убрала лишнюю землю, разровняла постель и уложила на нее своих детей, выскочила наверх, опять внимательно поглядела на меня, почистила мордочку, обскакала вокруг свое жилище и снова скрылась. Но ненадолго. Снова выбралась наверх, будто желая узнать, что мне здесь, собственно, надо возле ее дома с маленькими детками. Но я сидел смирно, и мы расстались друзьями.

— Какой милый зверек! Вы подумайте, какой красавец! — восхищался Юрий. — А какие глаза, сколько в них материнского чувства, тревоги за детей, озабоченности! Нарисовать бы ее с длинноногим детенышем, — продолжал художник, вспоминая встречу с тушканчиком. — Ну чем не мадонна?!

Солнце стало еще жарче, чаще перегревается мотор. Хочется пить. Пора сделать передышку, пообедать.

Холмы сгладились. Появились редкие кустики саксаула. Место для обеда отличное, дров — хоть отбавляй. Вот только везде всякие норы, но не обязательно, чтобы из каждой ползли блохи. К тому же блохи специфичны: приучились пить кровь только определенного хозяина, большей частью одного вида.

Колючая лепешка

Быстро разгорается костер из саксаула, закипает чайник. В жару только горячий чай утоляет жажду. Разостлан тент для еды. Но едва я уселся на стульчик, как рядом что-то зашипело, забулькало, тоненькой струйкой под землю посыпался песок, обнажая вход в нору. В ее темноте блеснула пара черных глаз. Кто там такой? Придется откопать хозяина норки.

Два-три взмаха лопаткой — и с нее вместе с песком сваливается совсем неожиданное существо, плоское, как лепешечка, розовое, сверху утыканное короткими и редкими шипиками, расположенными в несколько правильных продольных рядов. Настоящая пластмассовая щетка для головы! Снизу колючей лепешки торчало пять коротеньких культяпок, одна из которых как будто была головой, а остальные четыре — ногами. Ни глаз, ни рта на голове различить было нельзя.

Розовая лепешка не подавала признаков жизни, но, едва я прикоснулся пальцем к иголочкам, она резко вздрогнула, чуть поддала туловищем кверху и слегка пискнула. Я невольно отдернул руку.

А в норе еще громче зашипело и забулькало, показалось еще несколько таких же розовых лепешек, высунулась остренькая мордочка пустынного ежика.

— Еще одна мадонна! — говорю я Юрию. — Что-то они сегодня часто встречаются: едва ли не на каждой остановке.

Жаль беспокоить почтенное семейство, придется прикопать норку и самим отодвинуться подальше.

Долгая и утомительная дорога по пескам вдоль железнодорожного пути надоела, нас манит сверкающая синевой полоска Балхаша. Впереди на горизонте, полыхающем в мареве испарений, появляется темный, неясный предмет. Вскоре перед нами маленький разъезд с водонапорной башней. Здесь последний раз наполняем пресной водой канистры. Отныне на нее строжайшая экономия.

Неожиданное препятствие

Теперь железная дорога позади, и наш путь — к озеру. Пустыня исчезла. Вокруг зеленый ковер лугов, тростники, между ними вдали поблескивает река Аягуз. Она течет из Центрального Казахстана и впадает в Балхаш. Озеро совсем близко. Осталось проехать зеленую низинку — пойму реки. Тут, по рассказам, хороший мост, хорошая и дорога. Но наш путь неожиданно кончается. Дорога упирается в болото, самое настоящее, поросшее зелеными травами. За ним навстречу нам медленно движутся машины, урчат, надрываются моторы, из-под колес летит грязь. Вскоре возле нас останавливаются два газика-вездехода и одна грузовая машина с двумя ведущими мостами.

— Сюда пробраться на этой мелюзге? — с удивлением говорит большой, грузный человек из газика — судя по всему, начальник всей компании. — Вы с ума сошли! По Аягузу прошел паводок, после него все занесло. Вон, видите, болото выросло. И через мост льет вода. Заворачивайте назад. Пропадете!

— У меня до сих пор колени дрожат, — говорит болезненного вида человек из второго газика. — Так трудно было! Река глубока, настоящая бездна, вода несет. Чуть в сторону — и булькнешь с головой, не выцарапаешься!

И еще всякие доводы.

В голове не укладывается представление о неожиданном препятствии. Все наши расчеты, все мечты о голубом Балхаше с неведомыми дорогами, интересными зверями, птицами и насекомыми — все шло прахом. Не может быть, чтобы вот так все сразу оборвалось.

И невысказываемое желание: скорее уезжайте, друзья наши советчики, нам надо осмотреться, подумать. У нас не мелюзга, а «Комар», оснащенный всем необходимым на случай дорожных препятствий. Наши неожиданные знакомые устали после трудного пути. Им хочется пить, и наши драгоценные запасы воды кружка за кружкой исчезают в сухих глотках. Впрочем, говорят, теперь в переполненной реке вода совершенно пресная, не то что в обычное время, когда в устье она насыщена солями.

Путь к озеру, оказывается, прерван уже около месяца. Весна была дождливой. И газики с грузовиком прошли первыми. Они пробили колею через низинку, продавили жидкую грязь, и нам будет легче. Будем рисковать пробиваться вперед во что бы то ни стало. Засядем — подождем случайного трактора, машины день, два, пусть даже неделю.

Липкая грязь разлетается в стороны, но «Запорожец» ползет вперед, хотя и тяжело ему, бедному. Вот позади низинка. Мост же страшен. Его почти не видно. Над водой лишь кое-где торчат бревна, возвышается участок дамбы из камней. Вода так сильно бьет, что трудно удержаться на ногах. По сторонам дамбы несколько метров глубины. На берегу реки сидит пожилой человек с удочками.

— Не суйся, парень. Потонешь!

Он сильно занят, судаки все время берут блесну, и большие рыбы, сверкающие серебром чешуи, одна за другой мелькают в воздухе.

— Не суйся! Говорю тебе, не суйся! — повторяет он.

Нелегко таскать острые, тяжелые камни. Душно, жарко, кусают комары. Но решимость придает нам силы. Несколько часов напряженного труда проходят незаметно. Главное не только мост, труден крутой выезд на противоположный берег, покрытый вязкой глиной. Через него бьет вода. Мы его тщательно вымащиваем камнями.

Переносим все вещи. Машина свободна от груза. Если ее сорвет с подводной дамбы, то некоторое время она продержится на плаву, и тогда, быть может, ее снесет на более мелкое место.

Ломики на сборной жесткой основе вбиты в землю. За них укреплен трос. Другой конец его зацеплен за машину, посредине — лебедка. Ну, теперь будь что будет!

Медленно-медленно преодолен мост. Впереди подводная дамба с крутым глинистым выездом. Наверное, со стороны страшно смотреть на крохотную машину в бурно несущейся воде. Внимание обострено до крайности. Юрий кричит и размахивает руками. Он выбирает свободный трос, приготовился накручивать его на лебедку. Привстал рыбак, забыл о своих удочках.

До берега около 10 метров. Под машиной скрежещут камни. Вот ее нос нырнул под воду, потом выскочил из нее, но резко осел зад, и в воде заглох мотор. Сразу стало необычно тихо. Я выскочил из машины. Через дверку хлынула вода. Всплыл наверх маленький веник, случайно забытый под сиденьем.

Скорее к лебедке тянуть трос! Минуты кажутся вечностью. Трос медленно наматывается на валик. Вот он наконец натянулся, и тихо, едва заметно пополз наш кораблик на бугор, выбрался из бурного потока на сухое место, чистенький, обмытый, поливая землю струями воды. Мы скачем от радости вокруг машины и что-то кричим друг другу. Еще бы, теперь маршрут наш, Балхаш тоже наш!

Заходит солнце, розовеют сухие тростники, и белые чайки над речкой загораются красным цветом.

Весь следующий день пришлось сушить машину, протирать мотор, менять в нем масло. Жаркое южное солнце усердно и старательно помогало нам в этом занятии.

Озеро от нас было всего лишь в нескольких километрах. Далеко над ним пролетали стайки белых чаек, к нему подстраивались, медленно размахивая крыльями, серые цапли, доносился шум прибоя.

Эскадрилья стрекоз

Недалеко от нашего бивака находилось несколько заброшенных домиков. Здесь раньше было отделение совхоза.

За домиками идет едва приметная дорога и высоченные тростники. Оттуда, напуганные нашим появлением, взлетают серые гуси, цапли, поднимаются величавые лебеди. Там озерко. Из-за скалистых холмов видна теперь уже совсем близкая полоска сверкающей синевы озера. Начался край диких степей и непуганых птиц, и я с радостью вдыхаю полной грудью запах соленой воды, водорослей и необъятного простора.

Из зарослей трав и кустарничков появляются полчища больших голубых стрекоз. Они догоняют машину и летят рядом с ней. На смену отставшим поднимаются другие. Все небо в стрекозах, и, когда смолкает мотор нашей машины, раздается шорох многочисленных крыльев неутомимых хищниц. Сбоку дороги снова небольшое озерко. Легкий ветер покрыл его синей рябью. Над пологими илистыми берегами озерка реют мушки. За ними охотятся стрекозы. Каждая хищница следует строгим правилам. Если добыча над самой землей, то сперва стрекоза ныряет под добычу и потом уже бросается на нее снизу вверх. Иначе нельзя. Нападая сверху, легко удариться о землю или влипнуть в жидкую грязь.

Синее озеро

За скалой будто поднялся занавес, и открылось озеро Балхаш. Какое оно большое, чудесное, синее в опаленных зноем диких, пустынных берегах. А как прохладен и по-особенному душист воздух! Синие волны, увенчанные белыми барашками пены, накатываются на берег, напевая ритмичную песенку тихого прибоя. Молча и пристально мы смотрим на озеро, забыв о том, что уже давно проголодались и устали изрядно от коварной речки Аягуз.

Когда-то здесь скалы были выше. Волны их разрушили, и теперь груда мелких камней протянулась грядой на целый километр. Берега здесь поросли шиповником, дерновинным злаком-типчаком, и все это чистое, нетронутое. Из-под ног с шумом вспархивают куропатки. Они не желают улетать из зарослей кустарников и трав: кругом сухая пустыня…

Было время, когда площадь бассейна озера была значительно больше, и не верится, что вот здесь на камнях раньше плескались волны.

На отмели длинные, узкие полоски воды. Они тянутся далеко, иногда смыкаются между собой. Весь песок в четких узорах ряби. У кромки берега на фоне темной синевы воды сверкают белизной чайки-хохотуны. И всюду следы. Степенной походкой прошелся волк. Пробежала лиса. Из озерка в озерко проковыляла ондатра. Кулички-перевозчики истоптали песок изящными узорами точеных лапок. Отдыхали чайки-хохотуны, переминаясь с ноги на ногу. Каждая выбросила из глотки погадку — кучу белых рыбьих костей. На песке пунктиром тянутся странные дырочки. Сразу не догадаешься, в чем дело: куличок проверял подземный ход червя, тюкал клювом, искал поживу. Степные рябки-бульдуруки прилетели сюда из пустыни, отпечатали к воде пять цепочек забавных следов. Соленая вода им привычна.

После недавнего шторма на гладком песчаном берегу вдоль кромки воды потянулись затейливые белые полоски из крошечных ярко-белых пустых ракушек, выброшенных из воды.

Всюду в кустах шмыгают милые, крошечные пеночки. Они доверчивы и подпускают к себе очень близко, искоса поглядывая черными бусинками глаз. Птички выискивают спрятавшихся на день комариков-звонцов. Одна заметна издали необычным светло-желтым, почти белым оперением. Она альбинос. Ей, бедняге, не сдобровать от хищников.

Куст шиповника

По небольшой косе бродят длинноногие и длинноклювые кроншнепы. Заметили нас, повернули к нам головы. Пронеслась стайка чирков. На воде две большие поганки-чомги сплылись вместе и забавно кланяются друг другу вихрастыми головами.

В одном месте на берегу озера лежат окатанные волнами валы тростника. Это остатки разбитых ветром и волнами тростниковых зарослей устья реки Аягуза. Цветет лиловый осот, и большой темно-зеленый куст шиповника тоже разукрасился белыми цветами. Куст шиповника. Кого только тут нет! Больше всего комаров-звонцов, крупных, с роскошными мохнатыми усами. Их целые тучи. Напуганные нашим появлением, они с тонким, нежным звоном поднимаются в воздух и долго не могут успокоиться.

У основания куста шуршат ящерицы — узорчатые эремии: комаров-звонцов ловить легко, все листья шиповника до самой земли покрыты ими. Забита звонцами и сеть паука. Хозяин сетей объелся, обленился, не желает выходить наружу из комочка сплетенных вместе листочков.

Всюду на листьях и на земле ползают неугомонные муравьи-бегунки. Они очень заняты. Шутка ли, сколько на землю падает погибающих комаров, какое отличнейшее угощение! Крутятся еще мухи-ктыри, хищные клопики, жужелицы. Налетают розовые скворцы и, деловито торопясь, склевывают комаров. Для всех хватает поживы, у всех пир горой!

Поведение комаров странное. Чуть передвинешься в сторону — и с куста поднимается встревоженная стайка насекомых. Но взмах рукой не производит впечатления. Несколько энергичных шагов назад от куста, столько же шагов вперед к кусту тоже остаются без внимания. Уж не воспринимают ли комарики какие-то излучения, идущие от человека? Приближение или удаление этого источника не вызывают такой тревоги, как перемещение его в сторону. Это почти фантазия, но как объяснить их загадочное поведение?

На листьях шиповника видны красные шарики. Небольшое к ним прикосновение — и шарик отваливается, падает на землю. Это галлы, болезненные наросты, вызванные крошечными осами-орехотворками. Другие галлы, крупные, неправильной формы, покрыты колючими и крепкими шипами. Растение «защищает» своего врага — личинок орехотворок.

Но что наделали с шиповником пчелы-мегахилы! Из многих листьев вырезаны аккуратные овальные или строго круглые, будто по циркулю, кусочки. Из этих кусочков пчелы изготовили обкладку ячеек, заполненных цветочной пыльцой и медом.

Как все в природе взаимозависимо! В том, что шиповник пострадал от пчел-мегахил, повинны лиловые цветы осота. Если бы они не росли по берегу озера, откуда пчелам брать живительный нектар — концентрированный корм для себя и питательную пыльцу для личинок. Но дело не только в одном осоте. Виновно во всем еще само озеро, выбросившее на берег тростники. В его полых стеблях пчелы и устроили ячейки для деток. Если разорвать и уничтожить одно из звеньев этой цепи обстоятельств, не станет пчелы-мегахилы на берегу озера.

Быстро летит время. Наступает вечер. Пора забираться в спальные мешки. На далеком противоположном берегу озера горят тростники, и столбы коричневого дыма поднимаются высоко в небо. Солнце, большое, красное, медленно опускается в воду, протянув по волнам багровую мерцающую дорожку.

Гаснет закат, разгорается зарево пожара. Стихает ветер, и перестают шелестеть волны. Постепенно над берегами озера растет нежный перезвон: поднялись с дневок в воздух комары-звонцы и принялись за брачные пляски.

Совсем стихает ветер. Всю долгую ночь поют звонцы. В гладкое зеркало озера глядятся яркие звезды пустыни и отражается зарево далекого пожара.

Сорочата и суслята

Под утро с юга подул ветер, и через какой-нибудь час загудели комары. Они прилетели с низкого, заболоченного южного берега, воспользовавшись попутным ветром. И видимо, не случайно, а в поисках поживы. Злые кровососы встретили наше пробуждение дружным звоном. Досталось нам, пока мы завтракали и грузили машину!

Всюду, во всем чувствуется весна. Стройными желтыми пирамидками из пустыни к берегам озера подступило целое войско крупных, почти в рост человека, зонтичных растений — желтых ферул. Приземистый шиповник от цветов весь желтый. Бело-розовыми шарами раскинулась курчавка. Нежно-розовые цветы тамарисков источают сладкий и душистый аромат. Удивительно густой запах от желтых цветков подмаренника. В пустыне колышутся от легкого ветра серебристые ковыли.

Из зарослей кустарничков вылетает испуганная горлинка. На плоском, сложенном из немногих прутиков гнезде светятся на солнце янтарем два яичка. Горлинка только что стала их насиживать.

Маленькая зеленая стрекоза-стрелка упала на воду, распластав крылья. Теперь погибнет, съест ее рыба. Надо помочь, бедняжке, вытащить палочкой. Но стрекоза легко вспархивает с воды и, напуганная, поспешно уносится в заросли растений. Потом я не раз видел, как стрекозы-стрелки ложатся на воду, чтобы утолить жажду или остыть от жары. И только здесь, на Балхаше, такой у них замечательный обычай!

В кустах раздался скрипучий голос сороки. Здесь, оказывается, происходит важное семейное событие: из гнезда вылетают сорочата. Неумелая молодежь, тараща от страха беловато-голубые глаза и размахивая коротенькими хвостами, разлетается во все стороны.

— Спасайтесь! — кричат родители, испуганными голосами, завидев человека.

Одного сорочонка я загнал на одинокий кустик. Как он, бедный, испугался, когда на него глянул синий глаз фотоаппарата! Широко раскрыл рот и закричал от страха:

— Мама!

Всюду попадаются молодые суслята. Маленькие, глупые. Они только что расстались с родительским кровом. Жажда расселения гонит их во все стороны. Везде раздаются их тонкие, нежные голосочки. Некоторые совсем еще малы, другие почти как взрослые. Все они спешат от норки к норке, от кустика к кустику, от камешка к камешку. Когда вокруг все спокойно, их можно видеть стоящими столбиками, но короткая оглядка во все стороны — и снова перебежка. Над берегами в воздухе реют белохвостые орлы. Один упал камнем вниз и поднялся в воздух с сереньким комочком в лапах. Попался, бедняжка-сусленок. Другому глупышке дорогу перегородило озеро, и он, неумелый, вошел в воду и поплыл. Но на него набросился черноголовый хохотун, ударил острым клювом по голове и сел на воду рядом, вяло поглядывая на легкую добычу. Другого, еле живого, волны выбросили на берег. Мокрый и жалкий, он долго лежал на солнце, пока не отдышался.

Тело щекочут многочисленные крылатые тли. Они тоже сейчас расселяются, чтобы дать начало новым скоплениям. На растениях всюду видны их колонии. Местами под такими растениями камни блестят, будто покрытые лаком. Это сладкие выделения тлей, упавшие на землю. Здесь не так уже много муравьев, чтобы обслужить эту многочисленную компанию. Зато всюду по земле, по траве торопливо ползают, сверкая яркими одеждами, жуки-коровки. Поживы много. В одном месте на берегу я вижу скопления коровок. Жуки пробовали отправиться в путешествие на крыльях на другой берег, но не хватило сил. Волны вынесли незадачливых странников на сушу.

Коровки выползают на камни, обсыхают и, собравшись с силами, разлетаются.

По песчаному берегу бродят крошечные светлые уховертки. Они недавно вышли из яиц. Обычно первое время дружное семейство живет вместе под опекой матери. Почему сейчас малыши оказались без присмотра, непонятно. Светлая прибрежная уховертка — обычный житель Балхаша.

Издали я вижу больших птиц. Они летят прямо к нам, не спеша размахивая крыльями и изредка планируя. Вскоре я узнаю пеликанов. Но какое началось замешательство, паника, когда птицы увидели машину и людей! Грузные птицы сворачивают в сторону, отлетая от нашей стоянки.

Потом налетела стайка уток и тоже испугалась. Даже здесь, в глухой местности, птицы хорошо знают человека и боятся его. А мне обидно. В моих руках ружье, на прикладе которого фотоаппарат с телеобъективом. А Юра уселся на один камень, на другой уложил этюдник — и вот на картоне и синее озеро с белыми барашками на волнах, и пеликаны, в испуге размахивающие крыльями, и на переднем плане сусленок, поднявшийся столбиком.

Возле машины все время крутится и попискивает кулик-перевозчик. Улетит, снова появится, волнуется, чем-то встревожен. Я отошел на несколько шагов от костра и случайно заметил яички, чуть не наступил на них. Они лежали среди камешков, аккуратно уложенные носиками книзу. Серенькие, с мелкими темными крапинками, сами как камешки. Пришлось передвинуть костер в сторону.

Дороги вдоль озера неторные, кое-где заросли травой. Вот на колее вымахал большущий ревень Максимовича, а рядом с ним, будто шлагбаум, красуется высокая ферула. За ними шелковый ковыль заслонил путь.

Настойчивые вымогатели

Незаметно летит время. Но нам не хочется торопиться: мы боимся, что кончатся дикие края, кончится чудесный Балхаш и мы опять окажемся в жаркой пустыне. А озеро изумительное по своей красоте и все время разное. Вот и сейчас неожиданно нашли тучи, и оно позеленело. Затих прибой, застыл воздух, тишина повисла над нами. Но подул ветер, разорвались облака, проглянули синие окошки, и вода опять засверкала разными красками.

Издалека донеслись птичьи крики. В полукилометре от берега на свинцовом фоне туч металась стайка серебристых чаек. Никогда я не видел их так много. Они мне всегда казались индивидуалистами, летающими поодиночке. Птицы пикировали вниз, бросались на воду, вновь взмывали кверху. На поверхности воды виднелись черные точки. Что-то там происходило, и, судя по крикам, немалозначительное. Пришлось бежать к машине за биноклем. Через несколько минут все стало ясно. Чайки кружились над стаей бакланов. Стая постепенно плыла к западу. Кое-кто из бакланов, подняв кверху крылья, размахивал ими, сушил свое оперение. Многие ныряли, скрываясь под водой. У того, кто выскакивал наверх, в клюве поблескивала рыба. На удачливого охотника сразу же набрасывались чайки и отнимали добычу. Иногда грабители не успевали совершить свой коварный замысел, и рыба, сверкнув чешуей, скрывалась в глотке охотника.

Казалось, бакланы были совершенно равнодушны к своим нахлебникам. Никто из них особенно не пытался увильнуть от бесцеремонных притязаний и будто привык к этому неизбежному побору. Некоторые птицы даже будто умышленно долго держали в клюве свою добычу, как будто ожидая прожорливых просителей. Что стоило такому ловкому рыболову, как баклан, поймать еще рыбу. Чайки же не умели нырять глубоко.

Посягательства серебристых чаек были успешными. Вскоре они, отяжелев от еды, одна за другой опустились на воду рядом со своими кормилицами, лениво покачиваясь на волнах. Через полчаса все птицы угомонились, затихли, предались блаженному отдыху.

Мне вспомнилось, как в странах Дальнего Востока рыбаки надевают на шею прирученных бакланов кольцо, заставляют их ловить рыбу. Птица, вынырнув на поверхность, садится на борт лодки, позволяет взять из клюва рыбу и, голодная, вновь ныряет за ней. Бедные труженики-бакланы!

Бескровная охота

Ветер быстро развеял тучи, и снова над озером засверкало солнце.

Местами из прибрежных кустарничков выскакивают зайцы. Наша собака преображается. Откуда берется столько кипучей энергии, резвых движений, внезапных поворотов, стремительных бросков, молниеносных перебежек?! Наконец след распутан, заяц не в силах сидеть в засаде и, выскочив из нее и поглядывая назад, не спеша, легкими поскоками убегает. Но вот Зорька наконец увидела того, кого усиленно разыскивала. Раздается жалобный визг, будто собаку побили или ее укусила змея или она ушиблась о камень.

Развлечения с зайцами Зорьке не разрешались, но она ухитрялась исподволь заниматься этой безнадежной охотой. Тогда я решил испытать ее на охоте за зайцами по-настоящему. Только, конечно, не с ружьем, его у нас не было с собой, а с фотоаппаратом. Преследуемый заяц часто возвращается на место, с которого был поднят. Пусть гонит на меня.

В удобном местечке я уселся на походный стульчик, приготовил фоторужье и спустил с поводка своего четвероногого друга. От множества свежих заячьих следов собака ошалела. Но быстро оправилась и, описывая вокруг меня ровные круги, стала постепенно удаляться. Иногда до меня доносился истеричный вопль и треск кустов. В общем, вскоре все до единого зайцы в окружности около полкилометра были старательно разогнаны, и ждать их более не было смысла. Зорька же, высунув язык и едва не валясь с ног от усталости, заявилась ко мне, виляя коротким хвостиком и ласкаясь, как бы желая рассказать о том, как она выполняла мое задание.

Тогда я нашел другое хорошее местечко и уложил возле ног собаку. Долго продолжалось ее громкое и порывистое дыхание. Наверное, его хорошо слышали и зайцы. Ни один из них не показался вблизи.

Легионы кровососов

Красное солнце медленно опускается в воду и постепенно тонет за полоской ровного горизонта. Стихает ветер, смолкает озеро. Угомонились неуемные стрекозы. Над берегами постепенно вырастает тонкий, нудный комариный звон. Но не комаров-звонцов, мирных, с пушистыми усами, а других, наших недругов. Они будто ожидали, когда заснут их заклятые враги — стрекозы, и полчищами обрушиваются на нас. По-видимому, их опять занес сюда с противоположного низкого берега Балхаша ветер.

Нападение злобных кровососов застает нас врасплох.

— Не могу я больше выносить это издевательство! — жалуется мой юный спутник. — Не хочу ничего — ни Балхаша, ни пустыни, ничего!

Ему действительно основательно достается. Все тело в волдырях, и минутная слабость простительна.

Почему же дремлют стрекозы? Неужели днем достаточно другой добычи? Жаль, что нельзя посадить такую ораву охотниц на голодный паек. В других местах, я знаю, стрекозы охотятся и в сумерках, и тогда от них достается комарам.

Я подхожу к зарослям шиповника. Они усеяны множеством спящих стрекоз. Потревоженные, они большой стайкой поднимаются в воздух, мечутся надо мной, но быстро исчезают. Две стрекозы падают прямо на полог и замирают. Нет, им не до охоты, они смертельно устали за день и хотят только спать. И вообще не в обычае в этих краях преследовать добычу в сумерках.

Рано утром стрекозы медленно летят вдоль берега против ветра. Им так удобнее использовать подъемную силу планирующих крыльев. Когда же ветер поворачивает и дует с озера, они продолжают лететь вдоль берега, но уже боком. Похоже, что истребительницы мелких летающих насекомых направляются в комариное царство к устью Аягуза. Сколько же их, воздушных пиратов! Неисчислимое множество: сотни тысяч, может быть даже миллионы.

Желтые берега

Вдали неясной полоской показались желтые обрывистые берега. Они все ближе и ближе. Здесь много миллионов лет назад древние озера отложили желтые глины, и теперь Балхаш обнажил их высоким обрывом. В неприступных местах обрывов видны норы. Из них вылетают утки-отайки и, крича тревожными голосами, кружатся в отдалении. Их покой нарушен: появление человека воспринято как опасность. У них, наверное, сейчас птенцы. Придет время, и отайки расстанутся с желтыми берегами и уведут свои выводки к озеру.

Я люблю и уважаю эту птицу пустыни. Всегда они парами, перекликаясь разными голосами, стремительно пролетают большие расстояния от мест гнездования до воды. Звуковая сигнализация отаек очень богата, и когда-нибудь ученые, исследовав ее, будут удивлены богатству языка этой странной птицы, похожей и на гуся, и на утку.

Желтые обрывы с норами отаек нам не понравились. Уж слишком голыми были берега, да и мешали мы бедным отайкам, и вскоре наша машина мчится дальше навстречу ветру, рядом с зеленым озером, мимо далеких сиреневых гор, протянувшихся справа полоской. Несколько километров пути — и впереди что-то странное: берег уставлен необычными, тонкими столбиками. Оказывается, это цапли. Они отдыхают на высоком пустынном берегу озера. Полная неподвижность птиц ввела нас в заблуждение.

Медленно, слегка переваливаясь с боку на бок, машина катится по кустикам солянок. Цапли повернули в нашу сторону головы. Вот одна слегка согнулась, чуть-чуть присела, взмахнула крыльями и взлетела. За ней поднялась в воздух сразу вся стая осторожных птиц.

За высоким берегом, отделенный от него каемкой воды, зеленеет остров густых тростников. За ним далеко на волнах покачивается целая флотилия — более полусотни остроносых птиц-чомг.

Скрипучими голосами распевают камышевки. Озеро вяло плещется в берегах. Мы подъезжаем ближе. Из гущи тростника, размахивая большими крыльями, взлетает журавль, за ним другой, третий, поднимается целая стая журавлей. Кружатся высоко в небе и улетают.

С высокого берега Балхаш особенно величествен. Над его лазурным простором повисли белые облака, а за ним, далеко-далеко на горизонте, виднеются неясные белые громады снежных вершин Джунгарского Алатау.

— Какая красота, какая изумительная красота! — восхищается Юрий. — Нет, вы посмотрите, ну как выразить все это словами!

Сейчас, я знаю, перевернув кверху дном весь наш багаж, художник извлечет свои принадлежности, и, пока не закончит этюд, нам не сдвинуться с места.

Немного дальше зеленого островка расположилась рощица лоха, туранги и тамариска. Разноцветными пятнами на буграх лежат терескен, эфедра, серая полынь. Цветут какие-то удивительно красивые, высокие растения. Нигде нет следов ни человека, ни скота. Действительно, как здесь красиво!

С сухой туранги, стоящей у самого берега, взлетает крупный сокол-балобан.

Этюд у Юрия не получается. Он рассержен, с ожесточением снимает мастихином (узкой лопаточкой) краски, наносит их вновь и опять негодует. Дело грозит затянуться, и поэтому, взяв фоторужье, я иду вдоль берега озера на свою охоту.

Волны с легким и мелодичным шумом плещутся о берег. Надо мной вьются и пронзительно кричат белокрылые крачки, стороной медленно пролетают хохотуны, а вдали над самой водой кружатся пеликаны. Синее озеро, как всегда.

Загадочный лист

Пустыня начала выгорать. Стали увядать красные маки, а ревень Максимовича распластал над землей громадные, широкие, уже ржаво-коричневые листья. Вдруг один лист всколыхнулся, как-то странно затрепетал и понесся над землей, минуя на своем пути кустики солянок, камни, рытвины. Легкий, едва ощутимый ветер не мог сдвинуть с места такой большой лист. Тут происходило что-то необыкновенное, и я, придерживая на бегу тяжелую полевую сумку и фоторужье, помчался за ним вдогонку.

Вот он, этот загадочный лист совсем близко. Сейчас схвачу его, и все станет ясным. Но из-под него выскочил маленький серый зверек и бросился в овражек, в заросли терескена и саксаула. Зверек был очень красив, с большими и короткими ушками, с черными выразительными глазами, с коротеньким без хвостика телом. Весь он очень походил на морскую свинку. Это была пищуха, грызун довольно редкий и оригинальный.

Пищухи живут колониями. Многочисленные ходы в земле сообщаются между собой. Зверьки очень осторожны, но до крайности любопытны. Они миролюбивы по отношению друг к другу и, как мне удалось подметить, не придерживаются строго определенных нор.

Вот я подхожу к такой колонии. Весь склон овражка изрешечен норками. Из-под земли раздаются тонкие, мелодичные вскрики. Зверьки почуяли опасность и предупреждают о ней друг друга.

……………………………

Отсутствуют страницы 164, 165

……………………………

жаем на полкилометра дальше. Едва мы остановились, как в воздухе закружились балобаны. Одна из птиц несла в лапах добычу.

Трясущиеся тростники

Мне не терпится вновь приняться за охоту с фотоаппаратом. Пробираясь среди кустиков тамариска, я осторожно приближаюсь к зеленому островку. Сейчас залягу у камня и буду ждать журавлей: их следами истоптан весь песок. Но все пропало! С высокого берега взлетают две вороны и, кружась надо мной, поднимают истошные крики. На сухом дереве сидят их великовозрастные птенцы и, неловко балансируя, перебираются с ветки на ветку. Все население тростников насторожилось. Быстро скользнули в заросли чомги, а журавли крепко засели на своих гнездах, не показываются.

Что же делается в узкой проточке между зарослями тростника и берегом! Здесь раздаются громкие всплески, из воды высовываются то хвост, то плавник, то тупая голова с толстыми губами. Тростник ходуном ходит и трясется от множества копошащихся в воде тел. Ил вздымается со дна черными облаками, и, когда постепенно оседает, видны неясные силуэты множества рыб. Это сазаны.

Такого изобилия рыб мне никогда не приходилось видеть. Здесь, в тростниках, кипит жизнь, сюда на подводные пастбища они собрались стаями и, наверное, нерестятся.

Когда-то сазанов не было в Балхаше. В давние времена один из русских поселенцев развел сазанов в пруду вблизи Алма-Аты. Неожиданным паводком пруд был разрушен, сазаны сначала попали в реку Или, а из нее в Балхаш, размножились здесь и стали едва ли не главной промысловой рыбой. Так удачно кончился этот первый в Средней Азии эксперимент акклиматизации животного, привезенного с чужбины.

А вороны не унимаются. Иногда, разъярившись, они пикируют на меня, делая резкие виражи. Крики действуют на нервы. Вскоре я побежден и плетусь на бивак — изгнанник из птичьего царства, расплачивающийся за грехи оружейных охотников.

Отчаянные воришки

На земляном холмике вокруг входа в подземное жилище в беспокойстве мечутся муравьи-бегунки. Что-то с ними произошло, что-то случилось? Большие, рослые солдаты несутся в сторону от гнезда. Последуем за ними. А в нескольких шагах настоящая свалка. Кучка муравьев копошится возле большой зеленой кобылки, с неимоверной суетой волокут ее к себе домой. Но отчего такая спешка и волнение, никак не понять.

Вблизи от места происшествия, отороченный низенькими солянками, небольшой, гладкий, как стол, такыр, и над ним гудит и беснуется рой насекомых. Кого только тут нет: и пчелы-мегахилы, и заклятые их враги пчелы-кукушки, и множество ос-аммофил. Все очень заняты; каждый, разогретый ярким и жарким солнцем пустыни, делает свое дело.

Счастливые насекомые! Нестерпимая жара делает их такими оживленными. Все их чувства обострены, зрение, обоняние, слух работают отлично. Они радуются теплу и, пока оно не исчезло, спешат жить. Мне же от горячего солнца тяжело и, чтобы хоть как-нибудь перенести долгий и трудный летний день, приходится двигаться как можно медленнее.

Осы-аммофилы — замечательные охотники. Одна за другой они несут парализованных ударом жала кобылок, бросают их возле норки, поспешно скрываются в приготовленное для детки жилье, как бы стараясь убедиться, что туда никто не забрался, и, выскочив наружу, тотчас же вновь скрываются в подземелье, но уже с добычей.

Но некоторые оставляют свою добычу, отправляясь поискать заранее выкопанную норку. Уж не таких ли разинь наказывают бегунки и крадут у них добычу и уж не поэтому ли они так торопятся и подняли панику, стараясь как можно скорее упрятать чужое добро? Да и почему они всюду носятся как оголтелые по голому такыру? Что им здесь надо?

Секрет бегунков разгадывается быстро. Вот оса только что запрятала в норку кобылку и замуровывает хоромы своей детки. К осе подбегает бегунок, ударяет ее в голову. С громким жужжанием оса гонится за муравьем, пикирует сверху на него, пытаясь стукнуть проказника своей большой головой-колотушкой. Но бегунок изворотлив. Его трудно поймать, и удары осы приходятся на твердую землю такыра. Осе недосуг гоняться за бегунком. Она возвращается к прерванной работе. А бегунок вновь тут как тут. И опять повторяется преследование.

Одному муравью достается. Оса изловчилась и так его толкнула, что он даже взлетел в воздух. Несколько секунд муравей лежал жалким комочком, но быстро оправился и вновь помчался искать осу. Никакой осторожности, полное пренебрежение к жизни!

В другом месте на оставленную без присмотра кобылку бросается бегунок и тащит ее в сторону. Оса успевает заметить воришку и преследует его. Но куда там! На нее налетают другие бегунки, добрый десяток воришек, толкают со всех сторон. Хозяйка обескуражена, мечется. У входа же в муравейник вновь тревога, и несется на помощь лавина охотников.

И так всюду. Очень мешают бегунки осам. И кто знает, что будет потом, когда пройдохи-бегунки освоят свое новое ремесло и, уж конечно, примутся совершать разбойничий промысел с еще большим рвением и ловкостью.

Когда наступил вечер, успокоилось озеро, ожили тростники, под неумолчные всплески и чмокания сазанов мелодично заухала выпь и разными голосами раскричались чомги. Легкий шорох волн, накатывающихся на берег, убаюкивал, и спалось крепко.

Жаль расставаться с чудесным местом, сазаньим раздольем, журавлиными гнездилищами, вотчиной крикливых ворон. Но впереди неизвестность. И вновь жужжание мотора, плывущие мимо пустыни, далекие синие горы с одной стороны и синее озеро — с другой.

Иногда в стороне от пути видны маленькие озерца, поросшие тростниками. С них взлетают осторожные серые цапли, белоснежные чайки, яркие утки-отайки, большие пестрые поганки, забавные кулики-ходулочники, чибисы.

Джурга-иноходец

Разгорается день, парит солнце, нагретый воздух искажает очертания горизонта. Везде, куда ни глянешь, сверкают озера-миражи и над ними то причудливые очертания сиреневых гор, то странный, как раскаленный металл, конус древнего мавзолея, то группа полуразрушенных могилок, будто мертвый город со стенами и бойницами. За несколько часов пути одна картина природы постепенно сменяется другой.

Как-то на дороге перед нами оказалась дрофа-красотка с тремя птенцами. Птица бежала, склонив голову, а за ней, едва успевая, спешили маленькие дрофята. Наши возгласы еще больше напугали птиц. Дрофята один за другим ложились на землю и, плотно прижавшись к ней, буквально исчезали из глаз. Вот один из них нашелся: недвижим, будто умер. Серо-желтые крылья с темными крапинками и продольными пестринками — такая хорошая маскировочная одежда. Лишь одни глаза, белые с черными зрачками, широко раскрытые, не мигая, с ужасом смотрят на преследователей. Птенцу ненадолго хватает выдержки позировать перед фотоаппаратом. Сорвавшись с места, он снова мчится на своих тоненьких и слабых ножках, попискивая жалобным голосочком. А в это время обезумевшая от горя мать, дрофа-красотка, валяется в пыли, жалкая, беспомощная, пытаясь обмануть врага, изображая из себя раненую[11].

Пошли пустынные берега. Временами дорога отходит от берега, синий Балхаш скрывается за холмами, и вокруг полыхает от зноя раскаленная пустыня. Но за поворотом снова изумрудная полоска воды, и от нее веет свежим ветерком водного простора. Впереди на небольшом полуострове колышется в миражах целый городок кибиток. Он меняет очертания: то становится выше, крупнее, то распадается на маленькие пятнышки и потом неожиданно превращается в скопление развалин древних мавзолеев.

Очень давно здесь жили кочевники-скотоводы, возвели кладбище из глинобитных построек. Прошли века, сменилось несколько поколений, потомки забыли могилы предков, жизнь изменилась, над синим Балхашем засверкали звезды-спутники. Время источило могилы. В их стенках поселились земляные пчелы, под фундаментом устроили норы суслики и пищухи. Тут же обосновались ежи, на самой верхушке свила гнездо пустельга. Подточенные многочисленными жителями пустыни, разрушенные ветрами и дождями, многие стены рухнули на землю, и от них остались бесформенные холмики.

Ревень Максимовича

Сегодня наш новый бивак в царстве ревеня Максимовича. Я люблю это могучее растение пустыни. Сейчас за несколько дней его жизнь проходит перед нашими глазами.

Как только под лучами весеннего солнца начинает зеленеть пустыня, на поверхности земли неожиданно появляются громадные, распластанные в стороны круглые листья. Они так плотно прижимаются к земле, что порывистый, а порой и свирепый весенний ветер не в силах их поднять и потревожить. Зачем ревеню такие большие листья? Другое дело, они нужны какому-нибудь жителю темного леса, где не хватает света и ловить его приходится с трудом, большой поверхностью. В пустыне же так много солнца и так велика сухость воздуха, что многие растения вовсе потеряли листья, чтобы не испарять влагу.

Летят дни. Пустыня хорошеет с каждым днем. Загораются красные маки, голубеют незабудки, воздух звенит от жаворонков, а на синем небе такое щедрое, теплое солнце. Листья ревеня еще больше увеличиваются, кое-где посередине вздуваются буграми, но по краю по-прежнему прижаты плотно к земле. Вскоре из центра розетки листьев выходит красный столбик, он быстро ветвится, и через два-три дня на нем мелкие душистые цветы и возле них роятся тучи насекомых — любителей нектара и пыльцы. Кого только не приманивает цветущий ревень!

Но если дождей мало, а почва суха, ревень не цветет. Тогда листья запасают питательные вещества в спрятанный глубоко в почве мясистый, крупный корень.

Еще несколько теплых дней. Маки начинают ронять потемневшие лепестки на светлую почву пустыни, отцветает ревень, и на нем повисают бордово-коричневые семена. В это время из его полых стеблей раздается шорох. Он усиливается с каждым часом. Потом кое-где появляются темные отверстия, и оттуда выглядывают блестящие головки гусениц. Наступает ночь. Гусеницы расширяют окошки своих темниц, падают на землю и зарываются. Там они окуклятся и замрут до будущей весны. Когда же вновь зацветет ревень, из куколок выйдут бабочки и отложат яички на ревень. Но вот интересно: гусенички появляются на ревене только тогда, когда на растении созревают семена, и повреждение стебля не имеет значения для растения. Зачем губить хозяина, от которого зависит собственное благополучие?

В дырочки, проделанные гусеницами, вскоре забираются муравьи-тапиномы и саксаульные муравьи. Они находят внутри что-то съедобное.

Но вот наступил жаркий день; большие зеленые листья хотя и мало жили, но много «поработали», высохли, стали легкими, как газетная бумага, и покоробились. Подул ветер, и они все сразу заколыхались, зашуршали, приподнялись, оторвались, покатились по пустыне. Налетел смерч, поднял их в воздух, закружил и помчал все дальше и выше.

В это время муравьи наперебой бросаются на слегка обнаженный корень, на то место, куда были прикреплены черешки листьев, и жадно сосут влагу, выхватывают кусочки белой ткани. Для чего она им так нужна, что в ней такое?

Проходит еще два-три дня — обнаженная шейка корня пересыхает, ее засыпает пылью. Муравьям больше нечего делать возле растения. Вскоре ломаются стебли, и ничего не остается от роскошного растения. Впрочем, как ничего?! В жаркой почве пустыни дремлет мощный корень ревеня, да всюду в ложбинках застряли семена. Они ждут новой весны и новой, короткой, бурной жизни. Вместе с ними все долгое жаркое лето, осень и длинную зиму ждут весну и муравьи — почитатели его кореньев, и бабочка, дремлющая куколкой. И обязательно дождутся!

Возле нашего бивака ревень запоздал и несколько растений еще живут, не засохли, и зеленеют их роскошные листья. Почему они отклонились от общего ритма жизни, непонятно.

На листьях с нижней стороны кое-где нашли приют крылатые тли. Но как они, бедные, страдают! Облеплены со всех сторон красными клещиками, не в силах ни сдвинуться с места, ни подняться в воздух с такой непомерной нагрузкой. Кое-где тли-мамаши обзавелись маленькими зелеными детками. Вокруг счастливого семейства суетятся самые мелкие муравьи пустыни — плагиолепусы пигмеи, муравьи саксауловые. Появился и муравей-великан — светлый туркестанский кампонотус. Все они собирают у тлей крохотные капельки сладких выделений и очень этим заняты.

Листья ревеня плотно примыкают к земле, серединка же их приподнята. Иногда от этого лист походит на большой колпак.

От недавно прошедшего дождя на земле не осталось никакого следа: все высохло, но под листом почва влажная. Приподнимаешь лист-колпак — и точно по его форме под ним темное пятно. Как только из-за туч выглядывает солнце, становится тепло, вода из почвы под листом испаряется, осаждается капельками на его нижней стороне и всасывается им. Верхняя кожица листа будто покрыта восковым налетом и не пропускает наружу влагу.

Ну чем не замечательное приспособление для того, чтобы добывать воду! Чем ее больше, тем дольше будет служить зеленая лаборатория фотосинтеза своему корню, снабжая его запасами пищевых веществ на долгий летний, осенний и зимний сон.

Неожиданная догадка

Нас гложет тревога. Пресная вода в канистрах кончалась. Необходимость экономить живительную влагу, будто назло, еще сильнее разжигала жажду. Конечно, можно было расстаться с чудесным озером и ехать до ближайшего населенного пункта, до самого города Балхаша, сократить намеченный ранее маршрут.

Стараясь отвлечься от жажды, я рассматриваю ревень, поднимаю его листья, с сожалением поглядывая на крупные сверкающие росинки самой пресной из пресных, чистейшей дистиллированной воды. Собрать бы эти росинки с листьев и пополнить наши запасы! И тогда неожиданно мелькает догадка. А что, если… Почему бы не сделать и нам такой же лист и при его содействии добывать воду!

— Сейчас, — говорю я своему компаньону, — мы начнем добывать пресную воду!

— Как бы не так! — скептически покачивает головой Юрий.

Я беру лопатку, иду на берег озера и во влажном песке выкапываю небольшую, диаметром около метра, яму, отбрасываю подальше в стороны грунт, кладу посредине ямы кастрюлю, расстилаю над ней полиэтиленовую пленку, которую давно уже вожу с собой в путешествиях на случай неожиданного ночного дождя, обкладываю ее по краям песком, чтобы получилось замкнутое пространство. Пленка мгновенно покрывается капельками воды. Над кастрюлей сверху кладу небольшой камень. Чудо свершилось. Вода, осевшая на пленке, капля за каплей потекла в кастрюльку. К вечеру в ней больше литра пресной воды. К сожалению, она попахивает полиэтиленом, и это несколько умаляет наши восторги.

На следующий день я увеличиваю все сооружение и заполняю водой один бачок. Спасибо, милое растение, что научило добывать воду! Озеро же накормит нас рыбой. Вот только надо достать закидушки да вскрыть консервированную кукурузу. На нее, говорят рыболовы, отлично берется сазан. Теперь мы ничего не боимся. Даже если поломается машина. Можно смело продолжать путешествие.

Гости с южного берега

В ночь, последовавшую за нашим удачным экспериментом, все время дул с юга ветер и шумело озеро. А когда под утро ветер затих, поднялся истошный комариный вой. На рассвете пологи оказались серыми. Комары сидели на марле целыми полчищами, и каждый из воинов кровососущей братии усиленно просовывал свой хоботок сквозь редкий материал марли, желая добраться до добычи. Прикоснуться рукой к пологу было невозможно. Моментально в нее вонзалось множество иголок. Ожесточенно трясла ушами Зорька, охотилась на своих мучителей, щелкала зубами. Пришлось ее забрать в полог. Это третье по счету комариное нашествие с южного берега озера было самым большим. Там, судя по карте, плавни, низовья реки Каратал. Но сколько же их потонуло, пока ветер нес тучу насекомых над водой?

Юрий окончательно терроризирован нападением кровопийц и не желает расставаться со спасательным пологом. Тонким пинцетом он пытается ловить комаров за хоботок, просунутый через марлю. Его охота удачна, и он ликует.

Одевшись поплотнее, я вначале принимаюсь за войну с нашими мучителями и сачком истребляю их целые легионы, а потом развожу дымокур. Мои старания в какой-то степени помогают, так как все комары в общем собрались к нашему биваку, вдали от него их мало. Где же им искать добычу на пустынном берегу? Пригревает солнце, просыпается легкий ветерок, и наши преследовали, опасаясь жары и сухости, прячутся в тростники и кустарники.

Иногда наш путь долог. Но бывает и так, что, едва отъехав, мы встречаем еще более привлекательное место и, завернув к нему, вновь объявляем стоянку. Вот и сейчас: как пропустить чудесный песчаный пляж с небольшим тугайчиком и тростничками вдали? Но едва мы подъехали к берегу, как с илистой отмели снялся кулик-ходулочник и с громкими воплями стал носиться над нами. Слетелись чайки и тоже подняли истошный крик. С усилием размахивая крыльями, вылетели из зарослей тростника серые цапли и поспешили подальше от страшных посетителей.

Какие противные, эти чайки и ходулочник, как им не надоело кричать без умолку, да и что за глотки, которые могут беспрерывно извергать столько шума! Может быть, чайкам надоест и они перестанут? Но беспокойные птицы не унимались и кричали пуще прежнего. Больше всех старалась одна чайка. Она совсем осмелела, почти пикировала на наши головы.

Балхаш, такой тихий и спокойный издали, не сулил нам отдыха. Нет у нас более терпения, придется отъехать хотя бы немного дальше на небольшой, виднеющийся впереди полуостров.

Ненастье

Маленький полуостров очень понравился. Здесь вся жизнь была на виду. Но завтра пора было двигаться дальше.

Полюбился полуостров и Юрию. Только у него кончились картоны, иссякли запасы белил, и это портило его обычно восторженное настроение.

— Вы подумайте, — часто повторял он с пафосом, — кто бы мог подумать, что пустыня может оказаться такой прекрасной? Да и кто из художников-пейзажистов ею интересовался? Пожалуй, только один Верещагин. А сколько здесь неповторимых сюжетов, какие дали, закаты, миражи, какое небо и древняя земля!

К вечеру захмурило. На всякий случай мы поставили палатку. А ночью мелкий дождик заморосил над пологами. Пришлось в темноте перекочевывать в палатку, растягивать по земле полиэтиленовую пленку, чтобы собрать пресной воды. Всю ночь ныли комары. А утром основательный дождь закрыл густой сеткой и холмы и озеро. Вскоре на дороге появились лужи воды, заблестели мелкие такырчики. Что делать в такой день? Ехать или лежать? Предстоящий путь еще долог. Лучше ехать! И вот во все стороны разлетаются брызги желтой воды, отскакивают кверху комья глины. Мотор натружено гудит, и машина медленно переползает через солончаковые низины и каменистые холмы.

Местами озеро намыло высокий и равномерно округлый вал из мелкой гальки и щебня, и он, похожий на искусственную дамбу, тянется многие километры. Там, где озеро подходит близко к валу, вода, просачиваясь через него, образует длинные ленты береговых озер, поросшие тростничками. Здесь много птиц.

Мы проезжаем мимо большой поросли тростников. Из зарослей поднимаются лебеди, на отмелях стоят в воде цапли, у берегов плавают утки. Два журавля, прихрамывая и трепеща крыльями, бегут в 10 метрах впереди машины, отводят от гнезда. На обрывах сидят балобаны, луни и коршуны. Они намокли от дождя, им лень подниматься в воздух. Обидно, что весь этот край непуганых птиц нельзя запечатлеть на пленку в такую пасмурную погоду. И Балхаш, притихший, серый, почти такой же, как и пасмурное небо.

Потом еще такие же заросли тростника, настоящая тростниковая тайга и мелкие плесы — идеальные места гнездования птиц. Но тут все мертво. На берегу залива валяются консервные банки, обрывки старой одежды, палки от палаток какой-то поисковой партии. У самой воды лежат две застреленные вороны. Нескольких браконьеров было достаточно, чтобы изгадить природу и изгнать все население тростничков.

Дождь льет, не прерывая своего нудного занятия, и мы, измученные плохой дорогой, останавливаемся у небольшой куртинки шиповника. Нет, пожалуй, в дождь лучше постоять на одном месте да окончательно пополнить запасы воды, чем метаться по грязи и бездорожью.

Веселый музыкант

Едва только заглох мотор машины, как рядом из зеленого куста послышалась несложная, но бодрая песенка. Беспечный солист нисколько не стеснялся нас, мы для него будто и не существовали. Не мешала ему и непогода.

На этом месте мы стояли три дня, и все это время веселый музыкант почти не смолкал. Кустик шиповника был такой густой и колючий, что в нем можно было чувствовать себя в полной безопасности.

Долго я не мог узнать, кто же он такой, наш веселый сосед. Для него крошечного мира куртинки шиповника было вполне достаточно, и не было никакой необходимости его покидать. Здесь копошилась масса комаров-звонцов, комаров-кусак; разные ночные бабочки искали в нем на день прибежище. Но один раз он все же выскочил на простор песчаной отмели озера; будто задумавшись, застыл на секунду и позволил себя сфотографировать. Это была крошечная пичужка — пустынная славка, хозяйка маленького непролазного шиповника.

Три дня серые, низкие облака неслись над озером. Три дня Балхаш бушевал, пенился, набрасывался волнами на низкий берег. Ветер свистел в тростниках, шумел, пришибал их к воде. А потом ночью неожиданно все затихло. Занялась заря, взошло солнце, и загорелись золотом берега.

После ненастья день выдался прохладный. Когда же потеплело, из травы, из зарослей тростника один за другим стали вылетать белесые комарики. Они мчались к озеру, к мелким лужицам на пологом берегу и на лету, будто танцуя, тюкали головками о воду. Каждый клевок — маленькие круги по воде, крохотная капелька на голове, ничтожно маленький глоток воды.

Напились комарики и обратно попрятались в заросли трав до темноты, до брачных песен.

Голая земля

Вблизи от бивака совершенно голый, чистый, ровный такыр. Даже без трещин. Солнце отражается от белой земли, как от снега. Глазам больно. И посредине куст тамариска, весь лиловый, в нежных, ажурных цветах. Над тамариском гудят крохотные пчелки, порхают бабочки (голубянки), мечутся мухи. На голой земле видна кучка свежевыброшенной земли и норка. Возле нее оживление. Тут гнездо муравья-бегунка.

К гнезду подбежал чужой муравей-бегунок. Его моментально узнали, ловко распяли за все шесть ног и два усика и застыли в страшном напряжении.

Чужаку нечем защищаться. Кое-как подтянул брюшко к голове одного и другого, выпустил капельку яда каждому. Отравленные не выдержали: бросили свои посты, побежали вытирать о землю головы.

На короткое время равновесие сил оказалось нарушенным, шестерка оставшихся муравьев зашевелилась. Но свободное место вскоре же заняли другие, и снова муравьи застыли, напрягая силы. К ним подбегают, их осматривают, щупают усиками, но никто не намеревается расправиться с чужаком. Нет палача. Запропастился. И так долго продолжалась эта картина, что у меня ноги заныли и не стало сил сидеть на корточках.

Через полчаса я застал ту же картину.

Еще через полчаса увидел палача. Он сидел верхом на чужаке и, не торопясь, старательно отпиливал ему голову. Наконец сделал дело, казнил противника.

Интересно, чем же бегунки питаются в этой бесплодной, мертвой пустыне?

Если присмотреться, то всюду по такыру по всем направлениям безудержно, беспрестанно, будто нарочито до изнурения мечутся муравьи-бегунки. Ни один из них не остановится, не отдохнет секунду. Впрочем, как остановиться, когда земля накалена, пышет жаром, по ней, такой горячей, можно только мчаться и мчаться?

Эти беспрестанные поиски, это гнездо посреди бесплодной земли кажутся ошибкой природы, нелепым испытанием на жизнь и смерть, выпавшим на долю бегунков.

Впрочем, все оказывается иначе.

Такыр что море. Не всякий летящий пересекает его по своей воле. Кое-кого ослабевшего приносит ветер. И он, опустившись на голую землю, мгновенно попадает в челюсти черных охотников. Немало насекомых выползает из зарослей трав, обрамляющих такыр со всех сторон. Но не у всех хватает сил преодолеть эту раскаленную скороводку, без тени, без норки, без трещинки. И ослабевший от жары и сухости тоже становится добычей. Наверное, на такыр, как везде, только всюду незримо, а здесь на виду, заметно, также падают на лету насекомые, закончившие свой жизненный путь.

Надоедливый слепень охотится за мной вот уже более часа. Он зорок, быстр, неуловим. Мгновенная посадка — и сразу же укус. От боли вздрагиваешь, замахнешься, а слепня уже след простыл. Долго ли он будет меня истязать?! Наконец победа за мной. Кровопийца пойман, придавлен и падает на землю. Маленький бегунок-разведчик сейчас же хватает его и мчится с ним прямиком к кучке свежевыброшенной земли.

Такыр велик, но по нему, такому гладкому, легко тащить добычу. Нет, не зря на нем обосновались муравьи, и, судя по размеру курганчика возле входа, дела у них идут отлично, хотя вокруг сухость, жара и голая земля.

Озеро синее, озеро черное

Заходит солнце. Еще больше синеет озеро, потом по нему бегут фиолетовые полосы. С каждой минутой они все гуще и вот закрыли озеро. Темнеет. Балхаш успокаивается. Мимо бивака в воздухе величаво проплывают степенные пеликаны и усаживаются вдали на мыске.

Сегодня воскресенье, 12-й день нашего путешествия, но мы не ведем счет дням. Какое они имеют для нас значение? Удачные дни с хорошей погодой — праздники, неудачные с дождями и ветрами — будни.

Дорога отошла в сторону от озера, и оно осталось далеко за холмами. Ночью прошел дождь, и сейчас удивительно прозрачен воздух. Тепло. По небу плывут белые кучевые облака. Но далеко на западе темнеет полоска туч и медленно-медленно, расширяясь, движется в нашу сторону. Может быть, минует. Надоели дожди и раскисшие дороги! Давно пора быть жаркому южному солнцу. Хотя благодаря дождям при помощи полиэтиленовой пленки мы все время с полным запасом питьевой воды. Из-за дождей же выгоревшая пустыня вновь начинает зеленеть.

Наконец кончились холмы, и опять засинела полоска Балхаша. С трудом мы находим спуск и добираемся до озера. Здесь также глушь, заросли чингиля, терескена, тамариска и красные, как кумач, глиняные высохшие берега. Синее озеро в красной оправе кажется особенно красивым. Пора готовить обед, ставить палатку. Но нам не везет. Темная полоска выросла, заняла половину неба, добралась до нас. Вскоре черные косматые тучи выползают из-за красных берегов, послышался отдаленный гул. Теперь все небо в тучах. На западе громоздятся армады кучевых облаков, на востоке — черная стена, поблескивающая молниями, к северу проглядывают синие окошки, отороченные белыми барашками и темными полосками, а совсем над нами от косматых туч книзу протянулись изогнутые дождевые полосы. И везде разные тучи, разная погода.

Озеро стало сперва свинцово-синим, потом почернело, затем покрылось мелкими белыми бурунами, по его поверхности пробежали два водяных столба, раздались странные звуки, похожие на стон человека. С потемневшего берега снялись ярко-белые на темном фоне серебристые чайки.

Надвигался ураган. Вот он примчался к нам, сорвал палатку, сдвинул с красных холмов черные тучи, понес валы вспененных волн и обрушился на землю ливнем. Небо разрезали молнии, загрохотал гром. Раскачался ревень, его широкие сухие листья взлетели в воздух, закружились штопором кверху и потом медленно-медленно, как на парашюте, стали опускаться вниз, нацелившись на пустыню своей единственной «ногой».

Через полчаса ураган помчался дальше, через озеро, а впереди него неслись на своих легких крыльях хохотуны, то падая книзу над самыми волнами, то взмывая кверху. Зачем? Ни одна из птиц не поймала рыбку, не опустилась на воду. Просто так, играя от избытка сил и здоровья!

Дождь лил целый час. Потом слегка посветлело. Разорвались тучи, глянуло солнце, заблестели мокрые камни, и сверкнули искринками капли воды на кустах. Грозой закончился 13-й день нашего путешествия.

Озеро-амеба

Волны катают по дну мелкую гальку, выносят ее на берег, укладывают валами. Постепенно валы растут, становятся настоящими дамбами. За дамбой остается часть озера. Балхаш, как амеба, отпочковывает от себя крохотные, продольные, формой полумесяца озерки. Они быстро прорастают с краев тростниками, в них находит приют множество птиц. Сюда же пробираются и сазаны. Напуганные шагами человека, они бросаются в заросли, и тогда тростники трясутся, вздрагивают и сгибаются в разные стороны от ударов тел рыб. В таких озерках в нагретой солнцем воде кипит жизнь разнообразных рачков, личинок насекомых. Много здесь и мелких водорослей.

Но вот озерко теряет связь с породившим его Балхашем, вода в нем, испаряясь, становится все более и более соленой, цвет ее меняется, делается темно-фиолетовым. Раствор солей настолько густеет, что все живое погибает. Стоят такие фиолетовые озерки мертвые и заброшенные в ослепительно белой рамке высохшей по берегам соли.

Наконец озерко полностью высыхает, оставляя на своем месте толстый слой соли. Такие озерки будто солеварни, созданные самой природой. Здесь не стоит большого труда и затрат добывать соль. А пока засоленные озера сверкают белыми берегами. Вот и сейчас мы встретили остаток высохшего озера в виде полумесяца. Он издали искрился на солнце блестками кристаллов. Здесь мы остановились. Рядом располагались саксауловые заросли. Я пошел побродить по ним.

Заживо погребенные

Я возвращался к биваку за лопатой, рассеянно поглядывал по сторонам, на небо, не замечая дорогу. Небо же было особенное. После нестерпимой жары опять наступила прохладная погода. С утра по синему небу, совсем как на севере, плывут густые белые облака. Сейчас к вечеру они все ушли на запад, сгрудились там темными горами, а поверх них застыло громадное пушистое облако. Ярко-розовое, почти красное, на сером свинцовом фоне, оно было великолепно и напоминало картину Рериха «Небесный бой».

Но надо было спешить. В саксаульнике, всегда монотонном и однообразном, я набрел на небольшую колонию пустынных мокриц. Тысячи норок — тысячи семей обосновались в этом глухом уголке пустыни. Во входе каждой норки изнутри, как всегда, сидели мокрицы-родители, выставив наружу для устрашения и защиты своего жилища замок из светлых зубастых гребней. Сейчас пора быть молоденьким мокрицам, и бдительность родителей была необходима.

Жизнь пустынных мокриц, этих очень интересных и во многих отношениях загадочных животных, мне была в общих чертах знакома. В пустынях Семиречья обитало несколько близких между собой видов. Мокрицы — домоседы. Они малоподвижны — на коротеньких, хотя и многочисленных ножках, далеко не уйдешь — и поэтому расселяются слабо, испокон веков живут скоплениями на одном месте, постепенно обособляются, образуют племена, расы, виды, со своими обычаями и нормами поведения.

Сейчас я столкнулся с совсем непонятным. Среди обыкновенных норок встречались с очень узеньким входом, таким, в который ни за что не смогли бы проникнуть сами взрослые хозяева жилища. Но внутри за узенькими «дверями» сидели большие мокрицы — сторожа.

Как я себя ругал за то, что загляделся на розовое облако! Из-за этого уже час брожу с лопатой и не могу найти колонию. Будто и не было ее, а так все показалось.

Но вместо норок мокриц, будто в насмешку, на каждом шагу попадаются аккуратные норки цикад, личинок жуков-скакунов, пауков-ликоз с висящими над ними на шарнирах крышечками, норки муравьев — одним словом, кого угодно, только не тех, кто необходим.

Иногда, отчаявшись, я готов бросить всю затею. К тому же солнце склонилось к западу, нырнуло за узенькую полоску тучи, позолотило ее края, покрасило в багрянец большое и далекое скопление кучевых облаков. Перестал свистеть в ветвях саксаула ветер, застыл воздух, тихо и неуверенно затрещали незнакомые сверчки.

Но загадка с узкими входами в нору не давала мне покоя. Надо искать норки. А когда я наконец наткнулся на мокриц, то норка оказалась на большой чистой полянке. Я же видел эту полянку и рассеянно обходил ее стороной.

В колонии оживление. Кончился долгий дневной сон. Наступила пора выбираться из убежища и приниматься за поиски пищи. Но почему всюду бродит почти одна молодежь — маленькие, нежные мокрички? Они едва достигли в длину сантиметра. Старики же отсиживаются по домам, сторожат двери, будто отказались от своих главных обязанностей добытчиков пропитания. Что же покажет раскопка?

В норках, как всегда, или самец, или самка, или оба вместе с многочисленными детками. В норках с узким входом я нахожу только по одному старому родителю — самца или самку. Из этих норок наверх валит валом молодежь на ночные прогулки, на поиски пищи, и кое-кто уже возвращается обратно. Узенькая дверка как раз по их размеру, чуть кто побольше — уже не проберется.

Так неужели в домах с узким входом живут только обездоленные вдовы или вдовцы с сиротками? Видимо, законы охраны норы в этой колонии очень строги. Возле нее обязательно должен находиться сторож, и, уж если один из них погиб, другой не смеет отлучаться со своего поста, перестраивает вход, смачивая частицы земли, суживает его и, заживо замуровав себя, остается там внутри, дожидаясь гибели. А жить осталось немного. Молодежь неопытна, не носит домой еду, не кормит своего родителя.

Кое-где я нахожу таких замурованных стариков, тело которых уже постепенно оставляет жизнь. Они все еще у суженного входа, как автоматы убирают свои зубастые гребешки, пропуская наружу или впуская внутрь детей. Видимо, здесь такое правило. Иначе нельзя, в открытый вход заберется недруг и погубит беззаботных малышей.

Интересно бы еще вскопать норки, но с каждой минутой сгущаются сумерки, розовое облако давно потухло, а там, где оно было, далеко над горизонтом поблескивают молнии.

Завтра же утром в путь!..

Сегодня, немного попутешествовав, мы поставили палатку входом к Балхашу близко к берегу. Сидя в ней, я время от времени хватаюсь за фотоаппарат. То пролетит черноголовый хохотун или серебристая чайка, то высоко в небе протянут красавцы-лебеди, то проплывает чомга. А однажды на горизонте показалась стайка плывущих птиц. Белая палатка явно заинтересовала их, и вскоре перед нами выстроилась шеренга чернозобых гагар. Они позволили себя сфотографировать, но приблизиться не дали, нырнули, не доверились человеку. Через полчаса они еще раз наведались: на таком большом синем озере белая палатка на берегу им показалась слишком необычной.

Высоко в небе штопором, как журавли во время перелета, вьются пеликаны и вскоре превращаются в крохотные, едва различимые темные точки. Кто бы мог подумать, что такие грузные и внешне неуклюжие птицы могут забираться так высоко в небо. И зачем? Высмотреть местность, увидеть косяк рыбы и сообща напасть на него, а может быть, кроме того, показать себя другим пеликанам, затерявшимся в просторах Балхаша и присоединиться к ним?

Равномерный, ритмичный шум волн убаюкивает, навевает дрему. Крикнет чайка, засвистят крыльями утки. Солнце медленно тонет в озере, бросая на воду огненную дорожку. Наступает тихая звездная ночь.

Аварийная работа

Возле бивака, как модель лунного кратера, насыпь вокруг входа в жилище муравья-бегунка. Интересно его раскопать, разведать, что нового в жизни этого непоседы — завсегдатая пустыни. Работа спорится, яма быстро углубляется, а рядом растет большой холм выброшенной земли.

Но нам нет удачи. Муравьев мало, а гнездо неглубокое. Это, оказывается, временная летняя постройка, дача, на которую выехали на лето любители простора.

Пока мы раздумываем над вырытым гнездом, на дне ямы появляются три тесные кучки муравьев. Все они очень заняты, с лихорадочной поспешностью роют норки.

Я отбрасываю в стороны землекопов, но они с завидным упорством один за другим возвращаются обратно. Тогда пинцетом отношу их в сторону. Но место исчезнувшего занимает новый доброволец. А что, если загнать одну кучку муравьев в пробирку? Пусть там посидят. Но над опустевшей ямкой тотчас же появляется муравей-малышка, и вокруг него снова собирается дружная компания.

Видимо, неспроста муравьи затеяли эту работу в такое трудное время, когда гнездо разорено. Чем-то она необходима. Надо подождать и посмотреть.

Муравьи трудятся в быстром темпе. Малыши таскают мелкие комочки земли, крупные рабочие относят в сторону камешки побольше. Неожиданно загадка открывается. Мы удивлены и, мешая друг другу, склоняемся над ямой. На дне одной норки появилось что-то блестящее, потом высвободился усик, другой. Усики энергично замахали в воздухе, высунулась голова, грудь, и, наконец, наружу, освобожденный от земли, выползает большой помятый муравей. Его завалило землей, но он каким-то путем послал сигнал бедствия. Его приняли и организовали аварийную работу. Большого муравья хватает за челюсти один из спасителей и несет к сохранившимся остаткам муравейника.

Другие кучки муравьев также добиваются своего — выручают попавших в беду товарищей.

Но как заваленные землей муравьи подали сигнал бедствия? Запах не проникает быстро сквозь толщу земли. Звуковой сигнал невозможен. Муравей, придавленный землей[12], не может шевельнуться. Неужели муравьи способны к передаче особых, неразгаданных сигналов? Вот бы раскрыть их секрет!

Вечером тростники оживляются, всюду раздаются птичьи голоса. Наперебой надрываются камышевки, хором щебечут пеночки, славки.

Рано утром всюду на берегу озера я вижу следы уток, бакланов, пеликанов, чаек. Все они, такие скрытные, днем прятались в укромных местах и вышли на простор только ночью. Следов множество всюду. Только рядом с нашим биваком их нет. Даже ночью птицы ощущают присутствие человека.

Всюду по косам на цветах сидят бабочки-пестрянки, черные с большими пятнами и яркой желтой перевязью на брюшке. Они медлительны, никого не боятся. Что им, ядовитым!

Слетелись к машине большие сине-черные пчелы-древогрызы, крутятся возле нее, заглядывают во все ее закоулки. Им, беднягам, наверное нужна трухлявая древесина, чтобы в ней сверлить ходы для ячеек деткам. А деревьев нет.

На берегу озера, на высоком холме из черных камней сложены древние курганы. Им не менее нескольких тысяч лет. Отсюда далеко видны и просторы пустыни, и озеро.

Очень красивы розовые тамариски на фоне синего озера. Ярко-желтыми пятнами среди черного щебня прибрежных валов разбросана приземистая цветущая эфедра. Кое-где розовыми подушками цветет курчавка, лиловыми — богородская трава. Местами сверкают цветы осота.

Междоусобица

Два муравейника крошечных муравьев-тетрамориусов разделяла едва заметная дорога. Вокруг росли кустарники, добычи в них для муравьев, наверное, было немало. И все же муравьи провели через дорогу тропинку и повалили по ней на бой с соседями. Обороняющиеся всполошились и выскочили навстречу налетчикам. Вскоре возле муравейника разыгралось сражение, а на светлой почве дороги даже издали было видно большое темное пятно копошащихся муравьев.

Во вспыхнувшей войне принимали участие и молодые, еще светлые, неокрепшие муравьи, и темные, почти черные, с твердой броней, бывалые разведчики-солдаты. Все переплелись в одну массу: кто кого разрывал на части или колол жалом — не разобрать.

Драка началась рано утром и, возможно, с наступлением жары прекратилась бы. Но сегодня над озером поползли облака, повеяло сыростью и прохладой, иногда падали редкие капли дождя, а жаркое солнце, прикрытое облаками, не могло разогнать воюющих. События же приняли неожиданный оборот, и нападающим не повезло. Гнездо обороняющихся было сильное. Поэтому вскоре налетчики были оттеснены, а пятно борющихся стало медленно подвигаться через дорогу к тем, кто затеял всю баталию, оставляя после себя кучки трупов. Вот уже передовые воины появились у входов муравейника зачинщиков. Инициатива оказалась на стороне правых, война перешла на чужую территорию.

Наступил вечер. Тучи стали еще темнее. Озеро зашумело от ветра. Порывы его налетали на поле сражения и уносили вместе с пылью трупы погибших воинов. Здоровые и те, кто еще был жив, с трудом удерживались за землю ногами.

Трудно сказать, что умерило воинствующий пыл муравьев, но постепенно дерущихся стало меньше, а в наступившей темноте все было закончено.

Почему была затеяна междоусобица, какой был толк во взаимном уничтожении? Может быть, во всем виновата прошедшая весна? Поздние весенние морозы убили насекомых, и сейчас муравьям-хищникам нечем было питаться.

Но это только одни предположения.

И в другом месте тоже какое-то происшествие у муравьев-тетрамориусов.

Здесь жители муравейника сбились плотной кучкой, копошатся. От кучки и к ней мчатся взволнованные муравьи-оповещатели. Обычно подобные скопища что-то означают: нападение на врагов или оборону от захватчиков. Но здесь я не вижу сражающихся, нет и трупов погибших воинов, а так просто толкаются, суетятся.

Осторожно я разгребаю палочкой муравьев, всматриваюсь через лупу. Все дело, оказывается, только в двух чужаках. Они случайно забрели сюда, давно пойманы, распяты и едва живы. Их появление и вызвало такую тревогу, мобилизацию внимания и подозрительность: муравьи друг друга ощупывают, иногда по ошибке хватают собрата, слегка терзают, прежде чем разберутся, ищут лихорадочно, нет ли еще кого-либо пробравшегося в их среду.

А может быть, эти двое, растерзанные, не простые муравьи, а особенные, разведчики, и пришли сюда не случайно, а специально, чтобы разведать силы противника перед налетом. Муравьи-тетрамориусы очень часто затевают кровопролитные битвы с соседями.

Благодетели ласточек

Небольшой обрывчик возле нашей стоянки тоже изрешечен норками ласточек-береговушек. Они беспрерывно носились низко над землей и над водой, не боялись и нас, на лету едва не задевая за наши головы. Но на кого они здесь охотились? Сейчас прохладно, все насекомые попрятались.

Над горизонтом появилось темное облачко. Это была стая скворцов. Птицы развернулись и широкой лентой понеслись прямо к обрывчику. Что-то случилось и с ласточками. Они как-то по особенному закричали, сгрудились и помчались навстречу скворцам. Я с интересом стал наблюдать за происходящим.

Вот стайка скворцов уселась на землю рядом с обрывчиком, на узкую зеленую полоску зарослей солянок, терескена и тамарисков, и сразу же в воздух взлетело облачко комариков с перистыми усиками. Они сидели здесь, забившись в заросли в ожидании темноты и вечерних плясок. На комариков дружно налетели ласточки. Досталось же им! На земле с растений их склевывали скворцы, в воздухе над землей их ловили ласточки. Так продолжалось около получаса. А когда пир закончился, скворцы перелетели на бережок и стали полоскаться в воде. Ласточки же, довольные и сытые, помчались к своему обрывчику, на лету прикасаясь клювиками к поверхности воды и утоляя жажду.

Все были довольны. Всем было хорошо. Кроме комариков.

Дорога долго идет вдоль берега и приводит нас к основанию полуострова Коржинтюбе. От главного пути к нему отходит едва заметная дорожка. Я решительно сворачиваю по ней. Очень хочется посмотреть полуостров. Потом наш путь преграждает небольшая проточка в зеленых тростниках. Через нее Балхаш питает водой озеро. В проточке бурное течение. Потоки воды несутся из Балхаша в этот «котелок», нагретый солнцем.

С полуострова Коржинтюбе виден небольшой остров, километра два длиной. До него около 5 километров. Сколько прошло времени, с тех пор как он потерял связь с берегом Балхаша! Интересно бы посмотреть, какие там живут насекомые и зверушки, какие растения он приютил на своей земле.

Остров от нас далеко. Но оттуда доносятся неясные крики, а в бинокль виден берег, покрытый белыми чайками. Там их колония, настоящий птичий базар.

И еще новость! От острова степенно, будто эскадрилья боевых кораблей, отплыла стая пеликанов и выстроилась длинной шеренгой. Птицы, видимо, приготовились ловить рыбу. А пока выжидают.

Проточку, вставшую на нашем пути к полуострову, не проехать. Приходится возвращаться на главный путь. А он уводит нас далеко от озера в знойную пустыню. Здесь от ненастья не осталось и следа. Все высушило солнце.

Мы не предполагали, что окажемся в таких глухих местах. Вот уже вдоль озера более сотни километров тянется желтая пустыня с редкими кустиками караганы. Дорога петляет с холма на холм, иногда пересекает низинку с пятнами соли и редкими солянками, то уйдет в одну сторону, то в другую. Нигде ни следов жилья, ни ручейка, ни колодца, ни живой души. Долго ли так будет, скоро ли озеро Балхаш, к которому мы вновь стремимся, измученные дорогой и нестерпимым зноем?

От озера к озеру

Вокруг горизонт полыхает, колышется, и всюду озера-миражи. Может быть, это вовсе и не миражи, а Балхаш. Но вот наконец показывается хотя и неясная, но радующая глаза голубая полоска, дорога сворачивает на восток и идет параллельно озеру. Что делать? Не ехать же напрямик, через солончаки, сухие колючки, кустики солянок и ухабы, опасаясь за целость покрышек. И опять тянутся километры пути.

Но вот перед нами поворот дороги в сторону озера, хотя и очень неторный. Мы мчимся по нему с радужными надеждами, и миражи расходятся в стороны, уступая дорогу. Вот и оно, озеро, громадное, ослепительно бирюзовое, и неестественно ярко-зеленой кажется небольшая полоска тростников у берега после бесконечных желтых холмов. Мы подъезжаем к основанию длинного, узкого полуострова с отличной, хотя и слабо заметной дорогой, заросшей ревенем и ферулами. Машина несется по ней, как по асфальту, стрелка спидометра не сходит с цифры шестьдесят. Озеро почти рядом, видно с обеих сторон, но справа оно синее, слева — зеленое. Впереди над горизонтом в горячем воздухе повисли темные пятна деревьев. По берегу степенно разгуливают два журавля, у самой кромки на песке отдыхают черные бакланы, в синем заливе заснул пеликан. Возле глубокого залива, отражаясь в воде, стоят могилки, белеют кости овец и лошадей. Когда-то тут бурлила жизнь пастухов-кочевников. Теперь же царят молчание, тишина и покой, прерываемые мерным всплеском волн. Вздрагивает на берегу ажурная полоска белой пены, вяло кричат чайки. И все озеро, такое большое и спокойное, застыло в горячих берегах в равнодушном величии.

Настрадавшись от жары и духоты, запыленные и грязные, мы бросаемся в прохладную и прозрачную воду. Озеро нас избаловало, мы отвыкли от пустыни, оно тянет к себе, мы его пленники.

Когда-нибудь в этих местах пройдут асфальтированные дороги, на ныне безлюдных пляжах вырастут благоустроенные дома отдыха, и суровый, величественный Балхаш расстанется с обликом глухого края.

Больше всех любит воду наша собака. Она способна часами бродить по берегу и, замочив длинные уши, рассматривать дно, мелких рыбешек, проплывающих стайками. Рыба ее очень заинтересовала, и однажды она как-то ухитрилась вытащить на берег леща. В воде ее глаза ничего не выражают, морда застывшая. В это время она не любит, если ее берут на руки.

— Зорька устала плавать! — беспокоится Юрий и приподнимает ее на руках.

Все такая же, с застывшим взглядом и вытянутой головой, собака продолжает ритмично, как заведенный автомат, размахивать передними лапами в воздухе, так как задние ноги спаниеля находятся еще в воде.

— Еще выше подними! — советую я.

Вот Зорька вся над водой. Но ноги все еще ритмично подергиваются.

— Хвост в воде остался! — догадывается Юра и поднимает собаку выше.

Автомат сразу выключился. Лапы повисли. Зорька успокоилась.

В воде собака никому не доверяет. Ее закон: плывешь — будь сам по себе.

Безудержные танцы

Как всегда, вечером стихает ветер, и озеро становится совершенно гладким. Царит тишина. Лежа в пологе на спальном мешке, я прислушиваюсь. Издалека прокричали журавли. Затокал козодой. Сперва робко, потом смело запел сверчок. Издалека ему ответил другой. Всплеснулась рыба. Запищали комары. Прогудел в воздухе большой жук. А потом незаметно появился легкий, нежный звон. Он становился с каждой минутой все громче и громче.

Загорелись на небе звезды и отразились на спокойной глади воды. Клонит ко сну. Путаются мысли. Но надо перебороть себя, выбраться из полога, узнать, откуда звон.

На фоне еще светлеющего заката я вижу над самой машиной стайку крупных насекомых. Это ручейники. В безудержном танце они мечутся из стороны в сторону. Сколько сил и энергии отнимает этот беспокойный полет!

Немного в стороне от ручейков, тоже над машиной, плавно колышется, будто облачко дыма, и тонко звенит стайка маленьких комариков-звонцов. Они тоже собрались вместе, справляя ритуал брачной пляски.

Какие они интересные, эти комарики! В каждом рое их по много тысяч. Головами навстречу легкому движению воздуха, в строгом согласии насекомые мечутся рывками вперед, медленно возвращаясь в исходное положение назад. Но иногда рой будто неожиданно вздрагивает, переметнется в сторону и, приплясывая, тихо возвращается обратно. Какой сложности достигла сигнализация у этих крошечных созданий, чтобы так согласованно, не сталкиваясь между собой в столь тесном переплетении тел, совершать сложные воздушные эволюции!. Тут кроется жгучая тайна локации, особенных импульсов или еще чего-то не известного человеку.

И еще одна компания крутится над машиной. Это крылатые самцы — муравьи-тетрамориусы. Они держатся немного дальше друг от друга, каждый совершает замысловатые пируэты в воздухе.

Удивительно, почему ручейники, комарики и муравьи избрали предметом своего внимания машину. Чем она им могла понравиться, какой от нее прок?

Пока я рассматриваю летающих насекомых, муравьи-тетрамориусы усаживаются на мою голову, забираются в волосы, щекочут. Их целая пропасть, этих муравьев. Скорее от них в полог!

Загадка брачных роев не столь уж и сложна и легко объясняется. Хотя сейчас и неподвижен воздух и озеро спит, в любой момент может налететь ветер, и тогда как сохранить скопление, как продолжать брачную пляску, если нет никакого укрытия, за которым можно спрятаться? Тем более что для брачных плясок природа отвела мало времени и надо дорожить каждым мгновением. Если же кое-кого ветер отнесет в сторону, есть ориентир, к которому и следует возвращаться: над ровной и почти голой землей возвышается большой темный предмет — наша машина.

Наступила тихая ночь пустыни.

Природные гербициды

Всюду, везде ревень. Чуть подует ветер и громко зашуршат сухие листья, упадут на них редкие крупные капли дождя — почудится, будто полил дождь по-настоящему. Местами листья разметаны по пустыне, как оберточная бумага, разбросанная после пикника невежественными посетителями природы.

Ревень давно отцвел, созрели его красные семена, ослабела корневая шейка, и ветер вырвал растение. Скоро они покатятся шарами по пустыне, щедро разбрасывая всюду семена.

И вот интересно: там, где лежали большие, в полметра и более диаметром, листья растения, осталось совершенно голое пятно земли, лишенное каких-либо признаков растительности. Завсегдатаи здешних мест — житняк и полынь — будто не в силах перешагнуть заколдованный ревенем круг. Конечно, широкие листья могли и заглушить пробивающиеся под ними растения. Но достаточно ли было для этого одного затенения, когда многие растения пустыни поднимают на своем пути камни, раздвигают твердую почву, чтобы пробиться к свету? Тем более затенение продолжается всего лишь около месяца.

По всей вероятности, в листьях ревеня есть какие-то сильнодействующие гербицидные вещества. Не мешало бы ими заинтересоваться, изучить их химическую природу и, может быть, использовать в сельском хозяйстве в борьбе с сорняками.

Опять с холма на холм вьется дорога: то разъединится, то вновь сойдется, уйдет от озера. И тогда скучно, вокруг безжизненные желтые холмы, столбики высохшей ферулы да в ложбинках красные кустики таволги, сбросившей листья, или темно-зеленые пятна саксаула. Потом неожиданно глянет изумрудная полоска озера, станет веселее.

С дороги или рядом с ней постоянно взлетает саджа, своеобразная птица пустыни. Часто птицы, завидев мчащуюся машину, прижимаются к земле и, окрашенные, как земля, исчезают из глаз. Потом, оказавшись рядом, не выдержав, со своеобразным, мелодичным криком срываются в воздух.

Иногда дорога идет по берегу, мимо береговых валов (рёлок), поросших травами и кустарниками пустыни, мимо маленьких озерец, тянущихся вдоль берега за рёлками, с бордюром белоснежных берегов. Кое-где на дне высохших озер бордово-красные, как угли потухающего костра, низкорослые солянки.

На многих озерках, мирно спят утки, дремлют чуткие цапли. Завидев машину, все птичье царство приходит в волнение. Птицы поднимают головы, всматриваются блестящими глазами в нарушителей покоя дикого, безлюдного края. Сперва начинают взлетать старые, опытные, знающие, что машина не сулит доброго. За ними спешат остальные, озерко пустеет, и только легкие круги по воде провожают поднявшихся в воздух его обитателей.

Борьба с облаками

Утром с высокого бугра над грядой пустынных холмов далеко на северном горизонте я вижу высокие снежно-белые вершины высокого хребта и не могу прийти в себя от изумления. Не может быть в этой стороне высоких гор. Там Центральный Казахстан, раздолье степных просторов.

Снежные вершины будто слегка колыхнулись, и все сразу стало на свое место: к озеру угрюмой громадой ползла полоса облаков. Вот они повисли над пустынными холмами и внезапно почернели. Над берегом озера, будто по мановению волшебной палочки, облака остановились. Весь день они силились приблизиться к озеру, но им что-то мешало. Лишь тонкая полоска их пробилась и нависла над длинным, узким полуостровом. Мы рады, что озеро защитило нас от непогоды.

Но к вечеру облака побеждают озеро, черная гряда двинулась строем прямо на нас, зашумел ветер, и едва мы поставили палатку, как по ее крыше загремел дождь. Громадная туча повисла над озером, и оно насупилось. Небо прочертили серые, кривые полосы дождя. Похолодало.

На рассвете сквозь щелку в дверях палатки проглядывает чистое небо, сверкают ясные звезды, озеро спит, и восток слегка алеет. Ненастье ушло к югу, а над пустыней вновь всходит щедрое, теплое солнце и золотит едва заметную снежную гряду Джунгарского Алатау.

Из машины во время пути можно часами смотреть на озеро, никогда не будет скучно. Но за рулем трудно и опасно отвлекаться. Вот вблизи берега из воды выглядывает белый камень, а на нем черные, будто застывшие, изваяния. В бинокль черные изваяния оказываются бакланами. Они дремлют. Один слегка раскрыл крылья и сушит их после подводной охоты. Камень — излюбленное место отдыха бакланов. От этого он весь и побелел.

Иногда на горизонте появляется будто роща больших деревьев. До них путь недолог. Вблизи же (как сильно обманывают струи горячего воздуха!) роща превращается в заросли маленьких саксаульчиков. Зеленые ветки этого дерева пустыни обычно всегда поражены самыми разнообразными галлами, вызываемыми насекомыми. Здесь саксауловые заросли удивительно свежи, здоровы, галлов на них нет, и темная зелень растений далеко выделяется на фоне светлой пустыни, залитой солнечным светом.

В саксауловом лесу масса нор пищух, а кое-где под кустами уложены аккуратные стожки засушенных ими растений. Среди саксаула крохотные заросли тростника и возле них полузасыпанный колодец, которым пользовались очень давно. Странно видеть тростник в сухой и жаркой пустыне.

Дороги и колодцы

По холмам вьется дорога, опять справа далекие холмы, слева иногда проглядывает изумрудное озеро. Вдруг на горизонте показывается что-то светлое, большое. Оно колышется, будто живое, и медленно-медленно увеличивается. Скоро мы подъезжаем к большой, ослепительно белой горке. Она сложена из кварца. Большие куски этой породы рассыпаны по желтой пустыне. Кое-где лежат осколки больших кристаллов гипса. После белой горки дорога ушла от озера, запетляла между сопками из серых гранитов, лежащих плоскими, тонкими слоями. Между ними кое-где красная земля, изрезанная глубокими колеями буксовавшей машины. Наше счастье, что сейчас сухо.

На вершине одной из белых кварцевых горок мелькнули фигурки двух горных баранов. В памяти запечатлелось короткое видение животных с большими закрученными рогами.

На горках сложены древние пастушеские столбы. Кое-где геологи, обозначая пути своих дорог, взгромоздили высокие гранитные столбы. Издали они кажутся странными обелисками среди древних, причудливо чешуйчатых гор. Иногда между камней видны стожки сена, мелькнет их хозяйка — пищуха. Местами склоны гор покрыты зарослями дикого лука. Его перья уже побурели, на них от ветра раскачиваются светлые головки почти созревших семян. Корневища дикого лука ранней весной превосходны и ничем не уступают культурному луку. Сейчас они терпки и черствы.

Неожиданно среди гор в распадке сходится кольцом несколько дорог. Одна ведет вправо к далеким горам, другая — влево к озеру, третья тянется прямо. Между собой дороги связаны кругом. Не хватает лишь дорожного знака «круговое движение». Сбоку этого случайного сплетения путей в тростниках колодец с утонувшим тушканчиком, совершившим свой последний и неудачный прыжок. В стороне от колодца большая, выложенная камнем и полуразвалившаяся печь, остатки автомобильного мотора, различный железный хлам, образцы каменных пород, пустые патронные гильзы, череп архара с могучими рогами, рога сайги и многое другое. Здесь стояли геологи…

Опять дорога отошла далеко в сторону. Балхаш скрылся, и стало невесело на душе. Долго ли так будет: с горки на горку? За горизонтом ждешь нового, но за ним открывается все та же бесконечно однообразная картина выгоревшей пустыни. Но вот впереди по дороге показалось облачко пыли. Оно неслось от нас по пути. Неужели машина! Интересно, кто еще мог оказаться в таком безлюдном месте? Да и свежих следов по дороге не было видно перед нами. Надо остановиться, посмотреть в бинокль.

А в облачке пыли скачут фигурки сайги. Небольшое стадо животных, почуяв нас, помчалось стремглав на большой скорости. Вот они, свернув с дороги, понеслись по пустыне, низко пригнув к земле странные, горбатые морды. Мелькнули на холме и скрылись.

Сайга — кочующее животное — объект промысла. Ее большие стада совершают регулярные переселения по Центральному Казахстану. Сейчас, в связи с всемерным развитием животноводства, почти не осталось водопоев, не занятых домашними животными, и соленая вода Балхаша вполне пригодна для питания этого детища пустыни.

Наконец резкий поворот влево, наверное к озеру. Одна за другой тянутся гранитные горы, и среди них безукоризненной белизной сверкает кварц. Наконец, впереди голубая полоска узкого залива в тростниках и гранитах, тишина, покой и извечное молчание.

Вооруженный нейтралитет

Дальше дороги будто и нет. Но опять едва видимый поворот влево — и мы вновь у озера. Часто на пути длинная, ровная рёлка. Здесь, как по асфальту, машина быстро набирает скорость, и свистит рассекаемый ею воздух.

На полого спускающихся в воду гранитных плитах мы остановили свою машину и разбили бивак. Стояла жаркая погода. В пустыне термометр показывал 36 или даже 40 градусов. Здесь же легкий бриз, дувший с озера, приносил влагу и прохладу, а столбик ртути понизился до 30 градусов.

Против нашего бивака высился небольшой скалистый островок. Оттуда доносились беспрерывные крики серебристых чаек, иногда слышалось протяжное завывание чомги.

Надув резиновую лодку, я отправился на островок. Вскоре эскорт серебристых чаек вылетел навстречу. Птицы тревожно закричали, описывая вокруг лодки круги. Крики их, если вслушаться, различны и богаты по интонации. Особенно поражал крайне своеобразный крик, сильно напоминающий истеричный, дикий хохот человека.

Едва я поднялся к острову, как на светлой скале, выдающейся к береговой линии, заметил черный неподвижный силуэт хищной птицы. Захватив фоторужье и в качестве упора весло, я, соблюдая осторожность, стал медленно подкрадываться к хищнику. Но он, казалось, не обращал на меня внимания. На расстоянии отличного «убойного фотовыстрела» я, к удивлению, заметил, что птица — великовозрастный птенец орла, сидящий на гнезде, хаотическом нагромождении сухих веток.

Птенец был совершенно неподвижен, как каменное изваяние. Его клюв, загнутый крутым крючком, большие глаза, черные, торчащие во все стороны от ветра перья придавали ему забавный и вместе с тем суровый вид. Его грозная орлиная внешность сочеталась с детской беспомощностью. Птица, пренебрегая строгим правилом мира пернатых, сидела спиной к ветру — очевидно, чтобы охладить свое тело.

Когда я поднялся немного выше, увидел другого птенца. Он был более благоразумный: очевидно, ощущая опасность, лежал рядом с первым, распластав свое тело и тесно прижавшись к почве. Два больших, размером с домашнего гуся, птенца орла на фоне сверкающего синевой озера и гранитных скал были отличным сюжетом для фотоохотника, и я не жалел пленки.

В это время серебристые чайки успокоились и отстали от меня. Лишь иногда одна-две из них, вяло покрикивая, наведывались ко мне и, описав несколько кругов, исчезали. Но неожиданно в дальнем углу острова раздался дружный и многоголосый крик чаек: к острову, медленно размахивая крыльями, летел черный орел. Стайка чаек, сверкая белыми телами, бросилась на него, и орел с трудом увертывался от многочисленных атак. Я узнал в птице довольно редкого орлана-белохвоста. Заметив мое приближение к гнезду издали, заботливый родитель поспешил проведать своих птенцов.

Очевидно, серебристые чайки не любили орла. Может быть эта неприязнь у них проявлялась инстинктивно, так как вряд ли орел, живущий на этом острове, мог чем-нибудь повредить колонии чаек. Обычно хищные птицы никогда не охотятся возле своего гнезда, и это правило соблюдают строго. Портить отношения с соседями не полагалось. Этого же правила придерживались и серебристые чайки. Иначе они, сильные, большие, с крепким клювом и явно хищническими наклонностями, могли свободно расправиться с беспомощным потомством царя птиц. Так между ними и существовал своеобразный вооруженный нейтралитет.

Сопровождаемый крикливыми чайками, орел медленно проплыл над островом, а я, чтобы успокоить его родительские чувства, поспешил отойти подальше, но тотчас же натолкнулся на пустельгу. Она, испугав меня неожиданным своим появлением, выпорхнула почти из-под ног. Тут, среди камней, сбившись в кучу и, как мне показалось, злобно сверкая черными глазами, сидели пять покрытых белым пушком птенцов. Обеспокоенная мать (самка легко отличается от самца), планируя против ветра, металась надо мной, испуская громкие крики. Ее супруг не появился.

Остров, более чем наполовину покрытый голыми гранитными плитами, пестрел белыми головками цветущего дикого лука. Кое-где росла сизая полынь, желтели высохшие от зноя пустынные злаки, виднелось несколько нежных фиолетовых цветков кермека, росли небольшие кустики таволги. На крохотных участках земли, скопившейся среди гранитных плит, жили пищухи. Они с легким, мелодичным, предостерегающим собратьев криком мелькали от камня к камню. Иногда один из грызунов, застыв, как изваяние, следил за необычным посетителем этого дикого уголка природы.

Обычно в такое время возле нор пищух уже бывают небольшие, аккуратно сложенные стожки подсушенных растений, которые грызуны заготавливают на долгую зиму. Но здесь нигде не было видно следов заготовки кормов. Вообще это место для грызунов было до крайности однообразным, и все же здесь издавна существовала колония этих милых зверьков. Может быть, серебристые чайки, обладающие хищническими наклонностями, не трогали пищух или не могли их изловить? Возможно, и тут не охотятся возле своего гнезда, чтобы не портить отношения с соседями.

У самого берега камни были совершенно белыми от птичьего помета, а мелкий гравий почти покрыт рыбьими костями. На пологой части острова между камнями всюду виднелись небольшие гнезда чаек, сложенные из травинок, соломинок, тонких тростинок, засушенных стеблей лука и, что более всего меня удивило, корневищ лука. Как чайки могли вырывать сидящие очень крепко в земле корневища лука?

Кое-где валялись обломки яичной скорлупы серовато-зеленого цвета с крупными черно-коричневыми пятнами. Птицы, как мне показалось, закончили гнездовые дела. Но я ошибся. Целая стайка серых птенцов-пуховичков, очевидно не без вмешательства родителей, маленькой эскадрильей отплывали от острова, сопровождаемые обеспокоенными взрослыми. И тут я неожиданно увидел одного птенца, распластавшегося среди камней. Широко раскрыв клюв, он с трудом и часто дышал. Его большие, широко открытые глаза выражали ужас и отчаяние.

Наспех сделав несколько снимков, я поспешно обошел стороной птенца, а когда обернулся, чтобы сфотографировать его еще раз в другом положении, то увидел, что его голова поникла. Птенец был мертв, и сердце его не билось. Отчего наступила гибель, осталось непонятным. Я пытался оживить птенца, поднес к воде, обрызгал ею, предполагая, что молодая чайка перегрелась на камнях, но безуспешно.

Гибель птенца испортила настроение чудесной прогулки на остров. Опасаясь за судьбу плавающих на воде пуховичков, я быстро направился к лодке. Но еще одна неожиданная встреча заставила меня задержаться. На камень присела красавица-оса — сцелифрон, черная, с ярко-желтыми ногами. Она покрутилась несколько секунд и юркнула под камень, прямо в норку, занятую пищухами. О том, что здесь находилась жилая квартира этого грызуна, свидетельствовала кучечка свежего помета, очень похожего на хорошо обкатанную дробь примерно третьего номера. Эта оса лепит из глины изящные продолговатые кубышки, прикрепляя их одна к другой. Изготовив кубышку, оса натаскивает в нее парализованных ею пауков, прикрепляя к одному из них яичко. Гнезда свои она обычно строит на скалах в тени. Иногда селится и на постройках человека.

Сцелифрон, живущий в норе пищухи, меня озадачил. Неужели эти осы здесь селятся в норках грызунов? Вероятно, между зверьками и осами установились добрососедские отношения. Но в этом следовало убедиться. С большим трудом я разобрал камни, поднял самый большой из них и (какая удача!) обнаружил сразу две интересные находки.

Первой было гнездо сцелифрона. Одна ячейка только что изготовлена и еще пуста, две другие набиты цветочными пауками. Самые первые парализованные пауки, находившиеся на дне кубышки, были молодыми. На самом нижнем пауке находилось яичко. Молодой детке вначале полагалась нежная еда. Здесь же виднелись следы старого, прошлогоднего гнезда. Очевидно, осы тут селились уже не один год.

Вторая находка — под большим плоским камнем оказался склад стеблей и корней дикого лука и полыни. Под гранитной плитой было жарко и сухо — отличное место для сушки сена.

Но почему грызуны изменили своему обычаю и стали готовить запасы под каменной крышей? Уж не потому ли, чтобы уберечься от серебристых чаек? Так вот откуда корневища лука на гнездах чаек! Едва грызуны успевали их выкопать, как пернатые соседи утаскивали растения на свои гнезда. Такое оригинальное противодействие чайкам применили зверьки!

Неожиданная находка меня обрадовала. Следовало бы еще покопаться в норках пищух, но беспокоила судьба птенцов чаек. Пора спешно покидать островок.

К вечеру стих ветер. Сопровождаемый стаей чаек, прилетел орел и покормил птенцов. Из зарослей тростника, примыкавших к островку, выплыли чомги и закричали на весь залив разными страшными голосами. Непрерывно и голосисто пели скрипучие камышевки. Красная луна медленно поплыла над заливом, прочеркивая в воде огненную дорожку.

Разные характеры

Холмы и холмы… Что-то неожиданное и странное в стороне. Придется свернуть. Несколько минут езды — и перед нами старинный мавзолей, круглый, суживающийся кверху, похожий на гигантскую юрту с отверстием вверху. Он сложен из плоских плит песчаника на глине. В мавзолее следы трех обвалившихся могил и та, что расположена посредине, самая большая. Рядом с мавзолеем в почве довольно глубокий провал. Неужели под сооружением находится потайной ход?

Внутри мавзолея тихо, сумрачно и… несколько гнезд ласточек. Еще каменки-плясуньи устроили свои гнезда в щелях между камнями снаружи, а в небольшом окошечке поселилась какая-то хищная птица.

В куполе мавзолея глухо поет ветер.

Я обхожу строение, и вдруг с южной, подветренной стороны из его щелей вылетает суматошный рой комаров-звонцов. Бестолковые и суетливые, они мечутся в воздухе, лезут в лицо. Ну их, таких несуразных!

Интересно бы взглянуть, кто поселился в маленьком окошке. Здесь, оказывается, гнездо пустельги. На кучке прутиков и соломинок сжались комочком четыре больших, совсем как родители, коричневых большеглазых птенца. Один из них, ближний к краю, равнодушен к нашему визиту. Другой жалобно верещит и пытается подальше спрятаться. Третий молча поворачивается спиной. Четвертый самый боевой: распластав крылья, он издает громкие, устрашающие крики и бросается в нашу сторону. Его тщедушные младшие братья и сестры ищут у него, такого храброго, защиты и прячутся под его раскрытые крылья.

Одна семья, но какие разные характеры!

Так и сфотографировал я их при помощи лампы-вспышки в темноте узенького окошка.

Ночные огоньки

У озера, против мавзолея, на каменистой косе собралась большая стая сизых крачек. Птицы увидели нас, перелетели на другое место. Между волнами, ловко лавируя, плавают стайки изящных куличков-плавунчиков. Они, гости севера, уже успели перекочевать сюда на юг. И все до единой самки. Беспечные матери, отложив яички, оставили свое потомство на отцов. Чем вызвана такая странность биологии этой загадочной птицы и столь необычный «орнитоматриархат», неизвестно.

Свистит ветер в кустах; звенят, как погремушки, бобы чингиля; шумит, бурлит, бушует озеро. Все кусты облеплены комариками-звонцами. Ветер им помеха. В такую погоду не до брачных плясок. Но вот ветер стих, и стоило приблизиться к кустам, как с них со звоном поднялось облако крупных комариков-звонцов. Насекомые неожиданно бросились прямо на меня, и посыпались со всех сторон крохотные удары. Потом комарики успокоились, ринулись обратно и забились в густые ветви. И так с каждого куста мириады странных комариков провожали тревожным звоном, лобовой атакой, щекотали лицо, забирались в рукава, за ворот, запутывались в волосах.

Что за необычное место! Никогда не приходилось видеть так много звонцов, да еще нападающих на человека.

В кустах мелькали юркие, маленькие пеночки. Сверкали яркими хвостиками горихвостки. По земле бесшумно скользили ящерицы; не спеша ковыляли жабы; как угорелые, метались муравьи-бегунки. Всюду царило ликование величайшего множества хищников. А какие раздувшиеся животы у пауков! Паутина, покрывавшая кусты, сплошь облеплена звонцами. Пауки — отъявленные хищники и не терпят возле себя никого. Здесь же они отказались от обычаев своих родичей: сообща оплетали паутиной кусты и, не обращая друг на друга ни малейшего внимания, лакомились богатой добычей. Изобилие пищи изменило хищнические наклонности.

Маленькие, изящные стрекозы-красотки с ярко-голубым, в черной каемке пятном на конце брюшка, питались звонцами, попавшими в тенета, и фактически жили за счет пауков, они поедали только грудь комариков. Пеночки тоже выклевывали добычу из тенет пауков. Противная, липкая паутина цеплялась к их изящному наряду. Поэтому, когда становилось невмоготу, птички мчались к голым кустикам и, трепеща крыльями, терлись о ветви, стараясь почистить перышки. Совершать эту операцию на деревьях, покрытых листьями, было бы неудобно.

Поздно вечером, ложась спать, Юра ворчит:

— Опять не затушили костер. Вон искры тлеют!

От костра уходил я последний. Там сохранилось всего лишь несколько угольков. Откуда быть искрам? Придется выглянуть из полога.

Озеро давно спит. Как зеркало, поблескивает в темноте вода. Далеко над берегом еще алеет полоска заката. Черные кусты как бы обступили наш бивак. Да, что-то действительно странное творится в кустах. Я вижу сперва один огонек, потом другой, третий. И рядом с пологом яркая зеленовато-голубая точка. Какая же это искра? Горит, не мерцая, ровно, спокойно, необычным светом.

Я спешу в кусты и, чем зорче вглядываюсь, тем больше вижу светящихся огоньков. Их тут множество, они всюду на кустах, будто игрушечные лампочки на новогодних елках, и на земле их тоже немало.

Я хватаю одну точку и ощущаю что-то мягкое, горячее, пожалуй, даже обжигающее. Кладу на ладонь еще несколько, вглядываюсь. Комочки вовсе не горячие, но так показалось. Они источают загадочный холодный свет. Но какой! Что это? Люминесценция, радиоактивное излучение или еще что-нибудь? У светящихся насекомых он мигающий, пульсирующий. А тут?

Вдруг один комочек шевельнулся, отодвинулся к краю ладони, взлетел вверх, скользнул в темноте и скрылся из глаз. Я поражен, зову на помощь своего товарища. Все происходящее кажется каким-то необычным. Жаль, нет с собой спичек или фонарика.

Но вот вспыхивает огонь. На моей руке лежат наши знакомые, комарики-звонцы, только вялые, медлительные, почти мертвые. А остальные звонцы без огоньков, не светятся, неутомимо вьются роями и распевают в ночной тишине крыльями звонкую песенку.

Что же произошло с этими крошечными жителями озера? Почему они незадолго до гибели стали светиться?

В темноте ночи под лупой открывается необычная картина. Все тело комарика горит зеленовато-голубым огоньком, кроме черных точечек глаз, трех полосочек на груди сверху и одной снизу, да по крошечному пятнышку на каждом сегменте брюшка — как раз там, где находятся темные хитинизированные пластинки. Даже крылья освещены нежными, прозрачными контурами. Я растираю светящегося звонца пальцами, и яркая полоска ложится на ладони, но очень быстро гаснет.

Теперь я догадываюсь, в чем дело. Звонцы болеют. Они заражены какими-то особенными, светящимися бактериями. Эти бактерии мгновенно меняют свои химические свойства при доступе кислорода и гасят свет.

Вскоре каждый из нас набирает по целой пробирке больных и мертвых звонцов, и они, как лампочки, источают нежное голубое сияние. В темноте мы не видим друг друга. Но светящиеся пробирки хорошо заметны издалека, они будто сами по себе плывут над кустами в сплошной темени. При свете пробирок хорошо виден циферблат часов: мы слишком увлеклись ловлей светящихся насекомых, уже двенадцать, пора спать.

Перед тем как заснуть, я думаю о странной болезни звонцов. По всей вероятности, она поражает насекомых еще в воде в личиночной стадии и не передается друг от друга взрослыми звонцами, так как, выбравшись из воды, комарики живут недолго, несколько дней, ничем не питаются и вне водной среды не могли так быстро заполучить инфекцию.

Интересно бы изучить возбудителя странной болезни звонцов. Быть может, его можно использовать и против насекомых — вредителей сельского и лесного хозяйства.

Белые кости и черная смерть

Всю долгую звездную ночь не утихает ветер, шумит прибой, звенят комары-звонцы над головой. Иногда по полотнищу палатки, которой мы прикрылись сверху, будто стучат капли дождя. Но небо чистое, сверкает ясными звездами, нигде ни тучки. Это ветер бросает комариков на нашу постель.

Рано утром зябко, и холодный свирепый ветер не унимается. А когда рассветает, полотнище палатки оказывается серым: на нем копошатся, вздрагивают ногами, перелетают с места на место полчища звонцов.

На месте, где мы остановились, зияя черными глазницами, лежит большой череп лошади. Надо его отбросить в сторону. Но между зубами верхней челюсти мелькнуло что-то черное и скрылось в щелку. Я всматриваюсь. Да это ядовитый паук-каракурт! Ему здесь жилось неплохо. В тенета логова вплетены панцири высосанных жуков-кобылок, и красуются пять отлично изготовленных коконов. Но какое сочетание! Черная смерть в эмблеме смерти!

Я хорошо знаком с этим ядовитым пауком, которого иногда еще называют черной смертью, и потратил несколько лет на его изучение. Для Юрия же он необычен. С удивлением и страхом он разглядывает внешне безобидное животное.

— Помните «Песнь о вещем Олеге» Пушкина? — спрашивает он меня и, не дожидаясь ответа, декламирует:

…Так вот где таилась погибель моя!

Мне смертию кость угрожала!

Из мертвой главы гробовая змея

Шипя между тем выползала;

Как черная лента, вкруг ног обвилась,

И вскрикнул внезапно ужаленный князь.

Кто знает, быть может, в основу легенды положен действительный случай, только была в черепе любимой лошади не змея (ее легко заметить, она, как все змеи, осторожна и постаралась бы ускользнуть из черепа, когда его потревожил человек), а самый настоящий каракурт. Рассматривая череп, паука могли незаметно придавить рукой. А этого было достаточно, чтобы получить укус.

Меня беспокоит другое: что нам предстоит завтра, ведь мы потеряли дорогу, где ее искать?

Вольные лошади

Захватив фоторужье, я бреду по холмам, поглядывая на озеро. Здесь оно узкое, и противоположный берег его не дальше 20 километров. Там зеленеют деревья, виден дымок костра. Из-за мыса показывается каменистая коса, вся белая от чаек. Птицы сидят, почти прижавшись друг к другу. Тысяча голов повернулась боком, тысячи черных глаз уставились в мою сторону. Чуть вдали от чаек три недоверчивых пеликана взмывают в воздух. Я поспешно взвожу аппарат, но кончилась пленка. Какая оплошность!

А дорога стала почти незаметной и вдруг кончилась у самой вершины полуострова, и нет нигде ее продолжения.

Озеро шумит; большие волны, пенясь белыми гребешками, набрасываются на берег и, обессилев, откатываются обратно. На большую скалу обрушивается каскад брызг, они поднимаются столбом кверху и медленно падают.

Я брожу по берегу, присматриваюсь.

Неожиданно залаяла Зорька. Я огляделся. На вершине холма показались четыре стройные лошади. Ветер развевал их черные гривы. Они остановились и долго, внимательно разглядывали меня и собаку. Потом осторожно обошли стороной, приблизились к озеру, попили воды и, громко топая копытами, умчались в пустыню, сверкая глазами и раздувая ноздри. Здесь был их водопой. А выпас — широкая и безлюдная пустыня.

Лошади, наверное, давно ушли из табуна и теперь живут вольной жизнью, как жили их далекие предки.

Надолго ли?

Лошади были первыми домашними животными, встреченными нами. Не говорила ли эта встреча о том, что вскоре кончится глушь и пойдут населенные места?

Бессмысленное воровство

Вскоре мое внимание привлекла процессия муравьев-жнецов.

Ранней весной эта пустыня горит яркими огоньками красных тюльпанов. Множество других цветов устилает землю, напоенную весенними дождями. А теперь выгорела трава, чудесные цветы превратились в предательские колючие семена с шипиками, закорючками, острыми иголочками. Они царапают ноги, застревают в одежде. А на месте тюльпанов торчат желтые сухие столбики с большой, жесткой, как жесть, коробкой-шишечкой.

Сейчас пришло время раскрываться коробочкам. По едва заметным швам створки расходятся в стороны, обнажая шесть рядов плоских, как тарелочки, плотно уложенных друг на друга оранжево-красных семян. Если случайно задеть за такую коробочку, она зазвенит погремушкой.

Утром, пока еще не наступила жара, к созревшим семенам тюльпанов тянутся оживленные процессии муравьев-жнецов. Сверкая блестящей черной броней, большеголовые, слегка медлительные, они степенно, размеренным шагом шествуют за добычей, и многие из них уже висят на коробочках-погремушках.

Вот жнецы нагрузились. Каждый несет впереди себя, как флаг, крупное оранжевое семечко, и вся узкая лента муравьев, извиваясь, тянется к гнезду — будто демонстранты вышли на улицу со знаменами.

А в другом месте у входа в муравейник муравьи как-то странно мечутся, дергаются из стороны в сторону. Что тут происходит!

От гнезда в разных направлениях протянулось несколько муравьиных тропинок, и по ним бегут сборщики урожая. Стал созревать злак-житняк, на очереди семена других растений, и у муравьев работы по горло. Близится самая оживленная пора заготовок корма на все долгое жаркое лето и холодную зиму. Большая часть муравьев занята мирным трудом. Только возле входа толкутся вояки, нападают на всех, бьют челюстями. Это защитники гнезда. В перерывах между схватками они подают сигналы тревоги: мелко вибрируя головой, постукивают ею встречных, бегущих за урожаем, или возвращающихся обратно. Но на сборщиков плохо действуют уговоры. Междоусобица их мало касается. У них другая «профессия». Инстинкт заготовки корма для них выше всего.

Кое-где вояки сцепились между собой: грызут ноги, усики, отрывают брюшко на тонком стебельке. Вот один уже без брюшка, странный, жалкий, уродливый, теряя равновесие и опрокидываясь, крутится, сыплет удары во все стороны. Мне кажется, он уже не способен различать своих от чужих, им управляет предсмертная агония, злоба на врагов. И вот странно: ему даже не отвечают, прощают удары. Зачем с ним драться? Участь его предрешена. Скоро он истощит свои силы и умрет.

Но отчего такое смятение? К чему эта драка и нападения? Надо присмотреться внимательнее.

Из входа выползает муравей с зерном и удирает от тех, кто нападает и трясется в возбуждении. Он, оказывается, из другого гнезда и пришел сюда за добычей. Его долгий путь был нелегок и лежал через заросли трав. Его все время бьют, пытаются отнять ношу. И сколько ударов и ожесточенных схваток приходится на его черную броню, пока он не доберется до родного гнезда!

Я прослеживаю путь грабителей, и тут выясняется, что на злосчастный муравейник нападают не один, а сразу три соседа. Да и, кажется, сами терпящие набег заняты тем же. Четыре муравейника, поглощенные заготовкой семян, одновременно тратят массу энергии, чтобы украсть какую-то ничтожную долю запасов у своих соседей.

Здесь, на пустынных берегах озера Балхаш, прошли обильные весенние дожди, и земля покрылась густыми травами. Урожай на них немалый. К чему же это бессмысленное воровство? Уж не потому ли, что два прошедших года были засушливыми, голодными и муравьи, доведенные до отчаяния, еще ранее объявили войну друг другу и принялись за самоуничтожение? Сколько же надо времени, чтобы угасли эти инстинкты вражды и вновь наступило миролюбие! Ведь было же оно когда-то. Иначе не выросли бы здесь в близком соседстве такие муравейники.

А может быть, кроме этого действует дальний бессознательный расчет: если сейчас для всех достаточно пищи, то рано или поздно может наступить вновь тяжелое время голодовок. Вот поэтому часть рабочих вместо того, чтобы со всеми собирать урожай, мешает трудиться, зачинает кровавые распри, с большим трудом и опасностью ворует заготовленные запасы.

Жестокие законы управляют муравьиной жизнью!

Мы колесим по полуострову в поисках дороги, находим и теряем старые следы грузовых машин. Кто-то так же, как и мы, блуждал в поисках пути. Иногда мы удаляемся от озера, едва ползем, подпрыгивая на кустиках боялыча, иногда приближаемся к нему и, как по асфальту, мчимся по береговым рёлкам мимо белых костей сайги и архаров, черные глазницы их черепов будто молча провожают нас, наслаждающихся жизнью.

Но вот, кажется, выбрались с полуострова и сразу попали на берег большого залива, в заросли трав и кустарников.

Неожиданная встреча

Недалеко от нас у берега озера показался какой-то большой предмет. Он медленно приближался к нам. Что бы это могло быть такое?

— Катер! — сказал неуверенно Юра.

Но катера не плавают бесшумно.

Воздух же колебался струйками, искажал предметы, и бинокль был бесполезен. Вот стало видно, как по краям темного предмета появились две белые точки. Все ближе и ближе странный предмет. Наконец, загадка раскрывается: по самой кромке берега к нам направляются два всадника и с ними рядом две белые собаки.

Вскоре возле нашей машины спешиваются два старика — первые люди, встреченные нами за многие дни маршрута. Их скот далеко, в 100 километрах. Они приехали на несколько дней к Балхашу: ставят капканы на волков, ищут корень какого-то целебного растения. Очень рады встрече с нами. Просят воды. Запасы ее они исчерпали и теперь страдают от жажды.

Только тогда мы задумываемся над тем, что и наши запасы на исходе, а теперь, после того как залит пресной водой бурдюк охотников, у нас ее не больше чем на день. Пришел конец и запасам наших продуктов. Ближайшую воду и пищу можно достать только в горах, в 100 километрах, или на берегу на небольшой пристани Майкамыс, на таком же расстоянии.

Теперь разговоры только о запасах провизии и пустых канистрах.

Надо ехать вперед, хотя и жаль расставаться с щебенчатыми валиками озера, расцвеченными пушистыми, светло-зелеными ломоносами, с серебристыми, в оранжевых побрякушках чингилями, стройными тростниками и бордюром розового осота возле синего-синего озера и зарослей душистого подмаренника.

И опять бесконечная дорога.

В стороне от дороги, освещенные лучами заходящего солнца, ярко-рыжие, почти красные, бродят два небольших сайгачонка. Услышав рокот мотора машины, они остановились, подняли кверху забавные головы с горбатыми носами, осмотрелись, потом забавно, будто играя, подскочили высоко кверху и понеслись за горизонт, опустив до земли головы.

Рано утром в машину врывается запах озера, солончаков, солянок, степного простора. Пригревает солнце. Над пустыней повисают снежно-белые, пушистые кучевые облака. Величественной стаей они медленно плывут с севера к озеру, но останавливаются перед ним, тихо гаснут, растворяются в сухом воздухе, будто боятся переступить заколдованную черту берега. По облакам издалека можно угадать очертание берегов Балхаша, его полуостровов и заливов.

Странная закономерность!

Майкамыс

Долго тянется путь до Майкамыса. А озеро становится все бледнее, тусклее, уже нет той изумрудной бирюзы.

Вот наконец полуостров, на нем группа домиков: судя по карте, долгожданный Майкамыс. Но поселок пуст, антенны без проводов, дверь магазина забита, окна без стекол. Наверное, мы ошиблись. Это не Майкамыс. На горизонте виден другой поселок. Мы едем туда. Здесь дома выше, некоторые из камня, а на берегу большой катер и пристань. Сюда за 60 километров возят воду. С какой радостью мы приняли ее в дар и поспешно заполнили опустевшие канистры, а в небольшом магазине закупили чай, сахар, хлеб, консервы… Теперь мы спокойны. Впереди не так далеко рыбозавод, а там уже пойдут поселения до самого города Балхаша, до пресной части озера.

Когда стала гаснуть вечерняя заря, а на воде засветилась лунная дорожка, над берегом затихшего озера один за другим полетели светло-желтые, с небольшим темным пятном на надкрыльях маленькие жужелицы-дихиротрипусы. Повинуясь какому-то инстинкту, они все неторопливо спешили на запад, вдоль берега озера. В это время ощущалась лишь плавная тяга воздуха с севера. Через несколько минут стройный воздушный парад превратился в беспорядочные полеты во всех направлениях.

Потемнело небо, ярче загорелись луна и звезды. Еще 10 минут — и жужелички так же внезапно, как и появились, исчезли… Что означал этот дружный поток миллионов крошечных пилотов, непонятно.

Как только затих ветер и успокоилось озеро, вслед за жужеличками отовсюду из укромных мест вылетели комарики-звонцы. Звенят миллиарды крошечных крыльев. Самые большие звенят громко, настойчиво. Они главные оркестранты, задают основной тон концерту и властвуют в воздухе. Их рой сплошной, везде, всюду над берегом озера. Комарики поменьше поют тихими, нежными голосами. Этих крошек не так много, они собираются маленькими роями и толкутся в воздухе где-нибудь возле куста или скалы. Совсем крошечные, светло-зеленые комарики неразличимы среди хаоса беснующихся в брачной пляске насекомых, их голос — тончайший писк, который едва улавливает ухо человека. Крошечным комарикам труднее всего в этом мире шумных волн, бесконечных песчаных берегов и необъятной пустыни. Быть может, поэтому самочки подолгу размахивают очень длинными передними ногами, обнюхивая воздух. Их усики коротки и непригодны для улавливания запахов. Не беда, что у комариков-лилипутов волей природы нос оказался на ногах. Он, видимо, отлично служит своим хозяевам.

Комарики поют всю ночь и, отложив в воду личинки, тут же, у породившего их озера, гибнут. Рано утром крошечные их тельца устилают берега. Жизнь рождается через смерть, и в этом ее бессмертие.

Следовые страницы

Опять перед нами низкие илистые берега — настоящая книга следов с исписанными страницами. Деловито, не останавливаясь, пробежала лиса; на ходу приглядываясь к мелким лужицам, искала, не застряла ли где несмышленая рыбка. Бродили вороны, клевали дохлятину — дары озера, выброшенные на берег волнами. Крошечные кулички испечатали лапками все берега изящными переплетениями крестиков. Подошли к берегу две дрофы-красотки. Походили, склевывая с кустов комаров-звонцов, наследили у воды и ушли. Залетела стайка скворцов, села на землю. Птицы тоже лакомились звонцами. Пожаловали на берег озера жабы: должно быть, охотились ночью на насекомых, собирали тех, кого прибила волна. Проползла даже змея, оставив характерный рисунок извивов тела.

По кромке берега бегают озабоченные белые трясогузки, а рядом по рёлке рыщут трясогузки желтые. Первые охотятся на то, что послал прибой, вторые кормятся комариками. Белым трясогузкам надоели комарики. Ну их! Пусть ими лакомятся другие.

Я пытаюсь заснять белую трясогузку. Соблюдая дистанцию около 10 метров, она поспешно семенит ножками. Птичка очень занята, что-то склевывает. Но, охотясь, все время следит за мной. Десять метров расстояния — и не ближе. Таков этикет. Если он мной нарушен, раздается тонкий гневный писк, птичка поднимается в воздух и отлетает дальше. Попробуйте заснять такую осторожную малютку!

Но осторожность не помеха любопытству белой трясогузки. Она не прочь подлететь поближе, даже на один-два метра. Но только когда все в пологах. Иногда ради развлечения трясогузка промчится рядом с машиной, обгонит ее, сядет на дорогу впереди, помашет хвостиком и снова вперегонки. И так, пока не надоест, не устанет. Тогда громкий победный крик — и в сторону.

На небольшом скалистом утесе собрались кучками красные, в черных полосках жуки — полынные листогрызы. К ним прижались крохотные комарики-звонцы. Еще примкнула на ночлег черно-красная аммофила. Почему, зачем? Неужели потому, что с ядовитыми жуками безопаснее? Как жуки попали сюда? Очевидно, они смельчаки, решившиеся на путешествие через озеро. У них не хватило сил достичь другого берега, они упали в воду, а волны прибили их к берегу. В воде их не тронули рыбы. Кому нужны ядовитые листогрызы?

Обжора

Вдали от озера, рядом с кустиками селитрянки, среди зарослей серой полыни когда-то давно был колодец. Теперь от него осталась большая, глубиной около двух метров, яма с отвесными стенками. Дно ямы окаймляла ниша. Ее проделали разные зверьки-невольники, попадавшие в заточение. В попытках выбраться из него они бегали возле стенки, и от множества лап земля постепенно осыпалась.

Сколько маленьких трагедий происходило в этой западне! Сколько попусту загублено жизней! Яму облюбовал и в ней устроился паук — аргиопа лобата, раскинул кругами большие, чудесные сети.

Никогда я не видел такой большой аргиопы, хотя пересмотрел их сотни во время многочисленных путешествий. Паук — настоящий великан. Спокойно он застыл на своих упругих и натянутых, как струны, тенетах. Видимо, никогда он не знал голода. Добычи вдоволь: в яму постоянно сваливаются кузнечики, кобылки, жуки.

Но палка о двух концах. Самка аргиопа одинока. Она не сплела еще ни одного кокона и сильно отстала от своих сверстниц в жизненных делах. В яме прохладно, солнце заглядывает только в полдень.

Где же теперь она найдет себе супруга, если уже закончилось время брачных плясок, а крошечные самцы давно погибли?

Вот и осталась аргиопа без потомства!

Когда к вечеру стих ветер, неожиданно стало душно. Опять, наверное, сюда примчатся комары с южных болотистых берегов озера. Балхаш — по-казахски «топь». И хотя северные берега озера не оправдывают этого названия, южные действительно местами заболочены, топки. Вскоре действительно воздух зазвенел от этих докучливых насекомых.

Нам они надоели, отъехали несколько километров и в каменистой пустыне забрались на высокую и пологую горку. С нее хорошо видны уснувшее озеро и зеленые тростники. На горе свободно разгуливал ветерок, а комаров нет. Зорька быстро оценила это обстоятельство, улеглась кверху животом и почти всю ночь блаженствовала в такой необычной позе.

Тени на такыре

Высокая горка оказалась отличным местом для бивака. Отсюда во все стороны открывались дали, и, уж конечно, более всего по душе она пришлась Юрию.

Вблизи горки в углублении между холмами светлел большой такыр. Со всех сторон его окружали заросли чингиля и тамарисков. Тысячелетиями талые и дождевые потоки воды приносили сюда с холмов мелкие частицы земли и они, отлагаясь на дне мелкого и быстро пересыхающего озерка, образовали идеально ровную площадку. Здесь приятно посидеть после корежистых зарослей мелких приземистых кустиков боялыча, покрывающего вокруг каменистую пустыню. Кроме того, здесь, как на ладони, видно, куда спешат муравьи, где роют норки земляные пчелы и осы, какие следы оставили еще с весны, когда глина была влажной, барсуки, лисы и зайцы. Особенно зайцы. Им нравился этот такыр, и уж вокруг него их было больше, чем где-либо.

Для спаниеля такыр — сплошное расстройство. Всюду следы, всюду зайцы, всюду топот мягких ног о твердую землю[13]. Гоняться за зайцами с жалобным воем ненадолго хватит сил. И вот, изможденная, с высунутым языком, она плетется ко мне и падает у ног, стараясь уместиться в короткой тени от моего тела.

Сегодня, прежде чем забраться в постель, в сумерках я отправился побродить по такыру. Быстро стемнело. Взошла красная луна, поднялась над горизонтом, посветлела. Всюду в пустыне слышны шорохи. Особенно в зарослях вокруг такыра.

Такыр сияет при луне, точно озеро. Я осторожно пробираюсь к нему и застываю. По светлой площадке колышутся серые тени, то сольются вместе, то разойдутся в стороны. Иногда они застынут на одном месте, но вдруг неожиданно, как по команде, замечутся в бесшумной пляске.

Я всматриваюсь и все понимаю. Серые, беззвучные тени — зайцы. Они носятся, кое-кто сцепился в поединке друг с другом, колотят лапами. Здесь, оказывается, что-то вроде стадиона, на нем заячий турнир, состязание в ловкости рыцарей. Такыр хорош для такого занятия. На нем все видно, и врагу близко не подойти. Вот и сейчас. Едва хрустнула под моей ногой ветка, как серые тени все сразу замерли и множество глаз уставилось на меня.

Еще мгновение — и ничего не осталось. Опустел такыр. Будто ветром смело всех зайцев.

Следы на дороге

Дорога стала торной и пыльной. За машиной тянутся белые облака пыли. Они медленно поднимаются кверху в синее небо и там тают. На дороге за ночь появилось много следов животных. Их немало в кажущейся необитаемой пустыне, скрытых покровом темной ночи…

Четкие следы оставил мохноногий тушканчик. Следы другого тушканчика (трехпалого) изящны и напоминают по форме три лепестка растений. Бродила саджа. Ее еще называют копыткой за то, что ее лапки больше похожи на миниатюрные копытца. Впервые я вижу следы антилопы-сайги. Волки, лисы и маленькая пустынная лисичка-корсак тоже пробежались по дороге. Животные любят пользоваться дорогами для дальних переходов.

По каменистой пустыне перебегают с места на место такырные круглоголовки. Изумительна окраска этой ящерки. Все цвета пустыни и камешков отразили миллионы лет на ее коже. Тут и красные, и коричневые, и желтые, и голубые полоски, бугорки, пятнышки. Остановится ящерица, замрет и потеряется из вида, исчезнет как сквозь землю провалится. Но вот она не выдержала, выскочила из-под самых ног, метнулась стрелой, вновь застыла на чистом месте среди камешков, рассчитывая на отличнейший камуфляж своего костюма. Взгляд на секунду отведен в сторону — и ящерица безнадежно потеряна, исчезла из поля зрения.

Удивительно мирна и благодушна эта круглоголовка. Через полчаса она уже привыкает к рукам, спокойна, не пытается убежать и будто давным-давно знакома с любознательными людьми. Но в неволе отказывается есть, хиреет, медленно умирает.

За ящерками охотится змея-стрела, узкая, тонкая, длинная, с изящной, точеной головкой. Быстрота ее движений поразительна. Иначе нельзя: ее главная добыча быстро бегает.

Почему они приседают?

Голая пустыня, угрюмые скалы, серый щебень, редкие кустики солянок, звенящие стебли засохших растений, безжалостное солнце и тишина. Кажется, все живое спряталось, исчезло… Но неожиданно откуда-то сверху совсем рядом с машиной села небольшая, серая, с белым брюшком птичка и, всматриваясь черными блестящими глазами в необычных посетителей глухой пустыни, начала приседать и забавно раскланиваться. Насмотрелась вдоволь, перепрыгнула дальше, снова быстро-быстро поклонилась несколько раз и, будто попрощавшись, скрылась за скалы.

За эту странную манеру приседать птичку назвали каменкой-плясуньей.

На нашем пути сухое русло, по которому скатываются дождевые потоки и талые весенние ручьи. Здесь кустики саксаула и неплохое место для того, чтобы приготовить обед. Среди кустиков масса норок песчанок. Из-под куста выскакивает большая ящерица-агама и, высоко задрав длинный и какой-то нелепый хвост, мчится прочь, вздымая легкое облачко пыли, но внезапно останавливается и, повернув голову, слегка прижмурившись, всматривается одним глазом. Ей тоже, наверное, интересно поглазеть на человека. Здесь, в дикой и безводной пустыне, такая тишина, покой и однообразие.

И тоже начинает раскланиваться. Вверх, вниз, долго, старательно кивает она головой. Какая смешная!

Поклоны ящерицы меня совсем озадачили, но рука сама собой вскинула фотоаппарат, и пальцы стали крутить кольцо наводки на резкость. Ящерице же не сидится на одном месте. Перестала кланяться, перескочила на бугорок, повернулась ко мне передом и стала по очереди закрывать то один, то другой глаз.

Что за странная ящерица! Для чего ей понадобились поклоны и зажмуривания глаз? Почему, ради чего агамы и каменки так ведут себя, никто не знает. Ведь не зря же, конечно. Зачем попусту тратить свои силы?

Большинство птиц и ящериц рассматривает окружающие предметы только одним глазом, и поэтому их зрение, как выражаются оптики, монокулярное, плоскостное, то есть лишено объемности. Меняя положение головы, владельцы монокулярного зрения компенсируют его несовершенство.

Но это только одни предположения.

Пять ветров

И опять всюду в нагретом воздухе миражи. Вот справа вырастают дальние горы. С каждой минутой они все выше и выше, такие заманчивые, а потом превращаются в обыденные, темные и округлые холмы.

Впереди озеро, а за ним густой лес. Глядятся в зеркальную воду высокие деревья. Потом озеро исчезает, а лес оказывается маленькими кустиками саксаула.

На горизонте показалось высокое желтое строение. Наверное, водонапорная башня, а если так, то там поселок рыбозавода, который мы так давно ожидаем. Мы приближаемся к нему, а высокое строение становится маленьким, сильно размытым дождями глиняным мавзолеем.

Дорога петляет, раздваивается, снова сходится и вновь приводит к Балхашу.

Ветер, ветер… Почти всегда над озером дует ветер. Если он с запада, то несет облака и дожди, если с востока, из пустынь Монголии и Китая, — доставляет сухую, ясную погоду. Иногда, правда, дует ветер с севера. От него холод и непогода. Ветер западный и восточный разгуливает днем. Ночью поникают травы, затихает озеро. Но не совсем. Над озером еще рождаются бризы — большей частью легкие, приятные ветры. Один из них, дневной, дует с озера на сушу, особенно в жаркий день, когда горячий воздух над пустыней поднимается кверху, уступая место прохладному воздуху с озера. Другой бриз ночной. Он рождается только тогда, когда засыпают западный и восточный ветры, и дует с суши на озеро. Тогда холодный воздух остывшей суши вытесняет теплый воздух над медленно остывающей водой.

Пять ветров гуляют над озером и волнуют его синие воды. Когда же все пять затихают, озеро засыпает и отражаются в нем длинными дорожками яркие звезды северного полушария.

Долго и скучно тянется дорога по лёссовой равнине. За машиной, как всегда, пыль. А в машине иногда раздаются странные тонкие писки. Что бы это могло значить? Где появилась неисправность? Придется на стоянке заняться тщательным осмотром. Из-за незнакомых звуков чувство тревоги ни на минуту не покидает меня. Вокруг безлюдье, нет пресной воды. Что будет, если испортится машина, откуда ждать помощи? Юрию проще, он не понимает опасности. В его представлении машина — друг, и, если с ней что-либо случится, все можно, как он говорит, «как-нибудь починить».

— Вы знаете, — утешает он меня, — эти странные звуки мне очень знакомы. Похоже, что так пищат летучие мыши. Помните, на биваке у крутых берегов они летали над нашими пологами? Вы сами мне так объяснили!

— Откуда мышам взяться в нашей машине? Вот скоро узнаем, какую неприятность нам устроили эти летучие мыши, — невесело отвечаю я Юрию.

Смелый зверек

Пустыня безжизненна, и нет в ней ничего интересного. От этого скучно. Но неожиданно у нас вырывается дружный возглас изумления: на дорогу из-за бугорка выскочил чудесный зверек, небольшой, как котенок, черный, в ярко-белых пестринках. Остановился перед самыми колесами, согнулся дугой, высоко, как скунс, задрал пушистый длинный хвостик, забавно кривляясь, подскочил несколько раз на одном месте, потом будто опомнился, в несколько прыжков добрался до кустика и юркнул в норку.

Все это представление произошло настолько быстро и так внезапно, что я не успел схватить фоторужье, чтобы запечатлеть нашу встречу, а когда опомнился и помчался с ним к кустику, зверек скрылся.

— Кто это, кто? — кричал мне вслед мой спутник.

А зверек уже сидел в норке. Я присел на колени и защелкал языком. Зверька заинтересовал незнакомый звук, он высунул наружу голову и уставился на меня черными, немигающими глазами. Неловкое мое движение слегка испугало его, но любопытство снова взяло верх, и он опять выполз наружу. Но тут хлопнула дверка машины, и зверек решил ретироваться.

Это была перевязка, очень смелый, интересный и редкий обитатель пустыни. За все свои многочисленные путешествия по пустыням Средней Азии я встретил его только четвертый раз. Первый раз он, как и сейчас, перебегая дорогу, встал столбиком, чтобы взглянуть на меня, и, удовлетворив любопытство, скрылся. Второй раз он переплывал большой арык, и его, мокрого и жалкого, встретила моя собака. Но он, бесстрашный и дерзкий, стал сам нападать на нее и отбился. Третий раз в песках Кызылкума в безлюдной местности: когда мы подъехали к очень глубокому колодцу, оттуда раздался резкий и пронзительный крик. Долго я всматривался в темноту, и наконец разглядел на дне перевязку. Колодец был совершенно сухим. Бедный зверек попал в заточение, видимо, давно. Он питался лягушками, ящерицами и жуками-чернотелками, которые так же, как и он, попали в заточение.

Сейчас мне очень хотелось еще посмотреть на перевязку. Но сколько я ни щелкал языком, ни кричал, зверек больше не показывался. Возвращаясь с охоты, он устал; наверное, очень захотел спать, и до людей ему не было никакого дела.

Неожиданные пассажиры

Долго нет хорошего места для бивака. То дорога уйдет в сторону от озера — и вокруг сухая и колючая пустыня; то берега в дремучих тростниках — и до воды не добраться; то дорогу на берег перегородила рёлка зыбучего песка — и не дай бог в нем застрять машине. Но вот наконец и озеро рядом, и берег хороший, и на нем выброшенное водой отличное топливо для костра горами лежит на берегу, и живописные синие скалы выдаются далеко в озеро, и о камни лениво плещутся волны. Закипает работа. Мы расстилаем тент, натягиваем полога, разжигаем костер, варим ужин. Я озабоченно ползаю под машиной, приглядываюсь, ищу причину странного звука и ничего не могу найти. Когда же Юрий приступает к разгрузке кузова машины от вещей, я слышу его торжествующий крик:

— Я же говорил: летучие мыши! — И показывает на ладони двух карликовых нетопырей. Мыши смотрят на нас крохотными черными глазками, спокойны, неподвижны. Но вот одной не понравилось наше вмешательство в предвечерний покой. Раскрыла большой рот и, показав острые зубки и розовую пасть, недовольно запищала.

Мышам обязательно нужны высокие места для дневок, с земли они не умеют подниматься в воздух, и машина им пришлась кстати.

Когда наступили сумерки и комарики завели песни, наши неожиданные пассажиры взлетели. Долго мы следили за тем, как они совершали замысловатые пируэты в воздухе, гоняясь за добычей.

На следующий день нас уже не беспокоили тонкие писки летучих мышей: мы знали, что с нами отправились путешествовать необычные пассажиры. Они вновь нашли себе укрытие на потолке машины, и, хотя чувствовали себя не особенно комфортабельно, особенно на ухабах, деваться им было некуда: над сухой и выжженной пустыней сверкало ослепительное солнце.

Неожиданно за холмом перед нами открылся глубокий залив, а на другой его стороне поселок, белые дома, пароходики, дымящие трубами. Наконец мы добрались до рыбозавода. Кибитки выстроились рядышком, дружно ощетинились антеннами радиоприемников. Рядом с каждым домом горы сухих кустиков боялыча — «курай», как называют здесь такое топливо.

Зима на Балхаше долгая, суровая, с сильными ветрами, и топлива надо немало. Вот почему далеко вокруг поселка земля оголена, без единого кустика.

Пахнет рыбой и дымом. На скалистом берегу рядом с домашними утками из воды что-то выуживают вороны. Их тут в поселке немало. Птицам достаются отходы рыбного улова. Вороны привыкли к жителям поселка, жители привыкли к воронам. Никто друг на друга не обращает внимания. Но зоркие глаза тотчас же заметили незнакомца с фоторужьем в руках. Шеи птиц вытянулись, заблестели мокрые клювы, и вот уже одна, осторожная, подала пример: отлетела подальше. Разве можно доверять человеку?! Особенно пришлому!

Шумят моторы рыболовецких катеров, гремят лебедки. По поселку снуют грузовые машины. Одна из них развозит воду. Вокруг бродят верблюды, ощипывая едва заметную сухую растительность.

Странные кусты и деревья

Отсюда уже недалек город Балхаш, и от поселка на запад идут проторенные дороги, покрытые толстым слоем пыли. Теперь прощайте, дикие места: здесь всюду следы деятельности человека. Впереди уже не будет так интересно, да и времени у нас осталось мало. В пустыне пасется скот; наверное, где-то есть и колодцы с пресной водой. И все это сразу сказывается на облике природы. Исчезли милые рёлки, покрытые зарослями трав и кустарничков. Вместо них я вижу странные кусты и долго не могу догадаться, что это за растение.

Необычное растение на берегу Балхаша на песчаной гряде оказалось чингилем. Кустики были редкими, низкими, на толстых стволиках диаметром до пяти — семи сантиметров и небольшой, почти шаровидной кроной. Коробочек с бобиками на растении не было. Лишь кое-где в самом центре кроны краснели одна-две погремушки.

Чингиль — очень колючий кустарник, широко распространенный в пустынях. Высота его не более полутора-двух метров, толщина стволика небольшая, равна приблизительно диаметру пальца. Весной он покрывается белыми и слегка лиловыми, приятно пахнущими цветками, а к началу лета растение уже увешано коричневыми коробочками, в которых позвякивают, подобно побрякушке, твердые бобы. Местами чингили тянутся большими зарослями, в которых находят укрытия от врагов зайцы, барсуки, фазаны, косули.

Что же произошло с ним здесь?

Секрет раскрывался просто. На песчаной рёлке все время паслись верблюды. Им нипочем колючки растения. Животные постоянно много лет объедали листья и мелкие веточки чингиля. Съели они и другие растения рёлки, песок стало развевать ветрами, и чингиль обнажил свои толстые корни, которые вначале и можно было принять за стволики. Сейчас на них и удерживались карликовые и обезображенные кустарники.

На этот раз дорога надолго и далеко ушла от озера, и оно осталось где-то слева, в низких берегах, за болотами и тростниковыми зарослями. Впереди долгая, бесконечная равнина, позади клубы пыли от машины. С напряжением мы всматриваемся в горизонт. Скоро ли покажется город, сколько до него километров? На этот вопрос шоферы встречных машин отвечают по-разному. Кто говорит 100 километров, кто — 50. Обширные пространства, немеренные земли, бесконечные дороги, несчитанные километры.

На небольших холмах видны мавзолеи, и вдруг… сразу на горизонте показались заводские трубы и дым, приглаженный ветром в одну сторону. Сколько у нас во время пути было разговоров о городе Балхаше! Теперь он близок, можно стать на бивак, чтобы завтра с утра сделать все дела.

Слева показалась роща деревьев. На этот раз настоящая, не миражная, из туранги. Удивительная роща! У деревьев крона широкая, а снизу она вся, будто умышленно, аккуратно, на одном уровне, одинаково подрезана.

— На что эта роща похожа? — спрашиваю я Юрия.

— На африканские саванны, — без тени сомнения отвечает он. — Я точно такие видел в кинокартине.

В рощу мы приехали поздно. Наспех разбив лагерь, приготовили ужин. Летучим мышам не терпится, они уже в воздухе. Но озеро отсюда далеко, комариков нет, и наши спутники, покрутившись, исчезают навсегда. Здесь они обрели вторую родину. В старых деревьях немало отличных дупел, пригодных для жилья.

С нами сегодня, оказывается, путешествовали не только летучие мыши. Едва расстелили тент, как из него выскочила фаланга. В возбуждении она приподняла длинные щупальца, похожие на ноги, защелкала острыми челюстями.

Ночью собака впервые за все путешествие подняла истошный лай: к биваку подошли коровы.

Утром трубы города показались еще ближе.

Первое, что мы видим, подъезжая к городу, — на фоне современных зданий большого, почти черного и, как всегда, невозмутимого верблюда. Дикая, необжитая пустыня и среди нее сверкающий большими многоэтажными домами, чудесный городок с тенистыми асфальтированными улицами, с палисадниками, заботливо засаженными тополями, карагачом, тамарисками и чингилем.

Мы быстро переключаемся на городской ритм жизни. Почта, телеграф, магазины — все незаметно отнимает много времени. А когда хлопоты закончены и город остается позади, опять слева плещется бирюзовое озеро, а справа желтеют бесконечные холмы. Но уже нет ощущения глуши. Навстречу все время попадаются машины, рядом с дорогой бежит ленточка телеграфных проводов, один за другим мелькают поселки.

Судя по карте, мы приближаемся к западному концу озера. Тут мы попадаем в страну своеобразных фиордов. Берег озера изрезан глубокими заливчиками и далеко выступающими полуостровами. Всюду видны скалистые острова. Невольно возникает впечатление, будто озеро наступило на пологие горки пустыни и разлилось по ее впадинам.

Здесь все необычно: и синие заливы, и красные горки, и скалы. Вот где попутешествовать на лодке, посидеть на маленьких необитаемых островах!

А они очень интересны. На многих зеленеет трава, кустарнички, растут деревья. Один островок весь покрыт лесом. Домашние животные до островов могут добраться только зимой, когда озеро покрывается льдом. Но тогда кусты и деревья голы и несъедобны.

Цепная реакция

В природе все тесно взаимосвязано. Сложнейшие прямые и косвенные отношения между организмами и окружающей средой очень часто скрыты от взора человека, а те сведения, которыми мы располагаем, малы и поверхностны, чтобы раскрыть комплекс этой многогранной зависимости организмов друг от друга. Поэтому изменения, вносимые человеком в окружающую среду, часто ведут к многочисленным и подчас совершенно неожиданным последствиям, подобно цепной реакции на длительное время затрагивающим мир растений и животных.

В последние десятилетия, когда достижения науки и культуры резко увеличили темп роста населения на земном шаре, особенно актуальной стала проблема охраны природы и ее рационального использования.

Нуждается в охране и озеро Балхаш, главным образом его юго-западная часть. Сюда приезжает много охотников и рыболовов из Алма-Аты, Фрунзе, Джамбула. Здесь исчезает и без того скудная прибрежная кустарниковая и древесная растительность. Это лишает озеро красоты и привлекательности. Но уничтожение растительности приносит вред не только в эстетическом отношении.

Основной корм рыбы — многочисленные личинки насекомых. Из них главное место занимают личинки комаров-звонцов и поденок. Образно говоря, многомиллионная армия этих насекомых кормит рыбу и косвенно кормит человека. Взрослые поденки и комары-звонцы вылетают из развившихся в воде личинок для того, чтобы после брачного роения отложить в воду яички и продолжить потомство. После этого комары-звонцы и поденки гибнут.

Брачное роение звонцов протекает в течение нескольких дней вечерами и ночью. Днем комарики прячутся в кустах, и подчас их там так много, что растения изменяют свой внешний вид. Поденки, вылетев из воды, должны также провести около суток на кустах и деревьях для того, чтобы совершить последнюю линьку.

Испокон веков связанные с определенными местами берега, где росли кустарнички, поденки и комары не находят себе пристанища там, где растительность уничтожена. На беззащитных насекомых массами нападают ящерицы, наземные пауки, муравьи и другие хищные животные. Так образовалась цепная реакция: исчезновение растений вызывает лишение дневок комаров-звонцов и поденок, облегчает нападение на них хищников, ведет к уменьшению кормов для рыб и создает угрозу рыболовному промыслу.

Озеро Балхаш — сокровище среди громадных, опаленных зноем пустынных просторов. На озере Балхаш необходимо организовать заповедник, особенно в той его части, которая в хозяйственном отношении пока не освоена.

Снова мелькают мимо нас голубые заливы в скалистых коричневых берегах. Местами на них высоко над уровнем воды видны следы древнего прибоя. Здесь когда-то плескались волны озера.

Было время, когда Балхаш занимал большую площадь. Но климат изменился, уровень озера понизился, от него отделились озера Сасыкколь и Алаколь. Теперь эти озера находятся далеко к востоку от Балхаша. О колебании его уровня говорят и древние террасы озера, которые были найдены учеными даже на высоте 140 метров над современным уровнем.

В последнее столетие уровень озера несколько раз поднимался и падал. Иногда эти колебания были очень значительными и резкими. В наше время они зависят от осадков в горах Тянь-Шаня, откуда берет свое начало река Или. Но кроме того, как предполагают некоторые специалисты, уровень воды зависит и от подземных вод, питающих озеро. Режим этих подземных морей пока человеку неизвестен.

Прощай, озеро!

Мы сидим возле костра, поглядывая на тихое озеро, на рои комариков, и пьем чай. Всюду ползают уховертки, и не только ползают, но еще и кусаются, как бы заявляя свои притязания на занятый нами кусочек берега озера. Уховертки ползают по пологу, забираются во все вещи, нет от них никакого спасения.

Едва слышно плещутся набегающие на берег маленькие волны. Проскакал какой-то зверек в сухой траве, крикнула по-вороньему на лету выпь, просвистела крыльями утка. Утром над маревом тумана и розовым озером красным шаром взошло солнце.

Тихое розовое озеро, багряное солнце — последнее, что осталось в памяти от Балхаша. Прощай, озеро, многоцветное, голубое, лазорево-изумрудное и розовое в желтых, опаленных зноем берегах, то тихое и ласковое, то бурное и шумное, навевающее и веселье и грусть, легкость бездумья и тягости предстоящих забот! Теперь наш путь по сухим, безводным пустыням, где раскаленная земля жжет ноги через подошвы ботинок, где сухо во рту, где всегда хочется пить и где будто неподвижно висит в небе яркое, жаркое божество пустыни — всесильное солнце, дарующее ему жизнь и навлекающее гибель.

Теперь мы на трактовом пути. Он пересекает почти ровной ниткой желтые холмы и зеленеющие солянками распадки. Где-то близка и железная дорога, связывающая Алма-Ату с Москвой, и асфальтовая дорога, идущая из Казахстана в Киргизию. По дороге все мелькает с головокружительной быстротой, отсюда скоро можно оказаться и дома. Такая дорога нам не нравится, ничего не успеваешь увидеть, и мы сворачиваем в направлении полынной пустыни Жусандала. Там простор, миражи, холмы, зеленеющие распадки, справа синеют горы Анрахай, слева, будто раскаленный металл, горит желтизной песчаная пустыня Таукум.

Жусандала

Жусандала — полынная пустыня, ровная, гладкая, спокойная. Машина мчится, как по асфальту, дороги расходятся во все стороны и сходятся вновь вместе. Как угадать, куда ехать? Бинокль не поможет, вокруг озера-миражи, весь горизонт занят ими, и кажется, нет дальше пути, как через воду. Она блестит зеркальной поверхностью, отражает кустики саксаула, размытый дождями мавзолей, одинокий камень возле дороги, топографическую вышку. Жусандала, безводная пустыня, напоенная озерными миражами, кажется бесконечной. Пустыня безлюдна. Лишь иногда между холмами встречаются одинокие юрты. Вблизи них пасутся верблюды, степенные, новозмутимые, со злобным выражением.

Из-под колес машины вспархивает небольшая птица и летит, тяжело, медленно волоча за собой какую-то длинную светлую ленту. Кто привязал ее к слабой птице, зачем понадобилось это издевательство?

Но лента неожиданно падает на землю, птица, напуганная машиной, стремительно уносится в сторону, в ней я узнаю сорокопута. А там, где упала ленточка… лежит, извиваясь в предсмертных судорогах, молодая около полметра длиной змея-стрела. Ее изящная, точеная головка изувечена острым клювом птицы, тонкое, нежное тельце скрутилось кольцами. Несколько конвульсивных движений — и быстрая охотница за ящерицами мертва. Вот так сорокопут! Не подозревал я в нем подобной храбрости. Впрочем, голод делает бесстрашным. Но кто бы мог подумать, что этот маленький и смелый хищник способен охотиться за змеями!

Ночная смена

У самого белого солончака, на мокрой и вязкой почве, на которой даже не могут поселиться растения, видны свежие холмики из мелких комочков вынесенной наружу земли. В центре холмика отверстие, и оттуда ежесекундно выскакивают очень быстрые длинноусые муравьи-разведчики. Они очень заняты и, не мешкая, мчатся в пустыню за добычей. Это муравей-проформика. Я не раз раскапывал его гнезда, а вот теперь, пожалуй, представился случай разведать один давно занимавший меня секрет его жизни.

В гнезде проформики всегда находятся муравьи-рабочие разных размеров. Те, кто побольше, обычно с сильно раздутым брюшком, заполненным пищевыми запасами. Это своеобразные бочки. Им полагается хранить пищу летом, когда пустыня выгорает и добывать пропитание становится трудно. Их положение в маленьком муравейничке ясно. Но кроме того, еще есть большие рабочие, раза в три-четыре крупнее крохотных и очень деятельных охотников. Чем они занимаются, какую выполняют работу, почему прячутся в глубине своего подземного дома и не показываются наружу? Не видел я ни разу, чтобы они носили в челюстях землю, занимались строительством. Что за домоседы?

Как всегда, жаль раскапывать муравьиное гнездо. Но что поделать! Под холмиком величайший переполох.

Раскопка не дала ничего нового. Деятельных и всегда торопливых малышек в гнезде оказалось мало, не более пятой части колонии. Как они, такие крохотные, могли прокормить большую ораву великанов? Тогда я разыскиваю другой такой же муравейник и усаживаюсь возле него на походный стульчик.

Маленькие рабочие в вечном движении. Интересно смотреть за ними, занятыми поисками добычи. Быстрый бросок — остановка, размахивание усиками, поворот головы в разные стороны и снова молниеносный бросок. И так до бесконечности, до первой добычи. Поймать маленького охотника очень трудно, до того он ловок и стремителен.

Муравьи не случайно оказались в таком мокром месте, где ноги вязнут почти по щиколотку. Не так давно здесь была вода. Они переселились сюда всей семьей с холмов на жаркое и сухое лето, пока еще не высох солончак. Ведь влажную почву гораздо легче рыть. К зиме же они переберутся обратно на сухие холмы. Такие выезды «на дачу» делают в пустыне и другие виды муравьев.

День пролетает быстро. То на солянках нашлось сразу несколько интересных галлов: и пушистые большие, и коричневые шишечками, и из белых чешуек крупной почечкой, и еще разные. То попалась редкая оса, охотящаяся на гусениц полынного шелкопряда. У самой машины оказалось несколько норок совсем неизученного пустынного тарантула. Увидал, как уховертки затаскивали через очень узкий вход в норку кусочек зеленого листика, а когда вскрыл их жилище, то натолкнулся на обширные ходы и в них более полусотни молодых уховерточек. Все они были детьми одной трудолюбивой матери-кормилицы.

Но вот солнце склонилось к холмам: белый солончак сперва стал алым, потом по нему, такому яркому и будто полыхающему пожаром, с вершины ближайшего холма, как кинжал, скользнула резкая синяя тень, и скоро он сам весь потух, слился с зелеными берегами и потемневшим небом. Из пустыни в сторону далекого Балхаша пролетели утки. Стало прохладнее, и, хотя занемели ноги, я вновь на походном стульчике сижу у гнезда муравьев, не шелохнувшись, в томительном ожидании.

Маленькие, юркие разведчики-добытчики давно уже возвратились в гнездо: их трудовой день закончился. Лишь иногда кое-кто запоздалый примчится и без остановки заскочит во вход жилища.

— Сейчас все выяснится, — говорю я себе в утешение, оправдывая скучные часы ожидания, проведенные возле муравейника. — А если ничего не выяснится? Сколько раз так бывало, — мелькает другая мысль.

Но мне везет. Я счастлив, отгадал загадку! Давнее предположение оправдалось. Из норки один за другим степенно выползают большие муравьи и отправляются на поиски пищи. Они, конечно, не так быстры, как их маленькие сестры. Куда им, таким медлительным! Но зато внушительный рост и сила у них отменные. Быстрота же, к чему она ночью, когда ящерицы спят, воздух прохладен и все ночные насекомые неторопливы?

Так вот кто вы такие! И совсем не домоседы-лентяи. Кто же мог подумать, что муравьи-проформики трудятся в две смены, что маленькие, юркие муравьи охотятся днем, а большие и медлительные — только ночью?

Работу в две смены еще никто не видал у муравьев, и меня радует открытие этого маленького секрета.

Вредный лис

На следующий день я увлекся и далеко ушел от стоянки в пустыню. На обратном пути пришлось торопиться: наступали сумерки. Вот кончились солончаки, пошли редкие заросли чингиля. Усталая Зорька бежала по пятам. За день она порядком помоталась: песчанки, жаворонки, ящерицы — все это так интересно для молодой собаки.

Неожиданно раздался громкий и хриплый лай. Он очень походил на крик косули. Шагах в восьмидесяти от кустика к кустику не спеша пробежала крупная лисица.

Зорька встрепенулась, заметив зверя, и помчалась за ним. Лисица побежала дальше в кусты, как-то забавно подскакивая на месте и виляя хвостом. Всем своим видом она как будто показывала приветливость и желание порезвиться.

— Еще заблудится собака, — подумал я, решительно позвал к себе спаниеля и строго приказал идти рядом.

Лиса же, не переставая, прыгала, виляла хвостом, хрипло лаяла и продолжала бежать поблизости. Спрятавшись за куст, она вставала на задние ноги и внимательно смотрела на нас. Временами же она совсем смелела и, приблизившись, вновь начинала кривляться, будто стараясь обратить на себя внимание. Хитрый зверь, видимо, понимал, что я без ружья и не опасен.

Странная лисица. Что ей надо?

Вблизи показалась отара овец, позади нее на лошади — чабан. Вдали виднелась юрта. Только здесь лиса отстала, исчезла.

— Это старый, вредный лис, — сказал мне чабан, — все время тут крутится возле нас. Недавно заманил молодую собаку и задушил. Потом зарезал ягненка. Очень вредный лис. Надо стрелять такого лиса!

Так вот почему хитрый зверь бежал все время рядом с нами, кривлялся, размахивал хвостом и лаял. Он хотел заманить спаниеля.

Хитрость его не удалась.

Надоела Жусандала, и мы по первой попутной дороге помчались к горам Анрахай. По работе мотора чувствуется подъем. Сбоку вьется розовая река зарослей курчавки, она заполнила все сухое русло, промытое дождевыми потоками. Вот и первые пологие холмы. В распадках между ними зеленое пятно пахучей полыни, несколько развесистых тамарисков, украшенных розовыми цветами. Из зарослей выскакивает заяц. Возможно, он здесь жил все лето один, теперь же, напуганный неожиданным появлением людей, помчался в панике по голым холмам, сам не зная куда; кругом ни кустика, и негде скрыться. Быть может, он знает еще такой же крошечный зеленый распадок с таким же, как и он, одиноким зайцем и теперь держит туда путь, ищет спасения у своего соседа.

Лес пустыни

Вдали между холмами показывается густая зеленая полоска. Опять саксауловый лес! Надо остановиться. Но низенькие и редкие деревья все время расступаются в стороны, а впереди все та же заманчивая зеленая полоска, как будто с густыми растениями.

Нет здесь густого саксаулового леса, и незачем о нем мечтать. Настоящие саксаульники далеко, в пойме реки Или за сыпучими песками. Но и в этом редком леске есть обитатели.

На большом саксауле видно какое-то темное пятно. Оттуда взлетает орел. Темным пятном оказывается его гнездо из кучи сухих, кое-как переплетенных веток. На плоской, как стол, поверхности гнезда два больших белых птенца.

В саксауловом леске много гнезд муравьев-жнецов. В центре большого холмика земли, образовавшегося при строительстве подземных камер и ходов, расположен единственный вход в муравейник. Холмик весь сложен из мелких красных камешков, которые муравьи подняли наверх с большой глубины и уложили на светлую лёссовую почву. Муравьи-жнецы всегда докапываются до водоносного слоя. Они не могут жить без воды. По гнездам муравьев-жнецов поэтому легко догадаться, где находится грунтовая вода. В этом саксауловом леске много муравейников жнецов и определенно есть вода.

То, что по муравьям-жнецам можно искать в пустынях воду, мне удалось доказать около 20 лет назад. Но на это открытие до сих пор не обращено внимания. А жаль! Здесь, например, можно было бы вырыть колодец и возле него построить хорошую стоянку для скота.

Вокруг песчанки — со всех сторон несутся мелодичные посвисты зверьков. Городки грызунов среди зарослей саксаула выделяются голой землей, изрешеченной норами. Саксаулу достается от прожорливых грызунов. Они объедают его сочные ветви так, что деревья обезображиваются и там, где постоянно срезаются острыми резцами тонкие веточки, образуются вздутия. Из-за песчанок, хотя это и звучит парадоксом, нам не пришлось сегодня посидеть возле костра. Кто-то невидимый стал больно кусаться. Только внимательно всмотревшись в то место, где чувствуется укус, можно заметить крохотную мушку-мокреца, старательно и настойчиво вонзающую в кожу хоботок. Притронешься к ней пальцем — и ничего от нее не остается. Мокрецы здесь питаются кровью песчанок, а заодно и всех других животных, забредающих в саксаульники, в том числе и человека. Где нет песчанок, нет и мокрецов.

В саксауловом лесу нет тени, стоит тишина, изредка прерываемая свистом ветра. Здесь живет своеобразный жук-усач. Внешность его необычная: узкое тело и впереди большая переднеспинка, какой нет ни у одного другого усача.

Жуки летают в саксауловых лесах в самое жаркое время, в июне и августе. В общем это довольно вялые насекомые, часами сидящие на ветвях.

Самка усача откладывает яички на самый низ ствола, а вышедшая из яичка личинка тотчас же вбуравливается в древесину и начинает проделывать ход вниз в стержневой корень. В земле не так жарко, как в стволе.

Крепкие челюсти личинки хорошо справляются со своей работой и перемалывают твердую древесину саксаула.

Личинка усача развивается медленно. Только после второй зимовки из нее вырастет жук.

Бегают здесь по земле еще усачи-корнееды — типичные обитатели степей и пустынь. Личинки корнеедов приспособились жить не в древесине, а в земле. Они роют в ней ходы и обгладывают корешки трав и кустарничков. Корнеедов очень много на юге в степях и пустынях Казахстана и Средней Азии. Ранней весной, когда пробуждается пустыня, всюду по земле ползают хорошо заметные полосатые усачи-корнееды.

Корнееды не умеют летать. У них нет крыльев, а плотные, жесткие надкрылья срослись в сплошной, прочный панцирь, который предохраняет насекомое от высыхания. В сухом и жарком климате пустыни ради этого можно отказаться от полетов.

Корнееды очень миролюбивы. На руках они спокойно ползают, слегка поводя в стороны недлинными усами.

В самые жаркие часы дня, когда все живое прячется в тень и над пустыней властвует горячее солнце, в воздухе раздается низкое гудение и мимо проносятся большие золотисто-зеленые жуки-златки. Они грузно плюхаются на кустарнички, неловко карабкаются по их ветвям. Это типичнейшие жители пустыни — золотистые юлодии.

На растении юлодия обгрызает листья и обычно делает это не спеша, почти не сходя с места. Она неприхотлива в еде и кормится листьями многих кустарничков, в том числе поедает, казалось бы, совсем невкусные, соленые веточки саксаула.

Неподвижно висящие на веточках кустарников жуки-златки похожи на блестящие елочные украшения. Но жук зорко следит за окружающим и неплохо видит. Попробуйте к нему подойти. Тотчас же надкрылья высоко поднимутся, раздастся громкое гудение, жук взовьется в воздух и, набрав высоту, стремительно понесется на новое безопасное место.

Личинки юлодии белые, круглые, безногие, слепые. Они живут в земле, роются в ней, обгрызая корешки растений.

Среди кустиков видно отверстие большой норы, оплетенное паутиной. Это жилище тарантула, и, судя по размеру жилища, крупного. Хорошо бы его выкопать, посмотреть. Но на дне норы лежит, нервно вибрируя хвостиком, молодая змея-щитомордник. Ее кошачьи глаза смотрят на нас злобно и надменно. Щитомордник извивается упругими кольцами, бросается вперед с разинутой пастью. А тарантула нет. Его съел щитомордник. Эта змея не гнушается пауками. Впрочем, чему тут удивляться, если степная гадюка ест почти исключительно одних кобылок и кузнечиков. Видимо, пауками и насекомыми иногда питается и щитомордник.

Сладкие камни

На тент, разостланный на земле возле палатки, сел чудесный шмелевидный бражник. Что его привлекло сюда, непонятно.

После теплого дня неожиданно похолодало. С севера подул ветер, из-за гор выползли тучи. Спрятались насекомые. В лощину внезапно налетел вихрь, метнулся по склону, покрытому запоздалыми красными маками, и поднял кверху тысячи лепестков. И они, такие яркие, заметные, помчались вниз к пустыне. Закачались ферулы развесистыми желтыми головками.

Бражнику холодно. Ему надо прятаться в укромное местечко, он мелко вибрирует крыльями, согревается работой мышц, сейчас, наверное, сорвется с тента, улетит. Торопливо я навожу на него фотоаппарат и вдруг слышу чужой голос.

— Что делаешь? Карточка дикой пчелы будет!

Рядом со мною верховой. Ехал мимо, увидел палатку, захотел узнать, кто такие. За перевальчиком его юрта, скот.

— Что интересного? — повторяет он мой вопрос. — Ничего нет интересного. Пасем баранов, гоняем волка, скоро пойдем в горы. Дождь хороший, трава хорошая, бараны траву едят, жирные будут. Еще вот тут за горкой сладкий камень нашел.

— Что за сладкий камень? — удивляюсь я.

— Самый настоящий, темный, блестит, языком тронешь — сладко!

Пастух рассказывает что-то необычное. Надо посмотреть.

— Чего тут удивляться, — посмеивается мой товарищ. — В пьесе одного из драматургов, я помню, купеческий сынок пытается выманить у матери деньги на разработку горных залежей сахара. Может быть, он был и прав!

Я заинтригован, и мы идем за горку искать сладкий камень. Мелкий красноватый щебень хрустит под ногами; тонко и жалобно скрипят желтые ферулы; красные маки, раскачиваясь, роняют на землю нежные лепестки.

— Вот сладкий камень, смотри!

Под зелеными кустиками караганы круглым темным пятном выделяется на светлом фоне щебень. Он поблескивает, будто покрытый лаком.

— Бери, не бойся, пробуй, сладкий! — уговаривает меня мой спутник.

Действительно, камень сладкий, язык ощущает приятную сахаристость с каким-то особенным привкусом.

Всюду на красной горке видны темные, блестящие камни вокруг приземистых кустиков. Тогда я сажусь на корточки, потом ложусь и всматриваюсь в растения. Да, так и есть. Все они покрыты мелкими темно-зелеными тлями. Некоторые из них, с крыльями, разлетаются в стороны, чтобы обосновать такие же колонии. Тли сосут растения и по обычаю выбрасывают из кончика брюшка прозрачные капельки прямо на землю, на красный щебень. В климате пустыни капельки быстро сохнут, покрывая камни твердой, блестящей корочкой.

Обычно возле колоний тлей вскоре же появляются муравьи. Они собирают сладкие выделения, берегут своих дойных коровушек, охраняют их от врагов, всячески заботятся о них. Здесь же нет никого. В пустыне редки тли, и муравьи слабо приучены к «скотоводству».

Выделения тлей собирают и пчелы, и мед этот, не особенно вкусный, значительно уступает цветочному. Пчеловоды называют его падевым. Но здесь он ни к чему и диким пчелам. Цветов так много…

Я объясняю открывателю сладких камней, отчего все так получилось. Он удивляется, слезает с коня, берет у меня лупу и внимательно смотрит на тлей, а потом долго и энергично плюется.

Теперь ему не нравятся сладкие камни. Плохой на них сахар, если он выбрасывается из кишечника тлей. Пусть его едят муравьи. Ни к чему он человеку!

С холма на холм мчится наша машина, поднимая сзади длинное облако светлой пыли.

На далеком горизонте замаячила желтая точка. Что это? Большой камень, кибитка кочевника или заблудившийся верблюд? Точка колышется, то станет плоской, то вытянется полоской кверху, с каждой минутой все больше и больше, и вот, наконец, перед нами среди чахлых кустиков старинный, полуразрушенный глиняный мавзолей и рядом с ним небольшой колодец.

Хорошо размяться после долгой езды на машине.

Подземный житель

Когда-то здесь, много тысяч лет назад, в тяжелый для растений и животных засушливый период земли, ветер перевевал чистый песок, в одном месте наносил высокие округлые холмы, в другом выдувал глубокие, как чаша, впадины. Потом климат пустыни изменился, стали перепадать дожди, песками постепенно завладели растения, и теперь они, как море с застывшими волнами, покрыты зеленым ковром, поверхность почвы густо пронизана тонкими крепкими корешками, и о том, что под темной почвой находится слежавшийся песок, можно только догадаться по овражкам да по автомобильной дороге.

В этой пустыне, как и во многих других местах, всюду множество светлых холмиков размером немного больше обеденной тарелки. Иногда эти холмики идут цепочкой или переплетаются замысловатыми, извилистыми линиями. Если найти такую свежую цепочку, сесть у самого свежего холмика с еще влажной землей и вооружиться терпением, можно увидеть, как холмик зашевелится и кто-то снизу вытолкнет очередную порцию земли. Иногда, впрочем очень редко, если долго и тихо сидеть возле холмика, можно увидеть и самого хозяина. Он может вознаградить ваше терпение: высунет на мгновению свою голову, чтобы взглянуть на мир, сверкающий солнцем. Физиономия зверька забавная. Глаза — едва заметные точечки, не больше булавочной головки, на конце мордочки сверкают белизной большие загнутые резцы. Это слепушонка, неутомимый подземный труженик. Всю жизнь он беспрестанно роет ходы, ищет личинок насекомых, корешки и луковицы растений.

Слепушонка неуязвим для врагов. Под землей его не поймаешь. Впрочем, у самого холмика его иногда поджидают самые догадливые волки и лисы. Но охота эта утомительная и требует много времени.

Не все знают о том, что в пустыне слепушонка совершает громадную работу, перелопачивает всю поверхность земли, рыхлит почву, делает ее проницаемой для воды и воздуха. Можно сказать без преувеличения, что в местах, где обитают эти грызуны, за 10–12 лет поверхность почвы ими тщательно перепахивается. А так как это делается постоянно, то польза от четвероногого землепашца очень большая.

Я брожу по заросшим холмам, приглядываюсь к следам работы подземного жителя. Холмики слепушонки — отменное место для многих насекомых. На них всюду устроились личинки муравьиных львов, и не будь слепушонки, не было бы здесь и этого насекомого. Холмики всюду пронизаны норками разных жуков-чернотелок — им тоже нелегко прокопаться через плотный, задернованный слой почвы. Некоторые норки, оказывается, принадлежат ящерицам. Любительницы песчаной пустыни, в песке которой можно скрываться на ночь от многочисленных врагов, они здесь тоже обязаны слепушонке.

Крестовая кобылка, как только в ее теле созревают яички, находит помягче почву, тонким брюшком проделывает в ней норку и выделяет пенистую жидкость. Она склеивает частицы почвы, застывает, становится твердой. Получается, как говорят энтомологи, кубышка. В нее и откладывает заботливая мать свои яички. Холмики слепушонки — отличнейшее место для кубышек кобылки. Сколько их там напичкано! Весенние дожди, ветры разрушают холмики, и тогда пустые кубышки выделяются над светлыми пятнами выброшенной наружу земли. Проходит несколько лет, от холмика порой ничего не остается, а опустевшая кубышка цела, ничего с ней не стало, и не оторвешь от нее приставленный к ней крохотный камешек. Зачем такой излишний запас прочности, к чему он нужен?

Не только насекомые обязаны своим существованием слепушонке. Многие растения поселяются только на свободных участках земли. Эти растения-пионеры первые завоевывают голую землю. Они и завладевают холмиками забавного подземного жителя, этими как бы специально для них подготовленными плантациями.

Насекомые и растения постепенно разрушают следы работы слепушонки, от которого они так зависят и которому обязаны своим существованием.

Звонкое дерево

На следующий день слегка похолодало. И я снова отправляюсь в поход по пустыне.

На небе облака, и, когда падает на землю тень, можно чуточку отдохнуть от жары. Вокруг же голая пустыня, солончаки да слева ярко-желтые, с белыми и красными прожилками обрывы. Еще в мареве колеблющегося воздуха маячит что-то темное: кибитка, курган или дерево.

На пухлый солончак налетел вихрь, закрутил столбик белой пыли, свил ее веревочкой, помчал дальше, наскочил на ложбинку с сухим перекати-полем, расшвырял его во все стороны. Следом пошел куролесить второй вихрь, поднял в воздух и закружил хороводом сухие растения все выше и выше, совсем высоко, метров на 300 или больше.

Я загляделся на необычное зрелище, пожалел, что нет с собой киноаппарата. Такое не часто увидишь. А вышло бы здорово: на синем небе белые облака, желтые обрывы с белыми и красными прожилками, пухлый солончак, будто покрытый снегом, и вихрь с хороводом сухих растений. Загляделся и не заметил, как ко мне подъехал на коне всадник. Вдали шла отара овец.

— Что делаешь? — спросил он меня без обиняков.

— Да вот смотрю, как ветер гонит перекати-поле.

— Чем занимаешься? — повторил он вопрос.

— Всем понемногу. Растения смотрю, птиц, зверей.

Старик хитро прищурил глаза.

— Вон видишь, — показал он кнутом на темный предмет на горизонте. — Посмотри обязательно. Там звонкое дерево!

— Какое такое звонкое?

— Посмотри, сам увидишь.

И больше ничего не сказал. Поскакал за отарой. Забавный старик, неразговорчивый.

И я шагаю дальше под ослепительным солнцем и щурю глаза от белого солончака. Темное пятно не так уж далеко, все ближе, больше, уже не колышется, и вскоре я вижу перед собой дерево пустыни, одинокий разнолистный тополь — турангу. Как он здесь оказался один в пустыне?

На дереве гнездо из груды сучьев. С него слетают два пустынных ворона и, тревожно покрикивая, кружат в небе в отдалении: боятся меня.

Я люблю и уважаю эту редкую птицу. Она мне кажется особенной, какой-то мудрой. Люблю за привязанность ее к самым диким и недоступным местам пустыни, за то, что пары так преданы друг другу, всегда неразлучны. А больше всего люблю за музыкальный ее нрав. Весной в брачную пору вороны выписывают в воздухе замысловатые фигуры пилотажа, переговариваются флейтовыми голосами, кричат, каркают, позванивают по-особенному. Сколько у них этих звуковых сигналов, и каждый, наверное, имеет свое особенное значение.

Уж не из-за воронов ли назвал старик дерево звонким?

Вокруг дерева земля истоптана, валяется верблюжий помет, вся кора ствола стерта, ствол почти выглажен, отполирован. Видимо, любят о него чесать свое тело животные, измученные клещами и болячками.

И еще дерево, действительно, звенит тонким, многоголосым писком. Он несется откуда-то сверху, потом раздается почти рядом, над головой.

Это самый обыкновенный рой крошечных комариков-звонцов. Они держатся согласованной компанией, то упадут вниз, то поднимутся кверху, метнутся в сторону резко и неожиданно. Быть может, одинокое дерево давным-давно служит местом встречи этих крошечных насекомых? Оно издалека видно в голой пустыне, найти его нетрудно. Комарики толкутся возле него с подветренной стороны, напевая свою несложную, но звонкую песенку крыльев.

Потом прилетает большая синяя пчела-ксилокопа. Она что-то ищет, грозно гудит, будто негодующе разговаривает с кем-то басом, пока, наконец, не находит свою щелочку в древесине с гнездом. Их здесь несколько, этих свирепых на вид ксилокоп. Может быть, из-за них тоже старик назвал дерево звонким?

Над стволом дерева основательно поработал дятел: выдолбил два аккуратных летка. Дерево внутри пустое, и, если по нему постучать палкой, раздается глухой звук барабана.

Я заглядываю в леток, что пониже, но ничего не вижу в темноте. Опускаю в него былинку и слышу тонкий, дружный крик птенчиков. Наверное, семейство дятла.

Вихрь не угомонился. Примчался сюда за мной к дереву. Теперь не миновать беды комарикам: до единого размечет их по пустыне. От ветра дерево зашумело ветвями, потом тонко загудело и заныло. Неужели это второе дупло повыше так гудит? С комариками же ничего не случилось. Где-то благополучно переждали. Улетел вихрь, и они, как ни в чем не бывало, снова затеяли свою тонкую песенку крыльев.

Прошло много времени. Пора расставаться с деревом и хочется побыть возле него. Сколько у него сожителей! И верблюды, и вороны, и комарики, и ксилокопы, даже дятел, и, наверное, еще кто-нибудь. Здесь так интересно: чувствуется жизнь пустыни!

Но жаль воронов и дятла. Им, наверное, давно пора кормить своих птенцов или высиживать яички, они страдают, тревожатся. Лучше уж возвратиться на бивак, а прийти еще раз вечером, сфотографировать лампой-вспышкой комариков.

А вечером! Что творилось возле дерева! Воздух звенел от великого множества солончаковых сверчков, хор их неистовствовал так громко и безудержно, что, казалось, в пустом стволе дерева отдавалось глухое эхо.

Вышагивая в темноте по едва заметной тропинке, я вспоминал старика. Что он имел в виду, посоветовав поглядеть на дерево? Ну, как бы там ни было, дерево было действительно звонкое.

Строгая очередь

После долгих скитаний по пустыне мы снова поехали к далеко синевшим горам и тут, на предгорных холмах на берегу небольшого извилистого ручейка, нашли чудесное место возле большого, развесистого и одинокого карагача. Под деревом тень, вода рядом, вокруг свежая полынь, а горы — рукой подать. Обласканная солнцем земля дышит испарениями, и всюду копошится великое множество насекомых, каждое занято своим делом, своей маленькой жизнью.

Большое красное солнце к вечеру склоняется к горизонту, веет прохладой, и, когда загорается первая звезда, замирают насекомые, в воздухе начинают жужжать жуки-хрущики, падают на землю, копошатся в траве. Они неловки, в полете не в силах обогнуть неожиданное препятствие, оказавшееся на пути, и все время цепляются к одежде и, уж конечно, попав на голову, запутываются в волосах. Немало их, неумелых, шлепается в воду, и вот теперь, едва начался их лёт, торопливый ручей проносит мимо нас неудачливых пилотов. Желтоватые, с синей грудкой, они беспомощно барахтаются в воде. Кое-кому везет: былинка или комочек земли, выступающий с берега, на их пути — спасение, и, зацепившись за них, пловцы не спеша выбираются наверх.

С каждой минутой темнеет небо, и на нем загораются все новые и новые звезды. Жуки продолжают носиться над нами. Но что это? Желтых хрущиков уже нет. Их сменили хрущики черно-синие. И в ручье они тоже сменились. Когда же потемневшее небо расцвечивается сверкающими звездами, исчезают черные хрущики и на их место приходят еще другие, коричневые, в темную полоску.

Давно уже откричали козодои и теперь скользят темными тенями на бесшумных крыльях. Цокают летучие мыши. Иногда прошуршит торопливая бабочка-ночница. Коричневые, в полоску хрущики перестали летать. Угомонились. Никто не пришел им на смену.

Под развесистым карагачем возле маленького ручейка мы прожили два дня. И каждый вечер, будто по строго заведенному древнему расписанию, как по часам, соблюдая пунктуальность, поочередно сменяя друг друга, летали желтые, черные и коричневые хрущики. Как они угадывали каждый свое отведенное природой время? Наверное, по освещенности неба. Мне захотелось проверить предположение по фотоэкспонометру. Но прибор был рассчитан только на дневной свет, и, едва зажигалась первая звезда, его стрелка намертво застывала в крайнем положении.

«Тамгалы называется!»

Промелькнули мимо белые солончаки, холмистые пустыни с реденькими зарослями кустарников. Впереди показалась иззубренная фиолетовая полоска восточной оконечности гор Анрахай. С каждой минутой она все ближе, светлее. Темными полосками на ней открываются ущелья. Вот уже горы совсем рядом, дорога поворачивает вдоль их, пересекая многочисленные распадки.

Вечереет. Остановив машину, я иду искать место для ночлега. Вокруг не видно ни птиц, ни насекомых. Пусто, тихо в пустыне. И вся она, такая большая, замерла, затаилась. Отороченный темными скалами, небольшой распадок, куда идет неторная дорога, — неплохой уголок. Заходящее солнце блестит на отполированных ветром камнях, почерневших от жаркого солнца. На таких камнях бывают древние рисунки.

Быстро закипает работа, вот и готов бивак. Записи прошедшего дня закончены, коллекции приведены в порядок. Можно подняться на вершинку горы, посмотреть на окружающую местность.

Последние лучи солнца скользят по горам, окрашивая оранжевым цветом желтые, сухие травы. Синие, фиолетовые, лиловые полосы скользят по далекой пустыне, и вся картина беспрерывно меняющихся красок изумительна по своей красоте. Вдали, за горизонтом, едва заметно вырисовываются снежные вершины Заилийского Алатау.

После трудного дня в такое время хорошо посидеть где-нибудь на вершине горы, отдохнуть, собраться с мыслями и вокруг осмотреться. Но разве до этого? На большом черном камне я вижу четкие и странные рисунки, а там виднеются еще, и вокруг, куда ни оглянешься, — всюду изрисованные камни. Чем-то этот глухой распадок был замечателен для человека далеких прошлых времен. Торопливо я перепрыгиваю с камня на камень, и всюду, за каждым поворотом ущелья, открываются все новые и новые рисунки. Да какие!

Хочется посмотреть еще, хотя бы бегло, мельком, но огненный шар солнца коснулся далекого горизонта пустыни, быстро погрузился за него, на землю опустились сумерки, засверкали звезды.

Семиречье богато наскальными рисунками. Многие годы пустыни сохранили на своей поверхности искусство народов давно минувших времен.

Возраст рисунков разный. Самые поздние из них, редкие и безыскусные, большей частью выцарапанные металлом, нанесены в средние века. Расцвет же скальной живописи, судя по всему, был две-три тысячи лет назад.

За ужином я рассказываю о находке, и, хотя завтра должен быть последний день нашего путешествия и все наши мысли уже о доме, мы решаем остаться и подробнее ознакомиться с рисунками.

А рано утром на ущелье налетел свирепый ветер, свистит в острых камнях, шелестит кустиками чингиля и таволги. Хорошо, что у нас с собой случайно есть кусочек мела. Юра бегает по скалам и отмечает белыми черточками рисунки. Я хожу за ним по камням и торопливо набрасываю рисунки на каталожные карточки. Работа идет споро, мы увлечены поисками рисунков, с интересом их рассматриваем, сил у нас хоть отбавляй, а время… время летит, как ветер в пустыне, и дня будто не бывало.

К вечеру мы принимаемся рассматривать наши трофеи. Рисунков много, из них зарисовано на бумагу почти две сотни, только самые интересные. Пожалуй, лучше будет рассортировать их и рассмотреть по группам: сперва изображения животных, потом охоту на них, затем человека, и я торопливо раскладываю свой весьма своеобразный пасьянс.

Вот традиционные рисунки диких козлов и баранов. Всюду подмечены характерные черты зверей, хорошо переданы грациозные рога, красивое, стройное туловище, точеные ноги. Все это главным образом горные козлы, хотя на одном рисунке по характерному облику горбатой морды изображена сайга, обитательница равнинных просторов. На рисунке сразу не опознаешь козленка, игриво задравшего хвост и закинувшего на спину голову. Рога одного животного перевиты перемычками. Это дань стилю условности.

Но что козлы! Они вообще самый обычный сюжет наскальных рисунков. А вот сколько здесь редких изображений древнего тура, животного, ныне совершенно исчезнувшего с лика земли! Художники не пожалели труда. Туры изображены большими. И как хорошо передано мощное, полное силы и могущества тело, широкая, мускулистая шея, направленные вперед длинные, тонкие, как шпаги, рога. На одном рисунке тело быка украшено мелкими точками. На другом гравировка камня гораздо более сложная и пятнышки — нетронутые участки поверхности камня среди сплошного поля выбивки. Что это? Изобразительный прием или особенности окраски животного? Теперь сказать это невозможно. Остатки костей древнего тура найдены всюду, в том числе недавно и на территории Казахстана. По ним, хотя и с трудом, можно воссоздать облик животного, но судить о его окраске невозможно. Этому теперь помогают рисунки. Внутри большого изображения тура, часть которого не сохранилась, так как камень обвалился, более мелкое изображение. Таким своеобразным приемом художник запечатлел беременную турицу.

И дикие лошади тоже обитали когда-то в этих местах. Вот они, с длинными хвостами, развевающимися по ветру, могучей шеей и какой-то своеобразной, ребристой гривой. Кто это: ранее обитавшие в здешних местах лошади Пржевальского или куланы? Сказать трудно. Тут же и олени с большими ветвистыми рогами. Неужели и они жили когда-то в этих теперь голых пустынных горах?

Очень глубоки и грубы изображения верблюдов. Сколько лет назад они высечены? А до чего забавен, утрирован кабан! Громадная мощная голова, наиболее характерная черта животного, здесь показана со всей образностью.

Горные козлы, архары, дикие лошади, верблюды, туры — это еще не все животное население, когда-то обитавшее в горах Анрахай. Вот еще странный представитель фауны. Ну чем не настоящая зебу, житель Индии! Кто скажет: жило это животное раньше здесь, или его изобразил художник, побывавший в далекой стране?

Один рисунок — настоящая головоломка. Любой зоолог, взглянув на профиль изображенного зверя, без тени сомнения скажет: «Это зубр!» Но откуда он здесь? Впрочем, когда в 1955 году я нашел изображение тура, его останки еще не были известны в районе Казахстана и к рисунку, опубликованному мной, отнеслись крайне скептически. Сейчас в этом уже ни у кого нет сомнения. Животное с такими раздвоенными рогами — другая загадка для зоологов. Или, быть может, это фантазия художника? Неужели на рисунке изображен спящий олененок? А может быть, кто другой? А далее — то ли лиса, то ли кто-то другой.

Перекладывая карточки с рисунками, никто из нас не ожидал такого количества изображений собак, нападающих на кабанов, преследующих какое-то непонятное животное, то ли козла, архара, атакующих кулана. А вот большой пес с закругленным калачиком хвостом схватил за загривок архара и посадил его на землю; другой вцепился в горло горному козлу. Небольшие собачки, отчаянные охотники, применяли весьма своеобразный способ: они вцеплялись в кончик морды своей добычи и, видимо, так держали несчастное животное в плену, пока не прибегал человек, который, может быть, и высек в честь своего смелого помощника наскальный рисунок. Интересно, что о подобном же приеме упоминает в своей книге известный охотник и путешественник по Африке Хантер.

Быстроногий и таинственный гепард, ныне сохранившийся только в южных районах Средней Азии, тоже, видимо, бывал в наших местах. С какой точностью изображены его характерные черты: длинный хвост, длинные ноги, маленькая кошачья голова, стройное туловище.

Ну, хватит смотреть животных! Обратимся к человеку. Его изображения в ущелье также многочисленны. Вот среди каких-то непонятных знаков всадник с луком у седла мчится за оленем; два всадника и пеший лучник; лучник, стреляющий в козла (один козел со спутанными ногами, наверное ручной, выставлен как приманка для диких). В прекрасного оленя с удивительно хорошо начертанными рогами вонзена стрела. Меткий стрелок, натягивающий тетиву этого оружия, изображен вдали. На большом камне — четыре галопирующих оленя и лук. Видимо, лук не случаен, здесь было изображение лучника, но часть камня с ним выщербилась. А выше и ниже позже подрисованы другие непонятные животные, один из этих рисунков явная юмореска: козел с горбами верблюда и каким-то еще рогом на морде. Охотник, вооруженный луком и наряженный в какую-то маску, быть может в шкуру животного, со странным предметом крадется к оленю. Непонятный предмет, возможно орудие ловли добычи, изображен дважды.

И еще человек держит на привязи верблюдов и лошадь, ведет за повод коня, едет верхом; рядом с козлами и собаками, лошадьми, туром — едущий верхом на громадном туре.

Нельзя сказать, чтобы всадники с развевающимися знаменами были изображены искусно. Эти рисунки уже принадлежат сравнительно недавнему времени, средним векам, и не так сильно почернели на солнце. Какой-то воин с вычурным флагом нарисован значительно позже на картине, изображающей охоту на тура. А еще дальше всадник-копьеносец совершает отвратительное: убивает беззащитного, упавшего на колени человека. Быть может, этот рисунок — отражение заключительного этапа наскальных изображений, когда мирное население, жившее в этих горах, было истреблено завоевателями, принесшими разруху и запустение.

— Удивительное ущелье, — думаю я, перебирая остальные карточки. — Нигде не встречалось так много рисунков ряженых людей. Вот какая-то странная фигура, одетая в невероятной формы балахон, или не менее забавная личность с кругами, нанизанными на туловище и ноги. А тут чудовище с раздвоенными руками и громадной головой. Другое — с непонятным предметом подошло к туру или с большой дубиной спешит куда-то: быть может, на охоту, поединок или на праздник ряженых. И еще странные подбоченившиеся фигуры с большими рогами.

В этой местности, и более нигде, наверное, существовал обычай надевать на голову сложный и громоздкий убор в виде солнца с расходящимися лучами. Рисунков таких ряженых много. Кого они изображают? Колдуна, вождя племени со столь забавными особенностями наряда, служащими отличием, или скомороха? Впрочем, посмотрим дальше. Это, наверное, безобидная фигура. Человек любил жизнь и после труда отдавал дань веселью. Ну разве не веет радостью беззаботного праздника от хоровода людей? Он совершался по особому церемониалу: каждый участник хоровода, за исключением крайних, одну руку поднял над собой, тогда как другой держит за плечо соседа. Тут же рядом, хотя и в сторонке, ряженые с громадными головными уборами. А рядом бесшабашное веселье, пляски.

На рисунке боевая колесница, а рядом два других рисунка — наверное, колеса. Кто-то решил запечатлеть отпечаток ступни. Кому она принадлежала: самому художнику, его возлюбленной или знатной особе? Странные знаки должны иметь смысл. Но какой? Смогут ли когда-нибудь ответить на это археологи? А вот план жилища, от которого ныне не осталось никаких следов, — быть может, большого, общественного, имевшего особенное назначение.

Какой-то шутник не пожалел времени: глубоко и четко вырубил на камне смешного, неправдоподобного козла с длинными рогами, упирающимися в круп, и еще более длинным поднятым кверху хвостом.

Более 600 лет назад, во время так называемого тибетского нашествия, в этих местах побывал чужестранец и, наверное, подивившись изобилию наскальных рисунков, выбил на камне свою надпись. Это охранительная молитвенная фраза буддистов. За 600 лет она почти не почернела, ветры не успели отполировать ее мелкими песчинками, и выглядит она до сих пор сравнительно с другими рисунками свежей. Что значит 600 лет для жизни камня!

Как быстро промелькнуло время! Уже полночь, пора спать. Скалистые горы стали совсем черными. Всходит луна. Затихает ветер. Не спится. Завтра конец нашего путешествия.

Громадная древняя земля светится под луной, и так в ней тихо, что слышно биение сердца и шум крови в сосудах.

Во сне я вижу, как странные люди в фантастических костюмах старательно высекают на камнях рисунки; как по горам, легко перепрыгивая с камня на камень, скачут горные козлы, горные бараны, носятся легкие дикие кони с развевающимися хвостами и гривами, степенно бредет могучий тур с налитыми кровью глазами, рядом с кибиткой, сложенной из камня, пасется странный зебу, охотник с луком подстерегает добычу, отчаянная собака вцепилась в морду оленя и держит обезумевшее от страха животное в ожидании хозяина, а он, пригнувшись, скачет на лошади с луком в руке с холма на холм. Я вижу сцену праздника: ряженые фигуры выплясывают в кругу хоровода, под громкие крики всадники с копьями и перекошенными от злобы лицами мчатся на мирных, упавших на колени беззащитных людей. Потом я слышу топот множества ног и тихую, гортанную песню и просыпаюсь. Мимо нас чабан гонит овец и поет о степном раздолье, о пустынных горах, о своих заботах и чаяниях.

— Как называется это ущелье? — спрашиваю я чабана.

— Тамгалы называется, — охотно отвечает он. — По-русски «рисунки». Видишь, сколько на камнях нарисовано? Посмотри хорошо. Нигде нет таких камней. Тамгалы!..

Конец пути

Собирая в последний раз вещи, я думаю о том, что случайность нередко играет нашей судьбой. Совершенно случайно наше путешествие началось с наскальных рисунков, чисто случайно оно ими и закончилось…

Наша маленькая машина мчится к горам. Все ближе Заилийский Алатау, и уже хорошо различимы его отдельные вершины. Внезапно показывается ленточка асфальтового шоссе с бегущими по ней автомобилями. Еще час пути — и в дымной завесе проглядывают очертания большого города. Впереди совсем другая, наша прежняя жизнь, от которой мы уже успели отвыкнуть, и планы о новых путешествиях и интересных находках.

Иллюстрации

Змея-стрела на мгновение застыла, подняв переднюю часть туловища.

Под камнями спят скорпионы.

Фаланга дерзка, но не ядовита.

Застыв как изваяние, на нас смотрел джейран.

Такырная круглоголовка — типичный житель каменистой пустыни.

В палатку на свет прибежал слепушонка.

На нас глядел заяц-песчаник.

Со стороны подгорной равнины хорошо видны горы Чулак.

Река Или, небольшая рощица туранги и вдали горы Чулак.

На ночлег фазаны забиваются в непролазные чащи.

В средней части подгорной равнины располагалась древняя черная ограда.

Песчаный удавчик — миролюбивое создание.

Каракурт — робкий и боязливый паук, хотя и очень ядовитый.

Поющая гора со стороны реки выглядит очень эффектно. О ее размерах можно судить по крошечной фигурке человека, поднимающегося по гребню.

Подножие Поющей горы и погребаемый песком белый саксаул. Сзади Большой Калкан.

По склонам гор бродили молодые козлята.

Ветры, дожди, холод и жара сделали такими причудливыми каньоны Чарына.

Глиняные горы производят глубокое впечатление своим необычным видом.

По земле носятся неугомонные муравьи-бегунки.

С вершины гор открывается панорама каньона с бегущей по его дну рекой Чарын.

Горная куропатка — кеклик — грациозная птица.

Всюду путь по берегу преграждается высокими утесами.

Под кустиком терескена мы нашли крошечного зайчонка.

Щитомордник — ядовитая змея, родственник опасных гремучих змей.

Используя самосъемку, наш «экспедиционный отряд» сфотографировался на прощанье с каньонами Чарына.

Большая песчанка — любопытный зверек.

Агама застыла на своем наблюдательном посту.

Кузнечик-зичия — самка.

Муравьи-жнецы — одни из многочисленных жителей пустыни.

Большие голубые стрекозы устроились на ночлег.

Над берегом озера летали черноголовые хохотуны.

За скалой будто поднялся занавес и открылось озеро Балхаш.

Озеро было неспокойным.

С громкими криками в воздухе летали ходуленожки.

Над берегом летали стайки озерных чаек.

Среди камней затаилась пустельга.

На пути такыр с редкой растительностью.

Это был малый тушканчик.

На нас с любопытством смотрела молодая пищуха.

Мы проезжаем мимо мрачной солончаковой пустыни с побелевшими костями погибших животных.

Под черепом лошади свил свое гнездо ядовитый паук-каракурт.

На гнезде сидели птенцы-пуховички балобана.

Иногда мы устраиваем бивак вдали от озера.

Чингиль на берегу озера выглядел необычно.

Из-под камней выглянула перевязка.

Между холмов располагались небольшие рощицы саксаула.

Оглавление

В отрогах Джунгарского Алатау

На горизонте горы Чулак … 3

Начало весны … 4

Весна цветов … 8

Лёссовая пустыня … 10

Заблудившиеся мушки … 11

Ущелье Караэспе … 14

Таинственные знаки … 16

Черная дайка … 19

Джейраны … 21

Загадочный бугор … 23

Ущелье Тайгак … 25

Каменная галерея рисунков … 28

Ночные гости … 32

Подгорная равнина … 33

Забока … 35

«Красный рот» … 37

Три соседа … 40

Черная ограда … 43

Два дождя … 45

Каменные курганы … 47

«Соленая вода» … 49

«Тысяча ключей» … 51

Ночные огоньки … 53

Калканы … 54

Страшная пропасть … 56

Таинственные звуки … 59

Поющая гора … 61

Жизнь в песках … 64

Пещера в Катутау … 67

Осень … 70

В каньонах Чарына

Сборы в дорогу … 73

В каньонах Чарына … 75

Неприятная новость … 78

Первый бивак … 79

Смелый бегунок … 80

Глиняные горы … 82

Чужая добыча … 84

Река Чарын … 85

Щитомордник … 87

Вдоль берега … 89

Встреча с амазонками … 93

Подъемы и спуски … 95

Домики ос-эвмен … 97

Переправа … 98

Дела подземные … 101

Незнакомка … 102

Необычная погода … 104

Семена ковыля … 106

Странные обычаи … 107

Заячье сердце … 108

Круглые шарики … 110

Крошка-плагиолепус … 112

Гнездо грифа … 114

Над каньоном … 118

Потерявшие тень … 120

Резонаторы … 122

Неуклюжий пузатик … 124

Ясеневая роща … 125

Призывный звон … 126

Загадочное племя … 128

Торопливая крошка … 133

Пила муравья-жнеца … 134

Страдания пчелки … 135

Сердитая галка … 137

Разбойник … 138

Последняя ночь … 139

Прощайте, каньоны! … 141

У синего озера

Начало пути … 143

Рисунки на камнях … 144

Синяя полоска … 148

Житель пустыни … 149

Колючая лепешка … 150

Неожиданное препятствие … 151

Эскадрилья стрекоз … 153

Синее озеро … 154

Куст шиповника … 155

Сорочата и суслята … 156

Настойчивые вымогатели … 159

Бескровная охота … 160

Легионы кровососов … 161

Желтые берега … 161

Загадочный лист … 163

Воробьиное горе … 165

Трясущиеся тростники … 166

Отчаянные воришки … 166

Джурга-иноходец … 168

Ревень Максимовича … 169

Неожиданная догадка … 171

Гости с южного берега … 172

Ненастье … 173

Веселый музыкант … 175

Голая земля … 176

Озеро синее, озеро черное … 177

Озеро-амеба … 178

Заживо погребенные … 179

Аварийная работа … 181

Междоусобица … 183

Благодетели ласточек … 184

От озера к озеру … 186

Безудержные танцы … 187

Природные гербициды … 188

Борьба с облаками … 190

Дороги и колодцы … 191

Вооруженный нейтралитет … 192

Разные характеры … 196

Ночные огоньки … 197

Белые кости и черная смерть … 199

Вольные лошади … 200

Бессмысленное воровство … 201

Неожиданная встреча … 203

Майкамыс … 204

Следовые страницы … 205

Обжора … 206

Тени на такыре … 207

Следы на дороге … 208

Почему они приседают? … 209

Пять ветров … 210

Смелый зверек … 211

Неожиданные пассажиры … 212

Странные кусты и деревья … 214

Цепная реакция … 216

Прощай, озеро! … 218

Жусандала … 218

Ночная смена … 219

Вредный лис … 221

Лес пустыни … 222

Сладкие камни … 225

Подземный житель … 226

Звонкое дерево … 228

Строгая очередь … 230

«Тамгалы называется!» … 231

Конец пути … 238

Примечания

1

Теперь на месте поселка и ниже по течению реки Или создано Капчагайское водохранилище. Поселок Или перенесен западнее и называется городом Капчагай. Описанные маршруты проведены автором до строительства Капчагайской ГЭС. — Прим. ред.

2

По предположению археологов, человек, изображенный кверху ногами, означал умершего.

3

Дайка (или дейка) — вертикальная жила горной породы, рассекающая вмещающие породы. В данном случае выступающая в виде стены.

4

Тугаями называют пойменные леса рек Средней Азии и юга Казахстана.

5

В очень давние времена дикие охотничьи племена, наряжаясь в шкуры животных и маскируясь, выходили на охотничий промысел. Этот способ, как малопроизводительный, не имел широкого распространения, но впоследствии сохранился как религиозный обряд. Изображения маскарадных охот имеются на стенах пещер в Камбареле (Франция), Альтемире (Испания) и относятся ко времени очень далекому — до нашей эры.

6

По-видимому, раньше в гнезде жили не только белоголовые сипы, которые носят пищу для птенцов только в зобу, но и другие крупные хищные птицы.

7

Стрельбой гарпуном из лука, например, широко пользовались индейцы-аборигены Северной Америки, о чем упоминается в известной книге Э. Сетона Томпсона «Рольф в лесах».

8

Саксаул — пустынная древовидная безлистная солянка. Древесина его очень тяжелая, ломкая, не годится на поделки, но служит превосходным топливом.

9

Аскалаф относится к отряду сетчатокрылых, родствен златоглазке. Внешне, особенно в полете, он походит немного на бабочку.

10

Эксгаустер — приборчик, состоящий из толстой пробирки и опускающихся в нее через трубку двух резиновых трубочек. При помощи его в пробирку засасываются ртом мелкие насекомые.

11

Красоткой дрофу зовут за красивую и, я бы сказал, элегантную внешность. Местные жители ее прозвали за быстрый бег «Джурга», что значит «Иноходец».

12

Некоторые муравьи способны издавать звуки. Они получаются от трения специальных зазубренных площадок на поверхности тела.

13

Обычно зайцы ударами задних ног о землю сигнализируют друг другу об опасности.

Content

Павел Иустинович Мариковский
По Семиречью

В отрогах Джунгарского Алатау

В каньонах Чарына

У синего озера

Примечания