Ферзь – одинокая фигура

Роман Суржиков

© Роман Суржиков, 2017

ISBN 978-5-4483-7105-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1: Ладья

16 мая

Вестники разлуки

Тело, лежащее в ванне, истерзано, изломано конвульсией. Как-то мгновенно, за секунду оно впиталось в мои органы чувств целиком: с отметинами от ногтей, впившихся в ладони, с босой ногой, свесившейся за край ванны, с расцарапанной шеей… Бурые пятна по подбородку, разметанному халату, полуголой груди. А на холодной облицовочной плитке кровь застывала медленней. Алые потеки на белоснежном кафеле – пугающе безукоризненная эстетика.

Она была мертва. Свежо мертва, еще окутана маревом энергии, которая вспышкой изверглась в последние минуты – боль, ужас, отчаянье, но и не только, и еще. То сладковато-терпкое нечто, что ощущалось уже в прихожей, на площадке, в кабине лифта, – здесь становилось дурманящим до тошноты.

Лицо покойницы… Маска: оскал рта, стеклянные глаза, сожженные губы нарисованы на папье-маше. Сквозь маску, из-под душного бархата смерти ощущался тонкий, едва уловимый оттенок того последнего чувства, испытанного ею. Пытаясь поймать, я сфокусировался в один луч – от моего лба к мертвому лицу-маске. Картинка начала мешать, я закрыл глаза и нырнул. Вглубь, в ощущения – мои, ее.

Его нельзя было не заметить: зеленый лепесток – покой, облегчение.

– Ну, и как? – спросил Дим.

Он возвышался за моей спиной своими метром-девяносто, и звучал покровительственно, со снисхождением. В нем слышалось желание обучить и подбодрить.

– Нужно время, – сказал я.

– Сколько угодно, – согласился Дим, которому хватило, вероятно, и минуты.

Я встал. Прошелся по ванной комнате. Расслаблено, не фокусируя взгляд, не размышляя. Внимание скользит, свободное от воли… Зеркало. Смотрю в него, закрываю глаза. В опущеных веках вижу все то же стекло, но в нем – силуэт женщины… Раздевается… Да, вот, под ногами – ее белье: блуза, лиф… Они холодны, не тянут внимания. А стакан на полу ярок, чуть не обжигает. Клонюсь к нему, протягиваю руку. Женская ладонь берет стакан – алый лак на ногтях облуплен – несет к губам. И тут же следователь хватает меня за руку, на секунду нарушив транс:

– Не касайтесь! Стакан пойдет на экспертизу.

Дим одобрительно хлопает по плечу:

– Все хорошо, продолжай.

Я выхожу в коридор, иду в кухню. Тонкая нить ощущений тянется за мною от тела, придавая зрению оттенки. Глаз выхватывает отдельные предметы, черты. Прожженная клеенчатая скатерть на столе, блюдце с пеплом, крошки. На холодильнике хлебница с разинутой пастью, черствый батон. Плита, грязные кастрюли, овсянка в одной, фарфоровый мишка на подоконнике… У него добрые глаза. Стопка посуды в умывальнике, и отчего-то я должен увидеть урну. Там – осколки. Холодят белизной. Морозно в кухне, зябко, дерет кожу спины, тянет между лопаток.

Затем прихожая. Здесь зеленый плащ и еще тряпье на вешалке… Соломенная шляпа – на ней когда-то был цветок. Замшевый сапог хочется взять в руку, алые босоножки – нет. Дверцы чулана полусведены, какой-то хлам внутри. Сиротливый кнопочный телефонный аппарат. Но тут тихо, в прихожей – лишь тумба да отпечаток на стене. Невидим, но ощутим. Прихожая лишена внимания, позабыта: даже модный плащ, даже умильная шляпка.

Остается комната, и, войдя в нее, я на момент ощущаю что-то, а затем меня сбивают двое, что находятся здесь. Прикладываю палец к губам, и мой вид таков, что оба затихают, замирают. Становятся тихо-бесцветными, и сквозь них проступают светленькие обои в цветочек, раскрытый диван под грудой белья. Белье смято… не просто смято, не небрежно, не страстно (хотя и страстно доводилось – прежде). Среди белья плюшевый кот, у подушки – мобилка, откинутый экран. Стакан у изголовья, чайник, пачка кофе. Капли коньяка на дне бутылки… но он неважен, в нем нет цвета. А на столе – желтые-желтые гладиолусы, великолепны до блеска, лишь один поник. А в шкафу Макаренко, Берн, и Фромм, и «Триумфальная арка», и альбомы с фото. Альбомы чуть теплы, рука подается к ним…

Тогда Дим вполголоса говорит через мое плечо:

– Что ж, неплохо. Вполне технично и оперативно. Перейдем к опросу?

Я рассеяно соглашаюсь и вытаскиваю с полки альбом. А Дим кивает старшине, тот выдвигает стол на середину комнаты. Дим ставит табурет и тычет в него раскрытой ладонью, и сутулый мужчинка во фланелевом пиджачке покорно садится лицом к окну. Сквозь стекло предзакатное солнце плюет ему в глаза. Дим придвигает второй стул и указывает на него следователю – так полагается, он здесь главный.

– Сан Дмитрич?.. – говорит Дим.

Сан Дмитрич, конечно, не глуп. Он отходит назад, присаживается на подоконник, уступив Диму стул и полную свободу действий. Тот улыбается, разворачивает стул спинкой вперед и садится на него верхом. Лицом к лицу со свидетелем. Искрится улыбкой, нелепой сейчас, потому эффективной.

– Итак-с. Мы хотим задать вам десяток-другой вопросиков и будем оч-чень благодарны за ответы. Что скажете?

– Да-да, конечно, товарищ инспектор.

Дим хихикает.

– Инспектор – это дяденька с полосатой палочкой. С вами беседуют следователь капитан Прокопов Сан Дмитрич – он на подоконничке, а я – Вадим Давиденко, сотрудник отдела пситехнической экспертизы.

– П-приятно познакомиться, – бормочет фланелевый пиджак.

Я сдвигаю к стене смятую постель и сажусь на край дивана. Фотоальбом лежит на коленях, он все еще интересен, но мое внимание отдано свидетелю.

Мужчине этому лет тридцать шесть, и возраст тяготит его. Он более не чувствует права считать себя молодым, оттого тусклые глаза, морщинки на переносице и шее, неряшливая прическа склонных к жирности волос – все носит оттенок уныния, тоски. Его ногти острижены слишком коротко, на груди из-под пуговицы выбился волос, на лбу намечается проплешина. Рубашка, пиджак и брюки неуместно хорошо выглажены и чисты. Пальцы подрагивают, губы сжаты. Он пахнет напряженностью и истерией.

Грубо диссонируя с настроением свидетеля, Дим весело произносит:

– Значит, получается, вас зовут Сергей Васильевич Карась, точно? Я не перепутал?

Свидетель кивает.

– И вам тридцать семь, вы гражданин Украины, житель гэ Киева, матери городов русских? Ага?

Кивает снова.

– Водички хотите? – не дождавшись ответа, Дим просит старшину: – Будь другом, принеси минералки, а!.. Так вот, Сергей Васильевич, вы сегодня в восемнадцать чэ двадцать пять мин произвели звонок и устно заявили. А заявили вы о том, что гражданка Катерина Петровская, в сей квартире живущая, претендует на звание ныне покойной.

Мужчину коробит от развязности Дима, он теряется и молча продолжает кивать. Губы свидетеля, повинуясь рефлексу, болезненно кривятся в ответ на ухмылку психотехника.

– Прибыв на место, следственная группа в моем и не только моем лице, под руководством уважаемого, – поклон в сторону подоконника, – капитана Сан Дмитрича, установила следующее. Хозяйка квартиры Катерина Петровская скончалась не более трех часов назад насильственной смертью. Причиною смерти явилось попадание в ротовую полость… да, вот водичка, не хотите? Нет? А я позволю себе… попадание в рот, горло и пищевод концентрированной соляной кислоты в количестве не менее пятидесяти гэ, что привело к поражению и перфорации стенок глотки и пищевода, с проникновением кислоты в дыхательное горло. Это сопровождалось обильным кровоизлиянием и заполнением кровью трахей… что, впрочем, уже меня не касается, ибо в компетенции судмедэксперта.

Челюсть свидетеля отпала, рот походил на нору.

– П-простите… а она..

– Если вас, Сергей Васильевич, интересует темп наступления смерти, то сие тоже в компетенции судмедэксперта, и я смогу сообщить вам это лишь послезавтра, например, в СМС. Что же касается рода смерти, то емкость из-под кислоты, стоящая в ванной комнате на столике, отнюдь не напоминает бутылку лимонада и снабжена ярким красным ярлыком во избежание трагической ошибки. В квартире не обнаружено очков либо контактных линз, что намекает вдумчивому следователю на хорошее зрение покойной Катеньки, а это, в свою очередь, практически исключает несчастный случай. Итак, мы предварительно классифицировали смерть как самоубийство, либо, прошу покорнейше извинить, преднамеренное убийство.

Свидетель запускает пятерню в свою поредевшую шевелюру, треплет и терзает ее. Ему страшно и мучительно, но, в сравнении с предыдущим смятением, это чувства известные, освоенные, осознаваемые. Самоконтроль возвращается, он начинает приходить в себя.

– Скажите, зачем она… зачем она это сделала?

Игнорируя вопрос, Дим запрокидывает голову и отхлебывает из бутылки «моршинскую». Вытирает губы кулаком, слегка подмигивает Сергею и говорит:

– В связи с этим хочу спросить. Давно ли вы перестали трахаться с Петровской?

– Что?.. – свидетель давится воздухом.

– По чьей инициативе и как давно прекратились сексуальные отношения между вами и покойной?

– Я не… вы неверно…

– По какой причине вы бросили ее и в каких словах сообщили ей? Почему вы ожидаете от меня обвинения в смерти Катерины Петровской?

Свидетель мотает головой из стороны в сторону – судорожно. Шепчет:

– Я… нет, простите… Да, я… но нет. Я не знал… не ждал…

Дим встает, неторопливо движется вокруг стола, вокруг сидящего мужчины во фланели, и отрывистыми снайперскими выстрелами мечет фразы.

– Вы были любовниками. Секс был истерически страстным, что для вас характерно. На тумбе в коридоре, прижав женщину спиной к стене. На кухонном столе. Вы любили, чтобы она была в сапогах. Иногда в шляпке. Около месяца назад расстались. Причины не знаю. Возможно, ваша жена. Та, что тщательно стирает и гладит ваши рубашки. Ключ от этой квартиры остался, однако же, у вас. Катерина не отобрала его, то есть, надеялась, что вернетесь. Сегодня вы вернулись.

– Да, подождите, постойте! – вдруг восклицает сидящий и рвется встать. Дим, стоя за его спиной, кладет руку на плечо и прижимает к стулу.

– Вы отперли дверь своим ключом, прошли в ванную комнату, где нашли уже мертвую… Напугались, конечно… Позвонили… Да? Или иначе? Вы пришли, подарили гладиолусы, помирились, под предлогом сексуальной игры заманили в ванную. Там, приставив пистолет к затылку, принудили выпить стакан вонючей жидкости. С божественным удовольствием наблюдали, как обнаженная женщина умирает, сплевывая кровь себе на грудь. Затем избавились от пистолета, уничтожили отпечатки и вызвали нас, представляя дело самоубийством. Такая версия допустима?

– П-послушайте, – свидетель оглядывается, умоляюще смотрит снизу вверх. – Я ни в чем не виноват. Да, мы рассорились, не виделись три недели. Сегодня я пришел, захожу в ванную, там… там… Вобщем, она уже была. Я позвонил. Все, что сделал – это спрятал обручальное кольцо, да. А пистолета никакого не было, да и некуда его девать, вы же все проверите.

– Проверим, это точно, – Дим подмигивает и возвращается на свое место. – Предположим, все так. Но тогда мне две вещи неясны. Первое. Вы же нас до чертиков боитесь – либо того, что на вас повесят убийство, или хотя бы того, что жена все прознает. Вопрос: зачем вообще нам звонили? Вышли бы себе спокойно, и шито-крыто.

Сергей вздыхает.

– Меня консьерж видел. Даже заговорил со мной… – вдруг спасительная мысль проскакивает огоньком в глазах: – Да! Он же может подтвердить время, когда я пришел! Я говорил с вахтером, а через три минуты уже звонил в мент… вам! Не было времени на убийство!

Дим никак не реагирует на это.

– Вопрос второй. Вы не виделись три недели, а сегодня пришли – и попали ровно на первый час после смерти. Какова связь?

– Нет связи, верьте…

– М-да? Почему нет записки? Если самоубийство, почему не оставила записку? Может быть, вам лично, в устной форме, по телефону, а?

Глаза в пол.

– Была СМС. Вчера…

– Сохранилась?

– Стер.

– Содержание?

– Я… дрянная… – тяжело, ох как тяжело! Мужчина продавливает, процеживает слова сквозь зубы.

– Не слышу!

– Я дрянная женщина… Я сука… Забудь меня, мы… мышонок.

– Хо-ро-шо, – Дим чмокает губами и поднимается. – Да, кстати, гладиолусы ваши?

– Нет… уже были…

– Спасибо, Сергей Васильич, помогли.

Дим кивает мне и идет в прихожую. Следователь Сан Дмитрич направляется за ним, лицо у него удовлетворенное, с тенью любопытства. Я тоже встаю… а в руке все еще фотоальбом. Есть там нечто – не горячее, не жгучее, не острое, нет, но чуть теплее книг на полке.

– Владя, – слышится из коридора Дим, я нехотя возвращаю альбом на место.

В прихожей Сан Дмитрич вполголоса и с оттенком вопроса произносит:

– Не он…

Я повторяю:

– Не он.

Дим ухмыляется:

– Ясен хрен, что не он.

Следователь:

– Полный отчет дадите?

Дим:

– Нам сперва консилиум провести, посовещаться, – он смотрит на меня, – а завтра с удовольствием отчитаемся. Угу?

– Угу, – говорю я.

– Угу, – кивает Сан Дмитрич.

Оставив квартиру, слащаво пахнущую смертью, мы выходим на свежий воздух.

Солнце уже прижималось к горизонту и размазывало по земле густые тени многоэтажек. Мы с Димом прошли молча метров сто, а затем он указал на деревянную лавочку у детской площадки. Скамья была раскрашена в красно-рыжие полосы и казалась островком абсурдной веселости. Мы присели, Дим закурил, я ковырнул ногой песок. Никогда не курю – это притупляет интуицию.

– Жестко ты его, – сказал я. В сущности, мне было плевать на свидетеля – потому я и начал разговор с него, как с более нейтральной темы.

– Тебе же плевать, – отметил Дим. – В любом случае, он должен быть мне благодарен – за избавление от подозрений в убийстве.

Еще бы. Друг атаковал его технично, в три волны – я отслеживал. Сперва развязностью сбил шаблонную защиту, затем заболтал на пятой, собрал все внимание Сергея к речевым анализаторам, добавил эмоций, чтобы нарушить логический контроль. А потом мгновенно перенес вектор удара на шестую, в плоскость волевого давления. Неподготовленный человек не смог бы лгать при этом – не хватило бы ресурсов сознания. Свидетель и не солгал – он невиновен.

– То есть твоя версия – самоубийство?

– А твоя – иная? Что было в посмертном эфире, а?

Разумеется. Это железный аргумент. Посмертное поле Катерины состояло из боли, отчаянья, страха, и – избавления. Освобождения, покоя. Но злобы – ноль, ненависти – ноль, обида – и не пахло. Я сказал об этом. Дим спросил:

– И что, похоже на эмоциональный рисунок жертвы убийства? Учти – убийства медленного, не внезапного.

– Не похоже, – признал я.

– И тебе это не нравится?

Да, не нравилось. Будь это убийство, мы составили бы чертовски ясный портрет, и Сан Дмитрич нашел бы поддонка и показал бы ему небо в алмазах. А затем – на пожизненное. И мне наградой стала бы надежда на то, что подобная дрянь никогда не повторится. Но сама мысль, что симпатичная, здоровая женщина могла по своей воле выпить стакан кислоты, была муторной и жуткой.

– Избавление от чего? – спросил я.

– В смысле?

– В предсмертном эмофоне жертвы была надежда на избавление, а затем – облегчение и покой. Стало быть, избавление посредством смерти состоялось. Избавление от чего?

– Владя, дружище, – как-то нежно сказал Дим, и его надо мной восьмилетнее превосходство ощутилось в этой теплоте, – ей-то, видишь ли, под сорок. Она одинока, живет в грязненькой бедненькой квартирке на окраине. Нет детей, бросил любовник. Молодость – там… Ну, где-то там, далеко уже. И мечтать-то уже не о чем – устала мечтать. Раздевается перед зеркалом – и что видит в нем, а? Ты же отметил, что она сперва разделась у зеркала?

Разделась, да. Я знаю. Увидела бледную кожу, живот с жирком, целлюлитные бедра, шею в обильных морщинах. Тогда накинула халат, запахнула его, чтобы не выглядеть по смерти так жалко, легла в ванную…

– Димыч, я понимаю все это. Кризис среднего возраста, покинутость, эрозия самооценки – я же сам пситехник. Одно скажи: почему кислота? Почему не вены?

Дим затянулся поглубже, выдохнул струйку, глянул в глаза:

– Верно, дружище, ты пситехник, и неплохой. Уверен, баловаться защитой по типу отрицания ты не станешь. Значит, не от фонаря споришь – имеешь версию. Поделишься?

– Нет версии, – признал я. – Но и в твою не все укладывается. Цветам, что у нее на столе, больше двух дней, но меньше пяти. В умывальнике штук шесть тарелок – то есть посуда не мыта дня два точно. Черствый батон. Постель смята и грязна, пара бессонных ночей на ней прошла. Есть у меня такое чувство, что два или три дня назад случилось нечто… – тут я непроизвольно поежился, – от чего ей все стало безразлично. Совсем все, включая еду, удобство, сон. И вот цветы, я уверен, появились как раз тогда.

Дим чуть призадумался, потер переносицу.

– Не лишено смысла. Пару дней она проводит в жестокой депрессии, доводит себя до полного обесценивания Я-образа. Пишет вчера эту самую СМС: «Я дрянная, я сука» – конечно, бессознательно надеясь, что Мышонок прибежит и переубедит. Мышонок прискакал, но днем позже – и опоздал. От того так хреново ему вспоминать это сообщение. Да, логично. Но… не отменяет моей версии. Она убила себя, Владя, – нравится тебе или нет.

– Дим, – сказал я, – давай выясним, что случилось два дня назад.

Друг еще поглядел, словно взвешивая, признать ли ясную картину неясной, затем вместо ответа отшвырнул окурок и извлек телефон.

– Сан Дмитрич, есть к вам предложение. Да… да, по результатам консилиума. Разузнайте все, что можно, о цветах. Когда куплены, где, почем, кем… Да, понимаю, это я уже в мечты погрузился. Хотя бы когда – уже немало. Спасибо заранее! Доброй ночи.

Мне бы нужно было что-то сказать, но «спасибо» будет глупо – ведь это Димова работа, а «правильно, молодец» – неуместно и нахально. Я сказал:

– Пол-десятого уже.

– Ага, – ответил друг, – таки по домам неплохо.

Внимательно посмотрел на меня и прибавил:

– Хочешь к нам заехать? Аленка тебе обрадуется, на ужин плов у нас.

Я понял, что в гости к Диму и вправду хочу: вкусно покушать, поболтать в семейном уюте, повидать Алену – улыбчивую рыжую девушку, которая знает все про театр. Однако главная причина – в том, чтобы не оставаться наедине с тем сумраком, который переполнял голову. Выходило, друга и его жену я собрался использовать в качестве психзащиты, притом примитивной. Мне стало неловко, и Дим добавил:

– Поехали, не стесняйся. Чаем напою, свежую фантастику посмотрим. Ты же домой все равно не хочешь.

– Не хочу, – признал я. – Поехали к тебе.

17 мая

Моя работа

Это далеко не творчество, и, в сущности, даже не процесс. Это предмет, верней – набор предметов. В их числе пыльный монитор с прилепленными напоминалками, на которых большей частью нацарапано: «до Н-ного числа передать дело в…» и «запрос материалов по…». Также стол из ДСП с выдвижными глубокими ящиками. Они забиты всевозможной ценной ерундой вроде стимульного материала по тесту Роршаха или таблички с игрой «алфавит». Я пользуюсь лишь тем, что хранится в верхних слоях хлама, поскольку содержимого нижних слоев давно уже не помню. Еще подоконник с двумя чашками, пожелтевшими изнутри, и крепеньким кактусом. И еще – громадный стеллаж, забитый скоросшивателями. Он довлеет надо мной, занимает добрых две трети стены и выглядит при этом так, словно имеет куда больше прав на собственный кабинет, чем я. У него есть свои посетители – они входят, решительно распахнув дверь, и с порога заявляют, например: «Мне копию экспертизы по избиению Халатова». И я отвечаю: «Глянь на шестой полке, красная папка», – тем самым выполняя роль дворецкого при стеллаже. Иногда, чтобы усилить аналогию, добавляю: «извольте, сударь».

Ко мне же приходят только четверо. Во-первых, начотдела пси-экспертизы Георгий Иванович – как правило, не лично, а опосредованно, в виде письма по внутренней почте. Письмо обыкновенно начинается со слова «Когда?..» Георгий Иванович не имеет ранга, он не пситехник и даже не психолог. Зато служака, чертовски опытный юрист и суровый администратор. Ему удается добиваться того, чтобы мы – люди ученые, где-то творческие и местами богемные – продуцировали отчеты, справки и заключения ровно в том количестве, в котором жаждет их получать следственный отдел, притом вовремя. А это уже немало, за это начотдела любим и поощряем начальством.

Во-вторых, Бетси. То есть Белла Циглер, она же Белочка – очаровательное темноволосое созданье, в ассоциативном ряду занимающее место между актрисой Ириной Муравьевой и булочкой с маком. Она младше меня, лишь в позапрошлом году получила звание пситехника. В ответ на вопрос о ранге Бетси жизнерадостно называет себя лошадкой и слегка хихикает. Ее основная задача – оценка нанесенного психического ущерба, посему наша лошадка ежедневно по пару раз общается с плачущими, апатичными, депрессивными, истеричными или раздавленными горем людьми. На этой работе она чувствует себя прекрасно, как никто другой, поскольку любимое занятие Бетси – сострадать. Она уверена, что любой страдающий человек остро нуждается в поддержке, так что по соседству с чужим горем жизнь Беллы тут же обретает ценность и смысл. Когда со мной случается хоть что-нибудь неприятное (к примеру, прокол колеса или легкая простуда), я использую этот повод доставить девушке удовольствие и сдержанно пожаловаться. В благодарность Бетси готовит мне кофе и чмокает в щечку при встрече.

Затем, Любовь Николаевна. Она – пешка: психолог без ранга. Что не мешает ей быть отличным экспертом в области графологии. Ей тридцать девять, она замужем. Супружество свое всячески афиширует, поскольку мужем (ученым-энергетиком) очень гордится. А возраст всеми способами скрывает: высветляет волосы до оттенка платины, цветочные парфюмы предпочитает сладким, говорит о себе и Бетси: «мы, девчонки», а смеется звонко, заливисто и слегка водевильно: хА-хо-хо-хо-хо-хо! Для краткости мы зовем ее Л.Н., или Элен. Она – ценный человек в экспертизе: некогда Л.Н. защитила кандидатскую по проективным методикам, и в целях исследования прогнала пятьсот человек по батарее из шести тестов. Теперь она способна проанализировать как проективный тест любой продукт человеческого творчества: письмо, детский рисунок, стишок, СМС, задумчивые каракули, которые порой выводишь на листке бумаги, говоря по телефону. Мы шутим, что в присутствии Элен лучше не делать абсолютно ничего, а то, не дай Бог, поставишь авторучкой точку – мало ли какие выводы Элен из нее сделает.

И, наконец, Дим. Это совершенно особый человек. Он – пситехник-оперативник, ранг – ладья. Все три начала – воля, интуиция, анализ – развиты в нем в совершенстве. Нескольких минут Диму достаточно для того, чтобы узнать о первом встречном больше, чем тот знает о себе сам, и развернуть человека в нужном ему, Диму, направлении. В дополнение он атлетически сложен, владеет айкидо и джиу-джитсу, отлично стреляет и взирает на окружающих с высоты богатырского двухметрового роста. Он – Илья Муромец и Остап Бендер пситехники в одном лице. Его уровень – это захват заложников, угон воздушных судов, допрос обвиняемых в особо тяжких преступлениях, составление портретов серийных убийц. Катеринами петровскими Дим иногда занимается по той причине, что все, названное выше, случается в Киеве довольно редко. Украинцы – спокойная нация, как ни крути.

Вот, собственно, все. Посторонние люди, не состоящие в отделе, бывают у меня редко. Я – аналитик, мое дело – изучение материалов, составление портретов, экспертиза мест и обстоятельств происшествий, изредка посмертное сканирование – как вчера. Есть некая ирония в том, что пситехник – по определению, мастер общения с людьми – на девять десятых занят бумажками и фотографиями. Иногда бывает тоскливо от этого. Как этим утром.

Я заполнил несколько отчетов, ответил на пару писем, отослал обратно в следственный неполную заявку на экспертизу, составил психологические портреты по фото двух подозреваемых. Все это время на заднем плане сознания неотступно висели вчерашние картины, и я мог отделаться от них, и, как профессионал, даже должен был, однако не делал этого. Картина была неполна, лишена внутренней сути, бессмысленна, и это не давало покоя.

Когда вошла Бетси с двумя чашками капуччино, я спросил:

– Как по-твоему, какой смысл в самоубийстве?

Девушка ставит чашки и прижимает руки к груди:

– Ох, это так печально! Просто ужасно, что такое случается.

– Ужасно – не то, что случается, а то, что вынуждает. Картина восприятия претерпевает деформацию, нарушается критичность и адекватность оценок, в центре, так или иначе, стоит сверхценная идея. Что приводит к ее возникновению?

Бетси мгновенно понимает, что сейчас я настроен отнюдь не на эмоциональное сочувствие, деловито садится, чуть хмурит брови.

– Начинается с фрустрации, я думаю. Человек голодает по одной из основных потребностей – и восприятие сужается, да?

– Конечно, но дальше фрустрация обрастает механизмами компенсации. Прыщавый парень, которого с детства сторонятся девушки, скорей прочно засядет в Интернете, чем повесится, верно? И киллер вряд ли покончит с собой от угрызений совести, а вот добрый отец семейства, который случайно сбил машиной школьницу – вполне может.

Белла теребит локон на виске – есть у нее такой якорь для сосредоточения.

– А если прыщавого парня все-таки полюбит девушка, приласкает и пообещает выйти замуж, да? А потом бросит его ради накачанного боксера – да? Это уже создаст неплохую предпосылку для суицида.

– Правильно говоришь, компенсаторные механизмы отключаются, человек берет то, что дают, и насыщает свой голод. Но, в то же время, я-образ оказывается не защищен. Если в этот момент следует удар, он минует барьеры и поражает самооценку, самоидентификацию. Внимание фокусируется на собственной ущербности. Причем…

– Причем?..

– Причем ущербность, которая прежде была замаскирована защитами и вытеснена, теперь прекрасно осознается. В этом соль! Сознание оказывается подчинено навязчивой идее. Нарушение я-образа плюс навязчивая психотравмирующая идея. Похоже на правду?

– Ты умница!

– Возможно. Но дальше у нас трудности. Предположим, самоубийца выбирает не просто смерть, как мгновенное избавление, а смерть мучительную. Зачем?

– Мазохизм, – отвечает Бетси без тени запинки. – Родители не давали ребенку тепла и любви в детстве, часто наказывали и унижали, да? У него выработалось презрение к себе. А боль и страдания он воспринимает как знак любви. Это так гадко!

– Не подходит. В посмертном эмофоне были бы оттенки удовольствия, наслаждения – а этого нет.

– Тогда, может быть, вина? Ну, искупление за счет страдания, да?

Вот тут в мой кабинет (если так можно назвать эту клетушку) входит Дим. Похоже, сквозь дверь он слышал последнюю фразу, и на лице его теперь одобрительная улыбка.

– Привет, ребята! Правильные беседы ведете, одобрямс. Владя, идем.

– Куда?

– Сан Дмитрич прибыл.

Наиболее важное Дим предпочитает обсуждать в курилке. Он говорит: никотин плюс свежий воздух замечательно ускоряют мысли. Капитан Прокопов в ожидании нас задумчиво пыхтит «примой». Лицо у него несколько озадаченное, но эфир насыщен уверенностью. Он встает, жмет руки, здоровается, и мы с Димом ясно понимаем: следователю есть что сказать.

– Ну? – спрашивает Дим. – Каковы новости?

– Следствие установило, – говорит Сан Дмитрич. Он – обстоятельный крепкий мужик за сорок, он любит слово «установить».

– Что установило?

– Да, практически, все. Значит, отпечатки пальцев. На емкости с кислотой, на стакане, стенках ванной и кафельной плитке найдены только отпечатки Петровской. На кафеле их много, некоторые смазаны. Петровская билась в агонии, значит. Из чего следует, что умерла именно там.

– Угу, – говорит Дим.

– Потом так. Ладони Петровской испачканы в крови, а стакан и пузырек – нет. Значит, отпечатки оставлены ею при жизни, и больше того, до наступления агонии. Если бы стакан вытерли, а затем прикоснулись к нему рукой трупа, на стекле были бы частицы крови. Теперь. Консьерж – дедок, но в крепкой памяти – подтверждает целиком и полностью показания свидетеля Карася. Карась пришел без цветов в 6—25, дедок еще остановил его и переспросил, и даже удивился, что кто-то идет к Петровской. К ней в последнее время никто не ходит, говорит. В 6—28 Карась уже позвонил в милицию.

– Угу, – говорит Дим.

– Теперь, судмедэксперт. Все ясно как божий день: перфорация стенок горла, кровоизлияние, заполнение кровью трахей, асфиксия. Других травм, ссадин, кроподтеков, следов насилия на теле нет, имеются только ушибы на руках – вследствие, значит, конвульсивных движений. Смерть наступила не позже шести и не раньше четырех тридцати. Приняла кислоту, значит, не раньше трех тридцати. По словам деда, за это время в дом вошли только четыре человека, все жильцы, консьержу знакомы, нами опрошены. Причин подозревать их нет.

– Угу, – говорит Дим.

– Есть все основания, значит, классифицировать смерть как самоубийство.

– Согласен, – говорит Дим. – Пситехэкспертиза подтверждает.

– А цветы? – спрашиваю я. – Что известно о них?

– О цветах, – отвечает Сан Дмитрич и потирает затылок. – Данных, конечно, мало. Но кое-что есть. За три дня до смерти, в воскресенье Петровская вернулась домой около девяти вечера с этими самыми цветами. Вид имела странный – так говорит консьерж. Что он называет странным – тут вопрос открыт. Он спросил: «От кого красота такая?», – на что Катерина лишь печально качнула головой и прошла мимо.

– Где продаются цветы?

– Тьхе, спросите! Не менее пятидесяти точек по городу, куда завозят гладиолусы.

Я задумываюсь. То, что не сходилось, не сходится и теперь. Кажется, фрагменты даже расползаются в стороны.

– Почему, получив цветы от кого-то, она впала в отчаяние?

– А кто знает, что он ей сказал при встрече? Например, что женится и не желает видеться более. Цветы-то желтые, Владя.

– В ее телефоне должен быть номер этого человека. Проверили?

– Совершенно верно! – Сан Дмитрич кивает. – В воскресенье был звонок ей и был от нее. Номер не зафиксирован в записной книжке. Сейчас отключен.

– Абонента установили?

– Не представляется возможным. Подключение не контрактное. Просто купил карточку на раскладке. Любой мог купить, значит.

Дим улыбается, хлопает следователя по плечу и говорит, что только герой родины мог собрать столько данных за полдня. На что Сан Дмитрич отвечает, что и вчерашний вечер не прошел впустую. Дим усмехается еще шире и спрашивает, видит ли Сана Дмитрича жена в другие дни, кроме рождества и восьмого марта. А следователь говорит – ничего, вот в выходные затащит она меня на дачу, на сельхозработы, тогда, мол, и налюбуется. Дим тогда констатирует, что физический труд на свежем воздухе в лучах солнца полезен просто-таки до невозможности. А Сан Дмитрич показывает ему обе ладони в мозолях и без тени улыбки подтверждает: еще как, мол, полезен.

Я слушаю все это вполуха, а с каштана вдруг срывается цветок, вертится белым пятнышком и на какой-то миг зависает перед моим носом. Дую на него, он отскакивает испуганно, переворачивается и оседает. Во мне вспыхивает вдруг мерцающее чувство абсурдности происходящего. Ведь не клеится, не складывается! Но то, что не клеится, – призрачно, беленько, вертляво, вздрагивает от дуновения. А то, что складывается – основательно и добротно, как отпечатки пальцев, как сельхозработы.

Я замечаю, что они молчат. Дим, глядя на меня, произносит:

– Определение рода смерти как самоубийства является основанием для прекращения следствия. Угу?

Конечно, он говорит это для меня, и Сан Дмитрич веско добавляет:

– Совершенно верно.

– Так что, Владя, дело закрыто? Согласен?

– Дело, – говорю я. Добавляю: – Закрыто.

Но внутри что-то буравится, неймется.

Люди – нехитрые механизмы

Так говорит мой друг Дим.

Умелому наблюдателю требуется не больше пяти минут, чтобы разглядеть устройство незнакомого человека. Дим способен сделать это за минуту. Достаточно лишь знать, на что смотреть.

Ты видишь лицо человека, говорит Дим, и проживаешь его жизнь. Лицо – отпечаток опыта. Веселье, радость, печаль, боль ложатся морщинками. Страдания истончают кожу. Любопытство вздергивает брови, размышления сдвигают их. От обид щеки круглятся и обвисают. Высокомерие подтягивает верхнюю губу, презрение сжимает рот в линию. Характер проступает в чертах лица, как скелет угадывается под кожей. Чтобы учесть это, нужно от двадцати до тридцати секунд.

Фигура и движения не занимают много времени, говорит Дим. Жир и мускулатура – это образ жизни человека. Сутулые плечи, поданная вперед голова выдают компьютерщика. Излишне оживленная мимика, подвижный рот, быстрые движения – черты продавцов, менеджеров, рекламных агентов. У чиновников и бухгалтеров полнеют задница и бедра. Движенья молодых мамаш напряжены, студентов – развязны. У спортсменов развит и расширен плечевой пояс, военных и ментов выдает осанка. Успехи заостряют черты, неудачи стирают, размягчают. Это – общая характеристика, грубая, в отрыве от остального неточная, потому не стоит тратить на нее больше десяти секунд.

Затем ты приближаешься к человеку, говорит Дим, и «ощупываешь» его. Это элементарно, умеют даже кони, даже некоторые пешки! Нужно лишь приглушить мысли и сместить внимание от зрения к осязанию, от анализа – к интуиции. На практике не всем это легко дается: подгоняемое зрением, поощряемое потоком информации, левое полушарие не желает сдавать позиции, продолжает вычислять, анализировать, раскидывать по полочкам. Чтобы отключить его, порой требуется целая минута. Но сделав это, ты сразу начнешь ощущать эфир человека – неизбежно! Живой человек (не мертвое тело, не предмет одежды, не фото) – это факел в эфирном поле. Он сияет, сам не замечая того. Свет имеет разные оттенки, исходит из различных точек тела, может быть ярким или тусклым, ровным или мерцающим… И ты видишь, где собрана энергия незнакомца: мыслит ли он напряженно, или страдает от голода, или боится, или тоскует от безответной любви. Эфир выдает нынешнее состояние: здоровье, активность, стремления, ход мысли.

Чтобы заметить и осознать все названное, требуется около двух минут. А потом ты подходишь к нему и говоришь… Ну, например:

– Скажите, сударь, там большая очередь?

Апрельский четверг, ближе к полудню. Улица Жилянская, наводненная машинами, меньше – людьми. Довоенная пятиэтажка налоговой инспекции, от нее вдоль тротуара – матерая кирпичная стена. Парень моложе тридцати, высок, чуть сутул, в черных джинсах, повидавших жизнь замшевых туфлях и элегантной серой куртке. На плече висит кожаная сумка и норовит соскользнуть к локтю, что раздражает парня. Глаза умны, устремлены скорей в себя, чем наружу, губы сдержанной улыбкой выказывают удовлетворение. В левой руке держит книгу, правую вынимает из кармана, и на указательном пальце обнаруживается брелок автосигнализации, а на безымянном – серебряное кольцо. Он прошагал примерно полдороги от дверей налоговой до цветочного киоска на углу, когда мы пересекаем его путь, и Дим спрашивает:

– Скажите, сударь, там большая очередь?

– а?.. – парень едва выныривает из своей реальности и в треть внимания взглядывает на нас.

– Я вот надеюсь сдать отчет, – поясняет Дим, приподняв свою сумку, – но что-то сомнения берут. Как по-вашему, есть ли шансы?

Парень усмехается с видом превосходства и сочувствия одновременно:

– Малы, к сожалению. Там очередь через весь второй корпус и еще по двору в два кольца. А в час прием окончится.

– Интуиция не обманывает, – говорит Дим с оттенком грусти, но умеренным. – Впрочем, и логика мне открыто заявляла, что лучше приходить пораньше.

– Это факт, – соглашается парень. – Я тоже пытался к открытию успеть, но пробки…

Дим кивает и понимающе хмурится:

– Да, утренняя напасть… Зато какое удовольствие вечером водить по городу, не находите? Свобода и скорость!

Парень, очевидно, находит – он слегка улыбается, но и подается вперед, делает нетерпеливый шаг к перекрестку. Дим начинает движение в ту же сторону, соглашаясь: верно, нечего задерживаться – и вдруг добавляет:

– Свободен и легок полет, сам летчик и сам самолет…

Парень на секунду замирает, словно не поверив слуху, и его губы расплываются в улыбке. Делает паузу, похоже, перебирая в уме варианты ответов – сказать ли: «О, так мы фанаты Агаты?», или «Да, погонять вечером – это таки да!», или еще какую банальность в этом роде. Он произносит:

– Я птичка в облаке розовой ваты, – тем самым завершив отрывок. В уголках его глаз появляются искорки.

Дим тоже улыбается и протягивает руку:

– Меня зовут Вадим. Сударь, любите ли вы автоквест так, как люблю его я?

– А я Андрей, – парень сует ключи в карман и сжимает ладонь пситехника. – Автоквест – благородная игра, но сложно бывает собрать достойную команду. Видите ли, сударь, светские люди нашего возраста обыкновенно посвящают вечера семейному лону… точнее, очагу.

– Семья – темница душ, – провозглашает Дим. – Однако могу предложить к вашим услугам команду из трех человек, в равной степени неженатых!

Он живописует прелести автомобильной игры, которая состоится завтрашним вечером, упоминает двух легких на подъем друзей и горько сетует на поломку машины, из-за которой участие в игре для всех троих оказывается под вопросом. Андрей соглашается на роль водителя, и видно, что он с трудом дождался конца Димовой фразы, прежде чем согласиться. Они обмениваются телефонами, жмут руки на прощанье.

Когда Андрей отходит, Дим поворачивается ко мне:

– Предпочитаю «старопрамен», мой дорогой Ватсон.

Я развожу руками – что тут скажешь! За девять минут до того я указывал на двери довоенной пятиэтажки и говорил Диму:

– Четвертый, кто выйдет из этих дверей, согласится провести с тобой завтрашний вечер и прокатить на машине за свои деньги. Если нет – с тебя пиво.

– Если да – с тебя, – согласился он.

– Даю пятнадцать минут, – уточнил я.

Прошло девять. Так что деваться мне некуда.

– Так точно, «старопрамен». Но от пояснений не откажусь.

– Вот сам и поясни.

Я смотрю вслед Андрею, который садится в кабину черного «Сузуки» и вскоре стартует.

– Активность, – говорю я. – Стержень этого человека – активность. Он быстро ходит, быстро думает, никогда не тратит времени зря. Движения порывисты, мимика подвижна, вынимает ключ еще за тридцать метров от машины, в очередях читает книгу. Одежда не дешевая, но обувь давно не чищена, а куртка помята – редко находится время на чистку и глажку. Ты понял, что с таким человеком нужно действовать в темпе, а вечерние автогонки придутся ему по душе.

– И это все?

– Нет. Он умен и с чувством юмора – глубокий взгляд, морщинки от уголков глаз. Потому ты говорил полушутливо.

– И это все?

– Да погоди, дай дух перевести!

– У тебя было предостаточно времени, чтобы все осознать, – голос Дима становится жестким. – Ты назвал второстепенное, но пропустил главное. Ты промахнулся. Он одинок.

– Ну да, – соглашаюсь, – он не женат.

– Нет! – Дим фыркает, как кот, которому брызнули водой в морду. – Не в том дело. Небрежно одет, бледен, плечи сутулые, читает Достоевского, и не просто Достоевского, а «Бедных людей». Если бы ты успел ощупать его, то увидел бы: чувственный центр тусклый, как будто свечку шапкой накрыли. А глазенки-то умные, но, что хуже, с оттенком философской мудрости какой-то. И это в неполных-то тридцать! Друг мой, этот человечек – печальный аристократ в благородном одиночестве. Он из тех, кому и поговорить-то не с кем, ибо невежды, не поймут-с. Он мог бы, пожалуй, заявить, что в страдании душа совершенствуется. Однако, тому, кто ему близок, сознался бы, что не так уж и полезны страдания, не так он глуп, чтобы в это верить, но страдать все равно приходится, ибо таков удел человека мыслящего… Многие знания – многие печали, так вот. А активность, быстрота, гонки – все это вторично. Это компенсация, Владя, спасение в суете.

– И что следует? – спрашиваю я, и превосходно понимаю: следует то, что слона-то я и не приметил.

– Этому Андрею более всего нужна дружба. Общение с человеком, так сказать, его сорта, породы евойной. Я и предложил дружбу: показал, что, дескать, я тоже не без чувства юмора, тоже ностальгирую по сударям и прочим сэрам, ну и, конечно, мы с ним выше этой суеты с налоговыми отчетами.

– Слушай… откуда ты узнал про «Агату Кристи»?

Дим усмешкой сигналит нечто вроде: «поживешь с мое…»

– Мужчина его поколения и уровня интеллекта обязан любить русский рок. Просто не может не любить. Ну, как отцы любят «Иронию судьбы», а матери – «Служебный роман». По части дорог и свободы пришло на ум три варианта песен: «Агаты», Макаревича и Кипелова. Передо мной стоял депрессивный перец, склонный к декадентству – и я выбрал «Агату». Как видишь, не прогадал.

Мой друг удовлетворенно потягивается, заложив руки за голову, и добивается, похоже, того, чтобы в спине хрустнуло. Удовольствие Дим всегда стремится проявлять как-нибудь телесно: потянуться, щелкнуть пальцами, похлопать себя по бокам – затем, чтобы приятные ощущения закреплялись на якорях. А негатив, напротив, Дим не выражает почти никак, кроме одного слова: «свинарство». Но таким, чтобы аж свинарство, я его видел всего пару раз.

– Жажду реванша, сударь! – сказал я и повел глазами в поисках цели.

– Извольте-с, – благосклонно ответил Дим и закурил.

Сканирую улицу, разгоняю анализаторы, ищу задачку посложнее. Пара декольтированных блондинок с нарощенными ресницами – чепуха, механические куклы. Дим за минуту обойдет их фронтальную стереотипическую защиту, вроется в бессознательное и будет вертеть, как захочет… Фешенебельный бизнесмен в костюме от кого-то, выбирается из дверцы «Бентли», открытой водителем. Не подойдет – у таких центр сексуальной энергии частенько барахлит, ладья отпустит пару скабрезностей и вышибет его из колеи напрочь… Дедок довоенного образца, лицо похоже на мятую газетную бумагу. Нет, медленно и со скрипом, но Дим развернет его в нужную сторону, а потом я еще и выслушаю лекцию о старческой ригидности…

О, вот вариант! Матрона на автобусной остановке. За сорок, длинная юбка, желтый свитер. Бедра, брюхо, задница, бюст – все огромно и бесформенно. Лицо обрюзгшее и свирепое, губы стиснуты, уголки рта отдернуты вниз. Рука вцепилась в шлейку мешковатой сумки, на жирных пальцах широкие сизые ногти. Вне сомнений, эта женщина считает полностью обоснованной свою ненависть ко всем: к мужу, детям, скотине начальнику, шлюхе соседке, идиоту врачу, продажным политикам, к миру как таковому. Она уверена: сей мир – полное дерьмо, и мысли об этом приносят ей наслаждение. Уверенность в том, что мир – дерьмо, дает ее натуре мощный стержень, незыблемую опору.

– Свирепая тетка? – спрашивает Дим.

– Она самая, – ехидно подмигиваю я. – Через двадцать минут мне нужна фотография ее ребенка.

– Что ж… идем.

Мы подходим к остановке, но вместо того, чтобы перейти в атаку, Дим закуривает еще одну. Поворачивается к женщине боком, не удостоив ее тщательного наблюдения, и как-то судорожно затягивается. Хмурится, думает о чем-то, пыхтит.

– Представляешь, Владь, я полночи не спал сегодня.

– Да ну?

– Ага. Все вертелся, ворочался, в боку болит что-то, в голову всякая ерунда лезет. Аленку, знаешь, сократить хотели. Ты слышал, да? Мол, у нее диплом не по Болонской системе – придирку нашли. А на деле в чем суть?

Я слегка теряюсь, поскольку никогда прежде Дим на бессонницу не жаловался. Собственно, он вообще ни на что не жаловался, даже когда лежал в госпитале с пулевой дыркой в животе.

– А дело в том, Владя, что начальнику не по душе пришлась. Она-то, Аленка, смышленая – а кому нужно, чтоб подчиненный много умничал? Тупицы же сидят, не пробьешь! А то, понимаешь, начну эту вот Петровскую вспоминать – кошмар!

Рядом останавливается маршрутка, матрона взбирается в салон и проходит вглубь. Следом – мы. Автобус трогается, Дим продолжает:

– Молодая же, красивая, самое детей растить – а тут вот. Убила себя. И все козел этот – каков, а! Расстались, говорит. Я тут, мол, не при чем. А кто же при чем, если не ты, а? Разве не ты мозги пудрил? Не ты? Небось, обещал жену бросить, только, мол, момент подходящий выберу… Ага, знаем мы эти песни!

Я начинаю смекать, что к чему, и скашиваю взгляд на матрону. Та роется в своем сумчатом мешке, чертыхаясь сквозь зубы. Наконец извлекает пригоршню мелочи и протягивает Диму:

– Передайте.

Он поворачивается к ней, хватает мелочь не глядя, и тут же восклицает:

– Пять пятьдесят! Маршрутка уже пять пятьдесят стоит, ага! А знаете почему?

Обращается уже не ко мне, а к ней, только смотрит не прямо в глаза – чуть вбок.

– У?.. – говорит матрона. Она-то знает, отчего растут цены: от того, что мир – дерьмо. Но не прочь услышать версию Дима.

– Монополия, – сообщает он доверительно. – Все вот эти маршрутки принадлежат одной конторе. Зять, значит, нашего мэра заправляет. Ага? Конкурентов, понятно, никаких – передушили. И теперь творят что хотят. Скажите спасибо, что еще за ходьбу по тротуарам плату не берут.

Женщина меняется в лице: рот еще больше искривляется вниз гримасой обиды и печали, но в глазах возникает нечто вроде злобной радости.

– Такие все, – говорит она. – Дожились.

– А еще говорите – бессонница откуда. У меня, понимаете, приятель – доктор. Иначе я бы не пошел к этим ворюгам. Так вот, приятель осмотрел – говорит: бессонница – от нервов. Жизнь такая, что без нервов не выходит.

– Ага, – говорит матрона, глаза ее сияют. – Я забыла уже, когда спала нормально! Это же невозможно! Вот вчера…

Дим прерывает ее и добавляет:

– А еще – волновой синдром. Этим многие страдают. У вас, вот, тоже.

– Как? Что за напасть еще? – обратившись в слух, она подается вперед.

– От мобилок. Электромагнитные, понимаете, волны так забивают весь воздух в городах, что мозг реагирует. Вы же знаете – там, в мозгу, жидкости, соли. Вот реагируют. От этого мысли сбивчивые, спать часто хочешь – а не получается. И одышка.

– Да, да, точно!.. Все и есть, – женщина потирает двойной подбородок и заискивающе трогает Дима за рукав. – А откуда знаете, что у меня оно есть? Вы доктор?

– Да нет, говорю же – приятель у меня хороший. Он научил. Это по внешности видно. Вот на лице, смотрите, вот здесь! Под глазами такие вот дуги.

Дим проводит пальцами по своему лицу от носа до висков. Никаких дуг там нет и в помине, кожа гладкая и загорелая, но женщина понимающе кивает.

– И у вас, вот, тоже, – тон пситехника становится сочувственным. – Это даже по фотографии видно. Я фотку дочери приятелю носил.

Вот тогда матрона вновь лезет в сумку, извлекает на свет божий прямоугольный кошелек и протягивает Диму фото мальчика лет семи.

– А вот у Ваньки моего есть – скажите?

– Ой, тут сложно, мелко очень… – сокрушается Дим, но тем не менее берет карточку и протягивает ее мне. – Владя, посмотри, будь другом: есть у малыша волновой синдром?

Ну что тут скажешь!..

– Вроде, здоров, – говорю, – но вы следите за ним, барышня. Возраст опасный, и экология ни к черту. Сами понимаете, от радиоволн теперь не продохнуть.

…Через остановку мы сходим с маршрутки. Покупаю Диму два «старопрамена». Он хлопает себя по бокам, берет одну из бутылок, сбивает пробку о железный столбик забора.

Спрашиваю:

– Волновой синдром – что еще за ерунда? Ты же это только что придумал? С чего взял, что она купится?

– Она ведь у нас агрессивная страдалица, верно? Все люди – подонки, а все, что ни делается – к худшему, так?

– Так.

– Ну вот, подобное мировоззрение несовместимо с объективностью. У таких людей критическая оценка информации всегда нарушена. Они весьма доверчивы, особенно по части чернухи. Скажи ей: «Ты сегодня умрешь» – и она не пошлет тебя, как нормальный человек, а спросит: «От чего умру?» Вот на этом и сыграл.

Да уж. Люди – нехитрые механизмы. С этим не поспоришь.

18 мая

Без покоя

Был май, причем один из лучших.

Был Киев, цвели каштаны. Они цветут каждый год, но в этот – особенно сладко, так, что воздух казался медовым. Солнце к полудню прибавляло духоты, но под вечер проносилась великолепная гроза. После ливня все краски становились густыми, сочными, и глазу открывалось вдруг, что воздух в мегаполисе может быть прозрачным, как хрусталь, а листва деревьев состоит из сотни тысяч оттенков, каждый из которых называется почему-то одним и тем же словом «зеленый».

Я любил жизнь и радовался ей. Просыпался в семь, задолго до будильника. Не жалея времени, варил в турке роскошный кофе, выходил на балкон с фарфоровой чашечкой и блюдцем мармелада. Вполглаза читал выпуск «Вопросов криминалистики» или «Психологии – профессионалам», а над ухом возбужденно галдели птицы, а внизу, во дворе, кто-то выгуливал терьера и умоляюще восклицал: «Арчи! Ну Арчи, рядом!», а Арчи бодро тявкал в ответ и уносился в кусты. Было и вкусно, и свежо, и приятно на слух. Для полной гармонии ощущений, допив кофе, я растирал себе загривок специальной щеткой и явственно чувствовал, как яснеет голова.

Соседи по третьему этажу частенько устраивали скандал. Это была среднего возраста семейная пара с детсадовским ребенком. Ребенок не хотел в сад, мать не хотела сидеть с ребенком, отец не хотел вообще ничего, кроме как быть оставленным в покое, поскольку вчера снова ходил на футбол и до середины ночи пил пиво за победу. Ссорились они смачно, выдавая продолжительные тирады, подчас арии, проделывали это с открытым окном, призывая меня в зрители, и я наслаждался концертом. Из того, как часто соседи скандалили, становилось ясно, что это для них наиболее действенный способ разрядки стрессов.

Я жил один, зато на работе чувствовал себя так, словно прихожу в семью. Отец – это наш грозный Георгий Иванович со своими «когда?..». Он мог пожурить, наставить на путь истинный, мог ворваться в кабинет и сурово погрозить пальцем, заметив на моем столе шоколадку вместо отчета. Но не вызывало сомнений, что на деле он очень ценит нас и даже любит, пожалуй, по-отечески. Старший брат – Дим, который никогда не сидит на месте, улетает и прилетает, и вокруг него всегда облако интереса, внезапности, энергии. Когда он рядом, просто невозможно сохранять покой! И две сестренки – Элен и Бетси, ранговые эксперты, профессионалы пси-тэ, с которыми можно великолепно посплетничать, обсудить кого-нибудь из знакомых следователей, разложив по косточкам всю его психику вплоть до спинного мозга, испытать на себе новую проективную методику из журнала «П-П» и от души похохотать над результатами, или просто потрепаться на счет семейной жизни. Замужняя Элен обожает рассказывать о своем богатом супружеском опыте, так как чувствует над нами несравненное превосходство в этой области, а мы с Бетси любим слушать и лишний раз убеждаться, как нам, холостым, повезло.

А вечером я подвожу Белочку до той точки, где у нее состоится очередное свидание (в мае – обычно Михайловская площадь или старый ботсад, где магнолии). Мне не по пути ни туда, ни туда, и Бетси об этом знает и изо всех сил отнекивается, как бы стесняясь. А я изо всех сил настаиваю, поскольку спешить мне все равно некуда, и это чертовски приятно – когда не нужно спешить. Так мы играемся на стоянке, наконец, Бетси соглашается, и мы умильно болтаем всю дорогу о том, что сейчас в театрах и кино, и когда уже можно будет купаться в Днепре, и что лучше для отпуска – Таиланд или Карпаты. Потом прощаемся, я желаю ей быть сегодня крайне неотразимой, а она целует меня и хлопает дверцей. И я качу через центр, вдоль белоснежных стен Софии, мимо суровых и зубчатых Золотых ворот, под маковками Владимирского собора, и ближе к площади Победы на машину вдруг обрушивается дождь. Тогда я не спешу домой, а делаю большой крюк по проспекту, воображая себя рулевым крейсера, идущего сквозь бурю. «Тойота» мчится по руслу реки, в которую превратилась проезжая часть, и расшвыривает в стороны фонтаны брызг, а видимость такая, что дворники стучат на полную и шоферы врубают габаритные огни.

А бывает, что в дороге небо только хмурится и искрится далекими молниями, и прорывается ливнем лишь тогда, когда я уже поднялся в квартиру. Я открываю окно, и дождь за ним стоит стеной. Кажется, что даже руку не высунешь – упрется. Включаю «Rainbow» или «Led Zeppelin», и слушаю, сидя на подоконнике.

Был прекрасный май: я любил жизнь, любил работу и даже себя.

И мне не давало покоя самоубийство Катерины Петровской.

…Девочка-ресепшионистка за тумбой из пластикового мрамора дежурно улыбалась, высыпая пригоршню вопросов:

– Скажите, по какому вопросу вы к нему? По КАСКО или гражданской ответственности? А вы договаривались о встрече?

Я мог бы соврать, но предпочитаю избегать этого. Ложь притупляет интуицию, как и сигареты. Извлек из кармана удостоверение, протянул девушке, не без удовольствия проследил, как она изменилась в лице.

– Не волнуйтесь, никаких проблем, он нужен мне просто как свидетель. Так позовете Сергея Карася?

– Да, да, конечно…

В этот раз на нем был костюм, а волосы уложены гелем. Если бы не слишком худая шея и невротически напряженное лицо, он казался бы успешным бизнесменом.

– Здравствуйте, я Сергей. Вы по какому вопросу?

Видимо, он не узнал меня, так что пришлось напомнить.

– Меня зовут Владимир Шульгин, я из экспертного отдела при Голосеевской прокуратуре. Мы виделись в квартире Катерины Петровской. О ней и хочу поговорить.

– Идемте.

Он быстро повел меня в одну из переговорных комнат. Во всю стену карта Киева с отделениями страховой компании – отделений много. Квадратный стол и мягкие стулья с зелеными сиденьями. Свидетель не предложил мне сесть, и, едва затворив за спиной дверь, спросил:

– Разве дело не закрыто?

Чуток злости, больше страха, много раздражения. Он свирепеет от того, что я снова втягиваю его в эту грязь и мерзость с мертвой любовницей. Я подошел к нему вплотную, взял за отворот пиджака и проникновенно произнес:

– Ее смерть признана самоубийством. Твоя невиновность доказана. Никаких подозрений в твой адрес нет, но ты нужен мне как свидетель. Могу прислать повестку на твой домашний адрес.

Каждое «ты» и «твой» я выделил ударением и перебросил энергию вверх, на центр осознанной воли, чтобы расстановка сил стала ясна сразу. Сергей выдерживал мой взгляд секунд пять, потом отвел глаза и пробормотал:

– Нет, нет, конечно, давайте здесь поговорим… Вот, присаживайтесь.

Я сел не напротив него, а через угол стола, выдержал небольшую паузу, давая Сергею время адаптироваться в роли допрашиваемого. У меня не было цели шокировать или выбить из колеи, хотел, напротив, поговорить спокойно и толком.

– Так вот, Сергей Васильевич… Дабы у вас не было мотива лгать мне, скажу, что уверен в том, что не вы и не ваше расставание было причиной самоубийства Катерины. Я пытаюсь установить истинную причину, и надеюсь, что вы мне поможете.

– Да, разумеется…

Да, разумеется, он боялся – хотя бы того, что узнает жена. И, разумеется, он стал бы заворожено смотреть мне в рот, поддакивать и выбрасывать ответы как из пулемета, лишь бы отделаться поскорее. Но мне было нужно отнюдь не это. Так что я сказал доверительно:

– Каюсь, слегка соврал вам. Дело действительно закрыто, и я не имею права вызвать вас повесткой. Но смерть Катерины… Кати, так ужасна и непонятна, что мне хочется разобраться в этом. К тому же, есть несколько странностей, так сказать, темных моментов. Я надеюсь, что вы поможете мне. Хоть, повторюсь, вы совершенно не обязаны.

– А что есть непонятного?

Хорошо! Вопрос в его случае означал согласие.

– По всем признакам Катерина впала в депрессию, из которой так и не вышла, в воскресенье – за три дня до смерти. Так вот, в то воскресенье она встречалась в городе с кем-то и получила в подарок цветы. Желтые гладиолусы, те, что стояли в комнате. Я пытаюсь понять, что произошло на встрече.

Сергей молчал и смотрел на меня – уже с оттенком любопытства.

– Доподлинно известно, что тот, с кем она встретилась, – не ее бывший муж и не отец. Мы проверили, где они находились в тот день. Другая версия – любовник. Скажите… я несколько вторгаюсь в неприятную область, но… одновременно с вами, не было ли у нее другого мужчины? Как по-вашему?

– Нет… – он сказал автоматически, потом задумался, свел брови… – Да нет, не думаю. Она, понимаете… и за собой не следила, принаряжалась только в те дни, когда мы планировали встретиться, а в остальные не красилась, одевалась во что-то старое…

– Ага. Да-да, это важно.

– Да и потом… вы знаете, мне кажется, она себя не очень воспринимала как женщину. Скорее, как маму, что ли. Это, наверное, работа располагала.

Вполне возможно. Своих детей у Петровской не было, зато последние шесть лет она преподавала биологию в школе. Была классной руководительницей. Неудивительно, что материнский инстинкт гипертрофирован. И тем более странно – ведь матери не кончают суицидом.

– А как она к работе относилась?

– Вы знаете, любила. Она детей любила, возилась с ними, рассказывала всякие школьные истории. Каждый раз, как встретимся, обязательно какого-нибудь ученика вспомнит…

– Уставала сильно?

– Не без этого. Но все равно детей любила. До школы она тоже в каком-то детском учреждении работала – то ли в саду, то ли в интернате. Об этом она мало говорила.

Школа, дети. Поставил себе меточку на эту мысль – ее нужно позже развить. Ребенок, пусть и чужой, мог быть сильным влияющим фактором. Однако я был уверен: тот, кто подарил цветы, – не ученик из школы и даже не родитель ученика. Это мужчина – активный и полный сексуальной энергии. Тень его отпечатка все еще хранилась на цветах, когда я щупал их.

Я раскрыл блокнот на странице с номером, который дал Сан Дмитрич, и протянул его Сергею:

– Вам этот номер не знаком?

– Нет, вроде.

– Наберите, пожалуйста!

Чуть смутившись, он набрал. Имя не выпало на экран – в записной книжке номер отсутствовал. А в трубке раздались слова – абонент отключен.

– Видите, это второе, что смущает меня. Тот, кто встретился с Катей, вскоре после этого отключил номер или выбросил карточку. Положим, он не знал, что случится самоубийство, и мы будем искать его по этому номеру. Тогда зачем отключил?

– Может быть, просто потерял?

– Я не сторонник теории совпадений. Не просто потерял, а вполне намеренно. Полагаю, для того, чтобы Катя не могла перезвонить ему после встречи. Он не хотел ее больше видеть. Похоже на правду?

– Очень похоже. И цветы как раз желтые – символ расставания…

– Вот только, по вашим словам, расставаться ей было не с кем, кроме вас. И я склонен в это верить: слишком мало в ее квартире осталось мужского. То, что было, от вас, почти выветрилось… Извините.

– Да, ничего. Я же сам… Ну, это я с ней расстался.

Я поглядел на него, пытаясь понять, с каким чувством он произнес это. Казалось, с удовлетворением и облегчением. Отношения успели изрядно утомить его, прежде чем прервались.

– Скажите, Сергей, а есть ли кто-то, перед кем она могла испытывать вину? Причем очень острую, мучительную.

– Нет, и близко не похоже. Катя была очень уверена в себе. Всегда считала, что все делает правильно. Гордилась тем, как воспитывает детей, какими они будут моральными, разумными. И с мужчинами никогда не признавала своей вины. Со мной она всегда спорила до последнего. А о прошлых – ну, кто там был у нее раньше, муж там, – говорила в том ключе, мол, как они перед нею виноваты, а не она перед ними.

– Много она упоминала этих прошлых?

– Троих.

– Любила кого-то из них?

– Нет, давно уже нет.

– Откуда знаете? Может, скрывала?

Вопросы, конечно, были отчаянные. Любым из них легко можно «закрыть» недостаточно лояльного человека. Однако я чувствовал, что контакт между нами уже достаточно крепкий: первый признак – дыхание в один темп.

– Нет, думаю, правда, забыла их. Я же говорю, она очень переключилась на детей… Ну, и на меня.

– Она педагог по образованию?

– Психолог. Но не пси-тэ, как вы. Просто психолог.

Уже интересно!

– А как вы узнали, что я пси-тэ? Не говорил вам этого.

Свидетель усмехнулся – впервые что-то порадовало его в нашем разговоре.

– Катерина научила распознавать. У пси-тэ выражение глаз меняется очень быстро – словно вы переключаете кнопками, какую эмоцию теперь выражать. И говорите чуть с задержкой, перед любой фразой полсекунды времени. Она объясняла: это потому, что пситехники тщательно контролируют речь.

Я кивнул. Вторая меточка: где Катерина пересекалась с пситехниками? Распознать – полдела. Штука в том, что сам термин «пси-тэ» – это жаргон, только для посвященных. Только пситехники так называют друг друга, причем в узком кругу. Как у пилотов – воздушное судно и КВС вместо самолета и капитана.

– Спасибо, Сергей, вы очень помогли мне. Но еще парочка вопросов. Скажите, у Кати было много фотографий?

– Да нет… Она не любила сниматься. Есть парочка наших с ней, да еще с каких-то выпускных, вечеров – коллеги присылали по и-мейлу.

– Я имею в виду, не электронные фото, а бумажные. Те, что в альбомах.

– О, нет, такого у нее давно не водится! Ни разу не видел, чтобы она печатала цифровые фотки. Альбом, наверное, с детства остался.

Наверное… Альбом и ощущался так, будто он с детства. Но что-то, какая-то черточка, актуальная поныне, в нем была.

– И последнее. У вас нет догадки… извините, что спрашиваю о таком мрачном… где Катерина взяла кислоту? Может быть, она хранилась у нее для каких-то целей?

– Не припомню… А какая, вообще, разница? Кислота же не запрещена вроде, ее в хозяйственном можно купить.

– Можно, конечно. Тут весь вопрос в том, когда. Одно дело – пузырек хранился у нее дома, был нужен для чего-то, для сантехники, например. Когда стало невмоготу, Катя захотела принять яд, но его не нашлось, а под руки попалась солянка. Совсем другое дело – уже с мыслями о самоубийстве она шла в магазин, покупала эту дрянь, при этом представляя, как выпьет ее. Второй вариант – это уже серьезное нарушение психики.

– Не думал об этом, – сказал Сергей и спал с лица. Похоже, он впервые попытался представить себе состояние бывшей любовницы.

– И не думайте, – искренне ответил я. – Ей уже не поможешь, к сожалению. Но вы помогли мне узнать причину, и когда я ее узнаю, мы, пси-тэ, сможем лучше помогать людям в трудную минуту и видеть опасность заблаговременно.

Фраза вышла очень пафосной, и я пнул себя мысленно, однако Сергей поднялся с очень серьезным лицом и пожал мне руку:

– Я рад, что смог помочь. И прошу… если… когда вы поймете, почему… пожалуйста, скажите мне, хорошо?

Следующим пунктом была школа. Номер 36, Голосеевский район, улица Стельмаха. Я остановил машину между «лежачими полицейскими», щедро рассыпанными тут, у широкой лестницы, восходящей к суровому четырехэтажному зданию. Сложенная из темного кирпича, крытая ржавым железом, школа выглядела мрачно и неприветливо, своим видом убивала малейшие сомнения в том, что прожить жизнь – отнюдь не поле перейти. Когда я поднимался ступенями, задребезжал звонок – отвратительный, как ему и полагается. Было около трех, уроки в большинстве классов уже окончились, и навстречу попались лишь две группки нескладных детей пубертатного возраста. Мальчишки пробежали, выкрикивая что-то боевиковое, девочки дружно поглядели на меня и захихикали, едва разминувшись.

В учительской я застал трех женщин. Одна, без малого пятидесятилетняя, в строгом сером платье и белой блузе, с пучком волос на затылке, нещадно старившим ее, напоминала завуча или директора. Я представился и изложил свое дело. Завуча звали Ирина Федоровна, она предложила мне стул и села сама, приобретя скорбный и сосредоточенный вид. Две другие подошли поближе, затихли.

Я спросил, наперед предчувствуя ответ:

– Вы уже в курсе обстоятельств смерти Катерины Петровской, верно?

При звуке фамилии завуч чуть поморщилась, и я пожалел, что не помню отчества Катерины. «Петровская» звучало здесь неуместно и протокольно, словно гражданка или потерпевшая.

– Да, мы знаем. Приходил следователь, Александр Дмитриевич, он рассказал нам… многое.

В паузе перед «многим» читалось искреннее сострадание.

– Я очень соболезную – Кате и вам. Ее смерть не дает мне покоя, хоть и установлено наверняка, что Катя покончила с собой. Как по-вашему, почему она могла это сделать?

– Чужая душа – потемки, к сожаленью. Я не представляю, что могло заставить ее. Бедная Катечка.

Одна из женщин шумно выдохнула и опустила взгляд.

– Ирина Федоровна, скажите, ладилось ли у Кати на работе?

Завуч покачала головой.

– Это даже сложно назвать словом «ладилось». Катя была прекрасным педагогом, считайте, от Бога, если вы веруете. Она вела биологию, и все дети обожали ее предмет. Успеваемость отличная, никаких прогулов, никаких шалостей. В позапрошлом году она стала классной руководительницей в седьмом бэ, а класс был отнюдь не из тихих. Как вы понимаете, район не престижный, дети часто из неблагополучных семей. Однако сейчас я на бэ-класс нарадоваться не могу: Катечка к каждому нашла подход, каждого сумела замотивировать. – Тут она оценивающе взглянула на меня поверх очков. – Ну, вы должны знать, как это делается.

– А скажите, могло ли быть так, что с кем-то из детей у Кати вышел конфликт, неурядица, непонимание? Могла ли она переживать из-за кого-нибудь из учеников?

Ирина Федоровна начала отрицательно качать головой уже на половине фразы. Затем твердо отбросила мое предположение. Катю любили дети. Да, вне сомнения, у каждого ребенка бывают трудности, проблемы – у кого с учебой, у кого с одноклассниками, кто уже посматривает на мальчиков и вовсю переживает за свою внешность. Но Катя была из тех редких учителей, с кем дети делились переживаниями и советовались. И нередко ей удавалось помочь, найти выход из положения, даже когда дело касалось отношений с родителями. Пока завуч говорила, две учительницы согласно кивали.

– Она психолог?

– По образованию – да. Окончила Харьковский психологический.

Харьков не готовит пси-тэ, академии пситехников расположены только в Киеве и Львове. Я отложил это в памяти.

– Ирина Федоровна, вы знаете, откуда у Кати такие навыки работы с детьми? Ведь, вы говорите, она была опытным педагогом?

– Я не слышала о ее прошлой должности. Возможно, стоит вам переговорить с директором – Павлом Сергеевичем, он в понедельник будет. Но ее навыки воспитательской работы не вызывали сомнений с первого же месяца.

Обстоятельная и правильная речь выдавала в завуче преподавателя русского языка, причем старой закалки, взрощенного на Льве Толстом и Шолохове. Одна из женщин – та, что выдыхала – прибавила:

– Мне кажется, с Катей на прошлой работе плохо обошлись, несправедливо. Ну, знаете, бывает. Она не любила вспоминать.

– А вы часто общались с нею? Дружили?

Женщина кивнула. Она была темноволосая, большеглазая, астеничная. Ей перевалило за тридцать не так уж давно, и многочисленные морщинки на лице выдавали вспыльчивость, эмоциональную неуравновешенность. Пожалуй, эта женщина склонна орать на учеников и нервно курить во время перемены.

– Это Галя… Галина Витальевна, учительница физики, – пояснила завуч. – Катя доверяла ей.

– Галина Витальевна, а с вами Катя не делилась своими переживаниями, бедами? Возможно, рассказывала что-то на прошлой неделе?

– Ничего, – сухо, как-то по-беличьи щелкнула Галя. Стало ясно, что она еще не простила умершей подруге этого молчанья. – В понедельник и вторник ее на работе не было, я позвонила, а она только буркнула что-то, мол, нездоровится, нет сил, в четверг выйду.

– Прежде Катя жаловалась на здоровье? Или, допустим, на депрессии?

– Да нет… – сказала Галя.

– Ну, как сказать, – вдруг вставила другая учительница.

– С коллегами Катечка не была очень открытой, – пояснила Ирина Федоровна. – Она не замыкалась в себе, но и делиться проблемами, переживаньями не считала допустимым. Видите ли, молодой человек, в ней было внутреннее достоинство, которое не позволяло этого.

– Катя, бывало, печалилась или впадала в задумчивость, – сказала Галя, чуть покосившись на завуча. – Но депрессии – это нет. Она не из тех, кто станет депрессовать из-за мужиков.

Завуч покосилась на нее в ответ. Они так изощренно вкрадчиво гнули разные линии, что я позабавился этому.

– Ирина Федоровна, еще вопрос. Вы сказали такое слово «заставило» – Катю нечто заставило покончить с собой. Поясните, Ирина Федоровна, – я глянул при этом в глаза Гале, призывая ее не перечить, – почему вы использовали такую фразу? Вы предполагаете, что некая сила принудила Катю?

– Видите ли, молодой человек, самоубийство суть отклонение от нормы, противное природе. На это идут люди, либо психически ненормальные – а я уверена, что Катя таковой не была – либо…

– Те, кого заставили?

– Те, кто не выдержал силы, довлеющей над ними.

Она скрестила руки на груди – вполне красноречиво. Я поднялся:

– Большое спасибо вам всем за помощь. Премного благодарен вам, и вновь приношу свои соболезнования.

Они попрощались, я направился к двери, но задержался и спросил:

– Еду машиной в направлении центра. У вас ведь рабочий день уже оканчивается. Не хотите ли, чтобы я подвез вас?

Поочередно посмотрел в глаза каждой, лично адресуя свое предложение. На Галиных зрачках задержал взгляд чуть дольше, и она кивнула:

– Да, меня до метро, будьте добры!

В машине Галя бросила сумку назад и расположилась вполоборота ко мне, сразу настроившись на разговор. Я не мучил ее паузами и спросил, едва тронувшись с места:

– Она у вас набожная, завуч эта?

– Как паровоз!

– В смысле?

– Старая, железная, упрямая. И ничего перед собой не видит, кроме рельс.

– И Катю презирает за самоубийство?

– Еще бы! Но при этом в голове у нее разлад: мол, как это, такая чудесная женщина, педагог, потенциально мать – и вдруг такой грех! Просто-таки пятно на мировоззрении. – Галя подмигнула. – Вы бы лучше намекнули, что, возможно, это было убийство – тогда бы Ирина вам все за милого душу выложила.

– Я не рассмотрел ее так быстро, виноват. А есть что выкладывать?

Мы вывернули на проспект, Галя опустила стекло, взяла сигарету из пачки и только тогда спросила:

– Курить в кабине можно?

– Легко.

– Вы будете?

– Мне не стоит – сбивает интуицию.

Она кивнула и затянулась. Сообщила:

– У Кати был хахель. Вы знаете?

– Сергей Карась?

– Ага.

– Довелось общаться с этим субъектом.

– И что вы о нем думаете?

Вообще-то, мне не следовало позволять ей перехватить инициативу, но Галя явно спрашивала лишь затем, чтобы после высказать собственное мнение.

– Думаю, что он мягкотел, слабоволен и труслив. Этакий мелкий человечек из чеховских рассказов.

– А то, что он скотина порядочная, вы заметили?

– При мне не мычал и не хрюкал.

Брюнетка фыркнула.

– Он ей цветы носил. Каждый второй день встречал после уроков. Уроки, видите ли, кончаются в три, а жена его работает в «Караване» до девяти. Образуется, так сказать, зазорчик.

– Жениться обещал?

– Х-хо! – Она темпераментно выдохнула дым. – Позволю себе фамильярность: еще спросишь, начальник! Карасик этот ей плел, что, мол, Катя ему – только и света, что в оконце. И жена у него, мол, только пока удобный момент не настал для развода, и все такое.

– Галя, вы заметили, когда Катерина наскучила Сергею?

– Заметила.

– Месяцев шесть назад?

Галя поглядела на меня с уважением.

– Да, в ноябре.

– Кате сказали?

– Конечно.

– А она? Не поверила?

– Поверила. Но сказала: что ж, пусть так. Все рано или поздно кончается.

– Почему они не расстались тогда?

– Он трусил. Вы верно заметили: мелкая душонка. А потом все-таки бросил. Мне жаль только… – придержала… – Жаль, что она не поделилась со мной. Болью, горем. В апреле мне было показалось, что Катя уже не переживает из-за него, даже радостной выглядела. Если бы я знала, как ей плохо, то…

Остановились на светофоре у Московской, и я сказал:

– Галя, я вас расстрою, а может, утешу. Катерина покончила с собой не из-за Сергея. И уж тем более, он ее не убивал. В этом нет сомнений.

– Не из-за?..

– Нет. Из-за кого-то другого. Или чего-то. Она пережила расставание с любовником, и почти успокоилась, а потом жизнь ударила чем-то еще.

– Чем?

– Ищу.

– Она ничего не говорила… Ну совсем ничего. Я была уверена: этот Сергей – единственная ее беда. В остальном Катька цельный была человечек… Хорошая.

– Не сомневаюсь.

Мы остановились у метро. Я протянул свою визитку и попросил номер телефона. Галя назвала. Спросила:

– Вы позвоните, только если будут еще вопросы по делу?

– Только если будут.

– А жаль… – сказала она и вышла.

По дороге домой я ясно понял две вещи.

Первое. Когда-то – возможно, в юности, а может быть, в первом браке – мужчина причинил Кате боль. С тех пор ее защита развилась и окрепла. Механизм проекции отметал сомнения, чувство вины, стыда: виноват всегда мужчина, ни кто другой. Неосознанное отрицание делало невозможным брак и длительные отношения. Недаром любовником стал именно Сергей. При всем своем малодушии он имел важное достоинство: был женат. Это надежно защищало Катю от опасности связать с ним остаток своих лет. А отсюда следует, что мужчина вряд ли пробил бы столь прочную защиту. Не любовь и не отношения привели к самоубийству.

Второе. У Кати не было никаких видимых причин покончить с собой. Это значит, что была причина, неизвестная никому – притом весьма и весьма весомая.

20 мая

Методы воздействия

– Вербалика – это детский лепет. Словесная членораздельная речь – наименее информативный и наименее эффективный из инструментов пситехнологии. Однако, именно этот инструмент наиболее распространен и применяется повсеместно. Например, вербалика очень любима аналитиками, вот как наш Владя. Спросите, почему? Здесь фишка в том, что в словесной речи мы имеем дело с фактами. Едва человек произнес нечто, мы можем считать свершившимся фактом, что он сказал именно это, а не что-либо другое. Фактичность, несомненность – единственное, но очень важное достоинство речи.

Речка Десна быстра и почти прозрачна, лишь слегка замутнена взметенным со дна илом. К воде клонятся ивы, некоторые даже касаются ее, и если глядишь на точку прикосновенья, кажется, что ветви шустро плывут навстречу течению. Жарит солнце, навевая умиротворение и легкую дремоту, но от воды поднимается освежающая прохлада и не дает скатиться в сон. В Десне самозабвенно плещутся Бетси и Димова Аленка. Белочка пыталась переплыть на тот берег, но теченьем ее снесло вниз, в камыши, и она жизнерадостно повизгивает, выбираясь из зарослей, а Алена спешит ей на помощь. Любовь Николаевна увела мужа-энергетика собирать грибы. Он хотел было отвертеться, но Элен оказалась непреклонна – ведь какой может быть пикник в лесу без грибов! А мы – я, Дим, Георгий Иванович – жарим шашлык. То есть сидим на бревнышке в тени, попиваем пиво и с умным видом беседуем, пока за нашими спинами мясо на шампурах темнеет, шипит и наполняет воздух запахом. Дим просвещает Георгия Ивановича и явно наслаждается ролью оратора, а я пропускаю мимо ушей его выпады в адрес аналитиков – поскольку мне хорошо.

– Вот допустим, – продолжает ладья, – парень говорит девушке: «Я тебя люблю». Будь эта трансляция невербальной: скажем, прижатая к сердцу рука, глубокий вздох, глаза подстреленной лани – все это было бы субъективно и оставляло бы сомнения. Но он сказал «я тебя люблю» – и мы можем считать это фактом.

– То, что любит? – уточнил Георгий Иванович.

– То, что сказал, что любит. Содержание фразы – конечно, не факт. Он мог сказать правду, а мог и солгать. Но в любом случае, раз уж парень сказал эти слова, мы можем утверждать: у него была причина сказать именно это. Наличие этой причины – неоспоримый факт, поскольку абсолютно ничего человек не делает просто так, беспричинно.

– Принцип детерменизма, – ввернул я.

– Но ведь парень мог и соврать! Выходит двусмысленность.

– Конечно, мог. Но видите ли, для анализа по большому счету безразлично, правдивы ли слова. Важно, что слова сказаны, что они сказаны по какой-то причине, и сказаны с какой-то целью. Вот эта цель и является предметом анализа. Если парень сказал правду – то зачем? Если соврал – то, опять же, зачем?

– И как нам это узнать?

– Принцип желаемой реакции, – снова влез я.

– Владька, не мешай старшим умничать! Не видишь что ли – я из себя модного лектора строю. Так вот, Георгий Иваныч, в этом случае мы анализируем, какую реакцию хотел бы получить человек в ответ на свои слова. Вот если парень говорит девице: «Я тебя люблю» – как по-вашему, что он более всего хотел бы услышать в ответ?

– Я тоже тебя люблю, – сказал начотдела.

– Ползи сюда, мой единственный, – сказал я.

Дим улыбнулся.

– Владя ближе к теме. Видите ли, на самом деле, человек хочет не просто отзеркаливания своей трансакции, а некоторого развития событий, некоторых действий. Парнишка может этого не осознавать, но в глубине души в ответ на свое признание он надеется услышать, например: «Я тоже тебя люблю. Возьми меня прямо сейчас!» Или: «Я тоже тебя люблю. Женись на мне, и моя киевская квартира станет твоей». Или: «Я верю, что ты меня любишь, поэтому прощаю тебе ту измену с тремя блондинками в сауне». Понимаете?

– То есть ты рассматриваешь слова как некий инструмент?

– Конечно. Разные слова – разные инструменты. Если человек взял в руку молоток, то он, возможно, станет забивать гвозди, или ровнять погнутые шампура, или вколачивать дюбеля. Но абсолютно ясно, что он не станет ни сверлить, ни закручивать гайки.

– Но ты сам отметил, что одни и те же слова могут преследовать разные цели. Отсюда все равно вытекает неточность.

– Разумеется. Если нам известна только сама фраза, то выводы сделать сложно. Однако если мы знаем о человеке еще какую-либо дополнительную информацию, то она резко сужает круг вариантов. Желаемая реакция на слова зависит от системы мотивации этого человека и от его стратегий поведения. Ну, допустим, если о нашем парне из примера мы знаем, что он высокий, крепкий, мордатый и носит майку в сеточку, сквозь которую зияет загорелый торс, то легко предположить: он признается в любви с целью получения секса. А если говорящий, скажем, болезненного вида прыщавый паренек в очочках, то желаемая реакция, вероятно, такова: «Ага, я тебя тоже люблю, так что ты не хуже других парней, можешь перестать считать себя ничтожеством».

Я проверил шашлыки, перевернул те, которые слишком уж зарумянились с одного краю, и сказал, чтобы подзадорить:

– Уважаемый лектор, все это – хрестоматийно и поверхностно. Вы утверждаете, что океан – суть много воды. Оспорить сложно, однако…

– Что ж, любезный слушатель, для более изощренного примера возьмем вашу фразу: «Все это – хрестоматийно и поверхностно». Какова желаемая реакция на эту фразу? Неискушенный аналитик сказал бы, что вы стремитесь получить более подробные и глубокие знания. Но мы привлечем дополнительные сведения о вас, вспомним, что вы – пси-тэ ранга слон, вполне сведущий в теме лекции, а к тому же – остроумный мужчина, уверенный в своем интеллекте, но страдающий от нехватки собственной значимости. Собрав все воедино, легко понять, что ваша фраза имела целью чуть осадить оратора, слишком много о себе вообразившего, и напомнить, что истинные гении предпочитают молчаливо шевелить шашлык, чем толкать шумные речи. Похоже на правду?

– Да, довольно исчерпывающе. Если не считать того, что на самом деле я хотел полюбоваться твоим ответным выпадом, и получил такое удовольствие.

Мы улыбнулись друг другу. Я протянул Диму один шампур, он стянул с него кусок мяса, подул, чтоб остудить, бросил в рот. С явным удовольствием прожевал, облизал губы и констатировал:

– Неа, сырой еще. Слушайте дальше.

– Владя, иди к нам, вода прелестна! – прокричала Бетси, подпрыгивая в воде и размахивая руками над головой.

– О, вот еще пример! – воодушевился Дим. – Нас здесь трое. Почему она сказала: Владя?

– Вова ее ровесник, – сказал начотдела, – а нам с тобой уже как-то не к лицу дурачиться в камышах.

– Вы заняты лекцией, а я свободен и могу купаться, – сказал я.

– Господа, зрите в корень! Владя – объект. Иди к нам – желаемое действие. Оно здесь названо открытым текстом, никакой анализ не нужен. Вода прелестна – легкая мотивировочка, приведенная чисто для маскировки желания, которое только что было заявлено слишком откровенно. Для Белочки существенно, чтобы Владя (именно Владя!) пришел к ним (именно к ним!), а купание тут как раз совершенно не при чем.

Я усомнился:

– Ну уж!..

– Для проверки ответь: душою я всегда с тобой.

– Душою я всегда с тобой, дорогая!

– Обожаю! – воскликнула Бетси, послала мне поцелуй и нырнула.

Дим усмехнулся:

– Я мог бы еще сделать выводы из того факта, что ты добавил к фразе слово «дорогая», но не стану, поскольку на самом деле вербалика – детская игрушка. Действенные инструменты – это энергетический и тактильный контакт. Аналитики недооценивают их, ведь это так субъективно, не правда ли? Ты чувствуешь, допустим, что от человека исходит недовольство, да и видишь его кислую рожу. Казалось бы, это очевидно. Но что записать в отчете, какую эмоцию констатировать? Раздражение ли, обиду, злость, разочарование или усталость? Эксперт, сфокусированный на вербалике, впишет в отчет нечто вроде: «При вопросе „Как проходила ваша ссора с женой?“ эмоциональный фон свидетеля сдвинулся в негатив, что, очевидно, явилось реакцией на слова „ссора с женой“». Верно?

– Угу, – хмуро буркнул Георгий Иванович. Подобные формулировочки весьма полюбляла наша Элен, и начальнику отдела они уже сидели в печенках.

– Ага, – Дим поднял указательный палец. – И эксперт-аналитик обратно гнет линию в изведанную и понятную ему словесную сферу: что сказал да что ответил. Однако теряется при этом главное: энергетический фон свидетеля, по-простецки аура, ясно изображающая эту самую ссору с женой во всех ее эмоциональных оттенках. И чтобы четко понять механизм, нужно бросить пробный камень.

– Принцип стимул-реакция, – ляпнул я. – Ой, прости-прости, молчу.

– Вот смотрите, Георгий Иваныч. Тут штука в том, чтобы не просто спросить, а спросить с импульсом волевого давления, нажать на один из энергетических центров. Позвольте, я покажу.

Дим встал, повернулся лицом к начальнику отдела, навис над ним. Что-то в ладье изменилось – неуловимое сочетание выраженья лица, осанки, напряжения бицепсов и пресса. Я быстро прощупал его. Аура Дима, мерцающее свечение тела, уплотнилось перед животом, и он жестко сказал:

– Георгий, когда в последний раз жену бил?

Начотдела встал, исподлобья холодно уставился в глаза ладье. Его энергия также собралась у живота, навстречу давлению Дима.

– Я не подниму руку на женщину, и ты это знаешь. Что еще за шутки?

Дим расслабился, словно стал меньше ростом, и примирительно тронул Ивановича за плечо.

– Простите, Георгий Иванович, это был дурной пример, и с вами никак не связан. В мыслях не имел вас оскорбить. Я только хотел, чтобы вы ощутили это. Где сейчас чувствуете силу, жар?

– В животе, – начотдела притронулся ладонью.

– Это третий энергетический центр – агрессия, животная сила. Я атаковал вас жестко, и вы ответили тем же, что показывает ваш принцип реакции: вы не уступаете агрессии и даете сдачи. Если бы в упомянутой выше ссоре с женой она попробовала на вас давить, то где села, там и слезла бы. Вас, как скалу, не сдвинешь с ваших позиций.

Удовлетворенный, администратор вновь сел на бревно.

– А вот другой пример. Владя, можно, на тебе покажу?

Я смело подошел к нему, при этом обостряя чувство энергии и приглушая анализ, чтобы уловить заранее, куда пойдет удар. Дим широко и сладковато улыбнулся, приобнял меня, чуть подмигнул, и фокус его энергии скользнул вниз, к паху. Стало ясно, что сейчас последует какая-то пошлость, но того, что он произнес, я ожидать не мог:

– Владька, а та мертвая баба в ванной, она же красивая, а? Особенно голая и в брызгах крови. Трахнуть ее не хотел бы?

Горячий сгусток провалился в самый низ живота и лопнул там. Стало горячо, злобно, страшно, и еще как-то, и от этого как-то аж душно и не по себе. А ладья вел рукой вверх-вниз, и я не понимал его движенья, не мог отследить. С запозданием пришла мысль: Дим провоцирует тебя, сбивает с толку, не поддавайся, отбей. Я манерно скривился:

– Фи, сударь, какой моветон! Не проецируйте на ближнего свои извращенные фантазии.

Рука Дима остановилась на уровне моего лба.

– Вот. Здесь твоя энергия – в волевом центре. Я вышиб тебя из колеи, твоя аура смешалась, и на три секунды энергия стекла к нижним центрам. Чтобы достойно дать сдачи, тебе пришлось восстановить контроль усилием воли, и это легко заметно.

– Это плохо?

– Я атаковал между первой и второй – на границе страха смерти и жажды секса, между либидо и танатосом. Удар попал в цель, значит, в этой области у тебя пробой. Волевым импульсом ты перекрыл его, но потратил на это три секунды. В течение трех секунд твое сознание отставало от событий, и я мог бить прямо в бессознательное, если бы хотел. Как видим, это эффективный прием.

Я кивнул и отвел взгляд.

– Владь, не обижайся. Не сомневаюсь, что ты знаешь эти штуки в теории. Но практика имеет одно отличие: на практике все случается внезапно. Это и хотел показать.

Я сел. Почувствовал, как теплеют щеки, и сфокусировал внимание в кончиках пальцев, чтобы не покраснеть. Дим присел у шампуров, пошевелил их. Георгий Иванович спросил:

– Вадим, постой. Почему ты говоришь о невербалике? Как я понял, ты работаешь все равно словами.

– Святая наивность! – Дим усмехнулся и воздел глаза к небу. – Мои слова – это, видите ли, только антенна. Ну или громоотвод, кому как нравится. Этакий металлический стержень, вокруг которого концентрируется энергия… Кстати, а шашлыки-то готовы!

Наступила пикниковая идиллия: с пахучим мясом, свежими овощами на пластиковых тарелках, журчаньем воды в пяти шагах. Мы расположились на подстилках – сперва сидя на коленях, бойко перешучиваясь, перебрасывая друг другу то соль, то бутылку лимонада или пакет кетчупа. Георгий Иванович ел со степенным видом, иногда значительно сообщал: «да, хорошо!». Дим хохмил, встряхивал газировку, прежде чем передать кому-нибудь, а свободные от мяса шампура ловко метал так, что они вонзались в песок у воды. Аленка, его жена, мокрая после купанья, кушала мало и скромно, терлась о Дима то бочком, то спиной, и, очевидно, блаженствовала. Бетси засыпала вопросами мужа Любви Николаевны – добрую треть жизни тот проводил в заграничных командировках, и сейчас довольно увлекательно рассказывал не то о Дании, не то о Новой Гвинее. Белла слушала с набитым ртом и широко распахнутыми глазами, а Элен покровительственно взирала на нее, мол, что ни говори, а муж – штука ценная!

По мере поглощения пищи голоса становились все более тягучими, а позы – вальяжными. Утомившись от еды, народ отползал чуть в сторонку и укладывался с блаженным вздохом – кто на бок, кто на спину. «Ну, что, живчики, в волейбольчик сыграем?» – хохотнул Дим, откинулся и закурил. Он выдыхал дым вверх слабой, но пахучей струйкой, Любовь Николаевна, расположенная с подветренной стороны, слабо ворчала на него, однако перелечь подальше друг от друга обоим было лень.

Под умиротворенное шуршание голосов я задремал на время, как вдруг кто-то осторожно тронул за плечо. Миниатюрная рыженькая Аленка сидела около меня на корточках.

– Владя, извини, пожалуйста, можно тебя потревожить? Хотела поговорить об одном…

Я хотел было пошутить на тему: кому же это неймется в сонном царстве, и отчего не подождать до ближайшего утра? Как вдруг понял, что царство-то и вправду сонное: дремлют все, кроме Аленки, и явно этого момента она и ждала.

– Слушаю тебя.

– Ты можешь погадать мне?

– Сейчас?

– Ну, только отойдем в сторонку.

Алена – очень деликатный человек. Ее деликатность – не столько от воспитания и вежливости, сколько от эфирной утонченности характера, от сходства души с полевым цветком или радугой. Алена обожает Дима, и он любит ее. Он знает, что привычные его резкость, развязность, цинизм болезненны для нее, и рядом с женой он бывает поразительно нежным, заботливым, предупредительным. Однако столь же тонким, как она, Дим быть не может: он сделан из другого материала. Дим всегда поймет жену, что бы она ни сделала или сказала… но он чувствует жизнь не так, как чувствует она.

Мы присели на бревно в стороне ото всех, отделенные широкой полосой кустов. Я расстелил на траве свою ветровку и принялся тасовать колоду. Смотрел при этом в глаза Алене и настраивался. Мое внимание утрачивало фокусировку, энергия становилась подвижной, могла течь туда, куда вели ее тончайшие оттенки чувства. В этом состоянии есть что-то от огонька свечи, дрожащего при любом дуновеньи… Когда интуиция обострилась, я ощутил настроение Алены: тревогу, под которой надежда, под которой сомнение и несмелость, под которыми – любовь.

– Что бы ты хотела узнать?

– Скажи, пожалуйста… – я чувствовал, что вопрос ей сложен, однако глаз она не отвела. – Когда у нас с Димом будет ребенок?

Я нахмурился. Ребенка у них пока нет потому, что Дим его не хочет. И Алена знает об этом, стало быть, ее вопрос может означать: «Когда же муж, наконец, захочет ребенка?», а может значить: «Что мне следует сделать, чтобы он пошел мне навстречу, вопреки нежеланию?», а, возможно, и: «Стоит ли мне забеременеть против его воли?»

– Аленка, здесь есть подтексты, и не один.

– Я знаю. Пожалуйста, без подтекстов, просто скажи: когда?

– Ты же знаешь, Таро не говорят точных дат. Это не компьютер.

– Тогда скажи: после каких событий? Что случится прежде, чем?..

Я протянул ей колоду. Она сдвинула. Я закрыл глаза, и медленно-медленно… карту за картой… по одной… кончиками пальцев пробуя каждую наощупь… прислушиваясь…

Обожаю это чувство!.. В моих ладонях – тайна. Ее можно ощутить и поймать.

Из семидесяти восьми карт каждая чуть отличалась ощущением. Три выделялись заметно, мерцали теплом. Они легли на куртку, с легким трепетом я перевернул их одну за другой. Все три оказались большими арканами: Колесница, затем – Повешенный, затем – Смерть.

Алена не впервые обращалась за гаданием и слегка знала символику Таро. Она подалась вперед, склонилась, и ее тревога стала болезненным нетерпением.

– Колесница – это Вадимка, я права?

– Да. Колесница – успех, который опирается на мудрость и на силу. Доблестный воин, не знающий поражений. Конечно же, это Дим. Он с блеском идет по своему жизненному пути, пока…

Сделал паузу. Повешенный в классической трактовке означал, конечно, философское отношение к жизни, спокойствие и принятие в непредвиденных ситуациях, но мне почудилось, что сейчас эту карту следует трактовать буквально: именно то, что изображено, без метафор. Изображен был человек, висящий вниз головой.

– …пока не случится событие, которое перевернет его жизнь с ног на голову.

– А затем? – Алена с тревогой смотрела на аркан Смерти.

– Смерть в Таро символизирует резкие перемены, радикальный поворот судьбы, начало нового периода. И в контексте твоего вопроса я полагаю, что именно это и есть рождение ребенка.

Склонив голову, девушка прищурилась.

– Получается, Дим захочет детей после того, как случится неожиданное для него событие?

– Да.

– Причина этого события – я?

– Нет. Посторонняя сила.

– А мог бы ты сказать, какая именно? Пожалуйста!

Чтобы уточнить, я вытащил из колоды поясняющую карту. Бросил поверх Повешенного, перевернул. Поразительно – еще один большой аркан! Номер пятнадцатый – Дьявол. Парень с девушкой, скованные цепью, за их спиной – сатана. Он улыбается, держа в когтях факел.

– Это будет значительное событие, Аленка, – мне хотелось бы как-то приукрасить, смягчить, но это исказило бы сам смысл. – А суть события – связь. Зависимость, привязанность. Дим окажется сильно привязан к кому-то.

– Ты имеешь в виду любовную связь?

– Вполне возможно.

– У него… будет роман с другой женщиной?

– Нет.

– А как же тогда?

– Аленка, честно, сам не понимаю до конца. Я не верю, что у Дима может быть любовница. Но если допустить, что будет, то она не перевернет его жизнь вверх тормашками. Это может сделать только очень и очень дорогой ему человек. Мне кажется, здесь речь о его привязанности… к тебе.

Улыбка промелькнула на лице Алены, но сразу угасла, уступив место смятению.

– То есть, все-таки это мое действие? Я должна добиться того, чтобы он захотел ребенка, а для этого нужно перевернуть его жизнь?..

– Нет. Не ты. То, что произойдет, случится не из-за тебя, и не по твоей вине, но в связи с тобой. Не знаю, как объяснить лучше.

– Случится нечто плохое?

Я не могу врать, когда гадаю.

– Да.

– Я смогу помочь?

Хотя бы немного смягчу…

– Не вижу. Возможно.

Она тронула мою руку.

– Владя, огромное спасибо тебе.

Я не сказал ничего радостного и не выяснил ничего отчетливо, но хорошо понял, за что она благодарит. Алена сама предчувствовала нечто подобное, ей стало легче от того, что кто-то чувствует то же самое.

Из кустов вышел Дим. Он возник внезапно, а мы с его женой молча глядели друг на друга, и впору было сострить на тему: «возвращается муж из командировки…». Прежде, чем я раскрыл рот, ладья небрежно так бросил:

– Владька, идем со мной на минутку.

Это вышло у него совсем спокойно, буднично, так что я поежился от предчувствия. Когда отошли, спросил:

– Дим, что случилось?

– Нам с тобой нужно ехать. Желательно, без шума.

Второй

Дим молчал очень долго – от Десны до Вышгорода и потом до Оболони. Я понимал, что ему есть о чем молчать, и не прерывал. У Петровки он заговорил сам:

– Мы едем на Машиностроительную улицу, в какую-то типографию. Найден еще один труп.

– Покончил с собой?

– Откуда знаешь?

– Ты сказал: ЕЩЕ один. Обычную жертву убийства ты не поставил бы в ряд с Петровской.

– А, ну да… – рассеянность Дима подтверждала, что он очень занят своими мыслями. Но о чем можно думать, еще не видев тела?.. – Теоретически он – самоубийца. Найден мертвым в полуподвале с решетками на окнах и с дверью, запертой изнутри на засов.

– А в чем подвох?

– Видишь ли, я не верю, что человек мог выдумать такой способ самоубийства.

– Какой?

– Увидишь.

Внезапно я понял, что теперь и мне есть о чем подумать. В пятницу, последний рабочий день, в типографии были люди. Значит, этот человек покончил с собой вчера. Или даже сегодня утром. Как Дим узнал об этом так быстро?

– Тебе кто позвонил?

– Сан Дмитрич.

– Но Машиностроительная – не наш район. Почему Сан Дмитрича занесло на «чужой» труп?

Дим хмыкнул.

– Я не совсем «закрыл» Петровскую, как и ты. На всякий случай внес ее в сигнальный список. Не думал, что аукнется, но на всякий…

Ага. Менты Соломенского района нашли аналогичное дело в сигнальном списке и вызвали Сан Дмитрича, а тот уже нас. Но раз есть аналогия, то… Я тоже замолк.

В доме, к которому мы подъехали через четверть часа, располагалось издательство. На первом этаже – редакция, в полуподвале – типография. У подъезда собралась кучка людей: кто-то в форме, кто-то в штатском. Лица у всех растерянные, даже ошарашенные, кроме нашего капитана Прокопова. Он первым выдвинулся нам навстречу с деловитым и хмурым видом, сразу же повел в подъезд, не задерживаясь возле людей.

– Знакомства потом, сперва посмотрите. Хочу ваши мнения.

Несколько ступеней вели в полуподвал. Тяжелая железная дверь была открыта, кусок железа на уровне засова вырезан автогеном. Здесь Сан Дмитрич остановился.

– Значит, так. Жертву зовут Березин, Иван Березин. Пятьдесят один год, работал редактором, не женат. Сегодня утром сюда явились печатники на внеплановую смену. Нашли вот эту дверь запертой изнутри и быстро убедились, что заперт не замок, а засов. Звонили, стучали – без ответа. Тогда заглянули с улицы в окно, рассмотрели тело и вызвали милицию.

– Где труп?

– Внутри. Идем.

За дверью находились два больших зала. Первый – по-видимому, склад – заполнен пачками каких-то брошюр или журналов и гигантскими стопами бумаги на деревянных поддонах. Второй зал – печатный цех.

От запахов красок и растворителей воздух был едким, как кислота. Прошли вдоль серой печатной громады в жестяных кожухах, обошли тигельный пресс и ящик с обрезками бумаги. Тогда я увидел тело.

Оно лежало возле квадратной машины с ножом и было накрыто черным брезентом. По полу расползалось бурое пятно, отблескивало светом ламп. Контуры тела под материей отчего-то казались неестественными, что-то было не так.

Дим потянулся к брезенту. Сан Дмитрич ткнул машину ногой и сказал:

– Это электрическая гильотина. Рубит стопки бумаги до десяти сантиметров толщиной. Ну, и не только.

Перевел взгляд к аппарату. На его кожухе застыли темные потеки. Такой же бурой субстанцией, неровными печатными буквами было выведено: «НИЧТОЖЕСТВО». А внутри машины, в щели под широченным лезвием ножа, валялись две человеческие руки, срезанные у локтя.

Я невольно зажал рот ладонью.

– Тихо, тихо, тихо, – шепнул мне Дим и тронул за плечо. От касания стало легче: энергия друга шла из верхних центров, прохладная, прозрачная. Он-то знал наперед, что мы здесь увидим.

По его примеру, я сместил энергию вверх – к чистому, бесстрастному наблюдению. Только воспринимать, только констатировать, никаких реакций и чувств. Только впитывать образ каждой детали, каждого предмета. Я в режиме восприятия.

Тело. Дим откидывает брезент, мы оба склоняемся, смотрим. Покойник – седой щуплый мужчина, лоб высокий, лицо худое, от впалости щек скулы кажутся заостренными. Много морщин, в основном на лбу и у глаз. Складки вокруг рта. При жизни тонкие губы были очень подвижны. Он умел и любил говорить. Он был умен. На этом лице часто отражались задумчивость, душевная боль, умудренное высокомерие. Редко – веселье, радость, злость, ненависть. Он был интеллигентом чистой воды: как профессор истории, литературный критик, музыковед.

Его шея тонка и жилиста, обжата воротничком. Темно-зеленый галстук-бабочка, абсурдный, но уместный. Пиджак, рукава срезаны вместе с руками. Несчастный одет опрятно, тщательно, будто заранее подготовившись к похоронам. Будь рукава пиджака не столь узкими, он, вероятно, закатал бы их.

Посмертный эмофон уже тускл, почти неощутим, однако я знаю, чего ожидать. Прислушиваюсь и замечаю знакомые оттенки: облегчение, успокоение, избавление. Очищение страданием.

Дим спрашивает:

– Что было в карманах?

– Платок, бумажник, паспорт.

– Паспорт?..

– Паспорт.

– Когда наступила смерть?

– Вчера, между восемью вечера и полуночью.

– А вчерашняя смена окончилась?..

– В шесть.

– Говорите, работал редактором?

– Выпускающий редактор журнала «Душа».

– «Душа»?..

– Ежемесячный журнал, тираж восемьдесят тысяч, всеукраинский, – Сан Дмитрич безупречно педантичен при сборе информации. – Публикует материалы, связанные с культурой, религией, философией. Иван Березин работал здесь шесть лет.

– А до того? – спрашиваю я.

– Пока не установили. Когда прибудут здешние кадровики, мы получим его трудовую книжку.

Осматриваю гильотину. Это массивный железный агрегат суровой болотной окраски, пахнущий машинным маслом, чужеродный в век пластика. От ножа тянутся кровоподтеки, на станине слово «ничтожество». Две кнопки управления заклеены кусками скотча. К кожуху, выше ножа, приклеено фото пятерых детей: подростки – три мальчика, две девочки.

– Машина снабжена системой повышенной безопасности, – поясняет Сан Дмитрич. – Чтобы нож опустился, необходимо нажать одновременно две кнопки и педаль. Кнопки размещены так, что одной рукой две сразу не нажмешь. Чтобы обойти эту защиту, нужно заклеить две кнопки в нажатом положении, потом дожать ногой педаль.

– Что покойный и сделал.

– Покойный ли?.. – бросает Сан Дмитрич.

Дим резко оборачивается к нему:

– Стоп. Здесь в момент смерти был кто-то еще? Верней, спросим иначе: здесь МОГ быть кто-то еще?

– Дверь одна, засов был заперт изнутри, снаружи недоступен, – констатирует следователь сухо, скрипуче. – На всех окнах – решетки, они не повреждены.

– То есть покойный закрылся изнутри и покончил с собой, так?.. Или есть варианты?

– Пока вариантов нет, – говорит Сан Дмитрич, с силой наступая на «пока», и продолжает. – Мы опросили печатников. Двое из них знали редактора. Это был депрессивный мужик, любил, значит, о судьбах народа поспорить и коньячку в кабинете выпить, иногда утром. Но помимо судьбы народа, у него все хорошо было. Платили неплохо, начальство любило, несмотря на коньячок. В пятницу он уходил довольно поздно, но люди еще оставались. Так он, значит, с кем-то попрощался, с кем-то пошутил, кого-то по плечу хлопнул.

– А на следующий день, – дополняет Дим, – вдруг решает отрубить себе руки и мучительно умереть от потери крови. Не сходится, да? Вы об этом?

Следователь кивает:

– Мы установим, как можно было запереть засов снаружи.

– Не установите, – уверенно и уныло говорит Дим. – Ведь на теле нет других повреждений? Синяков, ссадин, ушибов? Нет?

– Нет.

– А ключ, которым отпер цех Березин, – его где нашли?

– Вон там, на столе, – хмуро отвечает Сан Дмитрич. Он понимает, куда клонит ладья, и я понимаю.

– Откуда ключ взялся? У редактора ведь не было своего ключа от цеха?

– Нет. Запасной набор ключей от типографии хранился в редакции. Оттуда его и взял Березин.

– Вот видите. Жертва надевает парадный костюм, приезжает в офис, берет ключ от типографии, отпирает, включает питание, заклеивает кнопки гильотины, сует руки и жмет педаль. Вы правда верите, что кто-то смог силой заставить его проделать все эти действия, и при этом не оставить ни ссадин, ни синяков на теле?

– Полной медэкспертизы еще не было, – отрезает следователь. – До нее все это – пустые домыслы. Возможно, есть ссадины под одеждой. Возможно, в крови психотропные средства.

Я переглядываюсь с Димом. Мы оба уверены, что не было никаких психотропных – мы бы увидели их в посмертной маске, в эмофоне.

Спрашиваю:

– Сан Дмитрич, а что за дети на фото?

– Не установлено. Но у жертвы нет детей, а в пятницу этой фотографии здесь не было – печатники помнят.

Мы обходим остальное пространство цеха, поочередно осматривая агрегаты, столы, кипы материалов, шкафы с краской. Все серо, неважно, ничто не бросается в глаза. Видим ключи на столе – это массивная связка с несуразной бляхой в виде медведя. Наверняка огромный брелок был выбран специально, чтобы ключи нельзя было забыть в кармане и случайно унести домой. Видим окна: это узкие щели, прижатые к потолку полуподвала.

– Разве через такое окно можно с улицы рассмотреть тело?

– Можно, если внутри горит свет.

– А сегодня с утра он горел?

– Горел.

Сан Дмитрич добавляет, размышляя вслух:

– Меня особенно занимает эта надпись – «ничтожество». Каким предметом она нанесена? Вероятно, в цеху осталась грязная кисть или тряпка. А если писалось пальцем, то в штрихах надписи будут фрагменты отпечатков. Жду экспертов.

Дим говорит:

– Сан Дмитрич, не ожидайте многого от этого «ничтожества». Это окажется обычная типографская краска, маджента, и писал, конечно, покойник. На пальцах его рук вы найдете частицы краски.

– С чего ты взял?

– Убийца, будь убийца как таковой, писал бы кровью жертвы.

– Э, стой. Тогда стало бы ясно, что написано после смерти, и уже не вышло бы представить дело самоубийством.

Дим морщится.

– Полноте! Вы верите в убийство, так? Психопат, который растерзал жертву в духе средневековой инквизиции, да к тому же изобрел способ проходить сквозь стены – по-вашему, этот маньяк отказал бы себе в роскоши написать слово кровью? Да черт с ней, с иллюзией самоубийства! Трюк с запертым засовом и так дает настолько железобетонное алиби, что убийца мог внутри хоть свой паспорт оставить!

Сан Дмитрич зыркает на Дима холодно и даже свирепо.

– Ну и что же, по-твоему? Он с собой покончил? Идем по домам?

– Я этого не говорил.

– А что говорил?

– Ничего конкретного.

– Так скажи, черт возьми. За этим же вас и вызывал!

– Сан Дмитрич, не серчай. Нам о многом подумать нужно. Но как рабочую версию предложу: принуждение к самоубийству.

Глаза следователя становятся круглыми, как монеты.

– Как, черт возьми? В момент смерти Березин был один! А будь с ним еще кто-то – все равно, как? Чем нужно пригрозить человеку, чтобы он сам отхватил себе руки?

– И, тем не менее, очень советую пока отрабатывать мою версию. Отслеживайте его контакты, особенно – напряженные. Ссоры, конфликты, непонимания. Все, с кем он говорил. Все, с кем не говорил, но косо смотрел. Все, на кого даже не смотрел, но о ком хоть слово сказал при свидетелях.

– Да понял, понял. Но Дим, очень жду вашего отчета. Не представляешь, как жду.

– Сан Дмитрич, сделаем, что можем. Владя, идем на совет.

…Он повел меня за локоть – почему-то не на улицу, а вверх по лестнице, на третий, четвертый, пятый этаж. Остановились у самого выхода на чердак. Здесь было тихо и пыльно, пахло окурками.

Дим сказал:

– Уезжать рано, но не хочу, чтобы нас слышали. Владя, дело такое. Я подозреваю, что его сбили.

– Что?..

– Ну, сбили, черт! Путем пситехнического влияния вынудили совершить действия, которые привели к его собственной смерти! Ты что, совсем младенец?

– Прости, – буркнул я.

И не окончил: прости за то, умник, что я тоже кое-что знаю! Окончил Киевскую академию пситехники – лучшую в Восточной Европе; с первой попытки получил ранг слона. И я уж как-нибудь отличу реальность от сюжетов бульварных романчиков и низкосортных шпионских боевичков!

– Это ты прости, – сказал Дим. – Я в одури немного. Свинячество.

– Да ничего. Просто пошутил ты не вовремя.

– А я не шутил. Я действительно подозреваю, что его сбили.

– Но это же киношные трюки! Пситехник-супермэн силой мысли порабощает людей, а неугодным взрывает мозг. Бред. В реальности так не бывает.

Ладья потер шею и усмехнулся с горечью.

– В том и дело, что в реальности не бывает. В нашей с тобой реальности – ну, в той, где шашлыки, медэкспертиза, угрюмые следователи, подростки на антидепрессантах, бандитские разборки, контрабандный бензин, педофилия – нет, не бывает. И в той реальности, где пси-тех-академии, проективные методики, невербалика и эриксонианские гипнотизеры – не бывает тоже. Но есть такая особая реальность… ее в реальности-то и нет… однако, скажем, МОГЛО быть так, что кто-то как-то попробовал использовать пси-тэ для убийства. Могло быть и так, что это оказалось эффективно.

– Стоп. Ты знаешь что-то или фантазируешь?

– Понимаешь, Владя, это такая тема, о которой нельзя что-то знать, а можно только фантазировать. Случись оно так, что кто-то узнал бы что-то наверняка, – тогда нас, пси-тэ, простые смертные возненавидели бы и в короткие сроки передушили, как крыс. Подушками по ночам. А потом единогласно признали бы самоубийством. Ведь если бы знал социум, что есть люди, способные уговорить ближнего выпить стакан кислоты или отрубить самому себе руки, – по-твоему, смирился бы социум с этим фактом?

– И, тем не менее, ты что-то знаешь?

– Я фантазирую. А прежде слышал чужие фантазии на эту тему.

– Что слышал?

– Например, слыхал я байку, будто есть два эффективных метода принудить человека к самоубийству путем разговора и энергетического контакта. А также один метод – без вербальной компоненты. Был «ящик», который это исследовал. Результаты, естественно, засекретили. И сам факт существования «ящика», и вообще все факты, какие только были. Остались байки.

– Знаешь… слышал, как эти методы действуют?

– Слышал только их названия. «Маячок», «три минус один», «конструктор».

– А что-то еще слышал?

– Я представлял себе, что уровень подготовки для этого должен соответствовать ферзю или ладье.

Я посмотрел на Дима очень, очень новым взглядом, и очень осторожно спросил:

– Раз уж ты фантазировал о таких способностях… Ты случайно не воображал, что и сам наделен ими?

Ладья расхохотался – нервно, но искренне.

– Владька, что ты! Я не киллер, боже упаси! Поверь на слово старому другу! Ну хочешь, мамой поклянусь!.. И обо всей этой теме я и вправду ничего почти не знаю. Но одно знаю наверняка: пси-тэ высокого ранга, если ему это очень понадобится, может найти способ довести человека до суицида.

Мне вспомнился безвольный любовник Кати Петровской, который «на глаз» распознал во мне пситехника.

– Дим, ты говоришь, пси-тэ высокого ранга. Такие люди заметны. Во-первых, есть реестр всех до единого ранговых пситехников. И ферзей с ладьями в нем – меньше одной десятой. Во-вторых, даже если ты ни единой душе не покажешь свой диплом, найдутся люди, кто распознает тебя.

– Владя, так я и собираюсь первым же делом проверить всех пситехников, с кем был знаком Иван Березин!

– Меня тревожит это.

– Почему?

– С интервалом в неделю два безумных самоубийства. Вероятно, спровоцированы одним и тем же человеком. Этот человек – очевидно, пси-тэ. Значит, для пситехника высокого ранга сам факт знакомства и с Петровской, и с Березиным – уже, считай, обвинительный приговор.

– Ну, лично меня это не столько тревожит, сколько радует. Есть ясный путь отыскать этого гада.

– Дим, гад должен осознавать этот путь. Зачем он так мудрил со вторым убийством? Почему не грохнул Березина тупо пулей в затылок? Тогда мы не связали бы вторую жертву с первой и оказались в тупике.

– Найдем его – спросим, – подмигнул Дим. Предупреждая мое возмущение, добавил: – Видишь ли, я уважаю твое желание нарисовать психологический портрет убийцы, восстановить ход его рассуждений и всю такую лобуду. Но сейчас мы знаем гораздо более четкие приметы этого человека. Раз – он знаком с обеими жертвами. Два – он встречался с Петровской в прошлое воскресенье, а с Березиным – позавчера вечером. Три – он пситехник ранга ладья или ферзь. Предлагаю искать согласно этим приметам. Уверен, мы найдем примерно одного человека.

Логика друга была непогрешима. Я кивнул, соглашаясь, поскольку спорить было не с чем. Но меня тревожило одно ощущение: будто мы мчимся по рельсам, проложенным кем-то другим.

* * *

В типографии по-прежнему пахло краской и смертью. Эксперты уже прибыли. Один снимал место происшествия и труп, другой возился с потеками крови на гильотине. Капитан Прокопов был тут же, Дим подошел к нему.

– Сан Дмитрич, установили адрес Березина?

– Конечно, – он продиктовал.

– А адрес прокурора знаете?

– Знаю. Но он, думаю, на даче – воскресенье ведь.

– Адрес дачи?

Следователь прищурился с интересом:

– Зачем он тебе?

– Не мне, а вам. Есть такая бумажка – ордер на обыск. Кажется, ее подписывает прокурор.

– Предлагаешь метнуться на дачу за ордером?

Дим приобнял следователя и чуть отодвинул его от копошащихся экспертов.

– Вот если на минуту поверить в вашу версию с убийством, то каков будет список подозреваемых? Коллег по работе вычеркнем – они ж не идиоты, чтоб в своей же песочнице срать. Ни жены, ни детей. Выходит, связь Березина с убийцей ни разу не очевидна, но она есть. Записные книжки? Письма? Расписки? Фотографии? Где, по-вашему, бедный редактор держал все это?

– Так я не спорю, что нужен обыск. Но почему сегодня?

– А если, положим, убийца хочет уничтожить доказательства своей связи с жертвой – то когда он станет это делать?

– Хм, – капитан почесал подбородок. – А что, по-твоему, в первую очередь нужно искать?

Ладья без колебаний ткнул пальцем в фото, прилепленное к кожуху машины.

– Другие фотографии этих детей.

– И еще, – добавил я. – Информацию о прошлом месте работы Березина.

– Есть мысли на этот счет?

– Катерина Петровская где-то работала до школы, где именно – неизвестно никому, даже ее любовнику и лучшей подруге. Где работал прежде Березин – тоже пока неизвестно. Если так выйдет, что это одно и то же «неизвестно»…

– Разумно. Значит, я к прокурору.

– А мы прямо к Березину. Осмотримся там, встретим вас на месте.

Мы вышли на улицу. Дим сел за руль. Едва тронулись с места, я спросил:

– Хочешь влезть в квартиру раньше Сан Дмитрича?

– Ну отчего же сразу влезть! Березин жил один, наверняка оставлял ключик соседям. Мы вежливо попросим.

– Димыч, ты не спятил? Есть такая бумажка – процессуальный кодекс…

– Скажи мне, как гурман, что вкуснее: остаточный эмофон покойника в собственном соку или остаточный эмофон покойника с привкусом ментовской ауры?

Я заткнулся. Мы мчались по проспекту Комарова. Кроны деревьев, что росли вдоль дороги, под заходящим солнцем казались позолоченными. Проскочили памятник самолетику и высотку авиационного университета, рынок, мост. Свернули направо.

Иван Березин жил недалеко от работы: минут тридцать бодрым шагом, минуты четыре машиной. Панельные девятиэтажки соседствовали с чахнущим за темными заборами частным сектором. На площадке паслась стайка детей, мамаши в блузах и рейтузах вяло болтали на лавочке.

– Добрый день, барышни. Не знаете ли Ивана Березина, редактора, он в этом подъезде живет?

Одна из трех дамочек знала.

– Поднимитесь на шестой этаж, слева от лифта квартира.

– Мы там были уже. К сожаленью, нет дома. А мне позарез нужно ему передачку оставить. Возможно, знаете, с кем он дружит, общается? Душевно прошу, припомните!

– Мммм… Попробуйте Николаича, под Березиным живет. Это мужчинка такой… с лысиной… взрослый.

– Да, точно! – кивнула другая женщина. – Они тут в шахматы иногда играют.

– Ага, в шахматы. Гы-гы.

– Премного благодарствую!

На пятом этаже Дим хлопнул ладонью по кнопке звонка и держал долго, пока внутри не зашаркали торопливые шаги. Отперла полная, рыхлая женщина в синем халате. Открыла сразу, ничего не спросив.

– Нам нужен ключ от квартиры Березина, – отчеканил мой друг.

– А вы кто?

Ладья наклонил голову чуть вперед и медленно, с силой, будто вдавливая слова в уши матроны, повторил:

– Нам до крайности нужен ключ от квартиры Березина.

Друг как будто заострился: его энергия собралась в один луч, нацеленный женщине в лоб.

– Нужен ключ… – повторила она и попятилась, скрылась в комнате.

– Ого!.. – шепнул я.

– Времени нет на нежности, – буркнул Дим.

Матрона вернулась с мужем – этаким плешивым лесовичком в клетчатой тенниске. Мужчина попахивал водочкой, взгляд был сладкий от спиртного и тревожный из-за нас.

– Николаич? – спросил Дим.

– Я… Евгений Николаич к вашим услугам. А с кем, простите?..

– Берите ключ от квартиры Березина и паспорта. Пойдемте с нами.

– А… э… – мужчина робко поглядел на свои шлепанцы.

– Можете не переодеваться.

Когда мы поднялись на этаж, Дим пропустил Николаича к двери.

– Сейчас вы отопрете дверь. Мы войдем и осмотрим квартиру. Вы засвидетельствуете, что мы ничего не взяли и не переместили. Вперед.

Николаич вставил ключ в замок – рука подрагивала. Дверь поддалась не сразу. Внутри было пусто и тихо, только тикали часы.

Квартира оказалась двухкомнатной и очень аккуратной. Старая, но добротная мебель, паркетный пол. Прихожая с овальным зеркалом и оленьими рогами для шляп. Дверцы в чулан обиты драпировкой, рядом с пуфиком тумбочка для обуви. В спальне настенный ковер над кроватью, разлапистая люстра, шторы присобраны шнурами. Комод с постельным бельем, бар, сервант для хрусталя и фарфора. В кабинете – шкаф-библиотека во всю стену, заполненный многотомными изданиями. За стекляными дверцами – классика, за непрозрачными – издательское дело, немного психологии. Для журналов отведена отдельная полка, добрая половина – старые издания «Души». Письменный стол, старомодная подставка для авторучек – бронзовый мишка. На кухне жутковатая, блестящая чистота. Выдраены кастрюли, сковородки. Крупы в стекляных банках с опрятными ярлыками. Пустой холодильник отключен от сети. Посреди стола записка, прижатая сахарницей: «Прошу прощения за беспокойство. Мое завещание находится у двоюродной сестры…» – дальше имя и телефон. По спине прошелся холодок.

Я вернулся в кабинет, чтобы попробовать найти фотоальбомы, но едва прикоснулся к первому ящику, Дим остановил меня.

– Не лезь. Уликами сыщики займутся. Мы здесь не для этого.

– А для чего?

– Разве не чувствуешь?

И вдруг я почувствовал.

Едва уловимый, призрачный след чьей-то энергии. Он ощущался лишь потому, что резко контрастировал с энергетическим фоном квартиры: среди аккуратного, педантичного безволия выделялся звенящей стальной стрункой. Она тянулась из прихожей, сворачивалась в узелки на кухне и в кабинете. Двое долго беседовали: сперва за кухонным столом, потом в креслах, при свете торшера. Березин, очевидно, суетился – пытался кормить гостя, угощал коньяком. А тот, второй, был абсолютно спокоен и твердо уверен в том, что делал. Его тусклый след не сохранил даже тени эмоций – чистая воля.

– В квартире Березина всегда такой порядок? – спросил Дим понятых.

– Да нет… э… какой порядок. Это Ивась, наверное, к приходу визитера прибрался.

– Визитера?

– Ну да, в пятницу… э… затемно, гостил у него один.

Мы переглянулись.

– То есть в пятницу вечером у Березина был гость, и вы его видели? Я верно понял?

Николаич отчего-то смутился.

– Ну, да… я э… сидел там во дворе вечером, думал, Ивась вернется – мы э… в шахматы сыграем. Ждал, вобщем. – Николаич отер губы рукой. Я улыбнулся. Очень уж ощутимо от него пахло «шахматами». – А отчего бы и нет? Вечер, время отдыха… Ну вот. А тут подруливает автомобиль, они выходят. Ивась и другой, тот помоложе. Мужчина такой, возрастом… ну, как вы.

Он указал на меня.

– А дальше?

– Ну, что дальше. Направились они в дом, я больше не видел.

– Он, понимаете, хотел еще к ним третьим напросится! – выпалила вдруг полная жена Николаича. – А я ему: ты спи лучше!

Дим нахмурился.

– И когда же вы легли спать в тот день?

– Около одиннадцати.

– И гость еще был у Березина?

– Ну, э… машина стояла.

– Какая?

– Серая. Ну, темно-серая такая, как асфальт. Иномарка.

– А номерной знак?

– Нет, ну откуда же… – бедный Николаич потупился. – Номер-то я не запомнил. Как его запомнишь…

– Смею предположить, что запомнили, только не знаете этого. Память – удивительная штука. За мной.

Николаич покорно побрел в спальню, там, повинуясь жесту ладьи, лег на кровать. Стало заметно, насколько он тощий: ребра выступили под рубашкой. Дим присел рядом у изголовья прямо на пол, его голова оказалась вровень с головой лежащего мужчины.

– Прикройте, пожалуйста, глаза, – сказал ладья воркующим, низким голосом. – Сейчас мы с вами отправимся во вчерашний день. Вы видите темноту, в ней постепенно проступают контуры предметов… Перед вами детская площадка с зелеными качелями… Вы слышите голоса детей… Недавно был дождь, и воздух пахнет мокрым песком… Ваше дыхание замедлено…

После каждой фразы ладья делал короткую паузу. Его голос становился все более размеренным, вкрадчивым.

– Вы оглядываетесь по сторонам, и видите свой дом. Уже сумерки, в окнах начинают загораться огни… Раздается крик женщины, зовущей домой ребенка… Вы чувствуете твердые планки скамьи, на которой сидите… Вы расслабляетесь…

Николаич чуть слышно вздохнул и пошевелился – поза стала менее напряженной.

– Вы чувствуете приятный ветерок… Воздух свежий, пахучий, вам хорошо и приятно сидеть здесь… Поглядываете на дорогу, на угол дома… Говорите себе: «Вот-вот должен прийти Ивась»… Вы слышите шум двигателя. Из-за угла выезжает серый автомобиль, подкатывает к вашему подъезду… Вы думаете: «Кто же это мог приехать?», и присматриваетесь к машине.

Глаза лежащего шелохнулись под веками.

– Двигатель утихает, щелкают дверцы… Вы видите, как из машины выходят двое, один из них – Ивась. Вы смотрите на второго, вы хорошо видите его… Вы прекрасно его видите… Вы легко можете рассказать о нем… Это мужчина, он молод. Его волосы… какие они?

– Темные… черные.

– У него темные волосы… прямые или кучерявые?

– Прямые… не длинные и не короткие.

– Его лицо… вы всматриваетесь в его лицо…

– Очень плохо вижу… В какой-то дымке. Но лицо гладкое, без усов и бороды…

– Этот мужчина, брюнет, он выходит из темно-серой машины, он хлопает дверцей, и вы видите, что он одет… во что?

– Он в брюках и рубашке, все черное…

– Этот человек – брюнет, одетый в черное – обходит машину, и вы обращаете внимание на его походку… Он идет… быстро или медленно? Ровно или прихрамывая?

– Он не спешит, уверенно идет… и сразу к двери, а не к Ивасю… Ивась идет следом за ним…

– Ивась идет следом за мужчиной, в дверях они оказываются рядом, и вы можете увидеть рост мужчины. Он выше, чем Ивась?..

– Чуть-чуть… На пару сантиметров, может… Он не пропускает Ивася, дергает дверь и входит сам, а Ивась уже потом…

Дим приподнял указательный палец, чтобы обратить мое внимание.

– Они оба заходят в подъезд, со скрипом закрывается дверь… Тогда вы встаете с места, идете к подъезду… Приближаетесь к темно-серой машине… Чтобы войти в подъезд, вы проходите мимо автомобиля… Темно-серый кузов похож на мокрый асфальт… поблескивают стекла… двигатель пощелкивает, остывая… От машины слегка веет выхлопным газом и разогретым металлом… Ваш взгляд скользит по автомобилю и падает на номер… Он окутан дымкой, но вы задерживаете взгляд и всматриваетесь… В дымке проступают нечеткие силуэты… Первые линии, которые вы видите, напоминают… Что? Что видится вам?

– Треугольники. Что-то треугольное… Две буквы… Ну да, АА.

– Вы видите буквы АА и переводите взгляд дальше, на первую из цифр. Вы всматриваетесь…

– Не вижу… Нет, плохо, не видно.

– Но вы продолжаете смотреть, одновременно представляете себе в уме все десять цифр. То, что вы видите в дымке, похоже на одну из цифр. Похоже на ноль?.. Похоже на единицу?.. Похоже на двойку?..

Николаич моргнул и дернул головой.

– Тогда вы переводите взгляд к следующей цифре. Она тоже окутана дымкой, и вы сравниваете дымчатый силуэт. Похож ли он на ноль?.. На единицу?..

Одну за другой, свидетель вспомнил четыре цифры из пяти – первые три и последнюю. Затем Дим попросил его поднять глаза и всмотреться в логотип на капоте машины. Тщедушный Николаич, склонный к спиртному, мало что знал об автомобильных брендах, но по его словам значок был похож на зеленую гребенку в белом круге. Дим вывел его из транса и поблагодарил.

– Очень помогли, Евгений Николаевич! А говорили, не помните. Пситехнический отдел прокуратуры Голосеевского района признателен вам за содействие.

Николаич сел, ошарашенный. Матрона в синем халате осторожно спросила:

– Молодые люди, будьте добры, а что случилось с Ваней? Он пропал, да? Исчез?

– К сожалению, уже найден. Он умер вчера вечером.

– Боже!.. Как же…

Муж и жена испуганно переглянулись, ища поддержки друг у друга. Рот Николаича приоткрылся.

– Сочувствую вам, – мягко сказал Дим. – Мы – эксперты. Я Вадим Давиденко, это Владимир Шульгин. Скоро сюда приедет следователь и задаст вам еще ряд вопросов. Пожалуйста, помогите ему, как помогли нам. Это очень нужно.

– А как… Ивася убили, да?

– Мы не знаем, – честно ответил Дим.

– Скажите, вы его вчера видели или слышали? – спросил я.

– Вчера – нет, не довелось… Я звонил ему, он не брал трубку. Несчастный Ивась…

С лестничной площадки послышались голоса, раздался звонок в дверь. Я отпер. Капитан Прокопов уставился на меня.

– Вы какого черта здесь?

– Как видите, рыбу ловим, стихи сочиняем, – бодро отгавкнулся Дим из-за моей спины.

– Хотите незаконное проникновение схлопотать?

– Отчего же! Все честно-благородно. Эти милые люди по нашей просьбе отперли дверь ключом, который добровольно презентовал им хозяин квартиры. В письменном виде готовы засвидетельствовать, что мы с Владькой ничего не передвигали в квартире, и тем более не хищали. Да и к тому же, – он подмигнул, – Сан Дмитрич, вы ведь с ордером приехали, верно?

Следователь вызверился.

– Я что тебе, песик на побегушках?!

– Сан Дмитрич, – примирительно сказал я. – В пятницу вечером здесь побывал один субъект. Брюнет ростом около ста семидесяти пяти, возрастом от двадцати семи до тридцати трех, уверенный в себе, хладнокровный, успешный. Одет был в черные брюки и рубашку.

– …Прибыл на автомобиле марки «шкода» цвета мокрого асфальта, – подхватил Дим. – Государственный номер двести четырнадцать прочерк восемь. С ним вместе приехал покойный Иван Березин, и оба вошли в дом. Это случилось около девяти часов вечера, а в одиннадцать автомобиль все еще стоял у подъезда. По мнению пситехнических экспертов в нашем лице, названный субъект является последним, кто разговаривал с покойным.

Сан Дмитрич уважительно кивнул:

– Хорошо сработано. Надеюсь, вы своих пальцев здесь не понаставили?

– Обижаете! Мы ничего не трогали. Поиски – ваша парафия.

– Вот и ладно, – согласился следователь и кивнул помощникам: – Ребята, приступайте.

21 мая

Я вернулся домой уже за полночь. Хотелось спать, но ложиться было тревожно. Казалось, за время моего сна произойдет еще сотня важных событий, и все они грудой свалятся на голову утром.

Сварил чаю и взял из холодильника пару заварных пирожных. Хотя я ничего не ел со времени пикника (который был, кажется, неделю назад), но голода не чуствовал – наверное, из-за эмоциональной усталости. Сладости хотелось просто как успокоительного: вкус пирожных с чаем – это такая привычная, неотъемлемая черта моей родной реальности. Ну, той реальности, где шашлыки, Бетси, проективные методики, весенние грозы и ссорящиеся соседи за стеной.

Вышел на балкон. Чай приобрел аромат липового цвета. Пирожные с привкусом ночного воздуха оказались еще слаще. Во дворе на лавке шумно шепталась какая-то парочка. Вероятно, они горячо любили друг друга, но было негде. Мне хотелось расслышать хоть часть их слов, чтобы занять этим свои мысли. Но в шепотном шорохе слова не различались, и мысли снова соскальзывали к квартире покойного редактора – как в воронку.

Три часа обыска прорисовали личность несчастного во множестве черточек. Березин был кандидатом наук, лингвистом с красным дипломом Львовского университета. Страстный любитель литературы от Лермонтова до Коэльо. Нашлись и книги современных украинских авторов, некоторые с автографами писателей. Сам Березин тоже пописывал – осторожно, больше в стол. Мы отыскали целую кипу черновиков рассказов и статей. Юношеские, поспешным студенческим почерком – в основном, о любви. Поздние, распечатанные на принтере – в основном об изломанных человеческих судьбах. Стиль изложения был под стать квартире: педантичный, изобилующий деталями, но и болезненный, с надрывом.

Нашлись альбомы с фотографиями – в основном, старыми, студенческих лет. Березин был парнем щуплым и бледным, с поэтической тоскливой загадочностью во взоре – как раз таким, каких обожают романтически настроенные девицы. На групповых фото он обычно оказывался с краю, на парных приобнимал за талию девиц: чаще черненькую в очках или кудрявую шатенку. Был Высокий Замок, скульптура Дианы на Площади-Рынок, тенистый парк при университете, узкие мощеные улочки. Лица на фотках почти всегда улыбались, солнце, как правило, светило. Кажется, его юность прошла счастливо – в душевных терзаниях и сладких томлениях, среди средневековых львовских домиков.

Встречались также школьные карточки, еще черно-белые. Тщедушный Ивасик носил очочки и огромный ранец. Похоже, его нередко били. Пятеро детей – тех, с фото на кожухе гильотины – в детском альбоме не встречались.

Нашлись всевозможные дипломы и грамоты – умненький Березин нередко что-то выигрывал, где-то занимал, чего-то удостаивался. Нашлись и киевские фото последних лет – большей частью корпоративные, из редакции.

Но из двадцати лет между выпуском из университета и переездом в Киев не сохранилось ничего: ни фото, ни писем, ни документов. Семь лет назад Иван Березин прибыл в столицу и почти сразу купил квартиру – в спальном районе, но двухкомнатную, не тесную. Первый год не работал нигде, потом устроился в редакцию. Там продолжил писать, умничать, удостаиваться; начал рассуждать о человеческих судьбах и попивать коньячок. Но что происходило в его жизни до Киева – оставалось загадкой, вроде как белым пятном. А может, темным.

Мы также нашли несколько записных книжек – в памяти телефона, КПК и на бумаге. Завтра – то есть, уже сегодня – ребята из следственного отдела должны начать прозванивать все это. Но я был почти уверен, что все контакты окажутся либо уже киевскими, либо еще детскими, львовскими. Также я не сомневался, что записи в трудовой книжке Березина начинаются и оканчиваются редакцией «Души». Возникало подозрение, что пятна неизвестности в жизнях Березина и Катерины совпадают, имеют нечто общее. Легко предположить, что и пятничный гость в квартире редактора – пришелец из той же неизвестности.

Было уже почти два. Я, наконец, улегся в постель и на удивление быстро уснул. Снилась львовская Катедра, в которой играл орган.

…А в шесть пятнадцать меня разбудил звонок. В сонной одури протирая глаза ладонями, я отыскал трубку и промямлил свое «алло». Звонил не Дим, а сам капитан Прокопов.

– Владимир? Доброго утра. Значит, бери ручку и бумагу, записывай адрес.

Я нашел чем и на чем нацарапать, он продиктовал.

– Значит, по этому адресу ты нужен ровно через час. Приезжай.

– А… Сан Дмитрич, что за адрес-то?

– Дом брюнета на темно-серой «Шкоде».

Вопросы отпали, сонливость испарилась. Я попрощался и кинулся умываться, собираться, кипятить кофе. Включил радио, там играла древняя-древняя «Ария», и мне вспомнилось: люди – нехитрые механизмы.

В четверть восьмого я подрулил к названному дому. Шел уютный, флегматичный дождь.

Меня ждали трое: Сан Дмитрич, его помощник старшина, и Дим. Следователь заговорил сразу:

– Хозяина «Шкоды» зовут Юрий Васильевич Малахов, ему двадцать восемь лет. Работает менеджером в автосалоне, и похоже, работает успешно. Квартира своя – как видите, в центре. Новая машина. «Шкода октавия», он приобрел ее в прошлом году, – капитан перевел дух. – Значит, теперь так. Поскольку не доказана возможность классифицировать смерть как убийство, то формально мы допрашиваем Малахова как свидетеля. Но зарубите на носу: он у меня – первый подозреваемый. Так что, товарищи пситехники, вытрясите из него все, что только можно, и еще больше. Распотрошите, как свидетеля по Петровской.

– Рады стараться! – задорно выкрикнул Дим. – Идем потрошить?

На третьем этаже мы не сразу нашли ажурную кнопку звонка. В бронированную дверь был вмонтирован глазок видеокамеры. Когда из динамика раздался голос хозяина, Сан Дмитрич поднес к глазку удостоверение. Дверь открылась.

Всегда забавно видеть человека, чью внешность мне описывали на словах. Оригинал одновременно и совпадает с описанием, и ни капли на него не похож. Да, брюнет, ростом около метра семидесяти, да, моих лет, да, уверенный и с гладко выбритым лицом. Но нет, и близко словесный портрет не передал того, например, что спокойствие брюнета – не просто, а спокойствие с презрением, с привычной холодной надменностью. Что этот человек смотрит на нас четверых и видит ничтожеств, дряней, способных плюнуть в морду или куснуть за ляжку. Он уверен, что мы на это способны, а также и в том, что неспособны ни на что большее, и отсюда вытекает его хладнокровное презрение, и потому его верхняя губа приподнята, а нижняя поджата, а глаза прищурены и насмешливы.

– Чем могу помочь, господа?

– Меня зовут капитан Прокопов, следственный отдел прокуратуры Голосеевского района. Мы расследуем обстоятельства смерти Ивана Яковлевича Березина. Вы знакомы с ним?

– Конечно. Недавно виделись.

– Мы должны задать вам ряд вопросов. Предпочитаете поговорить здесь или в прокуратуре?

– Я предпочитаю поговорить в присутствии моего адвоката.

– Мы хотим опросить вас как свидетеля, а не задержать как подозреваемого.

– Мой адвокат порадуется этому.

Дим пододвинулся поближе – он оказался на голову выше хозяина квартиры – и подмигнул Малахову:

– Адвокат-то вас, любезный, по головке не погладит. Вы ведь уже ляпнули, что виделись с покойным. В пятницу виделись, ага? А я еще добавлю, что Березина вы презирали и считали безвольным ничтожеством. Однако же до полуночи сидели у него, его кофе с коньяком пили. Я вот спрошу, какого черта, а? Любите, значит, с ничтожествами вечера коротать? Руку, значит, не подали бы, а в гости зашли? Сюда еще докинуть можно, что при словах «обстоятельства смерти» вы ни капли в лице не изменились – вот ни один мускул не дрогнул. Прелестно, ага?

Пока Дим говорил, его энергия сфокусировалась в верхнем – волевом – центре и короткими импульсами прошивала ауру Малахова. Ладья бил на словах «покойный», «ничтожество», «рука», «дрогнул». Однако брюнет действительно никак не среагировал на речь – ни единой новой эмоции не промелькнуло. Только аура его потухла, словно сжалась.

– Господин пситехник, я ведь по закону не обязан отвечать на ваши вопросы, верно? Стало быть, если мы дождемся адвоката, а потом я расскажу все, что захотите – это будет неплохой компромисс.

– Время дорого, – сказал Сан Дмитрич.

– Тем паче не стоит спорить с моим законным требованием.

– Давайте, звоните.

Малахов впустил нас в прихожую и указал на стулья. Их было два, я и старшина остались стоять. Брюнет звонил из комнаты, прикрыв дверь, и мы не могли разобрать слова разговора. Вскоре вернулся:

– Адвокат будет через двадцать минут. Чаю желаете?

Предложение звучало насмешливо – этакая имитация вежливости. Дим, как ни в чем не бывало, согласился. Я попросил кофе – хотел соображать как можно острее. Малахов ушел на кухню и не показывался добрых минут десять. Очевидно, чай был предлогом не оставаться с нами рядом, избежать давления, а Димово согласие, в свою очередь, – возможностью отослать хозяина и обсмотреть и ощупать прихожую. Ничего любопытного, впрочем, в прихожей не было. Обычная современная обстановка: телефон на стене, металлические стулья, высокая блестящая вешалка с куртками и плащом, точечные светильники. Прочитывалась в этом и успешность, и некоторая холодность, присущие хозяину квартиры, но ничего нового прихожая не давала.

Куда больше меня заинтересовал тот факт, что в такое раннее время Малахов был опрятно одет. Пусть по-домашнему, но аккуратно, в рубашку и джинсы, а не, допустим, халат или трусы с майкой.

Он вернулся и пригласил нас на кухню. Кухня студио, совмещенная с комнатой, была лишена прямых углов и заполнена вещами, к которым хорошо подошло бы прилагательное «дизайнерский». Дизайнерский ремонт, дизайнерская мебель, подвесной потолок, встроенная инфракрасная плита, даже дизайнерский холодильник овальной формы. Мы расселись за каплевидным столом, нас ожидал стакан чая, чашечка кофе и небольшая ваза с печеньем.

Сан Дмитрич положил на стол свой планшет, извлек блокнот и авторучку.

– Юрий Васильевич, для экономии времени, предлагаю пока ответить на чисто протокольные вопросы. Место работы, адрес прописки и прочее.

– Ладно, – Малахов пожал плечами, налил себе стакан сока и присел напротив следователя.

Пока он отвечал, я прощупывал его энергетически. Уверен, что тем же был занят и Дим. Аура свидетеля – тонкая, зыбкая – почти не ощущалась, в ней не было сгустков, точек концентрации. Обычно подобное встречается у физически больных людей, но даже тогда энергия концентрируется вокруг страдающего органа. А брюнет отнюдь не был болен – загорелый хорошо сложенный парень, уверенная пластика движений. Я не мог понять, в чем дело: казалось, его энергия хранится где-то в другом месте, не в физическом теле.

Раздался звонок, и Юрий вышел. Через минуту, опережая Малахова, в кухню вошла женщина в деловом костюме. Строгий покрой и тоскливо серая ткань не могли скрыть ее прекрасного сложения. Но черты лица женщины были неправильными, и даже запоминающимися в силу этой неправильности. Широко расставленные и прищуренные глаза, выдающиеся скулы, острый нос, прямой рот – ощущалось в ее лице нечто хищное и голодное. Дополняя картину, волосы были черными, как смоль, а на шее виднелся старый шрам от ожога, выглядывал рубцеватым пятном из-под воротника белой блузы.

Она осмотрела нас, каждого по очереди, только потом произнесла:

– Доброго утра, уважаемые. Я Ольга Микулинская, адвокат Юрия Малахова.

Женщина протянула удостоверение члена Союза адвокатов, Сан Дмитрич встал ей навстречу и осмотрел документ. Указал на свободный стул.

– Садитесь, Ольга. Мы вас ждали.

– Я хотела бы взглянуть на ваши паспорта.

– Это зачем?

– Желаю увидеть страничку «особые отметки», где ставят печать о получении ранга пситехника. Видите ли, защита не в состоянии сейчас пригласить на свою сторону пситехнического эксперта для проверки психологической корректности допроса. Поэтому я в праве требовать, чтобы и со стороны следственной группы в допросе не участвовали пситехники.

Капитан, старшина и Дим протянули документы, у меня паспорта при себе не оказалось.

– Хорошо, – адвокат просмотрела паспорта. – Так кто из вас двоих будет вести допрос?

Она перевела взгляд с Сан Дмитрича на старшину и обратно.

– Я, – сказал следователь.

– С чем связан допрос?

– Расследование причин смерти Ивана Яковлевича Березина.

– Допрос свидетеля или подозреваемого?

– Свидетеля.

– Каковы обстоятельства смерти?

– Э, нет, уважаемая. Когда дело дойдет до суда, я предоставлю всю доказательную базу. А сейчас не обязан.

– Справедливо, – согласилась Ольга и села. – Юра, можно мне черного кофе?

Малахов поставил перед женщиной чашечку и пепельницу. Она вынула пачку «честера» и закурила.

– Итак, к существу дела, – холодно начал Сан Дмитрич. – Юрий Васильевич, знакомы ли вы с Иваном Яковлевичем Березиным, пятидесяти одного года, редактором журнала «Душа»?

– Знаком.

– Кем приходитесь ему?

– Знакомым.

– При каких обстоятельствах познакомились?

– День открытых дверей в редакции «Души», март прошлого года.

– Часто ли виделись с тех пор?

– Не виделись вовсе, до вечера пятницы.

– Что вы думаете о Березине как о человеке? Какое ваше впечатление о нем?

– Интеллигент до мозга костей. Очень начитан, эрудирован. Мне было приятно беседовать с ним.

– Это все?

– А что еще требуется?

– Что произошло вечером в пятницу?

– Много разных событий. Прошел дождь, «Динамо» выиграл у Барселоны, меня оштрафовали за превышение.

– Я имею в виду вашу встречу с Березиным.

– Ах, ну да, конечно. Я вел машину по улице Гарматной, увидел Березина на автобусной остановке. Затормозил и подобрал его. Мы поехали…

– Подождите, есть вопросы. В котором часу вы его подобрали?

– Не помню точно. Около девяти.

– Были уже сумерки, Березина вы видели прежде всего раз, и то год назад. Вы так хорошо различили его на остановке, из окна проезжающей машины?

– На Гарматной много светофоров, есть железнодорожный переезд. Я двигался медленно.

– На остановке были люди, кроме Березина?

– Какие-то были.

– Откуда и куда вы ехали?

Адвокат вступила в разговор:

– Господин следователь, как этот вопрос связан с делом? Вы намерены ставить под сомнение показания свидетеля?

– Ничего, я отвечу, – милостиво согласился Малахов. На лице было именно выражение оказанной милости. – Ехал с работы, с Нивок, в любимую бильярдную. Она в здании столовой Авиационного университета.

– Как называется бильярдная?

– Конечно, «Пирамида». Все бильярдные называются «Пирамида», если вообще имеют название.

– Кстати, а где вас оштрафовали?

– На проспекте Победы, между метро Берестейской и поворотом на Гарматную.

Я не мог не отметить, как все идеально складывается в его рассказе. Действительно, на той улице не разгонишься быстрее сорока, и ближайшая к «Душе» остановка находится как раз у светофора, причем на той стороне дороги, по которой едешь, если желаешь попасть к Авиационному. Показания свидетеля будто собраны из отшлифованных кирпичиков.

– Такс, – продолжал Сан Дмитрич. – Значит, ехали в бильярдную. С кем встречались там?

– Ни с кем. Партнеров легко найти на месте.

– Но, подобрав Березина, вы изменили свой маршрут и повезли его домой?

– Верно. По проспекту Комарова, если вам интересно. Березин живет недалеко от линии скоростного трамвая, улицу не помню.

– Что дальше?

– Березин предложил зайти к нему на чашку кофе. Я согласился.

– Почему?

– Не понял?..

– Почему согласились?

– А почему бы и нет? Говорю же, Березин – интересный, начитанный человек. Хорошего собеседника нечасто встретишь.

– О чем вы говорили?

– О смерти.

– Что?..

– Березин говорил, что хочет покончить с собой.

Очевидно, у Сана Дмитрича прекрасное самообладание, раз он даже не вздрогнул при этих словах.

– Прямо так и говорил?

– Нет, отчего же. Сперва о современной литературе потрепались, потом о нравах человеческих. На тему, куда катится страна, отчего тупеет молодежь и прочее. Выпили коньяка. Я грамм пятьдесят, поскольку потом за руль, а Березин не скромничал. И вот, когда он дошел до нужной кондиции, то дал мне прочесть один свой рассказ. Там речь шла о подростке, которого допрашивают по подозрению в нанесении увечий и садизме. Он выколол глаза троим детям помладше при помощи шила. Таким образом он вымещал злобу за то, что его избивал отец. Следователь загоняет преступника в угол вопросами, и тот орет: «Какого черта вы от меня хотите?», и следователь отвечает: «Я хочу только справедливости», на что подросток говорит: я, мол, тоже ее хочу. Мораль, очевидно, в рассказе такова: все люди не могут быть счастливыми, поэтому справедливость возможна только одним способом – сделать всех несчастными. Одним словом, мрак.

Я помнил этот рассказ, точней, его отрывки, которые просмотрел вчера по диагонали. Рваная речь, излишнее сгущение красок – Березину было далеко до мастерства.

– И что же дальше? – подтолкнул Сан Дмитрич.

– Дальше он мне поведал, что в рассказе изложено, мол, его собственное мировоззрение. Несчастные люди неспособны подарить другим ничего, кроме несчастья, а страдающие – ничего, кроме страданий. Вот так одни приносят горе другим, а те, в свою очередь, третьим. Душевные калеки множатся, и прервать эту цепочку может только смерть. Я спросил у него: «А вас-то кто искалечил, сделал несчастным?» Он на это промолчал, только посмотрел с грустью. С тем смыслом, что боль его так велика, что и словами не выскажешь. А потом и заявил, что хочет умереть.

– Какими словами он это сообщил?

– Он сбивался… Что-то вроде: «Если подумать, мне от жизни ничего хорошего ждать не приходится, единственная радость – смерть». Ах да, еще добавил: «Да такому ничтожеству, как я, и жить-то ни к чему». Вот поэтому, господин пситехник, – Юрий посмотрел на Дима, – я и не удивился, когда вы назвали Березина покойником и ничтожеством.

Дим открыл было рот, но тут же споткнулся о взгляд адвоката.

– Правильно ли я вас понял, – спросил Сан Дмитрич, – что вы ожидали самоубийства Березина?

– Не скажу, что именно ожидал. Если некто в депрессии, после пары стаканов спиртного начинает вещать, как плохо живется на свете, то отнюдь не факт, что, протрезвев, он пойдет стреляться. Но с другой стороны, Березину действительно было скверно. Так что я не удивился, что он покончил с собой.

– А я не говорил, что он покончил с собой.

– Вы же сказали, он мертв.

– Мертв – да.

– Так он убит?

– Лучше будет, если вопросы стану задавать я.

– И лучше, если побыстрее. Уже девять, и я бы не отказался успеть к десяти на работу.

Сан Дмитрич сдвинул брови. После этой фразы свидетеля он был бы не прочь растянуть допрос еще на пару часов. Однако спрашивать было уже практически не о чем.

– Вы сказали, Березину было скверно. Как вы описали бы его переживания?

– Я же не психолог. Чужая душа – потемки, вы ведь слышали? Кажется, отчаяние, горечь какая-то. Наверное, разочарование в себе, раз ничтожеством назвался. Но это воспринимайте как мое субъективное мнение, на суде этого не повторю.

– Когда вы ушли от Березина?

– После полуночи.

– Куда направились?

– Домой.

– В подъезде или у дома Березина никого не встречали?

– Нет. Когда мы приехали, во дворе на лавках сидели какие-то люди. Когда уезжал, понятно, уже никого не было.

– На чем вы расстались?

– На том, знаете ли, что я устал от его нытья и сказал, что хочу спать.

– Вы что-то брали из его квартиры?

– Это обвинение в воровстве?

– Нет. Предполагаю, что Березин мог сам дать вам что-то.

– Ничего не давал.

– А вы ему?

– Тоже.

– В субботу или воскресенье видели его, слышали?

– Ни то, ни другое.

– Ну что ж… – Сан Дмитрич замялся. Он исчерпал запас вопросов.

Дим вставил:

– Скажите…

– Уважаемый, – тут же прервала его Ольга, – мне казалось, мы достигли соглашения. Пситехники не участвуют в допросе.

– А я и не собирался спрашивать вашего клиента. Я обращаюсь к следователю. Скажите, Сан Дмитрич, вы не желаете продемонстрировать свидетелю две фотографии? В особенности ту, которая с желтыми гладиолусами.

Малахов чуть приподнял брови и подался вперед.

– Что за фото?

Сан Дмитрич выложил на стол три крупных фото Катерины Петровской.

– Знакома ли вам эта женщина?

– Она выпила стакан кислоты, – ляпнул Дим и тут же невинно добавил: – Да, Сан Дмитрич, я не ошибся?

Ольга клацнула ногтем по пепельнице и выдохнула дым прямо в лицо ладье.

– Коль скоро, молодой человек, вы изволили проверять эмоциональную реакцию моего клиента на некоторую информацию, то я требую сейчас же огласить причину смерти Ивана Березина, дабы избавить клиента от еще одной противоправной проверки.

– В чем же мы нарушили его права?

– Самим фактом эмоциональной проверки вы ставите под сомнение правдивость слов Юрия и намекаете на его причастность к смерти женщины. Доказательной базы для подобных подозрений вы не имеете.

– Хорошо, – Сан Дмитрич кивнул. – Иван Березин умер от потери крови после ранения, нанесенного электрической гильотиной. Теперь отвечайте на мой вопрос.

– Нет, я не знаю эту женщину, – Малахов отодвинул фотографии.

– Ее звали Катерина Петровская. Вам знакомо имя?

– Нет.

– Взгляните на эту карточку, – следователь протянул ему фотографию с детьми. – Кого-нибудь на ней узнаете?

– Нет, – Малахов покачал головой. – Но знаете, похоже, это старое фото. Эти дети, вероятно, выросли.

– И?..

– Мой клиент не узнает ДЕТЕЙ на фото, – ответила за него Ольга. – Но если вдруг выяснится, что Юрий видел кого-то из них уже взрослым и не сопоставил с детским изображением, то это не может быть трактовано как сокрытие фактов.

– Понял. Вопросов больше не имею. Мой сотрудник перепечатает протокол допроса и заедет к вам на работу за подписью.

– Лучше уж я к вам заеду. Оставьте адрес.

Следователь протянул визитку. Мы встали из-за стола. Проходя мимо адвоката, Дим положил ей руку на плечо.

– Ольга, я могу отвезти вас, куда хотите. Раз уж по нашей вине вы извлечены из утренней постели.

– Спасибо, воздержусь, – сухо сказал она, однако ладонь с плеча не сбросила. – Я на машине.

Пару секунд Дим смотрел ей в глаза, затем убрал руку и вышел.

* * *

На улице следователь констатировал:

– Дрянь.

– А я вот не согласен с вашей оценкой ситуации, – молодцевато провозгласил Дим. – Ничуть не дряннее, чем можно было ждать. Или, вернее сказать, не дряньше.

– Он врет, этот свидетель. Складно, зараза. Так, что не подкопаешься. Но врет же!

– Сан Дмитрич, положа руку на сердце. Вот как на духу вам скажу. Свидетель говорит в пользу самоубийства. Записка на кухонном столе Березина – в пользу самоубийства. Запертый засов – тоже в пользу самоубийства. Слово «ничтожество» типографской краской – в ту же копилку. Выходит, что все гармонично так, стройным хором поют про суицид. Все кроме вас, Сан Дмитрич.

– Ну да. Это ты верно говоришь. А то, что невинный человек хранит в телефоне номер отличного криминального адвоката, и тот по первому зову за двадцать минут прилетает – это тебе не странно?

– Нет. Адвокату может быть масса объяснений. Может, этот Малахов – серый кардинал троещинской мафии. Может, он анашу завозит вагонами. Может, тещу позавчера зарезал. Все это аморально и неприятно, особенно для тещи. Но не дает ничего подобного ответу на вопрос: как пройти сквозь запертую на засов бронедверь?

– Я не понял, ты его что, выгораживаешь что ли?

– Нет, Сан Дмитрич. Я только утверждаю, что сейчас у нас нет совершенно ничего против этого человека. Ни малейших объективных доказательств его причастности к Березину. Одно лишь нежелание верить, что человек может отрубить себе руки, да еще неприязнь к высокомерному Малахову.

– Тут согласен, – буркнул следователь. – С уликами плохо. Значит, будем работать. Идем, старшина.

Отошел было от нас, потом вернулся.

– Дим, что дала твоя проверка, на которую так вызверилась адвокатша?

– А ничего не дала, к сожаленью, – Дим развел руками. – Его поле чуть вздрогнуло при моих словах – довольно слабо, слабей, чем следовало бы. Но энергетика у Малахова вообще тусклая, так что вялая реакция для него может быть нормой.

– Ладно. Держите в курсе.

Когда они уехали в служебной «ладе», Дим спросил:

– Владя, а твоя машина где?

– Там, на стоянке, – я указал рукой в сторону.

– Отлично. Пошли, в кабине потрепемся немного.

Подошли к моей «тойоте». Дим вдруг сказал:

– Только на заднее сиденье садись.

– Зачем?

– Зачем-зачем… Чтоб от подъезда нас не видели. Хочу посмотреть, сколько эта Ольга еще проторчит у Малахова.

Сели в кабину.

– Ну, что думаешь, Владя?

– Похоже, врет он.

– Почему так считаешь?

Я пожал плечами.

– Чувствую.

– И я чувствую, что врет, – с серьезной миной кивнул Дим. – Но штука в том, что все, сказанное им, по факту – правда. Он выдал целую кучу проверяемых фактов. Сан Дмитрич, ясное дело, все их переберет: и бильярдную, и штраф, и остановку со светофором, и рассказ про подростка. И убедится, конечно, что все факты достоверны. Все в рассказе Малахова, что мы сможем проверить, будет отвечать истине!

– Мне не понравилась его аура. Тонкая, как у больного, невыразительная.

– Правильно, что не понравилась. Он затаился – максимально замедлил энергетику. Это отличный способ скрыть свои эмо-реакции: они становятся очень слабыми и заторможенными, распознать почти невозможно.

– И все твои ловушки Малахов, похоже, успешно обошел.

Друг улыбнулся.

– Умеешь польстить! «Все мои ловушки»! В тех пяти фразах, которые мне дали выговорить, – он подмигнул не без самодовольства. – Однако же, не совсем успешно он их обошел. В одну попался… левой ногой, скажем.

– Это в которую?

– В самом начале. Когда я сказал про ничтожество, а он не среагировал.

– Невинный и не должен был среагировать: откуда ему знать, что написано на месте преступления.

– Дорогой мой, слова про ничтожество – это был маячок, отвлекалка внимания. Ловушка там совсем в другом состояла. Вот представь: ты – невинный человек. К тебе ни свет ни заря врывается следственная группа и заявляет, что чувак, с которым ты позавчера пил, найден мертвым. Где найден и от чего умер – не говорят. Зато заявляют, что ты, мол, мертвеца презирал и считал ничтожеством. Что ты, невинный, на это ответишь? Правильно, всполошишься тут же: как нашли мертвым, где нашли мертвым? Вот вам крест на пузе: когда я уходил, он еще живой был!

– Черт… а ведь верно! Место смерти мы ему не называли!..

– Конечно! Ты был с человеком наедине, потом его нашли мертвым и тебя хотят допросить. Понятно, ты испугаешься. Испуг будет естественным, если ты невиновен. А вот хладнокровие ты сохранишь в одном случае: если точно знаешь, что труп найден НЕ ТАМ, где вы пили с покойным.

– Значит… ты считаешь, это Малахов?

Дим потер затылок, вздохнул.

– Не знаю. Не знаю – и все. Чтобы знать точно, на что он способен, мне нужно было его пощупать. Потыкать импульсами и посмотреть реакцию. Мне этого не дали. Так что… Потом, не знаю, заметил ли ты, на проверку с Петровской он среагировал правильно.

– Когда ты сказал про кислоту?

– Нет, прежде, когда попросил показать ему фото. Я сказал: покажите фото с желтыми гладиолусами. Сан Дмитрич понял, о чем речь. А Малахов – нет. В нем оставалось любопытство – слабое, но различимое. Похоже, цветы Катерине дарил не он.

Дверь подъезда открылась. Безупречно сложенная Ольга Микулинская прошла вдоль дома, села в вишневую «мазду» и укатила.

– Двадцать минут, – сказал я. – Многовато, чтобы взять деньги, пожать руку и уйти. Но мало, чтобы выстроить стратегию защиты на случай обвинения в убийстве.

– Запутанное дело, Холмс, – сказал Дим.

– Ой, Ватсон, и не говори.

* * *

– Итак. Жили-были Катерина Петровская и Иван Березин. Сейчас оба мертвы. Пока, вроде бы, все верно?

Дим лепит к молочно-белому флип-чарту два крупных фото и под каждым из них рисует маркером крест.

– Да, похоже на правду, – киваю я.

– Смерть каждого, как таковая, являет собой психологический парадокс. Если допустить, что оба покончили с собой, то исключительные способы самоубийства свидетельствуют о серьезных нарушениях в работе психики, если быть точным – о разрушении целостности личности. Аномалия такого рода не может не проявляться на поведенческом уровне, а значит, была бы заметна окружающим. Однако накануне смерти Березина и за три дня до смерти Петровской свидетели видели их в добром здравии и трезвом рассудке. Следовательно, нарушение психики развивалось чрезвычайно быстро. Возможно ли это?

– Возможно при одном условии: накануне смерти оба пережили влияние сильного психотравмирующего фактора, который запустил процесс.

– Угу.

Дим пишет выше фотографий: «Версия 1: суицид», и рядом: «ФАКТОР???»

– С другой стороны, мы можем попытаться определить эти смерти как предумышленное убийство. Тогда нам придется признать, что убийца наделен определенными сверхспособностями физического или психологического типа.

Ниже фотографий его рука выводит синим цветом: «Версия 2: убийство». Далее: «Убийца – супермен», от супермена две стрелочки: «физич.» и «пситех.».

– Чтобы осуществить эти два преступления, убийца должен был, как один из вариантов, суметь напоить Петровскую вонючей кислотой, не оставив на ее теле никаких следов насилия, а на емкости – следов прикосновения. Кроме того, он должен был исхитриться нарядить Березина в парадный костюм, написать его рукой предсмертную записку (опять же, не оставив следов на теле), а затем выйти сквозь запертую дверь.

– Как другой вариант, – говорю я, – убийца мог послужить тем самым запускающим фактором, который нужен для самоубийства.

– Точняк.

Дим ведет окружную стрелку от «убийца – пситех.» вверх, к «ФАКТОРу???»

– Давай подумаем, что включает в себя этот фактор. Что нужно, чтобы он сработал.

– Вина, – сразу отвечаю я, вспомнив эмофон жертв.

– Вина. Основной мотив эмоционального состояния жертв – конечно, вина, угрызения совести. Отсюда стремление покарать самих себя, понести наказание и, таким образом, избавиться от душевных мук.

Маркер чертит: «ВИНА». Я беру фломастер и добавляю: «За что?» Дим пишет: «Перед кем?»

– Дети, – говорю я. – Фото на гильотине.

– Эти дети, Владя, – вообще особая тема. Но предлагаю не забегать слишком вперед. Давай сначала определимся вот с чем: когда сложился комплекс вины, мучивший жертв? Могло ли это случиться в недавнем прошлом, в этом году? Так, чтобы они чувствовали раскаяние за недавно совершенный поступок?

– Нет.

– Почему?

– У Катерины и Березина, в их судьбах есть ряд общих черт. И все эти черты приходят из прошлого.

Дим отчеркивает нижнюю часть доски, надписывает ее «Прошлое», делит на половины: «Катерина» и «Иван».

– Итак, что же интересного мы знаем об их прошлом? Начнем с Катерины – тут тебе и маркер в руки.

Я записываю тезисы и поясняю.

– Во-первых, мужчины. Катерина избегает их. Если вступает в отношения, то они выходят конфликтными, ссоры имеют проективный характер: Катерина старается перекладывать вину на мужчин. Иными словами, она идет по сценарию неосознанного избегания отношений.

– Ты говоришь о ней в настоящем времени.

– Да… Не заметил. Во-вторых, дети. Катерина любила детей, хотела и умела работать с ними, была, по словам коллег, великолепным педагогом. Однако собственных детей она страшилась так же, как и прочных отношений. В частности, секс с женатым мужчиной, который наверняка не бросит семью, вполне устраивал Катерину.

– Сильно ли мы ошибемся, если предположим, что мужчин она избегала как раз потому, что не хотела детей?

– Похоже на правду. И третье: прошлое. Петровская тщательно скрывала, где работала с окончания института и до 36-й Киевской школы. Но об этом ее месте работы я знаю две вещи: она получила опыт воспитания детей и по роду службы сталкивалась с пситехниками.

– Откуда знаешь? – спросил друг. Я рассказал о своих визитах в школу и к любовнику Катерины.

– Так. Хорошо-с. Перейдем к Березину. О нем информации побольше, – Дим номерует тезисы на доске. – Раз. Он тоже страшился семьи и детей, как и Петровская. Два. Он также работал неизвестно где, но не в Киеве. Надо полагать, где-то в Западной Украине. Три. Где бы ни работал, но получал там неплохие деньги – по приезду в Киев сразу купил квартиру. Четыре. До той работы Березин был просто интеллигентом, а после стал интеллигентом депрессивным и пьющим. К тому же, начал писать рассказы о несправедливости, страданиях и нелегких судьбах. Следовательно, в тот период с самим Березиным либо с кем-то из близких случилось нечто, что никак не входит в рамки термина «счастливая судьба».

– Пять, – добавляю я. – Березин истребил все, что связывало его с тем периодом. Не осталось ни фото, ни записных книжек, ни…

– Рассказов! – Дим вдруг вскинул руку, я умолк. – Рассказы он писал ДО и писал ПОСЛЕ. Можно предположить, что писал и ВО ВРЕМЯ. Почему же не осталось написанного им за те годы?

– Уничтожил, как и фото, как записные книжки.

– А если он писал о том, что видел? Березин стал участником трагических событий, но сперва не знал, что все окончится грустно. Он снимал и описывал происходящее. А потом, когда дело обернулось трагедией, он постарался забыть все. Для этого сменил город и сжег черновики и фотографии.

– Звучит обоснованно. Только почему он не сжег то фото, которое было на месте смерти?

Дим широко и плотоядно улыбнулся.

– Потому, Владя, что это фото принадлежало не ему! Его принес некто, кто хотел напомнить Березину о его вине! Это и есть тот фактор! Точней, часть его.

– Думаешь, Малахов?

– Видишь ли, Малахов не удивился, когда Сан Дмитрич показал ему карточку с детьми. Не было ни капли интереса (в отличии от фоток Петровской). Этому может быть два объяснения, одно из них таково: Малахов заранее знал, что мы ему покажем эту карточку, а знал он как раз потому, что сам дал ее Березину.

– Но второе объяснение проще: он ничего не знал ни о фото, ни о детях. Только…

– Только зачем-то оговорился, что не видел этих детей ДЕТЬМИ. Зачем?

– Затем, что он мог их видеть уже взрослыми, тут адвокат высказалась вполне логично.

– Владя, Малахову и его адвокату стоит бояться только тех фактов, которые мы сможем доказать. Он оговорился на случай, если мы сможем ДОКАЗАТЬ его знакомство с кем-то с того фото и обвиним во лжесвидетельстве. А значит, в числе его близкого окружения: родственников, друзей, коллег – есть некто, похожий на кого-то с фотографии!

– Гениально, Ватсон! – Воскликнул я с восхищением, лишь отчасти наигранным. Затем задумался. – Постой… Березин чувствует себя виноватым. И раз уж это фото – последнее, на что он смотрит перед смертью, то вина, вероятно, перед кем-то из детей на карточке.

– Логично.

– Мне кажется, так сильно терзаться виной Березин мог только в одном случае: если был виновен в смерти.

– Ну, необязательно прямо виновен…

– Да, может быть, косвенно. Но суть в том: человек с фото, которого, возможно, узнал Малахов, – сейчас мертв.

– Пожалуй. Думаешь, ребенок Малахова?

– Тогда он должен был обзавестись потомством лет в восемнадцать.

– Отчего же, бывает и так в наше бурное время. Впрочем, ты прав, скорее, младший брат.

– Или ребенок близкого друга.

– В любом случае, очень неплохо бы узнать возраст фото. Значит, звоню Сану Дмитричу – узнаю об экспертизе.

Дим взял трубку. Я сел на подоконник и выглянул в раскрытое окно. Шумели машины, был полдень. Шел примерно сороковый час от смерти Ивана Березина. Ощущение чужой колеи все усиливалось.

* * *

У эксперта были длинные засаленные волосы и неаккуратная бородка, сросшаяся с усами. В левом ухе торчала безразмерная серьга, черная футболка скелетисто провисала на тощих плечах. С футболки взирал черно-белый Че Гевара в кепке. Весь вид эксперта даже не говорил, а орал о том, что перед нами – креативная личность, свободный творец, что подлинное предназначение его – днями спать, ночами дымить «кэмелом» перед тридцатидюймовым монитором в элитном дизайн-бюро, одним росчерком светового пера создавать логотип, над которым клиент благоговейно выдохнет: «Бомба!..», а потом на неделю уходить в творческий кризис и посылать всех матом. Злая судьба, однако, уготовала ему роль штатной шестеренки в механизме судебно-технической экспертизы, и единственным сходством желанной участи с участью реальной оказался большой экран.

На экране сейчас светилась многократно увеличенная, профильтрованная, избавленная от шумов и бликов фотография пятерых детей. Три мальчика, две девочки. Возраст – пожалуй, от одиннадцати до тринадцати. Аккуратненько одеты и от того слегка безлики: мальчики в брючках и рубашечках, девочки – в темных юбках и белых блузах. Первая ассоциация, возникающая при взгляде на них, – школьный класс на линейке перед летними каникулами. Однако детей слишком мало, а форма не похожа на школьную. Если приглядеться, то это и не форма, собственно, а просто строгая одежда, подобранная примерно в одном стиле: светлый верх, темный низ. Да и лица детей далеко не столь радостны, как можно было бы ожидать в преддверии лета. Все улыбались – это да, но улыбались неисправно.

«Улыбнитесь, детки!» – сказал им фотограф, и они механически, отлажено растянули губы, но продолжали думать каждый о своем. Худенького парнишку в очках раздражало соседство с девочкой, он старательно сохранял воздушный зазор между собой и ею. Высокий рыжий мальчик только что толкнул темноволосого, а тот не успел дать сдачи, и рука осталась напряженной. А кучерявую нимфетку с острым носиком ждало нечто неприятное – наказание, быть может – и ее взгляд был рассеян, тревожен.

«Поплотнее станьте» – попросил фотограф. Дети послушно придвинулись друг к другу, и руки вытянулись по швам, чтобы избежать касаний с соседом. Дети отнюдь не были дружны, среди них бытовала и зависть, и ненависть, но нежелание фотографироваться отчасти объединяло их.

«Ну что ж вы! По-человечески встаньте! Сюда смотрите!» – прикрикнул учитель, или кто-то вроде того. По его приказу маленькие человечки, наконец, посмотрели в объектив неприязненно приветливыми взглядами. Кудряшка подмигнула, рыжий склонил голову набок, словно со вниманием. Эти подростки отлично владели искусством лицемерия. Только в огромном масштабе экрана можно было разглядеть их истинное настроение.

– Ну, – буркнул эксперт с серьгой в ухе.

– Бананы гну! – гаркнул Сан Дмитрич. – Что за фото?

– Сами ж видите… Зерна.

Бросив эту фразу через плечо, эксперт умолк. Слово «зерна», по его мнению, все объясняло даже таким чайникам, как мы.

– Вы имеете в виду зернистость снимка? – уточнил я.

– Ну да, блин. Все ж в крапинку… как тигр. Гы.

– То есть, снято в низком разрешении?

– Нее. Это аналог.

– Уверены, что не цифра?

– А то. Мыльница.

Подобного субъекта можно разговорить, дав ему возможность показать профессионализм и интеллектуальное превосходство. Так что я продолжал серию тупых вопросов.

– Пленочная мыльница?

– Ну говорю ж. Старинная мыльница годов девяностых, с дохлым объективом. Сюда смотрите, ну, – он выделил и увеличил фрагмент фона: клумба и здание из серого кирпича. – Бэкграунд совсем размазан. А там от детей до бэка метров десять. Глубина снимка ни к черту.

– Бэк что?.. – переспросил Прокопов.

– Фон, – перевел я.

– Лица еще гляньте, – полулежа в кресле, компьютерщик ткнул курсором. – Вот лолитка зеленая, как жаба. Это пленка «Фуджи», только трешевая, там сотка или типа того. Уводит в зеленый. Плюс цифра в низком разрешении дает не зерна, а размытые квадраты. Типа блур такой.

– ОК, ясно, – поддакнул я. – Но откуда тогда взялся растр?

– Растр от сканера. Снимок сначала отпечатали, причем по дешевке, без коррекций. Потом отсканили, вышел растр. И вот здесь тень завалилась в желтый – это тоже от сканера.

– Зачем сканировали? – спросил Сан Дмитрич.

– А я вам типа экстрасенс?

– Сан Дмитрич имеет в виду, возможно, отсканили для монтажа? – я смирился с ролью переводчика. – Кого-то вырезали, кого-то вставили?

– Нет, монтажа не было, это сто пудов. Гляньте, – эксперт дал такой масштаб, что туфель рыжего парня занял пол-экрана. – По краям фигур все сходится пиксел к пикселу. Обычно, когда вклеивают что-то левое, контура слегка размывают, чтобы замазать. А здесь все четко. Ага?

– Вижу.

– И так по всем фигурам. Потом, перекос в зеленый везде равномерен, – чтобы подтвердить слова, он вывел на экран какую-то бешеную гистограмму, лишенную видимого смысла. – И еще, все фигуры видны в полный рост. Там, где туфли касаются земли, светотень в полном поряде.

– То есть, фото просто отсканировали и распечатали заново?

– Не просто. Может, подретушировали, чтобы улучшить. Плюс вот здесь, в углу, точно что-то замазали: скопирован и повторен кусок асфальта.

– Дата, – сказал я. – Там была дата снимка, ее затерли.

– Походу, – кивнул эксперт. – Но что людей не меняли – это факт.

Сан Дмитрич придвинулся к компьютерщику.

– Возраст снимка определишь?

– Ну, печать трехпроходная, распространилась у нас в последний год. Так что отпечаток сделан недавно. А сам снимок – говорю же, лет пятнадцать-двадцать назад. Десять лет назад таких говенных мыльниц уже не было.

– Сканировали с негатива?

– Нет, с отпечатанного снимка.

– Снимал профессионал?

– Пфф!

– Что вообще скажешь об этой работе?

Впервые творческая личность повернулась к нам на своем кресле и удостоила взгляда.

– Скажу, снимал полный ламер. Печатал за сорок коп в ближайшем ларьке. Хранил в жопе альбома и никому не показывал, потому что отстой. А сканировал спец. Вот здесь он подштриховал волосы девчонке – наверное, царапина была. Ретуши почти не видно, только на уровне пикселов нестыковки. Там, где затирал дату – тоже. Только почему-то не убрал зелень – поленился, видно.

Вопросов больше не было. Мы взяли снимок и не без облегчения отошли от компьютерщика. Сан Дмитрич аккуратно убрал фотографию в папочку, а ту – в планшет. Дим на минуту вернулся к эксперту, затем догнал нас, держа в руке две копии снимка. Одну из них протянул мне.

– Знаете, – сказал он, – нечто Малаховское есть в этом деле.

– В смысле? – переспросил следователь.

– Малаховым пахнет, – я согласился с другом.

– Это как?

– Стратегия та же. Психологический почерк схож.

– А по-человечески сказать сможешь? Безо всяких там аур.

Дим замялся.

– Эээ… Владя, может, ты сформулируешь?

– Сан Дмитрич, вы проверили утренние показания Малахова? Штраф, бильярдную, момент выезда с работы?

– Да. Все соответствует рассказу. С работы вышел в 8—35, в без четверти был оштрафован на проспекте Победы, подписал протокол, в без пяти двинулся дальше. За пять минут как раз успевал к остановке, на которой, как говорит, подобрал Березина. В бильярдной «Пирамида» его прежде видели – по крайней мере, пару раз, на прошлой неделе.

– Но вы ему все равно не верите?

– Не верю. Ну и?

– С фотографией все то же самое. В ней тоже все как бы правда: дети настоящие, неопытный фотограф с паршивой мыльницей – настоящий. Но кое-что слегка подправили, подкрасили. Тот, кто сканировал снимок, не заботился, чтобы ему поверили. Его волновало лишь то, чтобы ложь была недоказуема. Мы чувствуем, что его версия чем-то отличается от истины – ну и пусть, лишь бы мы не поняли, в чем именно отличие.

Я говорил, а краем глаза следил за Димом. Еще пока мы беседовали с нахальным экспертом, на лице друга появилось выражение скуки, безразличия. Лицо его отражало ту мысль, что сейчас мы занимаемся мышиной возней. Пусть полезной, благоразумной и местами необходимой – но мышиной. Когда у следователя зазвонил сотовый, и он отошел в сторону для разговора, я вопросительно глянул на Дима.

Что-то не так?

Владя, фигня все это. Мы на земле, а дело – в космосе. Ищем факты, улики. А ведь если и вправду была пситехническая атака, то никакие улики ее не докажут.

Он был прав. Не существует доказательств психического влияния, поскольку объект влияния мертв. Любые улики могут быть только косвенными, не прямыми. Однако, с достаточным запасом даже косвенных фактов мы можем попытаться припереть к стенке убийцу и вынудить на признание. Я сказал об этом. А Дим ответил:

– Штука в том, что припереть его к стенке мы можем и так.

Повисла пауза. В нескольких шагах от нас Сан Дмитрич монотонно гундел в трубку: «И что?.. А еще?.. Понятно…»

– Ты хочешь… атаковать Малахова?

По-шахматному это прозвучало: ладья атакует и объявляет шах.

– Атаковать и окружить, – Дим улыбнулся. – Откуда ты такой воинственный? Пока хочу просто подергать его, потеребить на энергетике – посмотрю, на что способен. Изучу модели реагирования, найду дыры. Потом на допросе задаем нужный вопрос – меткий такой, прямо в точку – и подозреваемый сознается в содеянном. Эффектно?

– Значит, ты веришь, что это Малахов?

– Да не знаю, говорил же! Для того и хочу пощупать. Малахов утром вызвал адвоката с единственной целью: оградиться от пситехников. Выходит, ему есть что скрывать от пситехников. А у себя в автосалоне он, чай, адвоката под рукой не держит.

Чувство предопределенности вдруг стало таким острым, что закружилась голова.

– Нет, – сказал я. – Это плохая мысль.

– Ха. Тут есть одна забавная увертка. Отдел пситехэкспертизы на особом статусе, верно? Формально мы подчинены не МВД, а минздраву. Раз так, то я, не будучи штатным сотрудником органов, имею полное право в частном порядке побеседовать с Малаховым. И никакая адвокатесса-холеричка не…

Тут он вдруг умолк, глядя на меня. Присмотрелся, будто глазам не веря.

– Владя, а ведь ты не адвокатши боишься.

Я молчал.

– Уж не за меня ли ты опасаешься? Уж не думаешь ли, что Малахов мне как-то навредить может?

Я молчал. Но молчал красноречиво.

– Эх, Владя-Владя… мало ты знаешь.

И вдруг что-то изменилось в ладье. Его зрачки стали глубокими, как болотная вода. А голос шел из центра лба:

– Кровожадный, безжалостный хищник Владимир. Рвущий когтями голые тела…

Двоится. Все поле зрения в ряби, только зрачки… Прямо по центру. Черные.

– …пожирающий сердца в сахаре и розовых лепестках. Тебе мил горько алый вкус власти…

Он несуразно большой, а за спиной его муть. Фигура на фоне.

– …шершавая ткань смерти щекочет босые ноги. Радужная пена брызжет…

Клапаны во мне переключаются, кровь течет новым путем, становится жарко. Я будто и здесь, и одновременно не здесь, а глубоко внутри самого себя. Собственное тело вокруг – непослушная, неподъемная глыба.

– …из-под когтей, и гниль становится жизнью. Властитель мира. Хмельной леопардик.

Нет… Нет… Невозможно! Бред! Бреееед!!

Кружится. Шатает. Зрачки…

И меня встряхивают.

– Владька!.. Все. Ну все. Выходишь из транса, прекращаешь грызть палец.

Мир конденсируется вокруг меня. Предметы восстанавливают форму. Мне удается отвести взгляд от лица Дима, и я вижу собственную руку. Ладонь зажимала рот, на среднем пальце остались отметины зубов. В ушах шумит. Кажется, взлетело давление.

– Станет легче, когда я назову эту хрень научным словом. Субвербальная суггестия. Прямое энергетическое давление плюс блокировка сознания при помощи алогичной речи. Припоминаешь такое? Сейчас ты вспомнишь главы из каких-нибудь умных книг, включится рассудочная деятельность. Остатки той гадости, которая всколыхнулась в тебе, быстро осядут на дно бессознательного.

За спиной Дима я увидел следователя и подумал: он уже закончил говорить по телефону. Это была осознанная мысль. Еще я подумал: интересно, что ему сказали? Эмоция интереса – хорошо знакомая, легко опознаваемая. Внимание сфокусировалось на ней.

– Ну вот, разум победил, – сказал Дим, наблюдавший за мной. – Психзащиты снова работают.

Тогда стало горько, тошно, ничтожно. Гусь свинье не товарищ. То есть, слон – ладье. Ладья – это фигура тяжелая. Он в нашем социуме – как танк в песочнице. Предельно осторожен, всегда вполсилы, всегда вполголоса. Иначе кому-то станет больно, кто-то бросится врассыпную, кто-то возненавидит. А ладья тоже хочет жить по-человечески. Пиво с друзьями хлебать, рыженькую женку тискать, над шутками смеяться… Я, кажется, никогда и не знал толком, что он собой представляет. Какова тяжелая фигура в полный рост.

Дим подался ко мне, занося ладонь, чтобы похлопать по плечу, и губы его начали складываться в дружелюбную улыбочку. Я отшатнулся.

– Не трогай. Мне все ясно. Ты ладья, я слон. Я осознал свое место. Но пожалуйста, не прикасайся, даже с самыми добрыми намерениями. Не хочу, чтобы от твоего касания мне стало легче.

Дим кивнул.

– Извини.

Да к черту извинения, подумал я. Ведь сам дурак, что забылся. Ранг пситехника недаром даже в паспорте прописывают. Так что без обид… Но если бы вот так же легко, в три секунды, ты меня отремонтировал – этого я бы не смог простить.

…Подошел Сан Дмитрич, и сразу я ощутил, что у него на душе. Следователь не из тех, кто склонен проявлять эмоции. Однако сейчас настроение капитана очень уж вошло в резонанс с паскудным моим, и я легко почувствовал его.

– Дело закрыто?.. – спросил я.

– Дело… – он потер затылок. – Такое дело. Есть отчет экспертов по месту смерти Березина.

Он рассказал – четко и ясно. Собственно, и так было понятно, что он скажет. В злосчастной типографии «Души» на засове, запертом изнутри, а также на кнопках электрической гильотины, и на скотче, которым кнопки были заклеены, – всюду найдены отпечатки погибшего. Надпись на кожухе машины сделана типографской краской, а частицы этой краски имеются под ногтями Березина. А кроме того, и дверь, и решетки на окнах не повреждены и разрезанию – свариванию не подвергались. И это главное… настолько главное, что остальное и значения-то не имеет.

– Сообщите прокурору? – спросил Дим.

– А как иначе.

Дим посмотрел на часы – было около пяти.

– А как вы, Сан Дмитрич, посмотрите, чтобы звонить прокурору завтра с утра? На свежую голову, так сказать.

– Завтра?.. – следователь глянул на Дима, может, с любопытством, а может, с надеждой, или чем-то вроде. – Можно и завтра.

– Я сегодня еще съезжу по делам, – Дим подмигнул следователю, но смотрел почему-то на меня. – Проверю кое-что.

– Езжай, – сказал Сан Дмитрич.

– Езжай, – сказал я.

– Так я поеду, – повторил ладья.

– Езжай, – я пожал плечами. – Или тебе мое благословение нужно?

– До завтра, отец мой, – сказал Дим и вышел.

Едва он вышел, на душе стало чище.

* * *

Позиция наблюдателя.

Это когда ты стоишь в сторонке от жизни и смотришь на ее течение. И можешь разглядеть каждую искорку в потоке с восхитительной ясностью – поскольку смотришь со стороны. И по той же причине ничто не задевает твоей души, не тревожит эмоций.

Это когда сидишь в каком-нибудь шумном месте, например, в баре на втором этаже «Ультрамарина», на высоком металлическом стуле с плоским пластиковым сиденьем, напоминающем сковороду, а в руке держишь картонный стакан с капуччино, и на стакане отпечатаны бешено смеющиеся люди. Ты сидишь уже довольно давно, так что бармены (их трое – два парня и девушка) перестали обращать на тебя внимание, а ты, в свою очередь, уже не замечаешь агрессивную с пристуком музыку, царящую в помещении. Пока ты замечал ее, ты удивлялся тому, что это яростное грохотание, при всем своем нажиме, абсолютно статично, не развивается, не реагирует на ход времени – просто наполняет зал однородной каменистой массой. Впрочем, музыкальный гул вполне гармонирует с пестротой помещения: с хромовым блеском стульев и столов, с многоцветьем киношных афиш, залепивших огромную стену от потолка до пола, даже с желто-красной световой рекламой попкорна над головами барменов.

Девушка-бармен – темноволосая, чуть сутулая – орудует эспрессо-машиной. Ее движения резки и угловаты. Стоя спиной к барной стойке, она рассказывает что-то парню с шейкером. Ты не можешь разобрать ее слов, слышишь только гвоздистые позвякивающие нотки в голосе. Но на самых эмоциональных моментах рассказа девушка делает полоборота к шейкеру и через плечо восклицает:

– Нет, ну нормальный ход, а?! И после этого он еще имеет наглость…

Тогда ты замечаешь, что голос ее довольно груб, а лицо округло, глуповато, и ты допускаешь, что родина девушки – некий ПГТ в окрестностях Житомира или Кременчуга. Она возмущена до глубины души. Она имеет твердое и ясное понятие о том, как должны жить и поступать люди вообще и кавалеры в частности. Люди с ошибочными взглядами на жизнь вызывают справедливый гнев девушки.

Слушатель ее – высокий мальчик с зачатками бородки, слащавый, лохматый; кисти рук белые и длинные, глаза подведены бессонными тенями. Ты полагаешь, так мог бы выглядеть студент этак третьего курса приличного гуманитарного ВУЗа – конечно, не Киево-Могилянской и не Шевченко, а, скажем, Нархоза или Ин-яза. Он взбалтывает смесь в шейкере небрежными движеньями и безразлично поддакивает девушке:

– Ага… Типа, да… Бывает…

Лицо его совершенно равнодушно и заставляет сомневаться, слышит ли парень в полной мере эмоциональные излияния коллеги. Однако он не переспрашивает, не поворачивается к ней и никак не утруждается, чтобы слышать лучше. Он не намерен утруждаться. Он не уверен, что вообще должен выслушивать монологи этой деревенщины. Он не знает, зачем хозяева «Ультрамарина» взяли на работу столь несимпатичную девицу. Вероятно, это ошибка отдела кадров. Когда он сам будет хозяином развлекательного центра, то станет лично подбирать персонал.

– А сегодня он мне пишет, прикинь: «Привет, как дела?» – вполоборота сообщает девушка. – Как будто ничего не случилось! Здрасьте, приехали!

– Типа, да… – нехотя соглашается студент, – много есть неадекватных…

Ты переводишь взгляд по эту сторону барной стойки и видишь двоих мужчин, сидящих, как и ты, на неудобных хромированных стульях. Один из них заказал хот-дог с фантой, второй – хот-дог с добавочной сосиской. Тот, что с двумя сосисками, коротко стрижен и некрасив – лицо изрыто оспинами, – зато высок и широк в плечах. Он очень оживлен, говорит с явным удовольствием, стремясь заинтересовать собеседника:

– Например, тебе дается такое задание. Надо любому встречному прохожему продать коробок спичек за пятьдесят гривен. Можешь уговаривать, как хочешь, придумывать что угодно. Но за десять минут надо выполнить задание, иначе вылетаешь из игры.

Пьющий фанту сидит к тебе спиной, ты видишь его худую шею и спину в серой джинсовой куртке «колинс». Он констатирует:

– Я думаю, прохожий тебя пошлет.

– Конечно, пошлет! В том-то и прикол. Пошлет первый – подойдешь ко второму, к третьему. И так пока не справишься. Или вот такое задание: придти под окна жилого дома часов в одиннадцать вечера и спеть серенаду.

– Кому?

– Не важно, кому. Главное – громко. Жильцы, конечно, будут орать из окон, угрожать, там, вызвать милицию. А ты должен спеть без запинок, от начала и до конца. Организаторы игры следят и проверяют.

– Я понял, – говорит худой и энергично кивает. – Это игра по типу: слабо съесть ведро помоев за сто гривен?

– Да нет! Это игра на преодоление всяких внутренних ограничений!

– Съесть ведро помоев за сто гривен – это тоже преодоление внутренних ограничений, – резонно замечает худой.

Двухсосичный жизнерадостно улыбается с набитым ртом, потом кивает в сторону кинозалов: пора, мол. Оба не спеша уходят, ты провожаешь их глазами и замечаешь широкий экран, висящий над проходом. На экране непрерывно крутится реклама фильмов в прокате. Трейлеры всегда стандартны, стилистикой своей неразлучно похожи один на другой, однако притягивают внимание калейдоскопом ярких картинок. Ты думаешь: а что, если взять и пойти на фильм, трейлер которого будет четвертым по счету? И третьим оказывается мультик про енотов в касках, а четвертой – история греховной любви монаха к простой испанской крестьянке. Играет перезрелая Дженнифер Лав Хьюит, не похожая ни на простушку, ни на испанку, а монастырь лепится к отвесу живописнейшей скалы, открывая зрителю панорамы с птичьего полета. Кажется, это Монсеррат, что в окрестностях Барселоны, впрочем, ты не уверен.

Ты идешь к кассам, становишься в очереди следом за шумной компанией студентов. Они гогочут и никак не могут решить, пойти им на енотов или эпическую постапокалиптику. Округлая блондинка-кассирша, тщась дождаться решения, нервно разглядывает собственные ногти – один из них срезан короче других, «до мяса». Наконец, подходит твоя очередь, и ты говоришь: «Сочувствую». Она смотрит на тебя, а ты – на ее ноготь. Она понимает и улыбается, и показывает крошечного серебристого дельфинчика на верхнем резце.

Ты запасаешься попкорном и направляешься в кинозал, где как раз начинается Дженнифер Лав. Усаживаешься в мягкое, почти самолетное кресло, в левый подлокотник ставишь картонное ведерко воздушной кукурузы, а в правый – бутылку безалкогольного, и смотришь. Тебе комфортно и спокойно, а фильм – скучноват и довольно предсказуем, как и следовало ждать. Ты свободно успеваешь наблюдать, помимо нехитрого сюжета, и за людьми в зале и за самим собою. Вот он – ты: стройный симпатичный парень лет под тридцать. Одет, вроде, неплохо, но во что именно – не рассмотришь, темно ведь. Сидит, закинув ногу на ногу, смотрит на экран с надменной ухмылочкой и думает, наверное: «Дурак сценарист! Ну и сюжет придумал – наивняк и банальщина. Совершенно в психологии не разбирается. Я бы за месяц дюжину сценариев наклепал – точно таких, только лучше».

Но с позиции наблюдателя ты видишь, что не полностью прав в своих размышлениях. Пускай фильм наивен, но это никого не расстраивает, даже наоборот. Кто-то добродушно посмеивается, как и ты, кто-то восторженно округляет глаза от великолепных панорамных съемок, парочки целуются, используя романтическую музыку как повод… И все пойдут по домам, довольные проведенным вечером, будут оживленно болтать по дороге, а может, в приподнятом настроении зайдут еще в боулинг – тот, что на первом этаже. А кинокомпания получит свои плановые миллионы прибыли, а Дженнифер Лав – немалый гонорар, еще с надбавкой за «обнаженные» сцены. Жизнь пойдет своим чередом – неизменно к лучшему, вне зависимости от твоих оценок.

В этом и есть смысл позиции наблюдателя. Понять простую истину: мир и так хорош, и без твоего вмешательства. Никому не станет хуже, если, вместо действий, просто стать в сторонке и посмотреть.

Иногда достаточно просто наблюдать.

Например, за тем, как идет следствие.

* * *

Без четверти двенадцать, когда я уже дремал, засигналил телефон.

Это скверное чувство – внезапная тревога.

– Владя… – сказал в трубку капитан Сан Дмитрич и запнулся.

Потом сказал:

– Владя, послушай…

Потом добавил:

– Тут, значит, вот как…

Сквозь мою тревогу прорезался страх, в предчувствии сердце заколотилось. А он, наконец, выдавил:

– Дим убит.

Невозможно!

Я сжался в комок, в одно-единственное слово: невозможно!

– Ты слышишь?.. Дим погиб.

– Как убит? Когда? Где?

Я ждал, что он не ответит. Потому что нет ответов, потому что невозможно, абсурд все это!

А он сказал. Кратко, точно.

– Убил Юрий Малахов. Два часа назад. В своей квартире. Застрелил в упор.

– В чьей квартире?.. – тупо спросил я.

– В квартире Малахова. Где мы были утром.

– Я приеду сейчас.

– Не надо, Владя… там… – замялся. – А, в общем…

– Приеду!

Как будто я мог не приехать!

Часть 2: Пешки в ферзи

17 октября

Двое

Первую женщину зовут Мариша. На ней красный вязаный берет и желтый плащ, и резиновые сапоги в цветочек. Она идет так, чтобы почаще наступать в лужи, и улыбается при сочном звуке «шлеп!». В руке длиннющий сложенный зонт, она помахивает им, как джентльмен – тростью. Очки у Мариши прямоугольные, строго учительские, на них – крохотные капельки дождя. На переносице морщинки, как будто Мариша вся из себя серьезная и вдумчивая, как будто жизнь прожить – не поле перейти. Но глаза – со смешливыми искорками. От этаких глаз всякого можно ждать: приглашения на футбол или ужастик, дружеской горсти снега за шиворот.

Мы с нею идем по Пейзажной аллее. Здесь детская площадка со сказочными скульптурами: горка в виде гусеницы, Маленький Принц верхом на метеоре, лавка внутри улыбки Чеширского кота. Все блестят от влаги, так и сверкают. Мариша охотно комментирует все, что видит:

– Какой смешной слон! Правда? Он такой… такой сытый! А это кто?.. Поняла: это робот из мультика, как его там звали… Помнишь мультик про робота? Он еще влюбился в такую беленькую, с глазками… Как хорошо, что здесь добавляют новые скульптуры, правда? Молодцы! Как ни приду – всякий раз что-нибудь новенькое увижу! Вон тот ежик в гамаке – его весной еще не было! Такой смешнючий!..

Мне кажется, если бы окружающий ландшафт не поставлял Марише пищи для обсуждений, она все равно болтала бы без умолку. Скажем, о своей недавней поездке на Цейлон (ты не был на Цейлоне? О, там крутяк!..). Или о мастер-классе по чему-нибудь, что оканчивается на «-инг», или о том, как здорово бы начать бегать, но силы воли хватает только на тренажерку – печалька. Мариша всегда легко находила темы для беседы. Тот факт, что мы не виделись последние девять лет, Марише не помеха.

А вот я не сказал и трех фраз. По логике вещей, это я должен говорить много и веско, с покаянием или чем-то вроде… Мариша, игнорируя всякую логику, щебечет без умолку:

– Ты видишь улитку? Я вижу! Она большая и розовая, там внутри кофе. Хочу флэт вайт с вишневым сиропом. Осенью хочется сладкого, правда? Ты замечал?

В киоске, похожем на огромную улитку, я заказываю для нее флэт вайт. Бариста клацает рычажками, кофе-машина шипит, изрыгая струи пара.

– Вам нужна трубочка?

– Мне?.. Нет-нет-нет, не пью кофе через трубочку! Можно обжечься. Эта ваша машина все делает слишком горячим. Там что-то с высоким давлением – вы знаете?

Бариста улыбается девушке, она – ему. Берет картонный стакан, а мне отдает зонтик:

– Ты будешь с ним заботлив, правда?

Делает глоток:

– Ммм, как вкусно! Я знаешь о чем подумала? Сейчас выпью еще, и тогда расскажу. Очень вкусно!..

Она на полминуты замолкает, и я, наконец, нахожу слова для начала. Говорю:

– Я встретил двух собак. Первым был золотистый ретривер, очень ухоженный, с блестящей шерстью, в тонком ошейнике цепочкой. Вечером он бежал один через парк, тревожно оглядываясь, и я спросил его: «Ты что, потерял хозяина?» Он подошел и поглядел на меня – осторожно так. Обычно ретриверы доверчивы, любят внимание, а этот держался в стороне. Я присел и протянул к нему руки. Хотел прочесть табличку, что у него на ошейнике. Пес сделал шаг ко мне, но едва я взялся за поводок, как он вырвался и убежал прочь. Вторым был дог. Хозяин велел ему сидеть у дверей магазина, а сам зашел внутрь. Всякий раз, как кто-то открывал дверь, дог заглядывал. Он не собирался входить – знал, что нельзя. Но если бы удалось увидеть хозяина, ему стало бы легче. Вышел мальчишка, воскликнул: «Ничего себе, собацюга!» – и бесстрашно погладил дога по голове. Дог не укусил и не зарычал. Он не знал, можно ли, чтобы чужие его гладили… но ему было приятно.

Мариша говорит в ответ:

– О! Спасибо, что напомнил! Я тоже видела собаку, было так забавно! Дворняга перебегала дорогу поперек бульвара Леси, через все восемь полос, и машины притормаживали, чтобы ее не сбить. А я стояла на тротуаре. Собака подбежала, я погладила ее и говорю: «Вот глупая! Рядом же светофор есть! Неужели совсем правил не знаешь?..» Представь: так и сказала! Правда-правда. Наверное, это была не киевская собака, а приезжая.

Я говорю еще:

– У князя Владимира на склоне погасили крест. Помнишь, крест в руке памятника прежде был выложен белыми лампочками? Сверкал так, что с левого берега видно. Ночью склон совсем темный, памятника словно нет, только крест сияет! Даже слегка глупо выглядело – смотришь и думаешь: «Вот те крест!». Но теперь погасили, и его сильно не хватает… Князь Владимир стал похож на свою тень.

Мариша замедляет ход. Угрюмый исторический музей нависает над нами, языческие пузатые бабы покрыты моросью, словно вспотели. Ветер пробирает по спине. Мариша смотрит на меня, и что-то едва-едва меняется в ее лице… Нет, вру: ничто не меняется, ни малейшей черточки, заметной глазу. Только пауза перед ответом на секунду дольше, чем всегда.

– Как он погиб? – спрашивает та, вторая женщина.

– Кто?.. – глупо переспрашиваю я. Она молчит в ответ.

– Откуда ты узнала?.. Я не говорил… – это еще глупее. – Моего друга звали Вадим. Погиб в мае. Вадим пришел допросить подозреваемого, и тот его застрелил.

Вторая женщина одета в желтый плащ и вязаный берет, и резиновые сапоги в цветочек. У нее пухлые губы, круглые глаза, прямоугольные очки. Она как две капли воды похожа на мою бывшую сокурсницу Марину, даже имя похоже. Вторую женщину зовут Мари. В ее паспорте на странице «особые отметки» стоит квадратный штампик: «пситех ранг IV». Ферзь.

Она говорит:

– Ты вложил в метафоры больше, чем планировал. Я услышала: ты потерял близкого человека, мужчину – друга. Он был старше и опытней тебя, ты полагался на него во многом, хотя и конкурировал. Теперь ты печален, подавлен, растерян. Тебе нужна моя помощь в очень важном деле, ты стесняешься просить и пытаешься себя заставить. Но сначала, может быть, просто расскажешь? А я послушаю.

Как о таком расскажешь? Откуда взять слова, как слепить вместе?

– У меня нет опыта, – говорю. – Я не учился об этом рассказывать.

– Пойдем.

Она ведет меня к лавке – той, что внутри разинутой зубастой пасти Чеширского кота. Мы садимся. Неожиданно для себя я говорю:

– На затворной раме были свежие отпечатки. Его отпечатки, Вадима. В телефоне четыре вызова. Синяки на лице, груди, животе убийцы, несомненно, вызваны побоями. На предплечьях тоже ссадины – пытался защищаться… Убийца защищался от Вадима. Чушь… Такая, что и говорить сложно…

Добрый десяток раз я слышал этот абсурдный набор фактов – от следователей, адвоката, из уст самого убийцы… Это был бред – больной и несуразный. Когда принимаюсь повторять его, делается тошно, словно выплевываю куски гнилой пищи. Марина трогает мою руку – не держит, не гладит, а именно трогает. Медленно, будто взбираясь по крутым ступеням, я выкладываю все.

Около девяти часов вечера 21 мая Вадим Давиденко, пситехник ранга ладья, встретил подозреваемого Юрия Малахова около его дома и предложил побеседовать в частном порядке. Малахов согласился – Диму вообще редко кто-либо отказывал. Имеются свидетели того, как двое входили в подъезд. Они поднялись в квартиру к подозреваемому, расположились в гостиной, Юрий принес чаю. И вдруг, с места в карьер, Дим потребовал от него признания в двух убийствах.

Юрий был крайне удивлен: пситехник не предъявлял улик, ни о чем не спрашивал, никак не аргументировал, лишь перечислял жуткие подробности обеих смертей и требовал признания. Малахов, разумеется, ни в чем не признался и попросил Дима уйти. Тогда ладья вынул табельный пистолет и ударил Малахова по лицу. (На рукояти остались следы крови подозреваемого, на скуле – соответствующая ссадина.) Малахов упал, и Дим принялся избивать лежачего: ногами, рукоятью пистолета. Малахов защищался (получая синяки на предплечьях, их фото весьма эффектно смотрелись в суде), часть ударов пришлась в корпус, оставив многочисленные ушибы и три сломанных ребра. Медэкспертиза подтвердила: некоторые из полученных повреждений невозможно нанести себе самому.

Вероятно, пытка длилась минут двадцать. В конце концов, избитый и раздавленный Малахов взмолился о пощаде и сказал, что готов сознаться в чем угодно. Пусть Дим только укажет, что подписать, и он, Малахов, подпишет. «Ты жалок! – отрезал Дим. – Бесполезно что-то подписывать, в суде ты от всего откажешься, и тебя оправдают. Я буду судить тебя прямо здесь». С этими словами он нацелил пистолет в лицо подозреваемому и передернул затвор (оставив на затворной раме отпечатки пальцев). «Ты ведь женат! – вскричал в ужасе Малахов. – Если тебе плевать на закон, то подумай хоть о своей любимой! Она возненавидит тебя, когда узнает, что сделал!» «Жена обрадуется, что ты получил по заслугам! – уверенно заявил Дим. – Хочешь, прямо сейчас спрошу ее?» С этими словами он извлек из кармана телефон и набрал номер. Алена не отвечала, Дим перезвонил. Затем еще раз и еще. (Звонки остались в его протоколе исходящих.) Он забеспокоился, что Алена не брала трубку, и на пару секунд отвел глаза от своей жертвы. Отчаяние придало Малахову решимости. Он рванулся к ладье и вывернул руку с пистолетом. Оружие выстрелило, пуля пробила печень Вадима Давиденко (вокруг раны возник пороховой ожог от выстрела в упор). Дим упал, пистолет остался в руке Юрия.

Спустя минуту Малахов оправился от шока и понял, что опасность миновала, а противник лежит безоружный, истекая кровью. Он тут же позвонил в скорую и в милицию. И те, и другие опоздали: Дим умер от кровопотери за считанные минуты до их прибытия.

Вот так.

Вот как-то так.

Мари выдерживает паузу, дает отзвукам рассказа утихнуть. Спрашивает:

– И ты этому не веришь?

– Видишь ли, – отвечаю я, – имелся лишь один свидетель случившегося: сам убийца. Каждое его слово было тщательно проверено. Эксперты перерыли всю квартиру, изучили каждый сантиметр поверхности пола, оружия, тела жертвы, тела убийцы. Снимали отпечатки, измеряли температуру, считали объем потерянной крови, проверяли звонки, изучали пистолет. Сделали анализ гормонов в крови покойного – он показал, что Дим был в ярости перед смертью. Тщательно проанализировали травмы, полученные каждым из мужчин: на теле Дима нашлось лишь одно повреждение – пулевая рана. А Малахов, действительно, был жестоко избит, причем некоторые удары наносились в одну и ту же точку повторно с небольшим временным интервалом. Каждое слово убийцы – каждое! – было подтверждено. В его рассказ поверили судьи, журналисты, адвокат, поверил, в конце концов, даже следователь, который лично знал Дима.

– Однако?..

– Однако все это – чушь. От начала и до конца.

Я делаю несколько глубоких вдохов, приводя в порядок мысли. Говорю:

– Дим был хладнокровным профессионалом. Он не терял самоконтроля никогда, я попросту не видел такого ни разу за годы знакомства. Мы осматривали мертвые тела, изучали места преступлений, допрашивали убийц – законченных психов… Дим всегда был спокоен, как удав. И этот человек свихнулся настолько, чтобы пытать подозреваемого, а потом еще и линчевать?! Черт возьми, Дим был не просто профи – он был ладьей!

Тут я замечаю, что поднял голос почти до крика. Делаю паузу и продолжаю тихо:

– Юрия Малахова я тоже знаю. Думаю, он совершил два убийства и смог уйти от наказания. Возможно, я ошибаюсь, и он невиновен. В таком случае, вдвойне невероятно, что Дим избивал невинного! А возможно, не ошибаюсь, и Малахов – преступник. Тогда он – изощренный, хитрый, расчетливый, ловкий убийца. Все, что мы имели против него, – это смутные подозрения, невероятные догадки и ни одной реальной улики. Утром перед смертью Дима мы допрашивали Малахова всей следственной бригадой – ни единой зацепки. И вдруг он позволяет себя избить, приводит в бешенство вооруженного противника, рискует жизнью, чудом спасается?.. В это я тоже не могу поверить.

– Что, по-твоему, там произошло?

– Я не знаю, Мари. Прошло пять месяцев. Наверное, не было ни дня, когда я не думал бы о том, что произошло. У меня нет связной версии, лишь обрывки. Возможно, там был кто-то третий. Но никто не видел, как этот третий заходил и выходил, – ни соседи, ни камеры наблюдения (во дворе они есть). Возможно, Малахов чем-то опоил Дима, каким-нибудь наркотиком. Но его не нашли в крови… Знаю точно одно: там случилось НЕ ТО, что говорит Малахов. Что угодно другое, но не это.

Мари спрашивает:

– Ты хочешь, чтобы я помогла тебе понять, что случилось?

– Нет, другое. В четверг был суд, Малахова выпустили: три года условно. Необходимая самооборона, очевидная угроза жизни, непреднамеренное убийство вследствие действий, направленных на самозащиту… Это, кстати, злая ирония. В нашей стране почти невозможно убить человека и получить оправдательный приговор. Хоть самооборона, хоть проникновение со взломом, хоть угроза жизни – все равно пару лет, да отсидишь. А Малахов получил только условную «трешку». Его адвокат – дьяволица: сотворила чертово чудо… Словом, сейчас он на свободе, и я хочу его увидеть.

Зрачки Мари тревожно сужаются. Я оканчиваю:

– Я хочу встретиться с убийцей моего друга. Поставь мне психическую защиту. Сделай так, чтобы у меня был шанс поговорить с ним и остаться в живых. Ты можешь это сделать. Ты – единственный знакомый мне ферзь.

Ну, вот и сказано. Теперь осталось дождаться, пока она откажет. На что я, собственно, рассчитывал? Договориться можно было с Маришей… но не с этой, второй.

– Проводи меня до машины, – говорит она.

И мы идем. Она, а рядом – я. Очень остро чувствую, чем отличается наше передвижение: она идет, а я – провожаю. Она, вроде как, главное, я – второстепенное. Она – как бы истина в последней инстанции. Если уж решила, что моя просьба – глупость, то, значит, глупость и есть, всем это должно быть сразу ясно, без словесных излишеств. Тут меня берет зло, и я говорю:

– Не прокомментируешь ли свой отказ? Хотя бы из вежливости. Или от снисхождения к моей глупости, если угодно.

– Я тебе не отказывала, – отвечает Мари. – С чего ты взял?

– Мы идем к твоей машине.

– А ты предпочитаешь психоложество на природе? Мне кажется, в машине романтичней.

Звук струны

– Ты открываешь глаза… и видишь пространство вокруг себя. Оно тянется далеко, до самого горизонта… Не видишь ничего, кроме этого пространства… Какое оно? Что это за пространство?

На самом деле, я не открываю глаз. Смотрю сквозь опущенные веки, сидя в кабине «Тойоты»… и одновременно стою среди бескрайнего поля, расчерченного канавками на огромные клетки.

– Я на шахматной доске.

– Хорошо… рассмотри ее получше. Какова она? Гладка ли, шероховата? Растет ли что-то на ее поверхности?.. Может быть, ты видишь сооружения?

Голос Мари, как и ее дыхание, тих и ровен, очень замедлен. Я все глубже проваливаюсь в свое личное зазеркалье.

– Клетки есть черные и белые… Я стою на белой клетке. Это пустыня, но вместо песка она покрыта солью, здесь ничто не растет. Рядом со мною – маленький оазис… штук шесть пальм.

– Осмотрись вокруг… что еще ты видишь?

– Вижу соседнюю клетку – черную. Граница совсем рядом… На черной клетке стоят дома… нет, не дома, а руины. Куски стен, повсюду рассыпаны кирпичи и балки… и все в золе, будто после пожара. Потому клетка – черная. Посреди нее стоит башня, вроде водонапорной… Башня – единственное целое строение на черной клетке. А над башней – небо…

– Какое оно? Каков его цвет?.. Есть ли на небе облака, солнце, звезды?

Я поднимаю голову… даже не знаю, поднял ли ее в реальности, или только направил вверх воображаемый взгляд.

– Над черной клеткой стоит ночь… нет, не ночь – в небе солнце, но небо все равно черное, а солнце – грязное, будто светит сквозь дым… Теперь смотрю в небо над белой клеткой – и оно очень светлое. Голубое-голубое, но блеклое. Не сочно-синее, а выцветшее, как старые джинсы.

– Хорошо… прислушайся к себе: может быть, тебе хочется сделать что-то?.. Сказать?.. Куда-нибудь пойти?..

Прислушиваюсь. Начинают зудеть ноги, потом – все тело.

– Мне некомфортно стоять на месте… Слишком сухо и жарко, хочу идти…

– Ты выбираешь направление… и двигаешься с места… делаешь шаг за шагом. Пространство вокруг тебя постепенно меняется… куда ты идешь? К чему приближаешься?..

– Я иду… к тому оазису в соляной пустыне, что видел раньше.

– Можешь рассмотреть его?

– Да… там несколько пальм, между ними – лужайка с травой и маленькое озерцо. На берегу озерца сидит человек… кажется, это женщина.

– Ты присматриваешься к ней… и начинаешь различать ее черты…

– Нет. Смотрю внимательно, но не могу разглядеть. Она – как туманный силуэт… вижу только контуры фигуры…

– Ты продолжаешь идти к оазису… Он все увеличивается, поскольку ты приближаешься… Вот-вот ты войдешь в него…

Внутри меня что-то вздрагивает, будто внезапно напрягается струна.

– Нет, не войду… Я иду к оазису, но он не делается ближе. Кажется, он все отодвигается, и сколько я не иду – все равно не приближаюсь ни на шаг.

– Что ты чувствуешь?

– Тревогу. Напряжение. Мне неспокойно… Чувствую, что оазис – обман, иллюзия. На самом деле, там меня ждет нечто страшное.

– Что хочешь сделать?

– Уйти, повернуть в другую сторону.

– Однако ты стоишь лицом к оазису, стоишь… И видишь, как женщина у озерца поднимается и поворачивается к тебе… Она начинает… очень ярко сверкать, будто вся сделана из белой кристаллической соли.

У меня вырывается:

– Нет!..

– Ты продолжаешь смотреть на нее… Она становится все ярче, словно из ее груди вырывается белый свет… Вот начинает светиться ее голова… и плечи… и бедра… что ты чувствуешь?

Во мне будто звенят две струны: одна поперек головы, от виска к виску, другая – вдоль хребта, внутри шеи. Они отзываются дробной, пульсирующей болью.

Мари щелкает пальцами, и чувство болезненного звона замирает в моей голове – застывшее, как фотоснимок.

– Теперь ты делаешь то, что тебе хочется сделать…

– Бегу прочь. Разворачиваюсь и бегу к черной клетке… к развалинам. Удаляюсь от оазиса… становится спокойнее…

– Хорошо… хорошо… ты идешь все дальше, все большее расстояние отделяет тебя от оазиса… ты забываешь о нем, смотришь вперед, на развалины… они становятся все ближе… и вот ты достигаешь края клетки… как он выглядит?

– Это канава… канавка… она очень узкая и мелкая… странно, что такая маленькая… неужели ее хватает, чтобы разделить клетки?..

– Ты подходишь к узкой и мелкой канавке… заносишь ногу, чтобы сделать шаг через нее… и замираешь прямо над канавкой… ты думаешь опустить ногу в нее, встать на дно…

– Нет, нельзя становится на дно! – откуда-то я точно знаю. – Я перепрыгиваю канавку…

Щелчок пальцев.

– И повисаешь прямо в воздухе над ней!

Действительно, я вишу в воздухе и снова слышу звон струны – все громче, резче, по нарастающей…

Щелчок.

– Ты опускаешься на черную клетку… то чувство, что было на границе, покидает тебя… и ты идешь между развалин, все дальше и дальше вглубь клетки… оглядываясь по сторонам, ты видишь…

– Руины домов. Кажется, некоторые мне знакомы… Когда-то я видел эти дома – возможно, в детстве… То тут, то там попадается что-то знакомое: крыльцо… водосточная труба… переулок… цветочный горшок на окне… но все темное, покрытое сажей… не вызывает никаких чувств… темно, но спокойно…

– Хорошо… ты идешь все дальше, по темным и спокойным развалинам, покрытым сажей… узнавая то одни, то другие черты… и вот ты приближаешься…

– К водонапорной башне, что в центре клетки. Она вся сложена из кирпича, у нее узкая дверь и узкие оконца, а наверху она расширяется.

– Ты подходишь к двери. Хочется ли тебе войти в башню?

– Да…

– Берешься за дверную ручку, чувствуешь прохладу и массивность металла… тянешь дверь на себя. Она поддается?..

– Да… Дверь открывается со скрипом… я вхожу в башню.

– Ты видишь внутренности башни…

– Она вся открыта – от дна до крыши. В ней нет этажей, только пустое пространство. Лестница вьется вдоль стены, ведет к люку высоко в потолке. Я подхожу к лестнице и начинаю подниматься…

– Тебе хочется это сделать?

– Я чувствую, что так нужно.

– Хорошо… Ты поднимаешься по лестнице, шаг за шагом. Каковы ее ступени?

– Высокие, железные… Некоторые шатаются… Но, думаю, они надежны. Я не упаду. Поднимаюсь все выше.

– Ты смотришь через поручень вниз, на пол башни… Каков он?

– Круглая площадка внизу… а в центре – дыра, сквозь нее виден подвал. Там разбросаны всякие вещи: детские игрушки… тетради… консервные банки… почтовые открытки… большая белая кость.

– Что ты чувствуешь?

– Отвращение. Не хочу туда спускаться и не хочу смотреть. Иду выше…

– Ты смотришь на стену, вдоль которой поднимаешься. Видишь кирпичную кладку… возможно, что-нибудь на стене? Какие-то предметы?

– Прохожу мимо полки с книгами, но не могу разобрать корешков… а может, это не книги, а папки… прохожу портрет в рамке – седой мужчина, кажется, я его знаю, но не припомню… Вот еще портрет, или не портрет, а фото… нет, обрывок фото вставлен в рамку. На нем – я и отец, а мама оторвана…

– Что ты чувствуешь?

– Тревожно. Хочу идти вверх. Быстрее.

– Далеко ли осталось?

– Нет… Один виток лестницы… Уже полвитка… Вот я подхожу к люку, что ведет на чердак.

– Хочешь открыть этот люк?

– Да.

– Ты протягиваешь к нему руку, чтобы отодвинуть засов, и видишь прямо на люке предмет. Странный предмет, ты не ждал встретить его здесь, на крышке люка. Это – зеркало. Да, зеркало. Ты невольно смотришь в него.

– Черт!

– Что ты видишь в зеркале?

– Младенца. Там не я, а крохотный ребенок, весь в белых пеленках… как куколка. Страшно на него смотреть.

– Однако ты продолжаешь смотреть. Берешь рукой засов и тянешь, но он не отодвигается. Пока засов не поддается, ты вынужден смотреть в зеркало на этого младенца. Видеть его большую лысую голову, зажмуренные глаза, раскрытый кричащий рот… белые пеленки, что спутывают его, будто бинты… или веревки…

И снова струна звенит между висками – все громче и пронзительней, все глубже врезаясь.

– Это чувство становится невыносимым. Оно проникает внутрь, как лезвие скальпеля. Ты ощущаешь его в затылке, в хребте, в спинном мозге…

Щелчок пальцев.

– Засов поддается, и люк распахивается. Зеркало исчезает. В проем ты видишь чердак. Там…

Я чувствую улыбку на своем лице.

– Там светло и зелено, приятно па…

Не успеваю договорить – Мари звонко хлопает в ладоши.

– Вот и все. Готово.

Несколько минут я прихожу в себя. Марина ждет, глядя в окно. По крыше и лобовому стеклу отбивают дробь капли дождя. Тихо играет лаунж – ферзь включила его перед началом процедуры.

– Как работает защита? – спрашиваю, наконец.

– Очень просто. Помнишь чувство, которое было, когда я щелкала пальцами?

– Конечно, помню. Как будто струна…

– Не объясняй. Просто помни. Это чувство – маячок. Защита выдерживает определенную мощность воздействия. Пока сила атаки ниже предела, тебе ничего не грозит. Но если почувствуешь это, – она щелкнула пальцами, – значит, сила атаки начинает превышать мощность защиты. Тогда ты в опасности. Немедленно разрывай контакт.

– Насколько быстро?

– Ни одна суггестивная методика не срабатывает мгновенно. Врагу понадобится несколько минут, чтобы как-то повлиять на тебя. Не давай ему этого времени. Как только зазвенела струна – уходи. Обещай, что сделаешь так, – и я буду спокойна.

– Обещаю.

– Спасибо!

– Это тебе спа…

– Да ладно!

– Не могу передать, как я тебе…

– Говорю – да ладно! Я это сделала не для тебя, а для собственного спокойствия. Иметь на совести твои похороны – не то, о чем я мечтала… А если хочешь поблагодарить – угости бифштексом.

– С удовольствием! Угощу чем угодно!

– Но не сейчас, а потом – когда поймаешь своего убийцу.

– Хорошо.

Вопрос не дает мне покоя, и я говорю:

– Марина, как работает то, что ты установила?

– Ни за что не скажу. Оно работает, пока ты не осознаешь. Вытащишь в сознательное – лишишься защиты.

18 октября

Иду на вы

Во дворе этого дома я был дважды: утром 21 мая, перед памятным первым допросом (не сосчитать, сколько же их было потом!..), а затем – ночью следующего дня… Сейчас – третий раз.

Я въехал сквозь арку в тесный тенистый дворик, обжатый дореволюционными четырехэтажками, легко нашел «октавию» Малахова, заблокировал ее своей машиной и принялся ждать.

Я мог, пожалуй, подняться к нему, позвонить в дверь. Он, возможно, даже впустил бы. Но от мысли войти в ТУ квартиру мороз пробирал по коже. Удивительно, что сам Малахов вернулся сюда! Неужели не нашлось родственников или друзей, у кого пожить первое время после освобождения?.. Впрочем, на суде и вправду знакомых Малахова было крайне мало – два-три человека, и те, по всему, не особо близкие. Одинокий, лишенный друзей убийца…

Времени было вдосталь. Я взял отпуск. Я не собирался ни в какие путешествия, хотя все сочувствующие – а их нашлось немало – единодушно советовали мне это. Отвлекись, развейся, смени обстановку… Новые впечатления, еще чего-то там новое… Нет, я не хотел ни новых приключений, ни развеяться в дальних странах. Но ходить на работу вдруг стало невыносимо. Устал от Бетси, энергично и приторно сопереживающей; устал от самодовольной замужней Элен, которой, по большому счету, на все плевать; особенно устал от капитана Сана Дмитрича, поверившего в итоге – скрепя сердце, не без труда, но поверившего! – в предсмертное сумасшествие Дима. «Владя, такое дело… Все совершают ошибки, даже лучшие из нас. Все рано или поздно срываются – работа у нас такая. С этим смириться нужно, Владя…» Не видеть бы их всех какое-то время – то ли недельку, то ли пару лет.

Киев в октябре становится похож на Львов или Прагу. Словно вековая усталость накатывает на него, и город обнажает свою печаль, жалеет сил, чтобы выглядеть бодро и величаво. Сочится дождевая вода в трещины тротуаров, сереет от сырости штукатурка, оплывают каштаны мокрыми погасшими свечами… Я глядел на капли, сползающие вяло по лобовому стеклу и ожидал. Ожидание – мое привычнейшее дело. Последние пять месяцев из него и состояли. Вот, всплывет улика, которая докажет. Вот, обнаружатся факты, опровергающие. Вот, прокурор решит возобновить следствие по Петровской и Березину в виду вновь открывшихся… Пять месяцев я ждал суда. Жила во мне надежда – наивная такая, умильная надеждочка, – что прямо в зале суда прокурор предъявит разгромные доказательства, а-ля лейтенант Коломбо, сокрушит лживую защиту обвиняемого, вытащит на поверхность долгожданную истину. Мы узнаем… плевать на «мы», я узнаю: Петровская, Березин, Вадим – как они умерли?!

Когда стемнело и двор окончательно опустел, я завел двигатель и впечатался в задний бампер Малаховской «шкоды». Его сигнализация завыла. Прихватив полицейский фонарик, я выбрался из кабины. Спустя несколько минут он вышел во двор, стремительной и нервной походкой направился к машине. Он не мог меня узнать: горели, ослепляя его, фары, горел фонарик, а мое лицо оставалось в тени. И голос он вряд ли вспомнил бы – я сказал ему всего пару фраз много-много недель назад.

– Простите, это ваша машина?.. Я случайно задел вас, когда парковался, мне так неловко! Кажется, бампер треснул – вот здесь.

Я указал пятном света на трещину, Малахов нагнулся, чтобы рассмотреть. Тогда я переключил фонарик на электрошок и приставил к его шее. Оказывается, разряд трещит только в открытом воздухе – проходя сквозь кожу, он почти неслышен, лишь легкое жужжание. Малахов упал. Я присел рядом, распахнул куртку на его груди и снова ткнул фонариком. Глядя, как он корчится на мокром асфальте, я с трудом заставил себя прекратить экзекуцию и достал из кармана моток скотча. Связал ему руки, затем лодыжки, крест-накрест залепил рот. Втащил полуобморочное тело в машину и выехал из двора.

Золоченные улицы заструились мимо нас. Блестящий и притихший ночной город, над ним – сиренево-пурпурное от огней небо. Удачные декорации, прекрасная мизансцена. Мне захотелось остановиться на красный свет, и чтобы рядом оказался полицейский. Почувствовать, как бьется сердце те сорок секунд, пока человек в форме смотрит сквозь стекло на меня, на мою жертву. Разглядит ли скотч на губах, не разглядит?.. Каково это – уходить от погони?..

Но светофоры таращились зелеными глазами. Когда Малахов очнулся, я уже сворачивал в Голосеевский лес. Пленник не стонал, не пытался освободиться. Я только услышал, как он пошевелился.

– Владимир Шульгин, пситехник, слон. На всякий случай, вдруг тебе интересно. Друг Вадима Давиденко, ныне покойного. Опять же, если тебе интересно.

Миновали корпуса Аграрного Университета, вросшие в лес, потряслись на череде «лежачих полицейских», свернули. Дорога провалилась в лесную темень, пропали фонари.

– А если вдруг тебя заинтересуют мои намерения… Ты давеча говорил: Вадим хотел тебя казнить без суда и следствия. Это, конечно, чушь полнейшая. Но ты так заманчиво ее рассказывал, так убежденно. И я вдруг подумал: а неплохая мыслишка…

Поворот, еще поворот. Темный забор вокруг конюшен, узкая полоска бетона вдоль озера, затем дорога стала грунтовой и окончательно затонула в чаще. Углубившись еще на полкилометра, я затормозил. Зажег лампочку над головой Малахова. Надменные, презрительные глаза. Не боишься? Ну, конечно! Ты уверен, что можешь все. И хорошо, что уверен. Давай, попытайся!

– Я дам тебе возможность что-нибудь сказать. Так будет правильно.

Я сорвал скотч с его губ.

Он молчал добрую минуту. Лицо его было каким-то костлявым, измученным. Надменность лишь прикрывала это, и прикрывала плохо, трещала по швам. Я ожидал другого: злости, или страха, или насмешки, но не…

– Отвези меня домой, – сказал Юрий Малахов. – Я очень устал.

Вот же!.. Он не поверил в мой блеф! Знает, что в безопасности. Или не знает? Или это контр-блеф, чтобы сбить меня с толку? Если Дим действительно пытался его убить, то Малахову следует ждать опасности и от меня. Почему тогда он не имитирует страх? Или знает, что я распознаю имитацию страха и приму за доказательство вины, потому изображает не страх, а усталость?

Я усмехнулся.

– Ха-ха. Забавно. Повеселил. Это все, что хочешь сказать?

Малахов молчал. Он действительно выглядел усталым. И – тоска, вот что еще там было, под надменностью. И равнодушие. Ко мне, к себе самому.

– А на суде ты держался получше, – отметил я. – Что это тебя так накрыло? Неужто любимая бросила, пока ты отдыхал в СИЗО? Бедняжка. Замечаешь слезы сочувствия на моих глазах?

И тут… Взгляд Малахова едва заметно переменился – зрачки чуть блеснули, пара морщинок на веках чуть углубилась. Вот! Оно! Сейчас!..

– Женщина… – прошептал Юрий. Вкрадчиво, из самой груди. – Ты ходил к женщине, да? За помощью.

Мне хватило самоконтроля не вздрогнуть, отследить зрачки и брови. Но быстро создать ответ я не смог. Юрий продолжил шепотом:

– Женщина и защита. Как ты глуп… Женщина – и есть опасность.

В груди звякнула струнка. Сработал маячок? Попадание? Что происходит?!

– Не обманывайся, – Юрий вел дальше, и мне слышалось – быть не может! – сочувствие. – Не обманывайся, никто не поможет. Ни живые, ни мертвые, ни даже женщина. Ты один.

Снова кольнуло, и тут пришло осознание: мне страшно. А от страха тут же пришла ярость.

– Думаешь, ты оправдан? – прошипел я. – Думаешь, ты теперь в безопасности? Да мне плевать на следствие. Я сам себе следствие. Я выкопаю, узнаю о тебе все, слышишь? Ты у меня будешь как лягушка на вскрытии. А потом покончишь с собой. Электробритвой себе горло перепилишь.

Даже сквозь пелену злости я заметил, как губы Малахова удовлетворенно дрогнули. Его атака идет по плану? Я – марионетка?

– Выкопай, – сказал он. – Только скорее. Процессы гниения идут быстро.

Новая игла воткнулась мне под ребро. Я отщелкнул двери и выпихнул пленника из кабины.

– Пошел вон.

Мотор взрыкнул, машина двинулась задним ходом, в пятне света удалялась от меня лежащая фигура Юрия Малахова. На его лице мне все еще виделась измученная, болезненная гримаса… с проблеском сочувствия в морщинах у глаз.

19 октября

Зацепки

Я – аналитик. Прямой пси-поединок – не моя сильная сторона. Но я способен обрабатывать информацию, и, черт возьми, мне хватит упрямства довести до конца это следствие!

Эксперты и следователи прокуратуры тщательно изучили все вещдоки и сделали все возможные выводы. Однако, не все уложилось гладко в официально доказанную картину событий. Остались мелкие неувязки, шероховатости. На них не обратили особого внимания: такие бывают в любом деле, жизнь – не детективный роман. Но я смогу за них зацепиться и выкопать то, чего не выкопали другие.

В смерти Дима таких шероховатостей две.

Первая. Согласно официальной версии, ладья «превысил служебные полномочия» и «применил незаконный метод ведения допроса, сопровождавшийся физическим насилием». В представлении судьи и адвоката, это достаточно ясное определение. В моем – нет. Дим шел к Малахову в здравом уме и чистом рассудке, а там повел себя как маньяк. Для столь сильного изменения психического состояния нужно запускающее событие. Если пускателем послужил Малахов, то как ему это удалось? Если не Малахов, то что?

Вторая. Из квартиры Малахова Дим звонил жене. Зачем? По версии защиты, он хотел спросить, одобряет ли жена его действия. Я знаю: это чушь. Нечего было спрашивать: миролюбивая Алена никогда и ни при каких условиях не одобряла насилия! Однако, Дим звонил целых четыре раза – в его протоколе исходящих есть набранный номер. А в протоколе входящих у Алены этих звонков нет. Сбой сети или глюк Алениной трубки? Судье хватило такого предположения – ведь звонки Дима не меняли общую картину событий. А мне не хватит.

В картине смерти Ивана Березина также есть два тонких места.

Одно – это, конечно, фотография с детьми. Следствие так и не выяснило происхождение фото, личности детей на нем. И я вряд ли смогу прибавить что-то к скупым результатам экспертизы, но вопросы на обдумывание все же есть. Зачем фотографию корректировали? Что могло быть на ней такого, что дало бы нам зацепку?

Второе – поведение убийцы. В квартире Березина не найдено ни подобных по возрасту фотографий, ни негативов, ни аналогового фотоаппарата. Из чего следует, что фото с детьми жертве оставил убийца. Зачем он так рисковал, зачем давал нам в руки лишнюю улику? Если допустить, что убийца – Малахов, то он рисковал совсем уж отчаянно, появившись дома у жертвы и позволив свидетелям себя увидеть. Такое поведение убийцы выглядит довольно странно, принимая во внимание предыдущее дело.

Ведь в смерти Кати Петровской неувязок нет. Ни одной. Если отвлечься от мучительного способа смерти, все остальное сложится в ладную и логичную картину. Кто-то, знавший о Кате нечто, встретил ее в городе, подарил желтые цветы и кое-что сказал. Это вызвало активацию навязчивого комплекса вины, под влиянием которого женщина и покончила с собой спустя три дня – как раз достаточный срок для полного развития синдрома. Даритель цветов не был у нее в квартире и не оставил никаких следов, кроме звонка с одноразовой карточки.

Квартира Катерины уже продана – нашлись родственники с западной Украины (из Тернополя, если быть точным), приехали, оформили наследство, вывезли вещи… От дела Кати Петровской, как и от нее самой, не осталось уже и следа… Но тогда, при осмотре места преступления, в спальне женщины я заметил фотоальбом. Он привлек внимание – его недавно вынимали с полки, затем ставили вновь, и снова вынимали. Я не заглянул в него – старый альбом тогда казался неважным. А теперь? Где он теперь? Может быть, он и есть – единственная зацепка этого дела?

Что ж, имеется три смерти и пять зацепок. Пойдем по порядку.

Продемонстрировав охраннику пропуск, я вошел в отдел пситехэкспертизы. По пути до кабинета не встретил никого и искренне порадовался этому. Закрыл за собой дверь, включил компьютер. Уже на третий день после смерти Дима я повздорил с капитаном Сан Дмитричем, и тот заменил меня другим экспертом, однако копия личного дела Малахова осталась у меня. Я воткнул флешку в разъем, скопировал файл, открыл и пробежал его глазами. Биографию главного подозреваемого я помнил наизусть, но, все же, следовало убедиться.

Родился в Полтаве в семье слесаря, единственный ребенок. Не ходил в садик, школу окончил там же, в Полтаве. Поступил в Киевский Политех, окончил факультет машиностроения. Устроился в автосалон, где и работал вплоть до ареста. Собственно, все.

Здесь нет ничего примечательного. Точнее, примечательно как раз то, чего здесь нет. Малахов сумел, по всей видимости, за полчаса разговора вывернуть наизнанку психику Дима. Вчера ночью по двум-трем моим фразам он понял, что я искал помощи у ферзя, и этим ферзем была женщина. Надо полагать, навыки самого Малахова сравнимы с рангом ладьи. А теперь вопрос: когда и где он их получил?

На подготовку пси-тэ требуется от пяти до восьми лет. Ее нельзя начинать в подростковом возрасте или ранее – психика ребенка тогда еще недостаточно сформирована. Оптимальный возраст для старта обучения – шестнадцать лет. Студенчество? Работа в автосалоне? Ничто из этого не совместимо с подготовкой пси-тэ. Это – весьма основательная учеба, сопровождаемая активной практикой, личной терапией, периодическими депрессиями, иногда – ломкой характера…

– Владя!.. Так здорово, что ты зашел!..

Бетси подбежала ко мне, распахнув руки для объятий. Я уставился на нее.

– Услышала шорох в кабинете, зашла – а тут ты! Как приятно!..

Она наткнулась на мой взгляд и умолкла.

– Здравствуй, Бетси.

– Что с тобой, Владя? У тебя все в порядке?

– Извини мою неприветливость. Я просто сейчас занят.

Она глянула краем глаза на экран и заметила файл Малахова прежде, чем я свернул его.

– Владя… Все хорошо? Ты выглядишь очень печальным…

Она заботливо склонилась надо мной, меня передернуло от раздражения.

– Я не печален, я здоров и активен. И сосредоточен на задаче, которую намерен решить.

Бетси села на стол передо мной.

– Знаешь… Иногда случаются вещи, которые нельзя изменить. Все, что можно сделать, – это принять их. Понимаешь? Когда ты примешь то, что случилось, тебе станет легче. Хочешь, я постараюсь помочь тебе?

– Принять, да… – я ухмыльнулся. – Хорошая, однако, идея. Ты в курсе, Бетси, сколь многое человек способен принять? Рабы на плантациях, например, считали, что их жизнь вполне приемлема, особенно если сравнивать с рабами на рудниках. Бомжи в переходах – тоже известные мастера всепринятия.

Я выдернул флешку из разъема, поднялся.

– Отвечая на твой вопрос, все ли у меня в порядке. Нет, Бетси, в порядке не все. Я удивлен, что все в порядке у всех вас.

И я покинул кабинет.

Чёрный список

– Здравствуй, Алена.

Алена Давиденко, вдова ладьи, смотрела на меня в полуоткрытую дверь. На ней халат, она боса и бледна, она редко выходит из дому – это угадывалось по ее многодневной, безнадежной неряшливости. Вопрос: «Зачем ты пришел?..» – был неприятно явственен в ее взгляде.

– Здравствуй, – нехотя произнесла она.

– Как ты?

– Да вот так. Обхожусь как-то. Ты не думай, помощь мне не нужна…

«…от тебя» – не договорила она.

– И ты не думай. Я пришел не помогать. Мне нужен твой телефон.

– Что, прости?..

– Твой старый сотовый, на который звонил Дим. Ты им больше не пользуешься, но и не продала. Он где-то лежит, спрятанный в темный угол. Дай его мне.

– Зачем?

Я молча смотрел ей в глаза.

– Так зачем?

Я смотрел и ждал. Молчание – хороший инструмент.

– Не дави на меня, – не то потребовала, не то попросила Алена.

– Дашь телефон – перестану.

Девушку передернуло. Она ушла вглубь квартиры, не предложив мне войти. Я ждал ее, слушая, как урчит в шахте лифт.

Алена вернулась и протянула мне трубку, глядя в сторону. Я включил телефон. Она дернулась забрать его, опустила руку, потянулась вновь.

– Не волнуйся, я не стану читать сообщения. Меня интересует черный список.

– Черный список?..

– Видишь ли, Дим звонил тебе четырежды перед смертью, но ты не приняла эти звонки. У меня возникла занятная догадка, отчего так вышло.

И я поднес сотовый к ее глазам: на экране, единственным номером в черном списке, значился номер Вадима Давиденко. Алена ахнула.

– Не может быть!.. Я не вносила его в черный список! С чего бы?.. Я вообще не пользовалась черным списком!

– Я знаю, что это не ты. А вот сам Дим мог бы.

– Зачем?..

Идея моя была такова. Диму почему-то очень нужно было на глазах у Малахова позвонить жене. Предвидя это и не желая беспокоить Алену, он взял ее трубку и сам внес себя в черный список. Вечером у Малахова набрал номер жены, показал, что идет вызов… Причина – неясна, но все же, хотя бы направление для мысли.

– Не понимаю пока что, Ален. Пойму – скажу. Ты вспомни, пожалуйста: Дим брал у тебя телефон в тот день?

– Нет… не помню… нет, помню: не брал. Он звонил мне утром с работы. А вечером заехал перекусить буквально на полчаса, я сидела с ним на кухне, он к мобилке даже не прикасался…

Алена говорила бегло, чтобы не дать воспоминаниям накрыть себя. Но не справилась, на глаза навернулись слезы.

Я вернул трубку, тихо произнес:

– Спасибо. Все же, если вспомнишь, – скажи мне.

Вдова всхлипнула, сглотнула.

– Почему ты соврал мне, почему?

Это она о картах Таро. О том, как гадал ей на пикнике, и рядом с картой Дима выпал аркан Смерть, и я тогда и представить не мог, что трактовка так чудовищно прямолинейна.

– А ты сама как думаешь – почему? – холодно спросил я. – Составь список возможных объяснений, выбери то, что тебе по душе.

Ее губы вздрогнули от обиды и злости. Алена возненавидела меня в середине июня. В тот день, когда мы снова плакали друг у друга на плече и я, по глупости и по пьяни, выболтал, что знал, что Дим в тот день пойдет к Малахову. Месяц, второй я тоже винил себя в этом, выгрызал себе сердце и печень по ночам. Вымаливал индульгенцию то у собственной совести, то у Димовой вдовы. Давал ей возможность обрушивать на меня новые, новые тонны боли, обиды, страданий… Но это было летом. Сейчас у меня другие цели.

– Почему ты не удержал его? – прошептала вдова, давясь слезами. – Ты же знал, что он опасен, этот псих! Ты предчувствовал, на картах гадал. Зачем ты отпустил его? Почему хотя бы не предупредил меня?..

Желание обнять ее, вспыхнувшее было в центре груди, я отследил, взял двумя пальцами, скрутил в узелок.

– Алена, ты хочешь найти виновного? Тут у нас совпадение: я тоже его ищу. Ты полагаешь, я подойду на роль виновного? Прости, но нет. Доказательная база против меня весьма слабенькая.

Спускаясь по лестнице, я думал о черном списке. Просто и изящно! Понять бы – зачем.

Вдова друга все стояла, стояла в дверном проеме, прерывисто, сдавленно дыша.

«Давай начнем сначала»

Я написал Марине утром. Звонить не стал: вряд ли она слишком обо мне беспокоилась. Не поверила ведь в Малахова-психопата, а верила в мою мальчишескую дурь, значит, беды не ждала. Да и говорить нам, в сущности, не о чем. Я – слон, она – ферзь. Точка. Причем точка стоит давно, девять лет как. И вот, вместо звонка я послал пять слов: «Все прошло хорошо, огромное спасибо». Чтобы не звучало слишком холодно, добавил два смайлика. Утром ответа не было, а пришел сейчас, перед закатом: «Давай начнем сначала».

И я спросил: «Где?» Она назвала адрес.

Получасом спустя она села в мою машину, положив на заднее сиденье большой картонный пакет. На ней вечные прямоугольные очки, на стеклах – капельки. Волосы – мокрые пряди, несмотря на капюшон плаща.

– Отчего водостойкие вещи всегда промокают первыми, а? – спросила Мариша и смачно чихнула. – В американских фильмах люди никогда не носят зонтов. Ходят себе под дождем – и хоть бы что. Никто не простужается! Почему так?

– Гамбургеры, – сказал я. – Простая логическая цепочка: бигмак – жир – энергия – тепло – никакой простуды. Плюс бактерии мрут от консервантов. Едем ко мне греться. Через МакДрайв.

– Давай начнем по-другому, – сказала Марина. – Метафоры про собак – это было забавно, и гамбургеры – тоже. Но давай чуток иначе, а?

– С удовольствием, – ответил я.

– Я обманула тебя, – сказала Марина.

– А я – тебя.

Она замешкалась с ответом, даже бровки чуть дернулись вверх. Приятный такой миг моего торжества.

– Хочешь знать, в чем? Понимаешь, на дворе – октябрь, а я – уже не мальчишка. В июне еще был, сейчас – нет. Пойти на встречу с убийцей, помахать кулаками этак альфа-самцово, пригрозить, пообещать месть… Сурово заглянуть в глаза: нет ли там, понимаешь, вины аль раскаяния, иль просто страха предо мною, гневным?.. В июне мог бы все это, но не стал, перебил коньяком. А сейчас иначе – остыло, затвердело. Я не планировал схватку. Шел к Малахову с единственной целью: проверить, что он может. Выяснить, способен ли пробить твою защиту. Оказалось, да. Теперь я точно знаю: он мог убить Дима.

– Круто, – сказала Марина, шмыгнув носом. Прозвучало уважительно. – Хорошо сработал.

– Благодарствую.

– А вот моя правда. Не было никакой защиты.

– Что?..

– Вспомни теорему А.

Первый постулат, которому учат пситехников, мы зовем меж собою «теоремой А». По-студенчески он звучит так: «Мысли ходят привычным путем». Чем больше раз срабатывала в голове некая ассоциативная цепочка, тем больше вероятность, что в подобной ситуации она сработает вновь. Привык наступать на грабли – вновь и вновь пойдешь той же тропинкой, сколько бы ни было шишек на лбу. Мы изучали примеры. Начиналось с простеньких: трижды сказал «да» – скажешь и в четвертый раз; трижды посмотрел «Иронию судьбы» – теперь и новый год без нее не наступит. Продолжалось штуками сложными и мрачными, но сходными по сути: о защитной жестокости, что легко входит в привычку; или о людях, ранящих нас, которых мы упорно разыскиваем на жизненном пути и старательно к себе приближаем. Потом следовало длительное научное объяснение: о нейронных мостах, миелинизации, ассоциативных связках. О замкнутых контурах: закольцованных путях, по которым мысль может бегать бесконечно, сама себя усиливая с каждым проходом. Я не верю людям, ибо они лживы; я зорко высматриваю ложь, потому часто вижу ее и часто убеждаюсь: люди – подонки. Нельзя верить им, нужно еще лучше отточить свою подозрительность, и заметить еще больше лжи, и еще вернее убедиться: все они – грязные крысы, бесчестные мрази. Им нельзя верить, скотам! Доверие – зло, лишь подозрительность – спасение! Нужно верить еще меньше… И так далее.

Вот только причем все это к защите?

– Пси-атака бьет по контурам, – тоном полувопроса начал я. – Агрессор чувствует, какой контур травматичен для жертвы, и активирует его. Дальше жертва терзает сама себя, без посторонних усилий.

– Верно.

– А что не так с защитой?

– Ты же когда-то был ребенком, правда? Раз так, то у тебя уже есть болевые контура. Родители и школа навешали их тебе. Терапевты в академии почистили, что смогли, но, поверь, еще осталось. При желании ранить, их можно нащупать и запустить… Но как защитить от удара? Я знаю лишь один способ: залечить раны, убрать болевые контура. Милый, да на это месяцы уходят, а то и годы! Твои раны были с тобою десятилетьями, ты их сам же углублял каждым касанием. Как я могла залатать их за один вечер?

– Ты – ферзь, – ответил, краснея от собственной глупости.

Марина чихнула в ответ и потерла платочком носик. На безымянном пальце – кольцо с большой синей бабочкой.

– Я сделала лишь то, что могла: поставила маячки. У тебя трещина в фундаменте – одна, но серьезная. Глубоко в бессознательном, туда ударят – ты и не заметишь, но следующим днем развалишься на части. Я навела пару ассоциативных цепочек, связала трещину с осознанными уровнями. При атаке ты должен был сразу ощутить тревогу – и бежать, куда глядят глаза. Это вся возможная защита: видишь красную лампочку – уходи, разрывай контакт.

– Справедливо… За день иммунитет не выработаешь. Но можешь понять простую истину: не стой рядом с теми, кто кашляет.

– Кхе-кхе, – ответила Марина.

Я улыбнулся.

– Гордись мною, подруга: я сбежал. Маячок загорелся. Я, как истинный герой, бросил пару угроз и уехал со словами «I’ll be back». И, знаешь, до сего момента был доволен собою. Это бодрящее чувство, когда все ошиблись, а я – прав. Все думают: Малахов – невинная жертва. Но я-то знаю: он смог пробить защиту, построенную самим… самой… великой белой королевой, словом. А теперь…

Я говорил с оттенком юморка и ждал увидеть улыбку в ответ. Но Марина смотрела очень серьезно, теребила кольцо с бабочкой.

– Вы с ним долго говорили?

– Долго молчали – пока я вел машину, а он очухивался от электрошока. Говорили же… минуты три, пожалуй.

– Ты рассказывал о себе?

– С чего бы! Делал грозную мину и стращал.

– А потом?

– Он сказал две фразы. Меня прошибла тревога, и… я поступил предельно разумно: путем отступления спас свою шкуру. Стыдище, словом.

Марина смотрела как-то тепло. Не будь она ферзем, показалось бы, что хочет обнять.

– Я очень рада, что ты так сделал. Ты действительно прав, а все ошиблись. Твой Малахов отнюдь не пешка. Я боюсь за тебя… прости, что вчера не боялась.

– Ты не поверила в опасность, так что без обид. Но почему сейчас боишься?

Она показала два пальчика и загнула один.

– Я знаю тебя, потому легко нашла трещину. Но эта штука – очень глубокая, ее не видно и не слышно. А Малахов высмотрел ее за три минуты пустой болтовни! Нет ничего банальней и проще, чем прямые угрозы. А он разглядел сквозь них Марианскую впадину… Я бы сказала, нужен уровень ладьи.

– А второе? – спросил я.

Марина загнула указательный палец.

– Я нашла это сегодня в своей прихожей – сунули в дверную щель. Сперва порадовалась: вдруг это сибирская язва, или что-нибудь еще романтичное! А оказался… не поверишь: ты.

Открыв сумочку, она подала мне белый конверт. Аккуратно, салфеткой за уголок, я вынул содержимое. Фотография, распечатанная на офисном принтере – МОЯ фотография. Взята с аватарки в Фейсбуке. На обратной стороне шариковой ручкой написано: «Ты с ним?»

– Ого!..

– Да.

– Сегодня днем?

– Да.

В машине стало как-то зябко, я подкрутил печку на максимальный обогрев.

– Вчера, когда говорил с Малаховым, он догадался, что я просил помощи у женщины-ферзя. Выходит, за ночь и утро он сумел разыскать тебя.

– Я думаю иначе, – Мариша помотала головой, разбрызгивая капли. – Не мог так быстро – наша с тобой связь, прости, совсем не близкая. Или сам он, или через кого-то изучал тебя заранее. Нашел контакт со мною прежде, чем ты решил мне позвонить.

– Зачем?..

– Наверное, хотел взять у меня автограф. Я же – милашка! Еще и ферзь вдобавок…

Я прикрыл глаза. Нужно было подумать наедине с собой. Посидел. Завел мотор.

– В твоем ведомстве, – сказал я, – есть какая-нибудь служба безопасности. Позвони им сейчас, спроси, куда ехать. Я отдам тебя им и больше не подойду к тебе на километр… пока Малахов на свободе.

– Отдашь меня безопасникам? Боже, это совсем не то, что хочет слышать девушка! Слушай и запоминай: Мариша, я никому тебя не отдам.

– Мариша, это не шутка. Прости, что я втянул тебя в эту дрянь. Быть со мною дальше – опасно для тебя. Исчезай. Проси защиты у своих.

Она встряхнула мокрой гривой.

– Видишь вон тот пакет сзади? Он размок и похож на черте-что. Там мои вещи. Я взяла отпуск на неделю и хочу провести его с тобой. Как вариант, ты можешь, конечно, выкинуть меня из машины… Это меня тоже устроит: выйду из зоны комфорта, получу новый опыт.

– Черт возьми! – я схватил ее за плечи. – Ты кем меня считаешь – мальчишкой, слепым щенком?! Прекрати свои шутки! Может, ты знаешь больше меня, но одно я точно знаю: Малахов – опасен! Дим не верил в это и погиб. С тобой этого не повторится. Не приближайся к Малахову! А для этого тебе нужно быть подальше от меня.

– Я не шучу, – сухо ответила Мари. – Если письмо прислал Малахов, то он говорит то же, что и ты. Говорит, что опасен. Говорит, чтобы я не приближалась. Я верю вам обоим.

– И?

– Это фото с запиской – угроза. Зачем он послал ее мне, как по-твоему?

– Чтобы ты держалась подальше.

– Именно. И почему ты хочешь удовлетворить его желание?

– Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Мне плевать, почему этого хочет он.

– Вова, послушай. Я хочу помочь тебе. Но это неважно. Главное другое: я МОГУ помочь. Если бы не могла, он не стал бы меня запугивать. Ты веришь, что он убил троих. Скольких еще убьет, если останется на свободе?

Я смотрел в нее, что было сил. Круглое личико, карие глаза за прямоугольными стеклами, морщинки задумчивости на переносице, морщинки смешливости от края век… Ничего не рассмотришь. Терра инкогнита.

Ее слова были верны. Малахов никогда и никого не запугивал: если хотел убить, то сразу бил насмерть. А тут – угроза, конверт под дверь, как в дешевом шпионском романе. Он пытается отпугнуть, и на то может быть лишь одна весомая причина: он сам боится.

Но есть и контраргумент: я думаю так потому, что это правда, или потому, что ферзь хочет, чтобы я так думал?

– Ты пытаешься на меня влиять?

– Разве ты чувствуешь воздействие?

– Нет. Но это еще не значит.

– С тобой я никогда не стала бы, – очень серьезно сказала Мари. – У тебя есть выбор. Если хочешь остаться один, я тебе не помешаю.

Я сказал:

– Уходи, пожалуйста.

Она взяла свой пакет, вышла, закрыла дверцу. Закуталась в промокаемый плащ, обхватила пакет обеими руками, как арбуз, пошла… Вот и первый импульс: позови обратно, скорее! Выгнал девушку под дождь – что за уродство! Хотя бы домой отвези!.. Я отследил и сдержался. Мы же оба понимаем: если она снова сядет в машину, то добьется своего, останется со мною до конца расследования. Этого я и хочу избежать.

Тронулся с места, проехал мимо нее, но скоро встал на светофоре. Невольно глянул в зеркало, как Марина набирает номер, прячась под козырьком магазина. Второй импульс. Что плохого, если она поможет тебе? Боишься за ее жизнь? Неправда. Если Малахов – не ферзь, то ему не справиться с нею. А если ферзь, то никакая служба безопасности не спасет. Кажется, приятель, ты боишься другого: когда Малахов сядет за решетку, это будет не твоя победа, а ее. Не выйдет красивой вендетты, а? Никакого самоутверждения, никакой гордости… Я отследил и подавил импульс. Эту цепочку мыслей тоже могла спровоцировать Марина.

Проехал два квартала. Она осталась далеко позади. Наверное, уже вызвала такси. Наверное, больше я ее никогда не увижу… Ну, и свинья! Ты покинул ее на девять лет. Потом свалился на голову, когда тебе припекло, стал просить помощи. Она помогла, и все что хочет взамен – права помочь еще. А ты гонишь ее прочь. Да что с тобой такое?! Ха-ха. Третий импульс. Еще один мысленный контур, оставленный ферзем. Подави и его.

Когда погасла и эта цепочка, наконец, стало спокойно. В покое думается легко и свободно. Опустил окно, вдохнул дождевой свежести. Подставил руку под капли. Ну, и дурак же ты! Контура всякие, эмоции… то стыд, то гордыня, то вина… Какая чушь! Ты – пси-тэ. Посмотри в суть. А суть проста: твой друг убит, и убийца на свободе. Человек, которого ты сейчас прогнал, способен помочь. Так засунь подальше свои эмоции и поступи правильно.

Я развернул машину.

– Садись, – сказал, открыв Марине дверь.

– Скажу, что ждала – начнешь думать про манипуляции. Скажу, что не ждала – слегка совру. Вот и не буду говорить этого. Но я рада.

По тому, как она запрыгнула в кабину, было ясно: она – снова Мариша, не Мари.

– Куда повезешь меня? Таки в застенки КГБ? Бронированная камера, решетки под напряжением?.. Нет?.. Как жаль, я уже размечталась.

– Повезу туда, где ты мне расскажешь свои мысли.

– О смысле жизни?

– Конечно. О любви и смерти. Об искусстве. О том, куда катится мир. Если останется время, то немножко про убийцу пси-тэ.

– Если не против, поехали к тебе. Я не хочу ночевать дома – как-то, знаешь, не спится, когда маньяки суют конвертики под дверь. А ты один, и у тебя две комнаты, так что решать вопросы этики не придется.

Я нахмурился:

– Как ты поняла, что я один?

– Шутишь? Это даже кони могут видеть.

– А что две комнаты?

– Считывала твои субтрансляции, когда рассказывал про Дима. Ты бессознательно выдал, что у тебя двухкомнатная на Соломенке, балкон во двор, а под окнами – липы.

– Чего-оо? Как?!

Она рассмеялась:

– Посмотрела твои фотки в Фейсбуке. Уже и пошутить нельзя!

Когда и где

Поехать домой, а не в кафе, оказалось хорошей идеей. Пока я просто рассказал все детали дела, уже перевалило за полночь.

Я начал с первого самоубийства – Катерины Петровской. Уверенный в том, что Маришу мало заинтересуют подробности моей довольно пыльной работенки, сперва рассказывал кратко, в нескольких фразах передавая лишь основные факты. Затем постепенно увлекся. Память оживляла подробности разговоров, внешности свидетелей, мест преступления. Я принялся пересказывать полгода собственной жизни в лицах и красках, как блокбастер, – не думая о Марине, больше для себя, чем для нее. В голове становилось яснее, понятнее, чище. Пережитые эмоции возвращались на минуту – и уходили в пространство вместе со словами. В некоторых местах я радостно улыбался (и замечал, что Марина улыбается вместе со мной), где-то дыхание перехватывало, и я говорил с трудом, сквозь ком в горле (Марина хмурилась и подливала мне чаю). Рассказ длился без малого три часа, и это было – как вновь научиться говорить. Пситехнику, если он не преподает, редко приходится говорить дольше пяти минут к ряду. Основная часть нашей работы – слушать и думать, а не сотрясать воздух. А за время работы с Димом я и вовсе отвык от звуков собственного голоса. И уж совсем позабыл, насколько это приятно – когда хочется говорить всю ночь напролет.

Когда я закончил рассказ, у Марины горели глаза:

– Это чертовски интересно!

Имитирует?.. А впрочем, какая разница? В некотором смысле, любая эмоция ферзя – имитация. Пситехник такого уровня всегда контролирует и регулирует свой эмоциональный фон. Марина в принципе не испытывает спонтанных эмоций – никогда. Лишь те, которые хочет испытывать в данный момент. Ну и ладно. Я притворюсь, что ты – обычная женщина. В конце концов, мы на кухне, за окном темень, на столе – стая грязных чашек, а на тебе – мои домашние шлепанцы.

– О, да! – я подмигнул ей. – Ты – внутри детективного романа. Привыкай!

Марина хихикнула и тут же приобрела серьезный вид, забавно свела морщины на переносице:

– Как я понимаю, наш главный подозреваемый – Юрий Малахов?

– Главный и, к сожалению, единственный, – хмуро признал я. – Несомненно, что он убил Дима. Не факт, что преднамеренно. И, строго говоря, у нас нет доказательств против него по двум первым смертям. Но моя косая-кривая атака на него дала все же один важный результат: Малахов показал, что владеет навыками пси-тэ. И очень даже неслабыми.

Марина слегка передернула плечами – очевидно, вспомнив сегодняшнее послание в конверте. Спросила:

– А наш план – это твои шесть зацепок?

– Они самые.

Марина попросила повторить их, и я повторил.

Один. Как Малахову удалось выбить Дима из колеи? Что за технологию он использовал?

Два. Зачем Дим звонил Алене, и почему не дозвонился? С учетом моего последнего открытия, этот пункт видоизменился так: зачем Диму нужно было имитировать звонок жене?

Три. Кто и зачем редактировал фото с детьми?

Четыре. Почему Малахов рискнул встретиться с Березиным в его доме и показаться свидетелям? Зачем он вообще позволил нам выйти на свой след?

Пять. Что было в фотоальбоме в спальне Кати Петровской?

Марина внимательно выслушала и запомнила их все. Первый пункт особенно привлек ее внимание.

– Скажи, ты уверен, что Малахов учился именно там, где говорит? Может быть, он окончил никакой не Политех, а академию пси-тэ?

– У него диплом выпускника Политехнического. В паспорте нет штампа о ранге. В государственных реестрах пситехников он не значится. Но я поставил все это под сомнение и съездил в Политех, а затем – на его место работы.

– И что?

– Все подтвердилось: его помнят и бывшие коллеги, и преподаватели института. Кстати, Малахов был старательным студентом, преподы хорошо отзываются о нем. Не прогуливал лекций, все сдавал вовремя. Хотя и не на отлично, а средненько.

– Хммм… Симптомчик. Все киношные маньяки начинают карьеру старательными посредственностями.

– Так что он никак не успел бы выучиться на пситехника, – подытожил я. – Но зацепка все же остается. Малахов поступил в Политех, когда ему было почти восемнадцать. Поскольку подготовку пси-тэ можно начинать с пятнадцати, то, теоретически, у него было три года до поступления в ВУЗ. Конечно, этого мало для такого уровня навыков, но все же – хоть что-то.

– Хоть что-то… – задумчиво повторила Мариша. – Мне кажется, я знаю, в какую сторону нам идти.

– И?..

– Ты знаешь, как готовят ферзей?

– С помощью эмоциональной депривации.

Что-то в ее лице переменилось на секунду – словно пробежала тень.

– М-да, ты прав… с помощью депривации, точно…

На миг умолкла и продолжила с прежним блеском в глазах:

– Чтобы стать ладьей или ферзем, недостаточно просто окончить академию. Нужна дополнительная подготовка: полгода для ладьи, полтора – для ферзя. Это ты знаешь… Но ты, кажется, не учел, что это за подготовка.

– И что же?

– Скажу тебе так. Если Малахов действительно проделал те штуки, о которых ты говоришь, то он по уровню – не ниже ладьи. Значит, он должен был пять лет проучиться в академии, а затем провести еще полгода в… хм… очень особых условиях. Это тебе не курсы английского, это не проделаешь тайком. Где-то в его биографии должна быть дыра длительностью не меньше полугода.

– Я проверил институт и работу – он не прогуливал, не уходил в долгие отпуска.

– Значит, нам следует искать в школе. Где, говоришь, он провел детство?

– В Полтаве.

– Милый городок, – улыбнулась Марина. – Не вижу повода не съездить.

20 октября

Полтава

Сквозь стены

Мы, люди, по умолчанию верим друг другу. Так мы устроены от рождения. Норма – верить сказанному, не норма – сомневаться.

С течением времени наслаивается опыт. Он – стена, сложенная из кирпичей-убеждений. Каждое убеждение когда-то кем-то сформировано. Редко: мы пережили ситуацию и сделали вывод. Часто: кто-то сказал, и мы ему поверили, ведь поначалу это норма – верить сказанному. Так или иначе, убеждения складываются плотно одно к другому, выстраивают каркас нашего мировоззрения. Расхожая фраза: «Смотришь на мир сквозь розовые очки», – имеет мало общего с реальностью. Большинство из нас смотрят на мир сквозь кирпичную стену. Мы видим не реальность, а свои представления о ней.

И вот теперь мы больше не верим друг другу. Мы имеем сотни убеждений, мешающих доверию. Мужчины лгут, а женщины – еще чаще. «Мужики – козлы, бабы – стервы». Если человек просит денег, то хочет нас обмануть; если предлагает денег – тем более. «Бесплатный сыр – только в мышеловке». Человек без документов – ненормален, ему нельзя доверять. «Не отдам, у вас документов нету!» Человек, одетый не как все, – тоже ненормален. «Вырядилась, поглядите-ка! Сучка крашеная!» Говорит о религии – фанатик, говорит о сексе – извращенец, о политике – радикал, о деньгах – мошенник. Когда человек вообще заговаривает с нами – уже само по себе тревожно. «Нельзя говорить с незнакомцами!» Это из детства, а детские убеждения – самые прочные: камни в основании стены. Кто-то обращается к тебе – значит, чего-то хочет. Плохо, опасно! Нормальный человек не лезет в чужие дела, не пристает с вопросами. Нормальный ничего ни от кого не хочет! Если тебя спрашивают более сложное, чем «который час?», будь настороже. С чего это он спрашивает? На каком основании, по какому праву? Вопросы – статусная привилегия. «Вопросы здесь задаю я!» Что он выведывает? Зачем треплет языком? «Молчание – золото». А уж если чего-то просят – совсем скверно. «Никогда ни о чем не просите. Сами заметят и дадут…»

Так работает стена. Хочешь поговорить искренне – преодолей ее.

Можно войти в дверь – это отдушина для социальных контактов. Она заперта разной сложности замками из этикета и культурных норм. «Простите, что беспокою вас… Мне сказал о вас такой-то (вы знаете его и доверяете). У меня есть предлог для обращения к вам (вполне, с точки зрения общества, уважительный)». Медленно. И все же настораживает: человек взвесит в уме все твои слова, сверит со своей реальностью…

Можно – в окно. Человек оставляет контактные окна: редкие отверстия в стене, сквозь которые он впускает в свой мир нечто новое. Обычно они связаны с работой, хобби, учебой; иногда – с поиском сексуального партнера. Окна приносят развитие, но и опасность. Они открыты, сквозь них втекает воздух, дождь, жара или ночная темень… может и чужак влезть! Мир за стеною опасен – взрослый человек это знает, не зря же он стену выстроил! Потому окна часто узки, как бойницы, или занавешены шторами, закрыты ставнями. Иногда открываются: угадаешь минуту – войдешь. Но окно всегда навязывает тебе рамки, а они стесняют действия.

– Как зовут вашу чудесную собачку?

– Цесочка.

– А как зовут вас?

– Это еще зачем?..

Можно таранить стену или пройти ее насквозь. Так действует большинство пси-тэ. Выбирают кирпич из тех, что держатся слабее, и выбивают его волевым ударом. Или проникают сквозь кладку, как призрак: суггестией или манипуляцией обращаются прямо к подсознанию. Но все это требует хотя бы крохи времени и первичного доверия. Человек может сразу прервать контакт – и ты не успеешь войти в бессознательное.

Есть и еще один способ.

Никогда прежде я не видел, как работает ферзь. И сейчас, хотя следил за Мари и слушал каждое слово, все же не понимал. Она произносила лишь одну-две фразы – всякий раз другие. Без нажима, без суггестии – уж это я мог различить. Просто говорила, как обычная пешка, лишенная подготовки.

– Чудо, что я вас застала! Нам жутко нужна ваша помощь! Без вас – никак, хоть плачь!

– Мы по делу. Двадцать лет назад здесь учился мальчик, Юрий Малахов.

– Ох, я боюсь, что вы не вспомните… Это так давно было, а память – ох! Но постарайтесь, очень вас прошу!

– Простите нам дурную просьбу. Мы ищем вашего ученика…

Всегда – с новой интонацией и выражением лица. Весело. Сухо. С мольбой. Игриво.

И всякий раз она попадала в точку! Ей отвечали все, как один. Неважно, были ли заняты или обеспокоены, спешили на урок, расслаблялись в курилке, копались в стопках тетрадей и журналов, отчитывали какого-нибудь школьника. После двух фраз Мари всякий забывал о своем деле… да и вообще обо всем, кроме нас.

– Малахов? Это в какие годы учился?.. Тарасик?.. Нет, Юрочка… Смутно, смутно… Но я могу посмотреть в архиве! А вы спросите Любовь Даниловну, завуча, или Марковскую – преподает физику. Они должны помнить… Давайте я с вами пойду, помогу найти!

– Юра Малахов… Хм… Дайте-ка фото. О, был, припоминаю.

– Правда, правда. Это Юрочка Малахов, хорошо помню. Тихий мальчик, старательный.

– Тихий, да. Еще какой. Когда увидела его, сразу подумала: бедный ребенок! Его же бить будут!

Нас уже окружала компания завучей и учителей старой закалки. В нескольких классах задерживались уроки, но никого это ни капли не смущало.

Мариша вынула блокнот, щелкнула авторучкой и принялась записывать, деловито нахмурив бровки. Я знал: она способна запомнить наизусть несколько страниц текста. Записи – конечно, на публику. Для кого именно? Пожалуй, для нескольких: три учительницы аж подались к Марине, горя желанием помочь.

– Так… Так… тихонький… – Мариша записала, поправила очки. – И как сложилось у Юрочки? Другие дети его обижали?

– На удивление, знаете, нет. Он ни с кем особо не дружил, но и врагов не имел. Просто держался в стороне ото всех. Верно?..

– Да, я тоже припоминаю… Юра был такой серьезный, и к нему не цеплялись. Если начинали насмехаться – скажет пару слов и как-то сразу всех успокоит. Знаете, бывают дети, над которыми особо не посмеешься. Они просто не реагируют на это.

– Правда, правда, очень спокойный ребенок. Прелесть, я не могла нарадоваться. Другие мальчики проказничают: если не друг перед другом хвалятся, так перед девочками. Но Юра и с девочками очень тихо… Они к нему, бывало, прямо на уроке заигрывали: то записочку, то что-то хихикают между собой. А Юра держался спокойно. В нем было какое-то внутреннее достоинство. Интересно, каким он вырос…

«Маньяком-убийцей», – у меня прямо язык зачесался ответить.

Мариша сосредоточенно покивала, окончила запись, укусила кончик авторучки.

– А не напомните ли, в каком году он выпустился?

Кто-то вспомнил, кто-то для проверки просмотрел архив. Выяснилось: после окончания школы, Малахов сразу поступил в университет. Без зазора по времени.

– Не пропускал ли он учебу?

– Ну, как все: бывало, болел…

– Иногда прогуливал, но очень редко. Да?

– Правда, правда.

– А подолгу? Так, чтобы его не было, скажем, несколько месяцев?

– Нет, что вы! Юрочка не был каким-то этим… малолетним преступником или наркоманом! Никуда он не пропадал, учился как надо!

– Да, да.

– Он даже на каникулах приходил помогать. Хорошо помню: когда мы красили стены, и когда в библиотеке была уборка.

– Правда! Нужна была помощь – всегда его можно позвать. Он редко на каникулах уезжал. Оставался в городе с родителями…

Мариша пролистала блокнот назад – он был усыпан неразборчивыми записями. Поискала нечто несуществующее, нахмурилась.

– Простите, не могу найти… С какого класса он учился у вас?

– С пятого, кажется… Нет, с шестого.

– Да, верно, шестой-Б, хорошо помню.

– Правда, правда. Его родители привели в сентябре, уже занятия начались, но они очень просили, и мальчик такой тихонький… Как тут откажешь…

– В сентябре? Отчего они так затянули с переводом, не знаете?

– Кто знает… может, только переехали в Полтаву…

– Да, наверное. У него хорошие были родители, часто ходили на собрания, если что надо – не отказывали… Бедная женщина!

Любопытно, кем они считают Марину, все эти пожилые классные дамочки, наперебой спешащие ответить? Журналисткой? Кузиной Юрочки? Доброй самаритянкой? Скорее всего, никем не считают, даже не задаются таким вопросом. Марина так легко прошла сквозь их оборонные сооружения, так незаметно просочилась в щели меж камней, что у них и тени сомнений не возникло. Спрашивает – значит, так надо. Ищет Юрочку – дай бог найти! Она хочет только добра, это же с первого взгляда видно!

Задумавшись, я чуть не упустил странный оборот, но в последний миг поймал. Вмешался в беседу:

– Бедная женщина? Это вы о матери Малахова? А почему она бедная?

На меня посмотрели, как на лунатика. Пока я не раскрыл рот, был вовсе невидим в тени Мариши.

– Как?.. Вы не знаете?.. Вам бы следовало знать! Такая трагедия!..

– Тихий ужас… – Марина спала с лица. – Даже вспомнить страшно.

– Как он только мог, а? Вот бывает же такое: живут двадцать лет вместе, душа в душу, а потом…

– Точно говорят: дьявол вселился! Иначе и не скажешь!

– Оль Яковна, вы о чем?..

Одна учительница оказалась не в курсе дела, как и я. Завуч скорбно пояснила:

– Он убил ее.

– Юрий убил свою мать?! – я чуть не подпрыгнул.

– Да вы что!.. – завуч дернулась, как от плевка в лицо. – С ума сошли! Не Юра, его отец! Убил жену прямо на кухне. Ни с того ни с сего взял и… Два года назад. Повсюду писали.

Мне пришлось переспросить, а завучу – повторить. Вышло совсем не пситехнично, а тупо и в лоб. Да вы что?! Да быть не может! Точно не врете?! Но тут уж было не до деликатности.

Испокон я был уверен, что Юрий Малахов – сирота, а родители умерли давным давно. Почему я так считал? Да и не только я – все участники следствия!.. Юрий сам сказал так, и в этом мы ему поверили. Он не предъявлял свидетельств о смерти, но и врать-то смысла не было. Будь родители живы или мертвы – это никак не влияло на решение суда.

И вот теперь всплывает… Мать убита отцом два года назад. Отец жив до сих пор – в месте лишения свободы.

Сынуля

– Как ты это делаешь?

Я вел машину, Мариша задумчиво грызла ноготь.

– Тут вопрос многолетней практики… Я начала еще в старших классах школы и пристрастилась. Когда ногти крашеные, знаешь, какой лак вкусный!

Усмехнулся.

– Ты не использовала ни волевое давление, ни суггестию, но вся школа страстно желала тебе помочь. Как ты на них повлияла?

– Я и не влияла, вот в чем секрет. Просто попросила. Знаешь, какие чудеса творит вежливость…

– А если отключить режим дурочки?

– Все, отключила. Это вопрос безусловного доверия, или же – абсолютной конгруэнтности. Я просила так – теми словами, с той интонацией, мимикой – что у них не возникло настороженности. Они не усомнились, что именно я могу просить именно об этом. Прошла в щель их защитных систем, не задев колючей проволоки.

– Вот черт, а! Это же старые училки – насквозь закостенелые существа. Они вокруг себя нагородили бетонных стен, как в бункере! Если там есть щели, то в волосинку толщиной. Как ты сумела рассмотреть?..

Мариша пожала плечами:

– Провоцируешь меня на нескромность. Смотри, потом не жалуйся.

– И в мыслях не было тебя хвалить. Я из практических соображений… Мы хотим, чтобы человек, убивший жену, дал показания против сына. Как думаешь, много у него щелей в защите?

– А можно, я сыграю плохого полицейского? Можно? Ну, пожалуйста!..

Василий Малахов сидел по ту сторону железного стола. Лысый череп, морщинистый лоб, густые тяжелые брови, жесткие усы. Заключенный смотрел исподлобья, упершись обеими руками в столешницу. Полная фронтальная защита: сколько было у него бетонных блоков, все перетащил вперед и выставил между собой и нами в три слоя. Сквозь эту стену он не видел ничего – да ему и не нужно было.

Мариша минуту разглядывала Василия, постукивая авторучкой. Пером, колпачком, пером, колпачком… Легкие уколы перед артобстрелом. Видела ли Марина щели? Не знаю. Я не находил.

– Мы из ментуры, – ровно сказала Мари. – Хотим закрыть твоего сына.

Заключенный на миг сверкнул зрачками. Конечно, он молчал.

– Юрий – тоже убийца. Но половчее тебя.

Сделала паузу, вертя в пальцах ручку. Щелк – щелк.

– За полгода троих оформил.

И тут я увидел щель. Залп из крупного калибра не пробил бетон, но оставил тонкую трещину, в нее проблеснуло чувство: мрачный, недоверчивый интерес.

– Первой грохнул женщину, школьную училку.

Мари выложила на стол фото Петровской.

– Вторым – старика из редакции.

Новое фото: безрукий труп Ивана Березина.

– Потом – мента.

Еще фото.

– Сынуля превзошел отца. Это часто бывает.

Подвинула фотографии к заключенному. Он старался не смотреть… но не сдержался. При взгляде на Катерину что-то дрогнуло в лице. Тогда я увидел вторую щель: страх.

– Ты ни хрена не знаешь, – презрительно бросила Мари. – Откуда тебе знать.

Василий сжимал край столешницы, белели костяшки.

– Не ты его учил. Ты сразу вляпался, а он до сих пор бегает.

Бетонная стена крошилась, разбегалась паутина трещин.

– Ты вообще ничего не знаешь про своего сына. По глазам вижу. Тут и спрашивать нечего. Зря мы пришли, не будет от тебя толку.

– Он мне не сын, – процедил Василий.

– Сам не лучше! Он троих убил, зато чужих. Ты – свою жену. Еще разберись, что хуже.

– Эта стерва мне изменила. Нашла себе кобеля.

– Да мне плевать. Не за тобой пришла.

– Про Юрия ничего не скажу.

– А я и не ждала. Пришла просто глянуть в твои глаза и понять: знаешь ты что-то о сыне или нет? Теперь сама вижу: не знаешь. Для тебя это – как ломом по голове.

Она глянула на фотографии. Неторопливо собрала их, сунула в сумку. Я следил за лицом Василия. Мрачный интерес, страх. И испуг, когда Мари убрала фото. Ему было страшно не знать.

– Зачем он их убил?.. – это Василий спросил, не Мари.

– Это ты меня будешь выспрашивать? Много чести.

– Я расскажу тебе, что знаю.

– Ты ничего не знаешь. Вырастил черта и сам не заметил. Это часто бывает.

Она поднялась.

– Идем, Вова.

Так и не сказав ни звука, я тоже поднялся. На лице заключенного отразилось отчаяние. Боялся, что мы уйдем сейчас, оставив его наедине с ужасом.

– Он таким и был! – чуть не крикнул Василий.

– Ты о чем?

– Юрий. Не я его вырастил.

– А кто еще?

– Говорю же – он не наш сын! Леночка не могла…

Малахов запнулся.

– Не могла иметь детей?

– Да. Мы ездили в детдом, она хотела… Юра очень ей полюбился, вот и взяли. Усыновили.

– Сколько ему лет было?

– Говорил, одиннадцать.

– Вы усыновили одиннадцатилетнего мальчика? Что за чушь!

Он оскалился.

– На хрена врать? Проверите же. Езжайте и спросите.

Назвал детский дом. Мари кивнула:

– Проверим. Ты мне скажи, как вы додумались взять такого взрослого ребенка? Младенцев полно.

– Ну, вот так… – Василий растерялся. – Да мы не думали, как. Леночка часто ездила в детдом, играла с детками, подарки возила. А тут увидела Юру – и как влюбилась. Давай меня уламывать: возьмем да возьмем. Мне Юра тоже понравился: умный, воспитанный, не сорванец. Молчаливый, но не мямля. Я подумал: а что, нормальный мужик вырастет. Взяли…

– Он жил с вами, пока окончил школу?

– Угу.

– Потом уехал в Киев поступать, и там же остался работать после Политеха?

– Да.

– Ты сказал: он таким и был. Что имеешь в виду? Юра в детстве был жестоким, неуравновешенным?

– Нет. Нормальным был… Тихий такой, без лишней болтовни. Понятливый: один раз скажешь – запомнит. Его и воспитывать не приходилось, уже воспитанный был. С другими детьми бывало: там хулиганят, не в ту компанию влезут, какая-нибудь дурь или водяра, то-се… А он – ничего такого. Учился, Леночке много помогал.

– Знаешь, Василий… я не только вижу, когда врут, но и – как врут. Одни – нагло, на кураже; другие – хитро, соврут чуточку и прислушиваются, словно дорогу щупают. А вот ты врешь со страхом, как ребенок, что прогулял школу.

Мари была права… как и всегда, впрочем. Василия пугал смысл произносимых слов. Он старательно обходил фразами нечто.

– Я скажу – вы не поймете…

– А ты попробуй. Мы из понятливых.

– В нем… – я отметил, что Василий избегает называть Юрия по имени, – в нем что-то было спрятано. Вот как если кто-то очень хороший, то ждешь подвоха. Мягко стелют – жестко спать. Леночка ничего такого не думала: она его очень любила, вот и не удивлялась, что он такой весь идеальный ребенок. Я тоже радовался: у друзей с родными детьми проблем выше крыши, а мой усыновленный – золото. Но иногда думал: странный он. Хоть бы напился или завеялся на ночь куда-то, или подрался… Ну ничего с ним не случалось! Будто не пацан, а бухгалтер-счетовод.

– И не дрался?

– Никогда. Это самое странное. Если пацан не дерется, значит, рохля и тряпка, всем уступает. Но он таким не был, его вся ребятня во дворе уважала. И как он без единого синяка заслужил уважение? Хрен знает.

– Хочешь сказать, ты ждал от него беды? Типа, в тихом омуте черти водятся?

– Да нет, врать не стану. Беды не ждал… просто знал, что странный он, вот и все. А потом…

– Что?

Василий глубоко вздохнул несколько раз.

– Если я отвечу, ты мне ответишь тоже?

– Да.

– Юрий меня сглазил, вот что. Из-за него я Леночку…

– Расскажи.

Он рассказал. Два года назад, незадолго до трагедии, Юрий приехал к родителям погостить в Полтаву вместе со своей девушкой. Тогда у него имелась девушка, на момент суда он уже был одинок. Общались с родителями очень мило, девушка им понравилась, а они – ей. Ее звали Леной, как и приемную мать Юрия. Видно было, что Лена с Юрой любят друг друга. Они много нежничали, заботились, перемигивались меж собой, заканчивали фразы друг за друга, как делают очень близкие люди. Старшая Лена не могла на них нарадоваться, а вот Василий… При виде нежностей молодой пары закралась ему мысль, которая больше не желала уходить и крепла с каждым днем. Запала в глаза разница между Леной-младшей: ласковой, заботливой, душевной, – и Леной-старшей: будничной, вялой, сухой. Василий понял: супруга неверна ему. Она с ним – из удобства да по привычке, а все чувства отдает другому. Спросил напрямик – она отрицала. Василий обозлился, но сразу не дал воли гневу, а принялся искать доказательств. Следил за женой, заглядывал в мобильный, присматривался к ее знакомым, случалось, даже нюхал вечером ее одежду: не пахнет ли мужчиной?.. И вот он нашел, что искал: двусмысленную переписку в Одноклассниках. Накинулся на жену с обвинениями. Она вспылила в ответ: ты, что, шпионил за мной? А он: когда живешь со лживой сукой, то по-честному не выходит! Жена ответила ему в тон, безо всякого раскаяния, нагло. Василий не выдержал – схватил, что попалось под руку, и ударил. А попалась хрустальная ваза – достаточно тяжелая, чтобы проломить жене череп.

В суде Василий и его адвокат упирали на состояние аффекта. Нашли немало свидетелей тому, что по жизни Василий Малахов – мужик нормальный, не агрессивный, безо всяких вспышек. Даже не особо пьющий, хотя и слесарь… А позже, в тюрьме, осознал он правду: не в аффекте было дело, хотя аффект он помнил хорошо – эту кровавую пелену на глазах, сквозь которую сам не видишь, что делаешь. Причина беды – в Юрии. Он проклял приемного отца. Специально выбрал девку, что во всем лучше матери, показал бате, помозолил глаза, а потом еще соорудил какое-то заклятие – и в Василия вселился бес.

Если бы Василий понял это перед судом… то все равно не сказал бы никому, даже адвокату. Во-первых, никто бы не поверил. А во-вторых, слишком страшно было говорить о таком. Он-то слыхал о сглазах, но это такое было – в селах старые бабки что-то ворожат, кому-то мелкие пакости делают. Тому икотка, тому чесотка, этому – приворотное зелье. Но чтобы толковый умный мужик, выпускник института, околдовал собственного батю и настроил на убийство – этого факта мировоззрение Василия вместить не могло. Трескалось и рвалось на куски при попытке впихнуть.

Он перевел дух и глянул на Марину с надеждой. Она ему верила, от того становилось одновременно и легче, и страшнее.

– Что скажешь, госпожа следователь? Есть у тебя объяснение?

– Нет, – сказал Марина. – Не знаю, как и зачем он убил тех троих. И тем более не знаю, зачем – свою мать.

– Но веришь мне?..

– Могу поверить. Только одного не хватает. Если Юрий и вправду убил Лену твоими руками – зачем ему это? Она обижала его? Или ты?

– Лена очень любила его… прямо души не чаяла. А я… ну, давал подзатыльник иногда. Но это ж не такое, за что мстят. Даже никогда до слез не доходило.

– Тогда зачем он избавился от вас двоих?

– Хрен его знает. Может, ради квартиры… У нас двухкомнатная тут, в Полтаве.

– И она отошла Юрию?

– Что значит – отошла? Я, вроде, жив еще. Но ключи – у него. Может, шалаву свою поселит. Или сдаст хату – прилично капусты накосит, за пятнадцать-то лет…

Вскоре мы ушли. Говорить больше было не о чем. Я лишь спросил фамилию девушки Лены, но Василий не знал ее. Лена – и все тут.

То, чего нет

Мы разыскали харчевню поприличнее, расположились за крайним столиком. Сделали заказ: я наугад ткнул меню, Марина потребовала «самое мясное», и ей пообещали отбивную с картошкой. Когда официант отошел, Марина выпалила:

– Нет, нет, и не надейся поумничать первым! Сначала я!

От холодной стервы-следователя не осталось и следа. Передо мною – снова Мариша, жизнерадостная холеричка, фанатка футбола и рока. Я кивнул:

– Прошу, микрофон твой.

– Мы встретили призрака! Точнее, ты встретил, а я знаю понаслышке! Юрий Малахов – то, чего не может быть, а значит, в реальности он не существует. Сейчас я это докажу.

Она облизала губы:

– Слона нужно есть целиком – так вкуснее. Потому рассмотрим жизнь Юрия не по частям, а всю сразу. Предположим, что ты не ошибся, и Юрий таки убил трех человек за последний год. Плодотворно провел время, активненько… Два из этих убийств – точно дело рук пси-тэ. Потому что, знаешь, уговорить человека выпить стакан кислоты или оттяпать себе руки – это, как бы, надо уметь. Перед тем, два года назад, Юрий плотно пообщался с приемным папой, после чего тот отправил жену на тот свет. Опять же, заметь, талант переговорщика налицо. До того Юрий пять лет работает автодилером и успевает накопить денег на квартиру и тачку. Сколько сотен машин он продал? Как будто не автомобили, а чизбургеры!

Я нашел момент, чтобы вставить пару слов:

– Продать машину, имея навыки пси-тэ, – раз плюнуть.

– Ррррр! – Мариша замахала руками. – Ты работаешь в органах, у тебя что ни день – то следствие. А я впервые попала в детектив. Дай же насладиться!

– Ладно, ладно!..

– Для Юрия торговля – легкие деньги. Когда искал работу, он уже был неслабым пситехником – потому и пошел не инженером, по специальности, а к автодилерам. Еще на шаг глубже: ВУЗ. Какого черта он поступил в Политех, а? Все известные его… как бы сказать… деяния связаны с пситехникой. Почему он не поступил в академию?

– Думаю, что… – начал было я.

– Да ты издеваешься! Это вопрос не к тебе, а для оживления монолога! Я сама отвечу, не мешай! Он не пошел в академию потому, что по ее окончании получил бы в паспорт штамп о присвоении ранга и угодил бы в реестры. Тогда из него не вышел бы таинственный мститель, ужас на крыльях ночи. Стал бы обыкновенным ранговым служакой, и всем планам мести – конец. Есть и вторая причина, отчего не поступил в академию пси-тэ: он считал, нечему там учиться. Полагал, он уже и так все знает и умеет. А значит, сойдем еще на ступеньку вглубь темного погреба его прошлого.

– Счастливые школьные годы?

– Ага. В школе его не трогали никакие хулиганы. Девочки над ним не смеялись, хотя, скажу тебе как девочка, поржать мы не дуры. К нему клеились, а он всех игнорировал – этакий рыцарь с железным сердцем. И во дворе шпана уважала, хотя Юрий и слыл редким гуманистом: никого никогда не бил. Какой вывод приходит на ум?.. Не отвечай, сама! Вывод: Юрий стал пситехником еще в детском доме! Желаешь доказательств? А вот! Бездетная пара пришла в детдом побаловать сирот – и так влюбилась в мальчика, что усыновила его, несмотря на одиннадцать лет возраста. Влюбить в себя взрослых – это завидное умение, не всякий подросток похвастается. Вот я все детство пыталась – с мамой, папой, бабушкой, дедушкой… сработало только с тетей по отцовской линии.

Принесли еду. Мариша жадно облизнулась, вдохнув запаха котлеты, но решительно мотнула головой:

– Нет, сперва я закончу свой блестящий вывод, а потом – жрать. Так вот. Мы пришли к следующим выводам. Один. Юрий получил подготовку пси-тэ в раннем школьном возрасте. Два. Свою подготовку он употребил на то, чтобы подзаработать деньжат, а затем одного за другим убить четырех человек. Троих – без видимой причины. Теперь самое прелестное! Пункт один – невозможен. Закон запрещает обучать пситехников раньше пятнадцати лет – слишком непрочен фундамент, легко травмировать ребенка. Пункт два – тоже невозможен. Серийные убийства подразумевают серьезное расстройство психики, а душевнобольных пси-тэ в принципе не бывает, по определению. Итак, вышеизложенным доказано: Юрий Малахов – существо, которого не может быть на свете! А значит, он – привидение, бесплотный дух, полтергейст.

Она выдержала театральную паузу, спохватилась и добавила:

– Кстати, это легко объясняет смерти училки и редактора. Училка не пила кислоту: флакон сам поднялся в воздух и опрокинулся ей в глотку, пока она полоскала рот. И редактора также убил полтергейст, а потом легко просочился в замочную скважину, оставив дверь запертой изнутри. А?.. Как тебе?.. Скажи, я крута?

– Умница! Мисс Марпл.

Мариша со всей энергией принялась за котлету. Я взвесил в уме сказанное ею. Да, стрелка указывает в детдом, и это, да, в высшей степени странно. Я хотел стать пситехником с тех пор, как услышал об их существовании – то есть, лет с девяти. Их способности были ближе всего к тому, что сказки называли волшебством. Щелчком пальцев добиться того, чтобы всякий любил тебя и хотел помочь. Раз – и серый волк пришел тебе на помощь, два – конек-горбунок, три – жар-птица… По правде, в детстве я мечтал быть таким, как Малахов: спокойным, уверенным в себе и сильным, но не внешнею силой, а внутренней. Верил, что все пситехники – именно таковы. Так что я год за годом слышал от отца то, что сейчас повторила Марина: еще рано в академию, тебя не возьмут, детям – запрещено, только с шестнадцати, иначе – опасно…

«Преждевременное обучение создает слишком высокую нагрузку, которая может травмировать несформированную психику…» Такими словами это формулировалось в учебниках. Но, может, в этом и объяснение? В детдоме Малахова стали учить на пси-тэ, и это привело к психозу. Развилась паранойя, он начал мстить всем подряд, в том числе и тем, кто ни в чем не виновен!

Нет, плохо. Пситехник-маньяк – нонсенс. Наши методики основаны, прежде всего, на зорком наблюдении. Главное – рассмотреть и понять другого. А этого не сделаешь, если сам неадекватен. Нельзя трезво воспринимать людей, глядя на них сквозь призму своей собственной болезни. Будешь проецировать и во всех видеть только себя. Тогда ты не сможешь применить ни одной методики. Работать при сильных проекциях – все равно, что пытаться говорить со своим отражением.

И детдом с углубленным изучением пситехники – тоже абсурд. Детские дома всегда нищи. Им бюджета на игрушки не хватает. Слава богу, если там детей обучат читать и считать. А нанять инструкторов пси-тэ – дорогостоящую элиту прикладной науки?.. Чистой воды сказка!.. И это даже если отвлечься от аспекта законности.

…Мариша тем временем уложила котлету прямиком на хлеб, щедро полила кетчупом и оживленно поглощала этот устрашающего вида бутерброд, поглядывая на меня.

– Приятно есть, когда рядом кто-то думает, – она подмигнула мне. – Мужчина в размышлениях навевает покой.

– Что ж, слушай… Раньше я рассуждал так. С Березиным и Петровской Малахов не имел дел в настоящем. Значит, пересекались в прошлом, а значит, вероятный мотив – месть. Фото детей – подтверждение. Видимо, дети знакомы Малахову, а Березин с Петровской их обидели, вот он и отомстил. Малахов рос в детдоме – это укладывается в версию: там-то, в детдоме, все и случилось. Обе жертвы зачем-то скрывали свое прошлое – и это согласуется: видимо, они серьезно проштрафились. Допустим, виновны в смерти кого-то из детишек с той фотографии. Не было улик, потому до суда не дошло. Но вот Юра Малахов вырос и взял на себя правосудие. Логично?

– Угу, – кивнула Мариша, жуя отбивную.

– Смерть Дима объяснить сложнее. Положим, Малахов решил, что Дим подошел слишком близко к разгадке и стал опасен. Но как он сумел убить ладью? Это же не старик и не депрессивная меланхоличка! Как Малахов справился с ним?

– Угу.

– Ладно. С Димом мы не понимаем способа, но хотя бы ясен мотив. А зачем убивать приемную мать? Да еще и подставлять отца? В других случаях Малахов справлялся своими руками. Поскольку это убийство – хронологически первое, то можно допустить: Малахов пробовал свои силы. Он спровоцировал Василия убить жену, а это задача хотя и сложная, но все же проще, чем заставить человека покончить с собой. То есть, Малахов начал с разминки, а потом уж разогнался… Но мотив все равно требуется! Если мотив иррационален – мания – то мы приходим к парадоксу: пситехник-маньяк не может работать эффективно. А если мотив рационален, то каков он? Даже Василий – одна из жертв – не видит мотива! Не квартира же – в это не поверю! У Юрия в Киеве собственное жилье, он отлично зарабатывает. И не месть. Если в детдоме, пафосно выражаясь, «творилось зло», то Малаховы как раз спасли от него Юрия. Тут даже напротив: антимотив…

Мариша поглощала картошку, то и дело кивая в знак согласия. На слова она не разменивалась. Марина – единственная знакомая мне девушка с хорошим аппетитом.

– И, опять же, ты права на счет подготовки. В детских домах не учат пситехников. Но больше ему негде было выучиться, некогда!

– О!.. – Мариша взмахнула рукой. – У меня мысль! Можно? Можно?!

– Давай.

– А что, если Елена Малахова знала, что случилось в детдоме? Понимала, что у Юрия есть причины для мести? Когда он решил отомстить своим бывшим обидчикам, то понял, что Елена станет свидетелем на стороне обвинения. Вот и убил ее.

– Тоже немного маньяцкая версия. Юрий убивает невинную женщину, собственную приемную мать, лишь бы иметь возможность кому-то там отомстить? Поступок не слишком здорового человека.

– Или, напротив, очень рационального, – сказала Марина совершенно буднично.

Я глянул ей в глаза.

– А вот ты, Мариша, поступила бы так?

– Нет. Но не потому, что не смогла бы. Просто у меня цели другие.

М-да. Чем выше ранг, тем меньше ограничений. С ростом подготовки, человек учится преодолевать рамки: комплексы неполноценности, зависимость от чужих мнений, навязанную мораль, социальное и религиозное программирование… Рано или поздно наступает нечеловеческая свобода, отказ ото всех границ, кроме выбранных по своему желанию. Остается лишь система целей, да набор принципов, которые человек сам себе установил. Ради цели старшие фигуры способны на очень многое. Практически на все.

Не нравилась мне эта мысль. Не хотелось ее думать… Мариша – живая, веселая, с круглыми щечками, искристыми глазами, морщинками на переносице… Я ведь перестал с нею видеться именно тогда, когда названная мысль посетила меня впервые.

И я увел разговор в сторону с острия:

– Теория мести не нравится мне еще по другой причине. Малахов учился в Политехе, затем пять лет спокойно работал и никому не мстил. Лишь потом начал убивать людей, которые насолили ему, надо полагать, еще в раннем детстве. Зачем он ждал так долго? Почему не приступил раньше?

Тут Марина снова взмахнула рукой:

– Можно еще идею? Можно?!

– Кто же тебе запретит!

– А что, если он разобрался с приемными родителями именно ради квартиры? У всякого Доктора Зло должна быть жуткая подземная база. Там хранится библиотека книг по черной магии… тьфу, пситехнике; досье на обидчиков; стена, увешанная фотографиями будущих жертв, где в каждый глаз воткнута булавка… Наконец, культовая красная надпись на потолке: «Умрите, сволочи, умрите!» В киевской квартире Юрия вы же не нашли ничего такого?

– Нет… Абсолютно никаких улик.

– Вооот! А где-то же они, улики, хранятся! Малахов пятнадцать лет вынашивал план мести – и не оставил никаких вещественных следов? Да ладно! Я с третьего класса дневник храню – там все написано, какие мальчики хорошие, а какие – уроды. И ошейник от котика – он в пятом классе умер…

– Хм. Занятная мысль. Хочешь сказать, у нас есть планы на завтра?

– Пригласи меня на свидание, дорогой. Лучше на два: одно в детдоме, второе – в чужой квартире. Будет романтично!

Врать легко

Вечером мне позвонил следователь Сан Дмитрич. С известных пор не люблю звонки, а особенно – звонки следователей.

Он поздоровался, спросил, как дела, сказал, это хорошо, что отдыхаю, это хорошо, что в отпуске. Отдых – он очень нужен, особенно после таких трудных времен… Я понял: дело у него ко мне неловкое и не особо важное. Спросил напрямую:

– Сан Дмитрич, что-то случилось?

– Вот какое дело, Владя… Малахов пропал.

– В каком смысле – пропал?

– Нет ни на работе, ни дома, и дозвониться до него нельзя.

– У него разве все еще есть работа?..

– Уже нет. Но он должен был заехать в свою контору за документами, и не приехал. Они стали звонить – телефон отключен. Один из бывших коллег, приятель, зашел к нему домой – там Малахова не оказалось, хотя машина стоит во дворе. Тогда сослуживцы позвонили нам – узнать, не у нас ли Малахов по какой-то причине. Но он, конечно, не у нас.

Прелюбопытно. Зачем исчезать, если полиция не имеет к нему вопросов, а меня он не боится? Исчез потому, что готовит нечто новое? Или уже совершил еще одно убийство и скрылся, поскольку на сей раз прошло не так гладко? Конечно, все эти вопросы – не к следователю. У него я спросил другое:

– Сан Дмитрич, а зачем вы мне сообщаете об этом? Его исчезновение, по-вашему, что-то означает?

– Нет, Владя, тут как раз в том дело, что исчезновение ничего не значит. Он же, понимаешь, полгода под следствием провел. Легко можно представить, как ему все осточертели. Выключил телефон да и сбежал куда-нибудь в село – никакого криминала.

– Тогда зачем звонить мне, если ничего не значит?

– Я хочу, Владя, чтобы ты узнал новость от меня, а не от кого-нибудь другого. Слухи до тебя так или иначе дойдут, можешь себе нафантазировать всякого. А фантазировать тут нечего и незачем, понимаешь?

О, да, теперь понимаю.

– То есть, вы хотите, Сан Дмитрич, чтобы я был паинькой и не мутил воду?

Последовала неловкая пауза.

– Я хочу, чтобы ты забыл, наконец, об этом деле. Тут был сигнал, что ты в нем продолжаешь копаться, и это есть весьма нехорошо. Я ведь не должен напоминать, что ты не имеешь права самовольно вести расследование?

– Все будет хорошо. Я ничего не делал самовольно и не сделаю. Просто проглядывал дело напоследок, прежде чем стереть.

– Что ж, рад это слышать, – с облегчением констатировал следователь и попрощался.

Оказывается, очень легко врать полиции. Не то, что врать ферзю.

21 октября

Полтава

Интерес исследователя

Противоположности притягиваются… Ну да, ну да.

Противоположности смотрят друг на друга через бездну космического вакуума со своих родных планет, со своих Марсов, Венер, Меркуриев, и хватаются за головы: а что, там тоже есть живые существа?! О, боги! Возможно ли такое!..

Противоположности никак не верят в то, до какой степени они разные. Наравне с неизбежностью смерти, практически невозможно принять факт: другой человек – он совсем другой. Абсолютно. И те, кто вопиюще, сокрушительно на нас непохож, вызывают ужас и отторжение – наравне с интересом. Держаться бы подальше, ведь они – опасны, они – неведомые звери. Но все же – рассмотреть бы, принюхаться, прислушаться… а вдруг в них есть нечто человеческое?..

Я заметил Марину на втором курсе. Она была громкая, подвижная, развеселая. Вот именно с приставкой «раз-». Участвовала в любой компании, что куда-нибудь собиралась: на шашлыки, на футбол, на пляж, в Карпаты, на Камчатку. Если предлагали: «Марина, едем с нами», – она восклицала: «Едем! Едем! А куда?». К слову сказать, футбол она обожала – вплоть до громогласных воплей перед экраном. Марина плевать хотела на фигуру, ела беляши с мясом, пережаренные мини-пиццы и пирожные «Дружба». А если ты ел нечто подобное на ее глазах – горе тебе, непременно заплатишь дань. Марина нахально встревала в любой оживленный разговор: «О чем вы таком интересном?!» Если что-то было ей нужно, подбегала и встряхивала тебя за плечи: «Дай конспект по транзактному – пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!» Марина всегда бегала. Даже когда не спешила, то шла так пружинисто, что слово «бег» лепилось лучше, чем «ходьба». Носила обувь только на низком ходу… а если лупил весенний дождь, могла и вовсе обойтись без обуви. Единственное, что было в ней от интеллектуала-пситехника – это прямоугольные очки в темной оправе. Очки делали свое дело: все экзамены Марина сдавала с первого захода.

А я… Я-то представлял собой сферического интеллигента в вакууме. Очков я не носил. Был высоким, худым и бледным: ни дать, ни взять Раскольников. Я понятия не имел, как общаться с людьми. Черт, и в академию-то пошел в отчаянной надежде научиться! Компании больше трех человек вызывали сомнение, больше пяти – осязаемую тревогу. Попросить что-то у кого-то для меня было подвигом, взять без спросу – абсурдом. Я терпеть не мог, когда что-нибудь требовалось мне от окружающих. Человек должен быть самодостаточен, ага… Разговоры нечасто меня интересовали, а если так случалось, я долго слушал и выбирал момента, чтобы вмешаться. Шашлыки или пляж я мог вытерпеть, Карпаты или Камчатку – ни за что. Один день непрерывно среди людей был для меня испытанием, два дня подряд – непосильной ношей. Меня окружало невидимое кольцо, ограничивало кусочек личного пространства – моего собственного, запретного для всех. Когда люди вторгались в него, мне делалось неуютно до боли. Я принимал уединение, как диабетики принимают инсулин. Пять инъекций одиночества в неделю, двухчасовыми дозами, иначе наступит кома.

Марина была для меня инопланетянкой. Пришелицей, явившейся завоевать и поработить. Я не мог понять, почему ее так охотно берут в компании – с ее-то психической экспансией, с нахальством, едва прикрытым веселостью! Почему преподаватели ставят высокие оценки – неужели обманываются квадратными очками и напускными морщинками на переносице? Почему вообще законы социума и психологии допускают ее существование?! Такие, как Марина, не учатся в престижных ВУЗ-ах. Они выходят замуж за байкеров или йогических гуру, работают официантками или тренерами в спортзалах, уезжают в Крым или Тибет, обретают счастье, родив стайку грязненьких улыбчивых детишек. Марина – сбой в системе подготовки пситехников. По уровню осознанности и интеллекта пси-тэ должен стоять выше среднего обывателя. Марина же едва прошла полпути от шимпанзе к питекантропу.

Да, как и все неведомое, инопланетное, терпко пахнущее опасностью, Марина вызывала интерес. Не такой, конечно, чтобы поговорить наедине. Я наблюдал дистанционно, делал выводы из случайно услышанных, подмеченных обрывков. Кто такая Марина? Как вышло, что она здесь – там же, где я? Почему все, кроме меня, ее терпят?.. На третьем курсе начались аналитические предметы: бесконтактная диагностика, вербальные и невербальные трансляции, энергетическая сенсорика… Словом, все о том, как вскрыть человека, не прикасаясь к нему руками. Стоит ли говорить, кто стал первым предметом моих исследований!..

Я старался соблюдать непредвзятость. Не люблю ни обезьянок, ни пришельцев, но я – ученый, исследователь, в конце концов! Констатировать факты и делать выводы – строго логично, без эмоций. Марина пьет пиво. Марина громко хохочет – тем громче, чем глупее была шутка. Марина носит конспекты и ручки, свалив их в сумку бесформенным комком хаоса. Марина рисует на полях тетрадей… ах, если бы цветочки! Нет, больные каляки-маляки, как ясельное дитя. Марина морщит лоб – будто простенькая мысль стоит ей немалых усилий. У Марины круглые румяные щеки, не испорченные никакой рефлексией, и пухлые губы – такая оральная фиксация, что Фрейд аплодировал бы стоя… Ну, как смотреть непредвзято на это заморское чудо?!

Были, впрочем, и другие факты. К чести своей, я не отбрасывал их, как неподходящие к теории, а бережно хранил до поры, пока не появится им объяснение. Самой удивительной была энергетика Марины. Первый, нижний центр – витальность, жизненная сила – у нее светился очень ярко, и этого следовало ждать. Чем проще человек – тем ниже его энергетический полюс. Выживание и сексуальность – два нижних центра. Большинство обывателей никогда не поднимаются выше. А вот Марина… наравне с витальностью у нее горел и шестой центр: тот, что эзотерики называют аджной или третьим глазом. Центр осознанной волевой силы.

Однажды я взял у Марины конспект. Так вышло… пожалуй, неслучайно. Я придирчиво рассмотрел те самые каракули на полях: во славу иронии, это был как раз конспект по проективным методикам. Любой рисунок, сделанный человеком, носит отпечаток его психики… Я не смог понять, какие черты Марины отражаются в этих дурных бесформенных узорах. Но располагались они не случайно – тут уж я уловил закономерность. На тех страницах, где шел материал попроще, записи становились краткими – по паре слов на тезис, а на полях появлялись каракули. Марина рисовала от скуки, а скучала тогда, когда лекция не заставляла думать.

Я присмотрелся и к морщинкам на переносице. Однажды заговорил с Мариной о психологии масс. То был четвертый курс, мы изучали коллективную психодинамику. Я взял большую лопату и стал вкапываться в недра. Онтогенез подобен филогенезу, развитие индивидуума – развитию вида. Но характер малых групп отличается от характера популяций (скажем, городов), а тот, в свою очередь, от характера народов. Какая же из групп повторяет в своем психическом развитии черты отдельного человека? Может быть, ни одна? Может быть, мышление группы определенного размера подобно мышлению человека некоего возраста? Малая группа (банда, тусовка) – дитя; село или небольшой город – юноша; мегаполис или профессиональное сообщество – взрослый человек; народ – старик, впадающий в детство… Разглагольствовал в таком вот духе, вворачивал хитроумные исторические примеры, а сам глядел на переносицу. Марина нахмурилась лишь тогда, когда мы стали лепить эволюционную теорию Геодакяна к динамике поздней Римской Империи. Вот тут у пришелицы появился повод поразмыслить. А раньше все было ясно, нечего морщить лоб.

А потом она позвала меня на свидание. Подошла и заявила:

– Значит, так. Я приглашаю тебя на свидание. Ты, конечно, против и, само собой, в шоке.

Ответил:

– Я с этим как-нибудь справлюсь. В кино?

Она сказала:

– «Властелин» идет в 20—30. Встречаемся ровно в восемь. Полчаса говорим на страшные темы, потом отвлекаемся на фильм, зализываем раны.

Ровно в восемь дело дошло до страшной темы, и Марина взяла меня за руку.

– Можно, я начну, а? Не хочу это слышать от тебя. Самой сказать – не так больно. Я – психотик, шизоид. Меня – двое. Одна живет и чувствует, хохочет, поет, влюбляется, плачет… Вторая – только смотрит изнутри и думает. Когда переживаю чувство, я будто вижу его со стороны. Себя, чувствующую, вижу. Я могу анализировать себя в любой момент, даже когда рыдаю от горя или переживаю оргазм. Могу выключить эмоции, если захочу. Это жутко. Я – не та, что снаружи, поскольку могу ее, внешнюю, погасить без остатка. И я – не та, что внутри. Она – бесчувственный робот. Боже, я не хочу быть такой, мне страшно поверить! Но тогда выходит, меня просто нет на свете. Совсем! Когда говорю «я» – не знаю, что имею в виду.

Она перевела дух, поморгала, чтобы не заплакать.

– Зачем рассказываю это? Ты – единственный, кто поймет… Та, что внутри, умна. Ей ничего не стоило поступить в академию. Пришла сюда в надежде: меня научат управлять собой. Пситехника – это осознание и самоконтроль. Я научусь и смогу собраться, склеиться из частей. Договорюсь, помирюсь с собою, буду не двумя кусками, а одним нормальным человеком. И нас учили… Видеть себя со стороны, анализировать свои эмоции, менять их интенсивность, становиться бесстрастным наблюдателем, разбираться на части – в этом, мол, суть самоанализа. Черт возьми! Все, чему учили, – не о том, как мне стать нормальной, а о том, как обычному человеку стать психом, вроде меня. После каждого курса шла аттестация на адекватность. Я ждала: сейчас провалюсь, мне заявят в лоб: «У тебя, девочка, пограничная шизоидность и зачаток диссоциативного расстройства. Куда тебе в пситехники!» А я отвечу: «Прекрасно! Отчислите меня… но скажите, что делать с собой? Вы же все – мастера по психике, вот и ответьте: как починить мою?» Но – поверить не могу! Всякий раз меня хвалили именно за то, что меня в себе ужасает!

Глянула на часы.

– К счастью, осталось мало времени… Ты – единственный, кого я пугаю так же, как саму себя. Никто, кроме тебя, меня не видит. Ни инструктора, ни аналитики, ни родичи – никто. Это страшно. Но и радостно: хотя бы ты меня видишь – значит, я существую.

Я хотел ответить. Она прижала палец к моим губам.

– Нет, нет… Можно, еще я? Ты же хочешь утешить… и это тоже будет больно, лучше сама. Скажешь, я тебе нравлюсь? Солжешь. Тебе нравится только половина меня, другая – приводит в ужас. Скажешь, я очень умна? Все шизофреники умны, черт возьми! Чтобы поддерживать две личности, нужен неслабый процессор. Скажешь, это не страшно? Снова врешь. Страшно, еще как! И мне страшнее. Ты только видишь марсианина, а я – и есть марсианин! Что еще скажешь? Что будешь и дальше общаться со мной, несмотря на этот монолог? Снова ложь. Ты сбежишь сразу после фильма. Я даже не обижусь. Сама бы сбежала от себя, если б могла… Конец. Кажется, перебрала все утешения, которые не помогут. И осталась минута до сеанса.

– Есть идея, как провести эту минуту, – сказал я.

– Как?..

Я поцеловал пухлые губы Марины.

Моё дело

– Простите, уважаемые, вы из какой организации?..

Старичка звали Петр Игнатьевич, он смотрел на нас с мягонькой такой улыбочкой, однако ответа просил весьма настоятельно. За пять минут до того, стоя по наружную сторону двери, Марина трясла мою руку:

– Можно я его допрошу, можно, можно? Это же и есть главный злодей! Директор корпорации «Зло», рабовладелец, угнетатель детей! Его приспешникам мстил Малахов, а до него самого еще не добрался! Может, это последний шанс с ним поговорить! Можно я, можно?

Ясное дело, я согласился. Я даже поймал себя на желании взять и поцеловать Марину прямо в коридоре детдома. Но тут она постучала в дверь. Изнутри донеслось: «Прошу, входите», и ферзь нажала ручку.

Пока дверь открывалась, едва слышно скрипя, во мне произошла перемена. Марина вела в школе и в тюрьме, и была очень хороша. То, что Дим проделывал давлением, жесткой атакой, Марина исполняла легко, нежно, одним касанием перышка… Однако это было неправильно. Мое расследование, мое дело. Мне его вести, как бы чудесна ни была Марина. Потому, опережая ее, я сказал:

– Здравствуйте, Петр Игнатьевич. Мы к вам по делу.

Директор детдома сидел за столом, сложив сухие ладони поверх какой-то писанины. Он оказался седым, тощим, весьма благообразным дедушкой. Я имел секунд пять, чтобы разглядеть просвет в его фортификациях.

В теории – все просто. Нужно найти «окно доверия» – канал контакта, который еще не заблокирован защитными убеждениями. Транслировать образ такого человека, которому старичок станет сразу и безоговорочно доверять, поскольку (а) такие люди никогда прежде не делали ему плохого или вовсе не встречались, и (б) этот человек абсолютно целостен в своем образе. Сложность лишь в том, что на это есть считанные секунды до первой реплики. Точнее, до первых слов Марины, которую я решил опередить.

Итак. Благовидный худой старичок интеллигентного вида. Сед, как снег, гладко выбрит, руки тощие и нервные. Глаза круглые за круглыми же стеклами очков. Губы тонкие, привычно искривленные. Энергетические центры?.. Чуть теплятся первый (выживание) и четвертый (любовь). Поярче – пятый (речь и рассудок). Шестой – волевой – тьма. Конечно: это же затравленный интеллигент советского образца, какая воля?.. Дим бы просто нажал на него, даже без слов. Но я хотел попробовать изящную методику ферзя.

– Здравствуйте, Петр Игнатьевич. Мы к вам по делу, – сказал я, подбирая самую что ни есть чиновничью интонацию. Кого непременно должен уважать такой дедушка, так это госслужащих.

Он весь подобрался.

– Здравствуйте, господа… Как могу обращаться?

Я назвал имена-отчества и сел напротив него. Марина осталась стоять. Это она хорошо сделала: ее положение причиняет неловкость директору.

– Нам нужно узнать о вашем бывшем ученике, Юрии Малахове.

Тут он помедлил, покряхтел и спросил:

– Простите, уважаемые, вы из какой организации?..

Хм. Разумеется, я мог предъявить ему «корочку», в которой значится громогласное «прокуратура». Но ведь задача не в том, чтобы посверкать документами. Красные «корочки» – не оружие пситехника.

– Пётр Игнатьевич, – с оттенком укоризны улыбнулся я и чуть повел глазами вверх.

Директор снял очки и поглядел на нас уже помимо стекол.

– Из министерства, что ли? Я не предупрежден…

По голосу было ясно, что не в предупреждении или отсутствии оного дело. Просто он нам не доверяет. Я промазал мимо окна и пытаюсь войти в стену.

– Предупреждать не обязаны, – холодно ответил я, съезжая в область грубого, не изящного волевого давления.

Старичок поежился, быстро напялил на нос очки, словно спрятался за ними.

– Мы не уполномочены разглашать. Можете осмотреть архив, если желаете.

– Архив осмотрим, разумеется. Но имеем также несколько вопросов.

Я ощущал себя следователем, директор ощущал меня следователем, и это было паскудно. С кем люди говорят наименее охотно – так это со следователями.

– Если надо, отвечу, – процедил директор, ясно давая понять, как именно он ответит. По два-три слова на каждый вопрос, не больше.

Вот тут Марина с размаху брякнула на стол свою сумку и принялась рыться в ней, извлекая на свет божий мобилку, блокнот, упаковку колготок, кошелек, банан.

– Черт, где же оно запропастилось… – приговаривала сквозь зубы. – Простите, Владимир Николаич, куда-то я ее засунула… Сюда же клала, точно помню!..

– Кого засунула?.. – подыграл я.

– Бумага… ордер этот… мы же должны предъявить… черт бы ее!

К горке вещей на столе прибавилась косметичка, тощая книжонка Стивена Кинга, пачка влажных салфеток и авторучка. По губам директора пробежала улыбка.

– Да не трудитесь вы!.. Я же сказал: отвечу.

– Ну как же так!.. – Марина упорно продолжала раскопки. – Была – и не стало! Вот растяпа, господи!..

Она ляпнула на стол блистер аспирина, матерую связку ключей, перочинный ножик и напоследок – какую-то красную тряпку. Прежде, чем директор опознал в тряпке женские трусики, Марина ойкнула и швырнула их назад в сумку. Шлепнулась на стул и обхватила голову руками.

– Простите, Владимир Николаич, я – полная дура. Позвольте, позвоню в Киев, нам пришлют факсом. У вас есть факс, Петр Игнатьевич? Да, вот же он, что я спрашиваю.

Она схватилась за трубку аппарата. Старичок мягко остановил ее:

– Не нужно звонить. Мы тут сами обойдемся, собственными силами.

– Нельзя так, это неправильно, Петр Игнатьич. Мы вас как будто не уважаем: явились с улицы и расспрашиваем. Ищейки какие-то.

– Да нет, я так не подумал…

– Подумали! Я бы и сама подумала: кто такие, чего явились?! Вот же я дура. Целую ночь трястись по рельсам – и без толку. Самое главное забыла… – она сбилась и безо всякой связи сообщила: – Знаете, в поезде так душно. Вроде, октябрь, должно быть прохладно – а в вагоне прямо парилка. Зачем они так топят?.. Вы любите поезда, Петр Игнатьевич?..

Тогда директора прорвало. Он рассказал, что лет десять уж не ездил поездами, и на то есть причина. Дети живут в Миргороде, туда ходит маршрутка, а брат – на Камчатке, туда не то что поездом, а и самолетом не особо долетишь. И в отпуск Петр Игнатьевич давно уже не ходил. Им с Ниной (Нина – супружница его, сорок два года уже в браке) не хочется никуда ехать. Привыкли они к Полтаве, да и годы не те. Сейчас если развести всю эту канитель – выбрать курорт, достать путевки, потом купить билеты, потом еще собраться, добраться – так это больше устанешь, чем отдохнешь. Такой отпуск тяжелее работы получится, вот они и не ездят. Разве что денька на три за город, на участок. У них там на берегу Ворсклы дачка – ну, вроде избушки на курьих ножках. Еще в восьмидесятые получили шесть соток, вот и…

Я слушал и чувствовал себя, конечно, полным идиотом. Пятый – речевой – центр у старичка светился? Светился. Значит, поговорить любит. Человек он маленький? Маленький. Тревожный? Тревожный. Надломленный? Не без этого. Значит, с кем он будет говорить охотно? С тем, кого не боится. Доверять он станет тому, кто слабее, глупее, младше, кто в чем-то даже несуразен, бестолков. К нему надо было подходить снизу, а не сверху! Директор детдома!.. На виду же лежит. Вот Марина и впала в детство, насколько смогла…

Беседа уже обратилась к детскому дому. С помощью ли Марины?.. Кажется, нет. Директор не мог не заговорить о том, что занимало половину его жизни. Он стал рассказывать о детках – Марина ахала от умиления. Директор коснулся темы финансирования и государственной скупости – Марина старательно возмутилась. Он помянул добрых людей, что приходят в детдом с подарками; она, розовея от смущения, предложила пожертвование. Петр Игнатьевич стал отнекиваться, но потом все же взял, назвал Марину ласточкой и доброй душой. Она возразила: да что деньги, глупости, деньгами счастье не купишь. Самое ценное – это внимание. Когда люди находят время, чтобы поговорить с детьми, поиграть, проявить заботу… Я не успел оглянуться, как мы очутились в игровой комнате в обществе четырех мальчиков и двух девочек лет этак семи-восьми.

Добрых пару часов мы играли в лото и шашки, строили башенку, изучали местный автопарк. Ребята наперебой рассказывали, как зовется каждая моделька, сколько у нее лошадиных сил и сколько километров в час едет. Я поведал про свою «тойоту» и подвергся суровой критике:

– Всего сто восемьдесят километров?.. Это мало! Вот смотрите – это «додж вайпер», он едет триста десять километров в час!

В доказательство детеныш запустил машинку по паркету, она шустро промчалась через комнату и треснулась в дальнюю стену. Не триста километров в час, но почти.

Марина посвятила себя башенке: игроки по очереди вынимали деревянные брусочки из основания башенки и перекладывали наверх так, чтобы строение при этом не развалилось. Ферзь была очень сосредоточена: хмурила брови, надувала губки, в особо трудных случаях, балансируя на грани катастрофы, даже высовывала кончик языка. Тем не менее, раз за разом башня рушилась как раз на ходе Марины. Это происходило с ужасающим грохотом, Марина ойкала и хваталась за голову, девочки хохотали во все горло; потом все вместе ползали на четвереньках по полу, собирая детальки.

Я не уставал удивляться тому, насколько психически здоровыми оказались здешние дети. Ясное дело, детдом экономил на чем только мог: ремонт не делался уже лет двадцать, у половины игрушек было что-нибудь отломано, одежда у деток – если подумаю о секонд-хенде, вряд ли сильно ошибусь. Однако столь же очевидно и другое: дети относились к нам открыто, весело, радушно. А такое возможно лишь в одном случае – если персонал относится к ним со всей добротой.

Марина сказала комплимент Петру Игнатьевичу:

– Кажется, вы любите этих детей как своих собственных! Так редко встретишь подобное отношение. Вы – просто святой!

Он расплылся в улыбке от удовольствия и тут же принялся отнекиваться:

– Что я?.. Я-то все в бумажках закапываюсь, все на административной службе… С детками мои девчоночки работают.

Ситуация обязывала – пришлось познакомиться с «девчоночками». Воспитательниц в детдоме было трое, двоим давненько перевалило за сорок – дородные круглобокие тетки. Марина, ни капельки ни краснея, обозвала их ангелами. Сказала, что на них – на круглобоких теток – вполне можно молиться, ведь они только тем и заняты, что спасают детские души. Воспитательницы, как ни странно, поверили. Минут через пять диалога они уже готовы были обнимать Марину и кормить борщом. Марина спросила, как давно тетки заняты этим святым делом. Одна работала здесь уже пятнадцать лет, другая – двадцать, а Петр Игнатьевич – и все двадцать шесть. Марина всплеснула ладонями:

– Подумать только!.. Двадцать лет назад я была… знаете, какая? Вот какая!

Она подхватила на руки кудрявую кроху, вместе с которой строила башенку, прижала к себе и поцеловала в макушку. Кроха не выказывала ни капли тревоги – улыбалась и звала играть дальше.

Мы повозились с детишками еще часок. Поглядели на всякий случай и на группу постарше, и на младшую – нормальные дети, куда приветливей тех, кого встречаешь во дворах.

Подошло время, мы заглянули к Петру Игнатьевичу попрощаться.

– У вас чудесно! Сказочная атмосфера! Когда снова будем в Полтаве, обязательно к вам!..

– Постойте, – воскликнул директор, – куда же?.. Вы же хотели что-то узнать, какие-то справки навести.

– Ах, нет, – Марина энергично помотала головой. – Я – дура, забыла ордер… Придется снова приехать.

– Да ладно вам!.. – Петр Игнатьевич сел за компьютер и принялся щелкать клавишами.

– Нет, нет, я так не могу, – возражала Марина.

– Да что ж вам снова ездить? Будто больше делать нечего!

– И поделом мне. Сама виновата…

– Я вас прошу, Мариночка! Как зовут того паренька, которого ищете?..

– Малахов, Юра.

– Ма-ла-хов… Ю-рий… – по слогам повторил директор, двумя пальцами набирая в строке поиска. – Да, вот он. Помню, конечно… Удивительный вышел случай.

Я насторожился:

– Чем удивительный?

– Юра сам пришел к нам – вот чем.

– Как?!

– Да, можете поверить, так и было. В 19… году, как сейчас помню, в феврале. Сам пришел и сказал: я – сирота, возьмите меня к себе. Серьезно так сказал, как взрослый… хотя было ему тогда лет десять. Назвался Юрой Чертковым, мы его так и записали.

Юрий Чертков – вот как на самом деле зовут убийцу. Странно: фамилия чем-то отозвалась в моей памяти, какой-то дальней, трехступенчатой ассоциацией.

– А полгода спустя, в августе, его уже забрали. Очень понравился одной паре – они быстренько все документы оформили. И неудивительно: хороший мальчик, не по годам умненький, воспитанный…

– Эта пара – Малаховы? Василий и Елена, верно?

– Да.

– И что же, Юра провел у вас только шесть месяцев?

– Ну, вот, сами посмотрите…

Петр Игнатьевич повернул к нам монитор с учетной записью. Да, черным по белому. Февраль: явился по собственному желанию. Август того же года: усыновлен Василием и Еленой Малаховыми.

– Все страньше и страньше, – сказал я, выйдя на улицу.

– Все чудесатее и чудесатее, – откликнулась Мариша.

– Совершенно здоровый детдом. Даже на диво здоровый.

– Здоровее многих семей.

– Не фабрика детской порнографии.

– Не подпольный наркопритон.

– Не вотчина рабовладельцев.

– И даже не ферма донорских органов!

– Выходит, Юрий пересекался с Петровской и Березиным не в детдоме, а раньше.

– И про это «раньше» мы не имеем ни малейшего понятия.

– Как и о том, где он обучился приемам пситехники.

Мы переглянулись – и усмехнулись от того, какие синхронно озадаченные у нас лица. Потом Мариша спросила:

– А не скажешь ли, милый, что это был за маневр в кабинете? Ты перебил меня и стал действовать заведомо неправильно… Ну, то есть, я могу вежливо забыть, как хорошая девочка… Но любопытно же: зачем ты это сделал?

Хм. По правде, мне тоже было любопытно. Я не ожидал от себя этого поступка. Зачем, почему я перебил игру Марине? Понимал, что выглядело это эгоистичным самодурством, выбрыком уязвленной гордости… Но знал, что причина – глубже. В моем поступке был смысл, хотя я и не понимал его.

– Могу сказать, что хотел научиться работать, как ты… но дело не в этом. Могу сказать, что устал быть в тени: сначала в Димовой, теперь в твоей. Но и это – лишь отчасти правда.

– А остальная часть?

– Я чувствую, что это мое расследование, и я должен его вести.

– Чувствуешь?

– Да.

– Вопрос гордости? Или мести?..

– Вопрос правильности. Как ни глупо это звучит, но прими на веру. Нечто важное зависит от того, кто из нас будет держать в руках руль.

– Ладно, – Мариша пожала плечами.

Пауза. Такая… не без напряжения.

– Не обижайся, – сказал я.

– Ладно.

– Скажи что-нибудь, кроме «ладно».

– Ладно.

– Видишь, вон там киоск? Правда, ты совершенно не хочешь шаурмы?

– Фигушки! Хочу две!

Пока мы ели, я сообразил, в чем дело. Смог объяснить себе, а затем и Марине:

– Дим был очень уверен в себе. Дим лучше меня умел все, что касается полевой работы. Дим был как бы Холмсом, а я – не то Ватсоном, не то ослом у Шрека. Однако за день до его смерти я чувствовал одну штуку: будто мы едем по рельсам, ведущим в пропасть. Дим не чувствовал этого. Я сказал – он не послушал. Я сказал: не стоит ходить к Малахову, это кончится плохо. Он и тут не послушал – он же Холмс, а я всего лишь осел, – но спустя сутки был мертв.

Ферзь слушала очень внимательно.

– Так вот, – сказал я, – сейчас у меня то же чувство. Мы едем по рельсам, которые кто-то проложил для нас. Ты чувствуешь это?

Она покачала головой. Затем сложила руки на воображаемом руле, сделала жест, будто отпускает его и вынимает ключ из зажигания. Отдала «ключ» мне.

– Куда поедем?

– Нужно наведаться в квартиру к Малаховым. Скорее всего, тот, кто проложил рельсы, предвидел этот шаг. Но в данный момент у нас просто нет другого пути. Все остальные концы оборваны.

– Даже если Чертков устроил засаду – он же не справится с нами двумя! – Марина подмигнула. – Сколько у нас пситехников?.. Двое!

Я усмехнулся:

– Галантерейщик и кардинал – это сила!

И вдруг заметил странность:

– Постой-ка… Почему ты назвала его Чертковым?

– Он сам так назвался, когда поступал в детдом.

– Это понятно. Но мы все время звали его Малаховым, а тут один раз всплыла фамилия Чертков – и ты уже переучилась. Слишком быстро.

– Чертков – знакомое слово.

– И мне кажется знакомым. Тебе тоже?.. Значит, я встречал его не в материалах дела…

Марина щелкнула пальцами:

– О, вспомнила, откуда знакомо! В Тернопольской области есть такой городок – Чертков. Там еще деревянная церковь шестнадцатого века – очень симпотная.

– А…

Не сказать, что это сильно помогло. Теперь и я вспомнил: да, есть такой городок. Но цепочка ассоциаций тянулась чуть глубже. Через город еще куда-то… я чувствовал звено наощупь.

Только для равных

Это я придумал звать одну из них Маришей, а вторую – Мари. Так можно было выбрать, к кому обратиться.

Мы провели вместе полтора года. Никто не догадывался, что мы – пара. Мы постоянно бывали на виду у друзей и однокурсников, при этом ухитрялись общаться так, что никто другой не понимал наших кодов. В ничего не значащий треп вкладывали вторые, третьи, четвертые смыслы – до такой глубины, в какую никто, кроме нас, не смог бы нырнуть. Назначали друг другу свидания, говорили комплименты и нежности, а окружающие слышали обсуждение сериала или концерта. Перемывали кости кому-нибудь, метали в него шпильки – а он стоял рядом и улыбался, уверенный, что мы говорим о политике…

Мы не смогли бы сказать, кем друг другу приходимся. Друзья?.. Любовники?.. Парень и девушка?.. Близкие люди?.. Все звучало до отвращения узко – будто пытаешься впихнуться в водосточную трубу. В интернете ходила шутка, я первым нашел ее и переслал Марине. «Малоизвестный факт: на самом деле, живых людей осталось всего 23, и вы – один из них. Все, кого вы видите, – роботы. Их задача – сбить вас с толку и помешать найти остальных 22 человека. Вам одиноко? Вам и должно быть одиноко». Марина пришла в восторг: это было лучшее возможное определение нас. Мы оба – из числа двадцати трех.

Мы любили игры. На пятом курсе академии их была масса. Пошли прикладные дисциплины, для зачета по каждой нужно было набрать сколько-то игровых баллов. Большинство игр сводилось к тому, что студенты делились на команды, каждая имела целью добиться чего-нибудь от противоположной команды. Ресурсы – два-три часа времени и весь арсенал приемов пситехники. «Захват заложников», «следователи и подозреваемые», «кораблекрушение» – это простенькое. Более забавные – например, «инквизиция»: группа обязана выбрать и «сжечь на костре» пятерых ведьм. Баллы теряют умершие, но также и те, кто назвал вслух чье-нибудь имя. Необходимо сманипулировать всей группой так, чтобы был выбран кто-то другой, не ты. Или – «зомби-апокалипсис». Среди группы изначально есть трое зомби. Чтобы заразить кого-нибудь еще, мертвецы должны спровоцировать его на некое действие (например, почесать затылок). Разумеется, ни личности зомби, ни заразительное действие здоровым не известны. Чтобы выжить и заработать баллы, нужно это выяснить. Однокурсники знали: если мы с Мариной в одной команде – победитель уже известен. Марине великолепно давались социальные техники, мне – аналитика. «Эй, этих двоих давайте в разные команды, а то нечестно!..» Несчастных живых мертвецов мы переловили минут за десять, с одной только жертвой из числа здоровых.

Но тех игр, что давались в академии, нам не хватало. Выдумывали свои. Смотрели вместе головоломные триллеры, останавливали на самой отчаянной ситуации: «Что бы ты делал на месте героя?.. Как бы выкручивался?» Или… Или просто в какой-нибудь момент говорили друг другу: «Стоп! Вот сейчас угадай, что я думаю». Из карточных игр мы любили преферанс, из компьютерных – «Героев меча и магии». Из мест для прогулок – Кирилловскую рощу днем и Андреевский спуск – ночью. В театр ходили на гротеск или омерзительное современное искусство – чтобы потом всласть поплеваться. В кино – на фантастику или ужасы, и оба жаловались, что никак не выходит как следует испугаться…

Я первым признался в любви. Был осенний золотистый вечер, мы стояли на террасе у арки Дружбы Народов, смотрели через Днепр на левый берег – весь в огнях, на Пешеходный мост – светящуюся ленту поперек темени реки… Мариша слишком смешлива для романтики, а Мари – слишком холодна, но в такой вечер никак нельзя было не сказать.

– Я люблю тебя, милая.

– Тссс! Не говори такого, пожалуйста. Ни сейчас, ни потом.

– Это правда, вот и говорю.

– Любить можно человека. Я – пришелец.

– Я точно знаю, кого люблю – тебя.

– Прошу тебя, не говори. Любовь – для равных. А я…

Так это было сказано, что я захотел немедленно применить весь арсенал утешений, изобретенный человечеством. Беспощадная лесть, текилла с лимоном, секс до потери рассудка, самоуничижение на пару, а после – на пару же истерический хохот… Масса средств существует для подобных ситуаций, и многое мы вскоре испробовали. Но Марина так и осталась при своей мысли: ее нельзя любить, ведь она – не человек. И сама она любить не умеет. Чувство, которое можно включить и выключить – это не чувство. Однако в ее глазах я часто видел то, что противоречило словам.

Мы были пугающе разными, но меж нами сложился некий баланс сил и слабостей. Я лучше анализировал – Марина зорче видела. Я тоньше чувствовал – она лучше владела собою. Я был лучше как ученый, она – как практик. Она легко входила в контакт с людьми, но грызла себя в вечном внутреннем конфликте; я, напротив, был с собой в мире, но недолюбливал людей. Мы не обсуждали планы на будущее и не фантазировали о рангах, которые получим. По некому молчаливому согласию мы верили, что оба станем ладьями. Я – потому, что лучший аналитик на курсе. Она – потому, что это будет презабавная шутка: сделать ладьей шизоида. Марина говорила:

– Если я вдруг получу ранг, то обязательно пойду в психотерапию. Нужно же довести до кульминации этот абсурд! Буду практиковать под девизом: «Шизоидность – ключ к счастью». Защищу диссертацию на тему: «Лечение психоза при помощи психоза». Докажу, что быть нормальным – это ересь и мракобесие. Потом я получу нобелевскую и стану для психов всего мира тем, кем Уайльд стал для геев. Ты будешь мною гордиться?

Я гордился ею все время, что мы были вместе. Гордился ее умом, искрометным юмором, поразительным самообладанием, способностью понимать слету, с полувзгляда… Я был уверен, что Марина достойна ранга ладьи – высшего, о котором студент академии мог только мечтать. По результатам аттестационных тестов в конце пятого курса расклад обычно выходил такой. Примерно четверть студентов списывалась без ранга, с дипломом о высшем образовании, но без штампа в паспорте. Их ждала работа старомодных психологов образца двадцатого века. Примерно половина получала ранг коня, и это было уже весьма неплохо. Коней охотно берут в коммерческие предприятия на немалые зарплаты, поскольку они – великолепные продажники, переговорщики, эйч-ары. Процентов двадцать студентов становились слонами – проницательными, тонко мыслящими экспертами – учеными, терапевтами… следователями. Оставшиеся пять процентов являли собою элиту – тех счастливцев, чьи личные данные позволяли достичь ранга ладьи. Для этого, конечно, требовалось еще дополнительное обучение. На ладей существовал заказ: получить этот ранг означало сразу быть обеспеченным работой с такой оплатой, о которой другие не мечтают и после десяти лет стажа.

Ферзи в статистику не входили. Они встречались с частотой примерно один на тысячу. Никто в здравом уме не рассчитывал на ранг ферзя – это была фантазия из серии: «Вырасту – стану олигархом». Детские глупости. Лишь наивный дурачок может верить.

Марина и не верила. Она держала свой аттестационный лист и перечитывала раз за разом. Протирала стекла очков, сворачивала лист, разворачивала и читала вновь.

– Здесь написано: «Рекомендована к доподготовке на ранг IV». Сколько ни стараюсь, эта надпись не уходит… Очень стойкая галлюцинация.

Я, еще не осознав полностью всего значения события, сказал:

– Да ладно тебе! Мы и планировали стать ладьями. А ты получилась выше – но это же прекрасно! Ты заслуживаешь этого!

– Мы?.. Ты планировал стать ладьей. А я ждала, что меня вышибут без ранга – по неадекватности. Если психическое здоровье хоть что-то значит, меня должны были выкинуть! И, знаешь, в глубине души я бы порадовалась. Нашла бы почву под ногами: я больна – хоть какая-то ясная идентичность! Но теперь…

Она беспомощно потрясла бумажкой:

– Как это получилось?..

– Ты пойдешь на доподготовку? – спросил я, опять же, не понимая до конца, о чем говорю.

– Да, – сказала Марина без колебаний. – Хочу понять смысл. Не может быть так, что все по случайности. Просто не может.

Я порадовался за нее. А часом позже получил свою аттестацию и узнал, что не дотянул до ладьи. Изъян уровня я-концепции – трещина фундамента, в которую девятью годами позже Марина вгоняла маячки. Вот тогда, перечитывая нехитрое резюме: «Рекомендован к рангу II», – я уразумел всю глубину произошедшего. Эхом звенела в голове давешняя фраза Марины: «Любовь для равных, а я…».

Засада

Хрущевка. Стены лестничной клетки выкрашены до половины зеленющей краской, выше – серая побелка. Площадка крохотная – вдвоем не развернешься. Три двери обиты черным дерматином, на той, что нужна нам, лоскут ткани оторван, торчат войлочные внутренности.

– М-да, соседи не очень жалуют убийц, – отметила Марина и нажала кнопку звонка.

Ей пришлось позвонить второй раз и третий. Мы слышали, как внутри улюлюкает сигнал, но ответа не было. Чертков-Малахов находился где угодно, но не здесь.

– Как поступим, шеф? Заплачем от досады и уйдем или выбьем дверь с ноги? Ты умеешь выбивать двери? Я умею плакать.

– А я умею звонить, – подмигнул я и открыл в смартфоне рекламку: аварийное вскрытие дверей.

Слесарь обещал приехать за двадцать минут. Марина предложила подождать во дворе. Я вспомнил последний разговор со следователем и возразил:

– Лучше тут особо не светиться. Останемся в подъезде, только отойдем от двери, чтобы соседи не слышали.

Спустились на пол-пролета к окну. Внутреннее стекло было выбито, внешнее кое-как держалось на четырех гвоздиках. В щели с замогильным посвистом вторгался ветер. Солнце садилось, было сумрачно и зябко.

– Думаешь, нам ставят ловушку?.. – спросила Мариша.

– Думаю, Чертков предвидел наши действия. Раз понимал, что я свяжусь с тобою, значит, знал, что мы будем копать. Школа, приемный отец, детдом – это легко просчитать наперед. Значит, и наш визит сюда для него не ахти какой сюрприз.

– И что нас там ждет?

– Ты мне скажи. Предположим, ты – пситехник-убийца. За тобой охотятся двое, ты боишься встречаться с ними, поскольку один из них – ферзь. Но хочешь оставить им подарок в своей квартире – этакую психическую мину. Как бы ты поступила?

– Хм… – она нахмурилась. – Я построила бы инсталляцию. Это техника бесконтактного воздействия. Подбираются зрительные образы: фотографии, картины, предметы, – расставляются определенным образом. Дополняются надписями, звуками – например, при открытии двери автоматически включается плеер. Все с тем расчетом, чтобы всадить некую идею точно в трещину фундамента – активировать болевой контур. Для этого нужно хорошо знать, кому именно готовишь подарок. Но наш приятель ведь знает тебя.

– Как это выглядит на практике? Ты встречалась с таким?

– Да, однажды. Меня пригласили на исследование. Инсталляция выглядела так: входишь в маленькую комнату, там тесно, стены и потолок выкрашены в белый, окон нет, освещение тусклое – сумерки. У стены лежит вышитый рушник, на нем стоит свеча, горит. Из динамиков непрерывно слышится женский плач. Участникам эксперимента ставилась задача: пробыть в комнате десять минут, погасить свечу и выйти. Семьдесят процентов участников не выдержали и двух минут. Девяносто процентов не рискнули погасить свечу.

– Исследование касалось страха смерти?

– Ага. Но это была безадресная инсталляция, закладывался универсальный посыл, а не нацеленный в болевую точку конкретному человеку. Прицельный выстрел будет в десятки раз эффективнее.

– Меры предосторожности?

– Контролируй эмоции. Вспоминай, что чувствуешь обычно на местах преступления. Как только появится что-то необычное, выходим подышать воздухом.

Она потерла лоб, подумала.

– Если попадутся улики, лежащие на виду… Хоть что-то любопытное, лежащее на виду – тоже выходим подышать. Скорее всего, это приманка чтобы вызвать сильный интерес. Интерес обостряет чувства, расширяет каналы восприятия, что сделает атаку успешнее.

– Хочешь сказать, лучше не испытывать интереса?

– Лучше не испытывать ничего… По крайней мере, ничего бесконтрольного.

По лестнице зашаркали шаги. Отдуваясь после подъема, к нам подошел мужчина в комбинезоне, с сумкой инструментов на плече.

– Это вы звонили?

Я просканировал его, причувствовался к полю. Сказал с интеллигентским бархатом в голосе:

– Милейший, нам предстоит с вашей любезной помощью попасть в квартиру номер четырнадцать.

Почти попал. Слово «любезной» – лишняя нота мягкости, она царапнула по краю окна контакта. Слесарь ощутил легкое недоверие, хотя все же потянул застежку сумки.

– А вы… – начал он, не понимая, что именно его тревожит. В том, что квартира – моя, он не усомнился.

– Чаю хотите?.. – спросила Мариша. Метко. Слесарь улыбнулся и расстегнул сумку.

Работа заняла минуты две. Я стоял у него за спиной и обостренными чувствами сканировал площадку. Теперь я почувствовал то, чего не заметил прежде: Чертков был здесь недавно. Не сегодня, но вчера. Поздно вечером, ночью. Кажется, с ним приходил еще кто-то. Похоже, он таки готовил нам капкан – психическую ловушку. Эта мысль порадовала меня. Если так, то враг боится нас – отступает, минируя мосты. С Димом он встретился лицом к лицу, а с нами не рискует. Ферзь ему не по зубам.

– Готово, хозяева, – сказал слесарь и открыл передо мною дверь.

С улыбкой на лице я шагнул в прихожую.

И обмер. Почувствовал сразу, с первой секунды. Это нельзя было не почувствовать.

Марина сунулась следом. Я остановил ее, шепнул:

– Заморозь его. Стойте здесь.

Она стала быстро говорить, обращаясь к слесарю. Я двинулся вглубь квартиры, натягивая резиновые перчатки. Шел медленно, внимательно глядя под ноги. Было сумеречно, но света я не включал: слесарь еще способен соображать, а оно может быть где угодно. Слесарю ни к чему это видеть.

Я нашел его в кухне. Труп мужчины сидел на угловом диванчике, упав лицом на стол. На клеенке темнело пятно запекшейся крови. Другое – на стене за спиной мертвеца.

Глубоко вдохнуть. Поморгать. Сжать-разжать кулаки. Никаких бесконтрольных эмоций. Никаких бесконтрольных… Ага, конечно. Потрясение, шок. В глазах темнело, в висках стучал пульс. Дело не в трупе как таковом – я повидал их десятки, если не сотни. Дело в том, чей это труп.

Я вернулся в прихожую, махнул Марине:

– Входите.

То, чем она обработала слесаря, было очень эффективно. Мужчина не видел и не слышал ничего вокруг, смотрел в никуда сквозь стены здания, хотя и держался на ногах. Марина осторожно вела его под локоть.

– Посади вот сюда, – я подсветил фонариком стул.

Послушный движениям ферзя, он сел, положил руки на колени. Я запер дверь. Протянул Марине перчатки:

– Надень их. Волосы спрячь под берет. Ни к чему не прикасайся. Говори тихо. Верхний свет не зажигай.

– Мне можно увидеть?

– Если не боишься.

– Не боюсь.

Мы прошли в кухню. Марина сбилась с дыхания.

– Познакомься, – сказал я, – это Юрий Чертков-Малахов, наш бывший главный подозреваемый.

– Его застрелили?..

Я осмотрел голову мертвеца, стену за его спиной.

– Да. С малой дистанции в лицо. На затылке выходное отверстие, на стене соответствующее пятно и дырка от пули – она застряла в штукатурке. Юрий сидел за столом, убийца стоял… – я отмерил пару шагов, встал спиной к умывальнику, – стоял вот здесь. Поднял оружие и произвел один выстрел.

– Что нам делать?.. Надо вызвать полицию?..

Шея мертвеца имела синюшный оттенок. Пятно крови запеклось и почернело. Будь дело летом, здесь роились бы мухи.

– Он мертв уже больше двенадцати часов. Плюс-минус десять минут ничего не изменят. В полицию пока не звоним, сначала хочу подумать…

На Черткове простецкая рубашка и потасканные штаны – очевидно, домашняя одежда. На тумбе у плиты электрический чайник, коробка «хейлиса», шоколадка. На столе – пара чашек. В чашках пакетики – свежие, не использованные. Заглянул в холодильник – пусто, он даже не включен. Форточка открыта.

Я осторожно перешел в комнату. Их было две – проходная гостиная и тупиковая спальня. В гостиной – старая мебель из ДСП, обои в цветочек, беленые потолки, люстры на три рожка, тюлевые занавески. Стол у стены, на нем – громоздкий телевизор, на телевизоре – кружевная салфетка и хрустальная вазочка. Раскладной диван с лакированными ручками. Я рассмотрел их поближе, затем стол, экран телевизора, выключатель света. На всем пыль, лишь на кнопке выключателя след руки. Заглянул в шкаф – оттуда дохнуло затхлостью и нафталином. Этой комнатой никто не пользовался два года: со дня, когда Василий Малахов был арестован по обвинению в убийстве. Но окно открыто и здесь, с улицы врывается холодный сырой ветер.

– Тут есть кое-что… – сказала Марина, стоя на пороге спальни.

Кровать, тумба у изголовья, торшер, платяной шкаф – все было такое же пыльное и мертвое, как гостиная. Однако имелось и кое-что свежее. На спинке стула висели брюки, рубаха, пиджак. Рядом на полу – чемодан. Расстегнут, вещи разбросаны по полу. Я присел поглядеть: одежда, дезодорант, бритвенные принадлежности, книжонка – обычный набор путешественника. Почему-то компьютерная мышь.

– Ты что-то понимаешь?.. – спросила Марина.

– Да… – начал я и затих. Меня оглушило внезапное чувство. – Мало времени… Совсем мало. Считанные минуты!

– Давай позвоним…

Я оборвал:

– Нет. Нужно успеть понять. Это главное.

– Что понять?

– Нет времени объяснять. Делай, что я скажу. Проверь слесаря – не очнулся ли. Затем пройди по квартире, внимательно смотри, чувствуй. Запоминай все, что сможешь. А я буду искать.

– Что ты ищешь?

– Не знаю. Но оно в этой комнате. Чертков спрятал перед смертью. Надеюсь, убийца не нашел.

Марина вышла. Я заскользил лучом фонарика по мебели, стенам, потолку. Чертков пришел сюда вчера вместе со своим убийцей. Переоделся в домашнее, пригласил на кухню пить чай. Убийца вызвался поухаживать за Чертковым: сам включил чайник, поставил на стол чашки. Отвернулся к умывальнику – якобы, помыть руки. Вынул пистолет, повернулся и застрелил Черткова. После этого бросился в комнату – в эту, где сейчас я. Распахнул чемодан и принялся рыться, разбрасывать вещи. Он искал нечто. Нечто маленькое: убийца расстегивал кармашки чемодана, заглядывал в карманы штанов и курток…

– Мари, на вешалке есть куртка Черткова?

– Тут их несколько.

– Чертковская – та, что выглядит новой.

– Есть.

– Посмотри, что в карманах.

– Кошелек, паспорт, ключи.

– В кошельке?..

– Деньги, кредитки, техпаспорт на машину.

Так. Убийца искал не деньги и не документы, и не ключи от машины. Искал то, что могло быть в чемодане – и не нашел. Почему я думаю, что не нашел? Не думаю, а надеюсь. Почему надеюсь? Потому, что Чертков спрятал это нечто. А почему думаю, что спрятал?..

Он пришел в квартиру приемных родителей, где не был уже давно. Здесь пыльно, затхло, противно. Он раскрыл окна, чтобы выветрить запах. Однако первым делом пошел в спальню и переоделся в домашнее. Какого черта? Странное желание – переодеться в этой покинутой берлоге, вроде как породниться с нею. Вдвойне странное – переодеваться в домашнее, когда на кухне тебя ждет гость. Чертков имел причины зайти в спальню и открыть чемодан. Полагаю, он вынул нечто и спрятал.

Я заглянул в тумбочку, в шкаф, под покрывало на кровати… Нет, глупо. Эти места убийца проверил. Ковер на полу – я приподнял угол, увидел пыльный квадрат. Нет, ковер давно никто не передвигал. Ковер на стене за кроватью – отогнул его: стена, обои. Постучал – бетон, никаких тайников.

– На полу в кухне лежит полотенце, – донесся голос Марины.

– Не прикасайся, но понюхай.

– Пахнет порохом.

– Ага… Гильза есть?

– Нет… да, вот она. Пистолетная.

– Не трогай.

Где же эта вещь?..

Я оглядывал комнату снова и снова, луч фонарика кругами обшаривал пространство, будто радиолокатор. Чертков имел совсем немного времени… Он не мог спрятать слишком глубоко, мог сунуть, запихнуть. Под матрац? В наволочку? Между старых вещей, что лежат в шкафу? Все-таки, под ковер?.. Черт. Нет, не тут, не там. За тумбочку?.. В плафон люстры?.. Нет. Так куда же?..

– В ванной капли на умывальнике, лужица в мыльнице.

– Ага… они мыли руки перед чаем…

Куда?.. Куда он спрятал?

Хм. Окно. Открыл форточку на кухне и окно в гостиной, но в спальне – нет. Спешил переодеться?.. Или открыл, а потом закрыл?.. Я отодвинул шпингалет. Окно советское, двойное. Между внешней и внутренней рамами есть зазор, там хватит места для небольшой вещи… Провел фонариком по подоконнику между стеклами. Пыль, дохлые мошки – и белое пятно. Здесь что-то лежало, но теперь нет. Убийца нашел и забрал. Черт. Черт.

– Владя, я слышала, как во двор въехала машина. Не нравится мне…

Мне это тоже не нравилось. Чувство убегающего времени стало в десять раз острее. И, кажется, нет поводов дальше искать: Чертков спрятал улику в окне, убийца нашел. Почему я все стою среди комнаты?..

Окно слишком ненадежно, а Чертков был слишком умен. Не мог всерьез рассчитывать на зазор между рам. Он сунул туда обманку, а настоящую вещь… В тумбочке, в кровати, в шкафу… Стоп. Я смотрел в шкафу, но не на нем. Поднял руку, потрогал – на шкафу толстенный слой пылищи, я с отвращением отдернулся. Ничего там не спрятано! Хотя… Убийца так же, как я, потрогал крышку шкафа и пришел к тому же выводу. Но не смотрел! Я встал на стул и посветил в промежуток между крышкой и потолком. На шкафу ничего не было, однако… Старая шпалера отходила возле трубы отопления, подмоченная протекшей водой. Под шпалерой имелась полость. Я сунул туда руку и извлек две вещи. Пачка сигарет. Собачий ошейник.

– Мне тревожно, – сказала Мари. – Давай вызовем полицию.

– Идем, – ответил я. – Позвоним с улицы.

Мы вышли в коридор, Мари взяла под руку слесаря. Отперли дверь, ступили за порог, закрыли за собой. Дверь захлопнулась без ключа. Едва мы сделали первый шаг на лестницу, снизу донеслись голоса:

– Это здесь! Четвертый этаж.

– А вот и полиция, – выронил я. – Как видишь, звонить не стоило.

– Что нам делать?

– Имеешь выбор, Мари. Против тебя у них ничего.

Она помедлила две секунды. Шаги на лестнице стали ближе.

Мари повернулась к слесарю и быстро зашептала на ухо. Тот хлопнул ресницами и медленно, неуклюже побрел по ступеням вверх. Пролетом ниже на площадку вышли трое ментов. В форме, при исполнении, с пистолетами и наручниками на поясах. Мы стояли спиной к двери, за которой лежал труп моего врага.

Менты остановились, а я медленно пошел к ним, ступень за ступенью, до предела разгоняя сенсорику. Сквозь радужки глаз проступили эмоции, сквозь одежду – мерцание энергетических центров. В морщинах на их лицах проявился узор детских травм, доисторических обид, заскорузлых комплексов… Вряд ли я смогу справиться с тремя – но разве есть выбор?..

Мари выдвинулась, опережая меня, и остановилась лицом к лицу с главным из них. Она сияла так, что свет отражался в зрачках полицейского.

– Здравия желаю, товарищ лейтенант.

Ровно, сухо, с запахом вороненой стали. Затворная рама. Прутья решетки.

– Здравия… желаю… – произнес лейтенант и прижался к перилам.

Мари прошла мимо, посмотрела в глаза второму:

– Здравья желаю, старшина.

И он уступил дорогу.

Третий.

– Здравья желаю.

Третий вжался в угол лестничной клетки. Ферзь протаранила их, как ледокол проламывает замерзшее море. Я прошел за нею расчищенным фарватером. Менты не смотрели на меня – пялились прямо перед собой, будто в карауле.

Минуту спустя мы сели в машину и выехали со двора.

Первым, что я сказал Марине, было:

– Спасибо.

– Не за что, – ответила она.

– Ты меня не услышала. Я говорю: спасибо. Благодарю тебя.

Марина кивнула – теперь услышала.

– Что нам грозит?

Сказать: «нам» – благородно с ее стороны.

– Не нам. Против тебя никаких улик нет. Против меня – и мотив, и возможность.

Сильно захотелось закурить. Плевать на интуицию и закрытые каналы… но сигарет не было, лишь те, что из квартиры Черткова.

– Если тебя спросят, Мари, где я был прошлой ночью…

– Отвечу правду: ты был со мной в номере гостиницы «Гоголь». Давай согласуем, что именно мы делали. Хочешь, напомню, на каких частях тела у меня родинки.

– Нет. Ты скажешь, что я был с тобою, но среди ночи ушел примерно на час. За коньяком или сигаретами, или чем там еще уходят мужчины среди ночи. Точное время ты не помнишь, поскольку уже дремала, но было темно. Я знаю, что убийство случилось затемно: Чертков зажигал свет; и довольно поздно ночью: он мертв больше двенадцати часов, но явно меньше двадцати четырех.

– Ты хочешь, чтобы я оклеветала тебя?! Я не стану этого делать!

– В противном случае тебя обвинят в соучастии. Скажешь, что я был с тобой – выйдет, что ты делаешь мне фальшивое алиби. Вкупе с сегодняшним появлением на месте преступления, этого будет достаточно.

– Но как они могут обвинить нас?!

– Не нас, меня.

– Тебя… Как? Разве есть улики?!

– Мы приехали в Полтаву, чтобы расспросить о Юрии Черткове. Незадолго до этого он исчез из Киева. Прокурор скажет: мы искали не информацию о нем, а его самого. Вчера днем мы узнали от Василия Малахова о существовании квартиры, а той же ночью именно в этой квартире Чертков был убит. Не исключено, на месте преступления найдутся наши следы. Если их не будет в квартире, менты обыщут лестничную клетку и точно обнаружат мои отпечатки. Я скажу, что оставил их сегодня. Прокурор заявит: вчера, в ночь убийства; а сегодня я пришел повторно и приволок свидетелей (тебя и слесаря), чтобы оправдать присутствие в здании моих отпечатков. Он добавит, что картина преступления почти в точности совпадает с той попыткой самосуда, которую предпринял Дим. С тою лишь разницей, что я поостерегся избивать Черткова, а сразу взял и застрелил. Я скажу: на столе чай и чашки, Чертков не стал бы поить меня чаем, он бы даже на порог меня не пустил! Прокурор ответит: чашки я расставил уже после убийства, чтобы запутать следствие; а не впустить меня Чертков не мог – я же пси-тэ, у меня хитрые приемчики, гипнозы-внушения. Что я искал в чемодане Черткова? Улики против него в связи с Димом, Петровской, Березиным. Я же одержим идеей его виновности, это подтвердит кто угодно. Как видишь, против меня сложится очень стройная версия.

– Администратор и сторож в гостинице не видели, как ты выходил ночью.

– Следователь поработает с ними, и они вспомнят, что видели парня среднего роста с темно-русыми волосами. Хоть кто-нибудь, отдаленно похожий на меня, да выходил из отеля той ночью – отель-то большой.

– Не найдут оружие…

– Думаю, как раз найдут. Зачем настоящему убийце таскать с собой по городу «горячий» ствол? Он выбросил пистолет в ближайший мусорный бак. Следствию придется потрудиться, чтобы связать оружие со мной. Но это будет единственное затруднение.

– Но кто на самом деле его убил?..

Я молчал, и Марина ответила сама себе:

– Пистолет – оружие пешки, а не фигуры. Наверное, у Петровской или Березина был кто-то близкий. Он, как и ты, решил отомстить. Явился в гости, Чертков впустил, уверенный в своей пси-тэшной непробиваемости… А гость просто взял и выстрелил, не дожидаясь, пока Чертков его околдует.

Я покачал головой.

– Не нравится. Совсем не нравится.

– Что?

– Все. Не нравятся чашки на столе. Да, Чертков мог напоить чайком мстителя – поглумиться, позабавиться. Но выпустить ситуацию из-под контроля, не отследить волевого импульса на атаку, не среагировать?.. Тем более, убийца выстрелил не мгновенно – сперва обмотал ствол полотенцем, чтобы заглушить выстрел. Не нравится то, что Юрий прятал вещи. Прятал – значит, боялся. Разве могла его напугать простая пешка? Наконец, мне не нравится момент, когда приехала полиция. Как раз вовремя, чтобы застать нас. Когда менты очухаются, то сообразят, как ты их выбила. После этого никого, кроме пситехников, и подозревать не будут.

Помедлив, я добавил:

– Понимаешь, Мари, версия мести хорошо склеивается только в одном случае: если мстителем считать меня.

– Так кто же убил Черткова?

– Мне предстоит это выяснить, и довольно быстро.

– Не тебе, а нам. Если я скажу правду, меня, как ты говоришь, обвинят в соучастии. А лгать против тебя не стану. Ни за что. Не проси.

Я остановил машину у гостиницы.

– Собираем вещи и уезжаем. В дороге будет время поспорить о том, кому куда.

Играем белыми

Капитан Прокопов позвонил, когда мы выезжали из Полтавы. Я перевел вызов на громкую связь – Марине следовало слышать.

– Здравствуйте, Сан Дмитрич.

– Владя… – мрачно буркнул капитан. – Эх, Владя.

– Я невиновен. Клянусь.

– Давай без ерунды, а?.. Мы же не малые дети. Приди с повинной. Есть смягчающие, плюс явка. Получишь меньше десятки.

– Не я убил его.

– Эх, Владя… Полтавские менты установили личность Малахова и позвонили нам. Я переслал им твое фото. Они опознали. Твою подругу пока не вычислили, но, по всему, это ферзь или ладья. Перебрать твоих однокурсников, пересмотреть фотографии – дело пары часов. Получим ее имя, заявим вас в розыск.

– Я был на месте преступления сегодня. А убийство случилось вчера. Я не виноват.

Капитан невесело хохотнул:

– Однако знаешь, когда совершено убийство.

– Черт возьми! Как будто я слепой, состояния тела не вижу! Говорите, мы не дети? Так и не будьте ребенком! Сначала Дим хотел порешить Юрия, потом я – так, что ли? У нас, типа, эпидемия в отделе? Вирус смертоубийства?! Оставьте меня в покое, капитан! Ищите того, кто это сделал.

– Значит, так, – отчеканил Прокопов. – Даю тебе сутки на одуматься. Если да, засчитаю явку и отпущу твою девицу без обвинений. Если нет, получишь на всю катушку, а она – по соучастию.

Мари схватила трубку и отвернулась так, чтобы я не мог нажать сброс. Холодно произнесла в микрофон:

– Меня зовут Марина Вилинская, я – советник МИДа, пситехник ранга ферзь. Последние трое суток Владимир Шульгин провел со мной и не совершал никаких преступных действий. Могу отчитаться за каждый час. Пситех-воздействие на слесаря и полицейский наряд – мое дело. Всего доброго, капитан.

Она повесила трубку как раз в момент, когда я остановил машину и выдернул у нее смартфон.

– Наверное, нужно вынуть батарею, – предложила Мари.

– Какого черта?!

– Я приняла решение, – ответила она. – Я с тобой до конца. Мое право. Тебе виднее, как вести расследование, кого подозревать и что делать. Но на чьей мне быть стороне – решаю сама. Ага?

Мы скрестили взгляды – чуть искры не брызнули.

– Ты решаешь, значит? Потому что ферзь, или как?!

– Только посмей заикнуться про воздействие! Я решила, как простая пешка. Любая пешка имеет цвет. Любая пешка может выбрать, за черных она или за белых.

Я кивнул.

– Ладно, будешь за белых. Предпочитаю думать, что мы с тобой – белые. А раз так, надень перчатки.

Она удивилась, но выполнила. Я протянул ей пакет, в который сложил улики.

– Что думаешь об этих двух вещах?

Мари зажгла свет в кабине, чтобы рассмотреть внимательней.

– Пачка сигарет «синий винстон слимс». Зубочистки… Осталось чуть больше половины – двенадцать штук, если точно.

Достала несколько, рассмотрела, понюхала.

– Вроде, обычные сигареты… Хотя не поручусь, ведь я не курю. Но выглядят так, будто сделаны на фабрике. Все аккуратные, одинаковые. Пачка новая, выпущена в этом году. Не вижу в них ничего особенного.

– Я тоже. Однако что-то в них есть, иначе Чертков бы их не прятал.

– Мне больше нравится ошейник, – Мари вынула вторую вещь. – Стильная штука – черная кожа, серебристый карабин. По размеру – примерно на спаниеля. Кажется, не новый: на коже много трещинок. С наружней стороны прицеплен какой-то девайс… а со внутренней – не то заклепки, не то шляпки винтиков… Слушай! Кажется, это электрический ошейник. Знаешь, бывают такие? Если собака не слушается, жмешь кнопку – и ее бьет током.

– Мерзость. Выдумка садистов, – бросил я, разглядывая устройство. – И карабин какой-то странный, слишком массивный.

Мари попробовала щелкнуть им, расстегнуть. Карабин не поддался.

– Хм. Он с секретом. Не расстегнешь, если не знать, куда нажать.

– Чтобы кто-то сердобольный не спас собаку от экзекуции. Только хозяин знает, как снять с шеи пса электрошок. Ну и дрянь.

Ферзь бросила ошейник назад в пакет и снова пригляделась к сигаретам.

– Ошейник хотя бы необычный, памятный. Его можно использовать как психический маркер: хорошая вещь, чтобы напомнить кому-нибудь о чем-нибудь, ткнуть носом в его жестокость. Но сигареты?.. Зачем Черткову хранить их? Что в них особенного?

– А может, особенность и не в сигаретах… – сказал я и отнял пачку.

Вытряхнул сигареты, потом аккуратно вынул фольгированную бумагу, выстилавшую пачку изнутри. Между бумагой и картонной стенкой пачки прятался плотный листок. Я вынул его… и присвистнул.

– Мари, я рассказывал тебе о фото с детьми. Так вот, это оно!

Аккуратно обрезанная по краям так, чтобы точно помещаться в пачку, фотография, тем не менее, сохранила все самое главное. Исчез лишь фон, а дети с их напряженными, искусственными улыбками остались на месте. Несомненно, это был оригинал. В далеком месяце мае Юрий Чертков отсканировал это фото, слегка подретушировал скан, распечатал копию и принес на долгую память Ивану Березину. Тот перед смертью приклеил копию к кожуху типографской гильотины… А оригинал сейчас я держу в руках. Теперь не осталось вопроса: зачем было снимать копию и вносить правки. Третий слева мальчик – худой, темноволосый, уныло опустивший плечи – это был Юра Чертков. Он исправлял на фото собственную внешность, чтобы сделать неузнаваемой!

– Это он?.. – спросила Мари, проследив мой взгляд.

– Да.

– В детдоме?

– Думаю, нет. Полтавский детдом для него – мимолетная страница в биографии. А это фото – реликвия. И тайна, и ностальгия, и орудие мести.

Я мог бы не пояснять: карточка отчаянно фонила чувствами. Будь Мари конем, а не ферзем, – и то заметила бы.

– Глянь-ка, – сказала она, – тут сзади что-то написано.

Я перевернул. Маленькими аккуратными буквами (вспышкой вспомнилось: «Ты с ним?..») на обороте фотографии стояло пять имен:

Олег Мазур

Тарас Конотоп

Иван Березин

Катерина Петровская

Борис Гмыря

– Знаешь, на что мы смотрим? – уточнил я.

Мари кивнула:

– На список мертвецов.

Восьмая клетка

В октябре темнеет неожиданно рано. Вечер нависает над днем, как земляной потолок над кельей. Десять часов – уже глубокая ночь.

Стояла темень, когда мы покинули Полтаву. Пост ГАИ на выезде из города отозвался прохладным зудом в моем хребте. Я верил, что Прокопов выждет обещанные сутки прежде, чем объявить меня в розыск, но все же, зрелище людей в форме как-то не радовало. Мелькнула мысль: когда все окончится, уйду из прокуратуры. Сам же посмеялся над собою: экий оптимист! Когда все окончится, меня или уволят, или посадят. Любопытно, какая карьера ждет пситехника в тюрьме? По идее, зеки – несложные объекты для воздействия… Еще выбьюсь в паханы – вот будет забава!

Пока я размышлял о грядущем карьерном росте, Марина говорила по телефону. Если ты – ферзь и, к тому же, советник министра, у тебя имеются всяческие связи. Она диктовала кому-то имена из списка – внятно, по слогам. Очень просила разузнать поскорее. Собеседник мягко намекал ей, что на дворе – ночь, она отвечала: «Ах, брось! День, ночь – это же пустые формальности!..» Он смеялся – я слышал верхние нотки уханья. Пообещал что-то, Марина уточнила: «Утро – это же то, что раньше полудня, да?.. Хорошо, хотя бы раньше вечера?» Поблагодарила, назвала спасителем. Окончив разговор, вынула из смартфона батарею.

– Пусто на трассе, да?..

Действительно, было пусто. Обгонять не приходилось, мчали без помех, как по взлетной полосе. По очень скверно освещенной полосе давно покинутого аэродрома.

– Никто не хочет в Киев, – сказала Марина. – Не то боятся экологии, не то близости к правительству.

– Вряд ли ты можешь судить об этом из тех данных, что имеешь. Это ведь дорога не в Киев.

– Да?.. И куда же мы едем?

– В Кременчуг. Там есть мост через Днепр.

– Мост через Днепр… заманчиво! Сделаем селфи? Насладимся романтикой?..

– Ну, и еще, знаешь, переедем на другой берег. Мосты часто подходят для этой цели.

– Я надеюсь, что это большой секрет, и ты мне его откроешь. Зачем нам на тот берег Днепра?

– Потому, что Тернополь находится на том берегу.

– Ну, ты догадываешься, каков будет мой следующий вопрос, да?

– В Тернополе живут родственники Катерины Петровской. Они забрали ее личные вещи. Если сохранился фотоальбом, то он сейчас там. И теперь, после списка мертвецов, я почти наверняка знаю, что будет в том альбоме: фотографии людей из списка. Они – не родственники друг другу, но связаны очень тесно. Достаточно тесно, чтобы умереть по одной и той же причине. Полагаю, они вместе работали. И думаю, у Катерины было хоть одно корпоративное фото.

– Хм… А кроме того, – добавила Марина, – Чертков – городишко в Тернопольской области. Не знаю, какая связь, но… Занятное совпадение.

– Согласен.

Она разулась, забралась в кресло с ногами, сняла плащ и укуталась им, как пледом, превратившись в живое воплощение уюта.

– Нам долго ехать?..

– Ага. Пригодится кофе с ближайшей заправки.

– И еще нужна тема для разговора: захватывающая и полная драматизма, чтобы на всю ночь.

Я улыбнулся:

– У меня есть такая на примете.

Марина встрепенулась:

– Об отношениях? Что может быть драматичнее!

– У меня идея получше. Расскажи мне, как готовят ферзей.

– Ууу… – она помедлила в сомнении. – Мы не рассказываем о своей подготовке. Это наш цеховой кодекс.

– Однако ты говоришь таким тоном, словно где-то как-то не против выдать жуткую тайну.

– Не против, но за плату.

– Стакан моей крови?.. Тринадцать золотых луидоров?.. Курица-гриль?..

– Хочу знать, зачем это тебе.

– Юрий Чертков мертв… – начал я и понял, что не знаю, как продолжить.

– Да, – кивнула Марина, – когда увидела его с дырой в голове, то пришла к тому же выводу. Но подготовка ферзя тут не при чем. Сказалось глубокое знание голливудовских детективов.

Я поймал мысль и стал раскручивать, как спутанную ленту:

– Юрий Чертков мертв. Тем самым моя цель вроде как достигнута. Я хотел упрятать Черткова за решетку, но – чего греха таить – его смерть меня тоже вполне удовлетворила. Он погиб ровно так же, как и Дим: от выстрела в упор. Совершенно справедливо. Казалось бы, теперь вся моя задача – самому избавиться от подозрений. Разыскать убийцу Черткова, а им, скорее всего, окажется одно близкий кого-то списка. По всей видимости, убийца – пешка. Это значит, в ходе простого разговора с ним мы поймем, что он виновен… хорошо, может, я не пойму, но ты – точно. Наше расследование прямым ходом идет к концу: осталось просто перебрать десяток человек… Никакой работы ума больше не предстоит.

– Какая жалость!..

– Однако, мне не дает покоя мысль… или даже не мысль, а ощущения. И сам Чертков в ночь смерти, и его убийца – оба вели себя странно. Я не сомневаюсь, что это преступник вызвал полицию. Может быть, следя за Юрием, он заметил нас. Или, возможно, сам Юрий проговорился перед смертью о том, что мы досаждаем ему. Убийца решил подставить нас. Ему пришлось просидеть где-то около чертковского двора почти сутки, пока не приехали мы. Тогда он вызвал полицию с тем расчетом, чтобы мы «засветились» в квартире и угодили под подозрение. Допустим. С парой натяжек эта часть кое-как склеилась. Но что он искал после убийства и зачем?

– Фотографию с именами. Если люди в списке – жертвы Черткова, а убийца мстил за кого-то из них, то список наведет на его след.

– Допустим и это. Но вот вопрос: зачем Чертков спрятал фото?

– Так ведь оно – улика и против него самого! На фото – его детская мордашка, на обороте – список мертвецов… Тут лишь слепой не увидит связи!

Я улыбнулся:

– Весьма разумно. Поэтому фотографию следовало сжечь, а не прятать! Аналогично и ту ее копию, которую Чертков принес Березину: показать, напомнить о чем-то, вызвать комплекс вины – а потом сжечь, но не оставлять в доме жертвы! Пока шла речь о смерти Березина, я верил, что сохраненное фото – гордыня Черткова, этакая надменная дерзость: я, мол, оставлю улику у вас под носом, а вы все равно ничего не докажете. Но теперь – дело иное. У себя дома Чертков прятал карточку не из гордыни, а с явным и рациональным умыслом. Я считаю, он спрятал ее затем, чтобы мы ее нашли.

– Круто! – восхитилась Марина. – Звучит как полнейший абсурд! Значит, наверное, ты прав!

– Это кажется абсурдом потому, что мы до сих пор не понимаем мотивов Черткова. Приняли как данность, что он – преступник. Но к чему он стремился, зачем убивал, что ставил за цель?.. Мы не знаем этого. Чем дольше я думаю о нем, тем больше мне бросается в глаза одна деталь: Чертков не хотел скрываться. Он действовал так, чтобы всегда оставаться у нас на виду. Раз: дал себя заметить соседям Березина. Два: оставил фото (пусть и подправленное). Три: заранее обзавелся адвокатом – то есть, наперед готовился к допросу, не пытался его избежать. Четыре: впустил Дима к себе домой, не стал уходить от контакта. Пять: подбросил тебе записку – возможно, хотел отпугнуть тебя, но, по факту, добился как раз твоего участия в деле. Шесть: уехав из Киева, подался в квартиру приемных родителей. Мог отправиться куда угодно, в любой город кроме Киева или Полтавы, снять квартиру без регистрации – и мы никогда бы его не нашли. И семь: спрятал фото со списком имен, хотя правильней было сжечь. Все это вместе – что угодно, но не стратегия избегания.

– Похоже на флирт… – отметила Марина. – То ближе, то дальше. Поймай меня, если сможешь.

– Флирт или нет, но это определенно разговор с нами. Некий вид коммуникации. Чертков пытался что-то нам транслировать, добиться какой-то ответной реакции. Может быть… это звучит по-дурацки, но… может быть, Дим среагировал не так, как хотелось Черткову, – поэтому он его и убил.

– И снова – круто! – выдохнула Марина.

– К сожалению, тут крутизна кончается. Что он хотел сказать, что транслировал?.. Не представляю. Имею лишь догадку, интуитивное чувство… Мне кажется, он говорил нечто об отношениях пси-тэ и не пси-тэ. Об игроках, и тех, кем играют. О ферзях и пешках. Вот поэтому я и задал свой вопрос: как становятся ферзями? Что нужно пройти для этого?

Марина усмехнулась как-то невесело, с оттенком грусти – большая редкость для нее. Сказала:

– Все просто. Пешка доходит до края поля и становится ферзем. Нужно пройти восемь клеток. Первые шесть ты знаешь: это академия, общая для всех пси-тэ. А вот две последние клетки…

Мы ехали пустой ночной трассой. Ни фонарей, ни габаритов попутных машин – космическая тьма. Два лоскута света от фар, а вне пятна мир как будто и не существует. Мы одни в пространстве. Снежная пыль тает на стекле, дворники смахивают капли…

Есть один крайне простой тезис: ты управляешь жизнью настолько, насколько в это веришь. В любых событиях, в любом взаимодействии ты можешь быть объектом (зависимым, пассивным, жертвой – подставь любое), а можешь – субъектом. Ты управляешь либо управляют тобой, ты зависишь либо от тебя зависят, принимаешь ответственность или бежишь от нее – в конечном итоге, выбираешь только ты.

Этот выбор очень прост по смыслу и крайне сложен в реализации. Казалось бы, правильный выбор очевиден! Я – лидер! Я управляю своей жизнью! Меня не заботят мнения других, я сам знаю, как жить! Я принимаю решения! Я меняюсь и расту, я излучаю позитив, я притягиваю деньги, любовь и удачу! Я мечтаю и сбываю! Я хочу быть счастливым – и я счастлив!.. Сколько же глянцевых статей в цветастых журналах написано на эти темы. Сколько тренингов, сколько речей всевозможных гуру, сколько ярких метафор и метких фраз. Даже странно, что в мире все еще встречаются ведомые, послушные, зависимые овечки. Тем более странно, что их – большинство. И уж совсем шокирует, что большинство – это не пятьдесят один процент, а девяносто девять, да еще с десятыми долями.

Нет, недостаточно прочесть книгу или десять книг; не помогут медитации и гуру; школы лидерства так же бесполезны, как боевые искусства; из рук вон глупо верить, что твоя мысль что-то там формирует и куда-то притягивает. Чтобы сделать выбор между субъектом и объектом достаточно малости: верить, что этот выбор – в твоих руках. Но если ты в это веришь, то ты – уже абсолютный субъект. Лидер, харизматик, мастер дзен, гуру, бодхисатва. Ты не можешь сделать выбор, пока не поверишь в его возможность; но если ты веришь – то выбор уже сделан. Такое вот замкнутое колечко.

Львиная доля тех наивных людей, что ходят на тренинги лидерства и читают трактаты о саморазвитии, и близко не верят в возможность выбора. Забавно: они желают стать лидерами именно в силу того, что крайне ведомы. Лидерство, субъектность, проактивность – в моде. Так в другое время с легкой руки Христа популярным было смирение, овечка в стаде почиталась образцом для подражания. Сейчас же, повинуясь новой моде, овечки пытаются рядиться в пастухов, и сам факт повиновения уже выдает овец. Ведь пастух – не тот, кто стоит на двух ногах и носит тулуп. Пастух – тот, кто приказал: «Ну-ка, овечки, наденьте тулупы и учитесь ходить на задних!..» Сам-то он вполне может стоять на четвереньках – если ему захочется.

Здесь Марина одернула себя:

– Я много философствую, да?.. Прости. Очень хотела почувствовать себя умной!

– Ты преуспела. Я склоняюсь пред мощью твоего интеллекта! Но все же – что на счет ферзей?..

Будущий ферзь начинает с того, что совершает выбор – фиктивный, конечно. Выпускнику пятого курса задают вопрос: «По результатам тестов ты попал в те полпроцента исключительных счастливцев, кто может претендовать на четвертый ранг. Желаешь пройти дообучение? Хочешь стать ферзем?» И студент отвечает: «Конечно, черт возьми!» Он не имеет в виду, что осознанно намерен стать абсолютным субъектом, взять на себя полную ответственность за всю свою жизнь. Он и понятия не имеет, как чудовищен вес этой ответственности – ведь никогда прежде не испытывал подобного. Соглашаясь, студент имеет в виду совсем иное: «Хочу быть крутым и уважаемым! Владеть лихими техниками, творить психологические чудеса, получать кучу бабла. Я стану магом, черт возьми! Вот так повезло!» Все, что для этого требуется, – два года дополнительной подготовки. Студент охотно соглашается, уверенный, что его ждет нечто вроде углубленного курса крутизны. Естественно, он ошибается.

Подготовка ферзя включает эмоциональную и коммуникативную депривацию. Это выглядит так. Студента (теперь его именуют курсантом) помещают в комнату, лишенную источников эмоций. Прерываются практически все контакты со внешним миром: нет телевидения, Интернета, радио, мобильной связи, музыки… собственно, нет даже окон. Сама комната выполнена в нейтральных тонах, большей частью – серых. Аналогично – одежда, которая выдается курсанту. Мебели в наличии мало, но она сравнительно удобна. Пища – не изысканна, но и не скудна. Температура – комнатная, освещение – тусклое. Условия жизни таковы, чтобы не было ни поводов для радости, ни источников страдания. В частности, нельзя понизить температуру и замерзнуть, нельзя пересолить или переперчить пищу, оглохнуть от громкого звука, обжечься горячей водой, поразить сетчатку прямым взглядом на лампочку. Здесь нет ни регулятора температуры, ни громких звуков, ни ярких лампочек. Вода в кране лишь одна: нейтрально теплая. Конечно, есть возможность причинить себе боль: разбить костяшки о стену или укусить себя за руку. Но такие действия запрещены под страхом лишения ранга.

Не более часа в день допускается просмотр фильмов или чтение книг. И фильмы, и книги выбираются из числа научных, строго нейтральных по эмоциональному ряду. Еще час в день (четырьмя приемами по пятнадцать минут) посвящается общению. Курсант разговаривает по телефону с инструкторами (их ранг – не ниже слона). По первой курсанту кажется, что эти беседы облегчают его положение: услышать человеческий голос – немалая роскошь! Однако позже (в случае с Мариной – через месяц) курсант понимает: от разговоров только хуже. Инструктора задают вопросы в духе: «Что ты чувствовал в последние часы? О чем думал? Где сидел? Что ел? Как спал?..» Иными словами – максимально возвращают курсанта в восприятие реальности «здесь и сейчас», не дают возможности улететь в мечты и фантазии. Курсант постоянно привязан к своей одиночной камере, все время наедине со своим внутренним миром – поскольку внешнего мира больше не существует. Чтобы предельно подчеркнуть этот факт, одна стена комнаты сделана зеркальной. В отражении видна любая точка комнаты, кроме закутка с санузлом. Курсант может наблюдать себя в любой момент, кроме актов испражнения.

Единственным источником эмоций является сам курсант. Единственным субъектом общения – он же. Инструктора никогда и ничего не говорят о себе, лишь спрашивают и слушают. Они – те же зеркала.

В таком режиме проходит около года.

Марина не была полноценным шизофреником, всего лишь «пограничником». Взаперти поняла свое заблуждение. Она не слышала голосов в голове, не видела галлюцинаций, с нею не связывались инопланетяне и не диктовали приказы с помощью вживленного чипа. Марина видела лишь серые стены комнаты, слышала лишь вопросы инструкторов… и тишину двадцать три часа в сутки. Она не умела контролировать эмоции, хотя прежде и строила иллюзии на этот счет. Все, что умела в силу особенностей психики, – отстраниться от чувств, взглянуть на них со стороны и при необходимости погасить. О, нет, здесь такой необходимости не было!

Нервная система изнывала от голода и требовала стимулов. Страстно, до исступления жаждала эмоций. Любых, пусть самых тяжелых, но переживаний. Чего угодно, чтобы заполнить пустоту! Марина понимала, почему заключенные в зонах безжалостно калечат друг друга, уродуют свои тела наколками, пьют чифир – по крепости как чистый кофеин. Все это – концентраты эмоций. Жестокость, страх, уродство, боль, возбуждение – любое переживание, лишь бы сильное. Зона в этом смысле куда мягче центра пситехнической подготовки: она создает эмоции, пускай и негативные. Марина была лишена этой роскоши. Ни чифира, ни наколок, ни ментов, чтобы ненавидеть, ни пахана, чтобы бояться, ни шестерок, кого презирать. Совершенно нейтральная среда. Нет даже острого чувства одиночества: оно разбивается о телефонные звонки. Четырежды в день звонит телефон, четыре разных человека ровными, мягкими голосами спрашивают: «Как проходит твой день?.. Что ты чувствуешь?.. О чем думаешь?» Прозвучи хоть доля насмешки, Марина взорвалась бы гневом: «Как проходит мой день, сука?! Да так же, как прошлые сто! Приди, урод, сам посмотри!» Будь хоть капля холода, Марина выплеснулась бы в тоске одиночества и жалости к себе, голосила бы в трубку, как на похоронах. Но инструктора – опытные черти, от слона и выше. Ни одной лишней ноты. Ровная, спокойная, внимательная, абсолютно нейтральная забота.

Она перебирала разные способы вызвать у себя чувства. На первый месяц хватило воспоминаний: близкие люди, яркие события, любимые книги, кусочки песен… Потом истерлось от частого использования, потускнело, лишилось остроты. Все воспоминания остались в прошлой жизни, отгороженные серой стеной. Сказывались звонки инструкторов – выдергивали из фантазий в реальность, пришпиливали к ней.

А в реальности была только Марина, отраженная в зеркальной стене. Она корчила себе рожи, плясала, одевалась по-дурацки, лохматила волосы… Всего хватило буквально на пару дней. Насмешка над собою как и стыд от своей глупости были совсем не живучи.

«Интересно, наблюдают ли за мною?..» – думала Марина. Если нет, можно искусать себя и насладиться болью, и надеяться, что шрамы сойдут до конца срока. Надежда – прекрасная эмоция!.. Но это опасная игра. При первом же звонке инструктор наверняка почувствует перемену ее состояния и поймет, что она нарушила запрет. А если наблюдают, тогда… Найти видеокамеру, прямо перед объективом раздеться и заняться мастурбацией. Роскошный букет эмоций! Тут и стыд, и похоть, и страх, и дерзость!.. Это стоило двух суток методичных кропотливых поисков камеры. Марина так и не нашла объектив, но дело было не только в этом. Она попыталась ласкать себя перед зеркалом – ничего не вышло. Тупое войлочное бесчувствие. Серые стены комнаты поглощали любой намек на удовольствие. Марина смотрела в стекло и видела голую некрасивую склонную к полноте девицу: ни капли не сексуальную, но и недостаточно уродливую для отвращения. Эмоциональная нейтраль…

– Я снова увлеклась, – устало сказала Марина. – Прости. Не стану рассказывать, какие еще фазы прошла. Там было много… ступеней. Но однажды случился поворот. До тех пор я пыталась вызвать эмоции внешними стимулами, или совсем обойтись без чувств. А тут вдруг поняла: чувства можно включать и выключать напрямую. Пришло само, как озарение в одно прекрасное утро. А может, в полночь… Я, кстати, понятия не имела, как чередуются день и ночь. Окон не было, свет зажигала и гасила сама. Мне казалось, что прошло лет пять, но потом выяснилось – всего восемь месяцев. Так вот, я проснулась и захотела почувствовать радость. Дурное желание. Я давно забыла, какова радость на вкус. Даже сам факт ее существования как-то вылетел из памяти… Но тут вдруг захотела – и, представь, обрадовалась! От одного только намерения.

В следующие часы Марина перепробовала все десять базовых эмоций. Импульсом намерения включала их, переживала вдоволь, как следует, выключала, включала другие… Комбинировала парами, тройками – будто меняла светофильтры, совмещая разные цвета. Радостный гнев… Заинтересованное отвращение… Печальный удивленный страх… Попадались даже такие комбинации, которых Марина не чувствовала никогда в жизни – не встречалось ей стимулов, способных вызвать подобную смесь.

Как выяснилось, ее состояние тщательно отслеживали – неизвестно, каким способом. Но спустя день (точнее, спустя цикл сна) старший инструктор явился к ней в комнату и поздравил. Полный контроль над своим восприятием мира – основа подготовки ферзя. Именно чувства, вызываемые в тебе внешним миром, делают тебя зависимым. Чувства – это, строго говоря, единственный эффективный рычаг, при помощи которого мир управляет тобой. Если этот рычаг в твоих руках – именно ты контролируешь взаимодействие.

Марину встревожило одно словечко инструктора, и она переспросила:

– Основа подготовки?.. То есть, будет продолжение?

И ей снова предложили выбор – теперь уже осознанный. Подготовка – восьмая клетка шахматной доски – займет еще год. Львиную долю этого времени Марина проведет все в той же камере. Наградой (в случае успеха) будет абсолютный контроль над собой и полная осознанность всех контактов с людьми. Как крохотный довесок, работа в министерстве, громадная зарплата и принадлежность к высшей элите.

Режим заключения изменился. Одиночество теперь заполнялось чтением книг, посвященных психологии и всевозможным методикам воздействия. Общение же занимало не час в день, а целых четыре. Оно больше не сводилось к ответам на одинаковые вопросы. Марине позволено было говорить о чем угодно, самой спрашивать, делиться эмоциями. Ее собеседники – вот чудо! – также проявляли чувства. Она могла видеть их: теперь для общения использовался видеочат. Но вот сами собеседники были специфическими существами. Двое – старшие инструктора в ранге ферзей; еще двое – роботы, программы искусственного интеллекта. Марине не стоило большого труда уловить закономерность. И боты, и ферзи отыгрывали один и тот же алгоритм: они не вносили в общение ничего своего (ни чувств, ни мыслей), лишь отражали и усиливали трансляции Марины. Она радовалась – они смеялись; она злилась – они швырялись обвинениями; она тосковала – они жаловались на жизнь; она была замкнута – они умолкали… Всякий раз она общалась, по сути, с самою собой. Наблюдала свое отражение – полное, глубокое и динамичное; смотрела в этакое психологическое зеркало.

Зачем это нужно было? Поначалу Марина не понимала. Она пробовала отрабатывать на собеседниках техники, о которых узнавала из книг. Это было бесполезно: инструктора зеркалили ее трансляции, влиять на них – все равно, что на саму себя. Марина уяснила лишь одну истину: зеркальное отражение чужих действий – отличный способ защиты от влияния. Но неужели все затевалось ради одного этого вывода?..

Она поняла смысл, когда однажды (месяце на четвертом) говорила с инструктором и грызла колпачок авторучки. Инструктор едва заметно скривил губы – Марина раздражала его. Это было не выражение лица и даже не намек; очертания рта искривились буквально на миллисекунду – инструктор окончил говорить слово «идет» и еще не начал слово «снег». Но Марине его чувство бросилось в глаза – поскольку оно не было отражением! Она грызла колпачок с удовольствием, без негатива; раздражение было собственным аффектом инструктора, его личным вкладом в разговор. Марина прочла его с ослепительной ясностью, даже увидела цепочку мыслей инструктора: «Пухлые губы – оральная фиксация – у нее год не было секса – ясно, зачем она сосет колпачок – сама хоть осознает? – постеснялась бы!..»

Марина спросила:

– Вы это нарочно?

Он подмигнул ей. Да, нарочно. В том и была суть.

За время общения с зеркалами Марина выучила наизусть свои собственные аффекты, поведенческие реакции, модели, контура. Теперь не стоило малейшего труда отличить свой аффект от чужого. Что именно вносит в общение она, а что – собеседник? Если отделить все свое, то чужое окажется как на ладони: нарочитое, наглядное, прозрачное. Когда умеешь видеть себя, видеть других – простейшая задача.

Дальнейшее было делом техники: не качественным развитием, а только количественным. Марине давали новые методики, учили заострять восприятие, быстро прочитывать структуру чужой психики, подмечать особенности: определяющие убеждения, компоненты идентичности, дыры в защитах, болевые контура. Учили определять эффективные пути воздействия – сперва рассудочно, затем интуитивно. Тренировали ставить цели контакта и максимально быстро добиваться их. Упражнения, практики, занятия, отработки… С какого-то момента ей позволили общаться со слонами и конями – после ферзей они казались раскрытыми книгами… Но так или иначе, все стояло на трех опорах: полный контроль над собой (прежде всего – над эмоциями), отличие себя от не-себя, и, наконец, принятие ответственности. Не он меня порадовал, а я вызвала в нем радость и взяла часть себе. Не он меня удивил, а я хотела удивиться, потому сначала решила не замечать его особенность. Не он заставил меня страдать, а мне нужно было испытать страдание, и я выбрала подходящий источник.

Я – субъект. Я управляю собой. Я осознаю каждое свое действие, поэтому они всегда приводят к цели.

Голос Марины звучал устало. Стояла ночь. Бессонница и длинный монолог утомили девушку. А история приближалась к тому дню, когда Марина окончила подготовку и, выйдя на свет божий, встретилась со мной – единственный раз за последние девять лет. Я слышал по интонации, что ей не хочется вспоминать ту встречу. И мне не хотелось.

Я сказал:

– Большое спасибо, что рассказала. Много чего думаю по этому поводу. Если захочешь, поделюсь – но завтра. А сейчас поспи.

– Как же ты?.. – она зевнула. – Разве можно вести машину, когда рядом кто-то спит?

– Не проблема. Справлюсь. И мы скоро будем в Виннице, там остановимся на ночь… в смысле, на ее остаток. Разбужу тебя, когда пора будет переползти в номер.

– Спасибо, милый…

Она покрутилась в кресле, выбирая удобную позу. Спросила:

– Скажи… тебе это помогло? Мой рассказ?..

– Я стал намного лучше понимать тебя. Просто-таки на порядок.

– Это приятно… А с Чертковым?

– Теперь знаю, что он не был ферзем. Он дал себя застрелить. Это роль жертвы. Ферзь не оказался бы в такой роли.

– Угу… – Марина пробормотала сквозь дрему: – Разве что он сам хотел умереть…

Она уснула, а я подумал: Чертков не был ферзем… но Марина – ферзь. Абсолютный субъект. Ее втянули в расследование… нет, вернее сказать, она хотела быть втянутой. Ее могут заподозрить в соучастии… нет, она решила поиграть роль соучастника. Я веду следствие, а она помогает… и снова не так: она отдала мне главную роль, а себе взяла роль помощника. Причем так изящно, что я считал это своим собственным решением. Что за игра? С какой целью?

Можно было бы предположить: ностальгия, память о прошлой любви, старые чувства ожили с новой силой… В том случае, если бы ферзи испытывали ностальгию, и если бы их чувства могли оживать сами собою.

Ферзь чувствует лишь то, что хочет, и только тогда, когда хочет. Полный самоконтроль. Сказать по правде, жуть берет.

«Женщина и есть опасность» – так сказал покойный ныне Чертков.

22 октября

Винница, Тернополь

Не собака

Мы не виделись с Мариной девять лет – это не вполне точно. Строго говоря, наша последняя встреча состоялась семь лет назад – спустя неделю после того, как окончилась ее учеба.

Тогда мы провели вместе час. С моим уровнем подготовки все можно было понять за пять минут, с уровнем Марины – за минуту. Однако мы терпеливо зашли в кафе и старательно общались, пока ждали заказа, пока пили свои капуччино и жевали чизкейки – крохотными кусочками, без никакой спешки.

Верно ли то, что я сбежал от нее? Испугался вопиющей пропасти, возникшей между нами? Испугался Марининого совершенства? Она была безукоризненно целостна, здорова, радостна, полна жизни и энергии, будто внутри нее – крохотное солнце. А я знал ее достаточно, чтобы ощутить разницу между прежней и нынешней. Энергичною она была всегда, но прежде в глубине ее души я чувствовал трещину, конфликт, напряженную тревогу. Вечный спор с собою: «Нормальна ли я?.. Что собою представляю?.. Где мое место?.. Поймет ли меня кто-то?.. Полюбит ли?..» В кафе за чизкейками я больше не чувствовал этого. Марина ни в чем уже не сомневалась. Она верила в себя, как иные верят в бога. «Я нормальна? Конечно, нет! Я – совсем иного сорта! Где мое место? Где только захочу. Любовь? Меня полюбит всякий, стоит мне щелкнуть пальцами». Да, это было страшно. Да, после той встречи я больше не звонил ей. Формально, это я ушел от нее. Но по правде…

Когда прощались, у меня было ясное ощущение: именно Марина не хочет меня видеть. Не я – ее, а она – меня. Ушла искать фигуру, достойную ее?.. Просто позабыла меня за два года?.. Или, глядя мне в глаза, ждала увидеть отражение богини, а увидела тень чудовища?.. Или самое простое: любовь – для равных.

К слову, именно в ту встречу я узнал, что Марину ждет работа в Министерстве Иностранных Дел. Непосредственное участие в переговорах, противодействие манипулятивным методикам. Иными словами, защита делегации от чужих пситехников.

Я же рассказал о своей работе в прокуратуре. И новая усовершенствованная Марина сказала: «Круто, завидую!», хотя старая воскликнула бы: «Боже, какой абсурд! Давай, я украду тебя оттуда!..» Ведь это действительно был абсурд. Никогда я не представлял себя в следственных органах. Всем нутром я – ученый. Кто же еще?.. Но после выпуска следовало пройти обязательную стажировку, и меня распределили в Голосеевский отдел пситехэкспертизы. Там я подружился с Димом и… словом, так получилось, что уходить уже не захотел.

А теперь Дим мертв. Я же просыпаюсь в отельчике на окраине Винницы, где остановился под чужим именем. При регистрации у меня спросили паспорт, и я показал, и администратор все равно вписал в журнал названное мною ложное имя. Легко скрываться от полиции, если ты – пси-тэ.

Проснулся же я потому, что белая королева Марина уселась прямиком на мое бедро всей массой отнюдь не худенького тела. Я ойкнул – не сказать, что от восторга. Марина радостно воскликнула:

– О, ты уже проснулся! Чудесно! Вот, хотела тебе показать – гляди.

Она сунула мне фотокарточку с детьми – ту, что была в сигаретной пачке. Я спихнул Марину с моей ноги и протер глаза, чтобы рассмотреть фото.

– И что?..

– Видишь, рядом с Чертковым стоит девочка – высокая, темненькая?

– Ага.

– Она ему нравилась. Видишь, он стоит чуть кособоко – левое плечо напряженнее правого, словно боится к ней прикоснуться. Но смотрит не в камеру, а немножко косится влево – в сторону девочки. Внимание на ней, но тронуть ее страшно – что это, как не детская влюбленность? А? Правда, правда?

– Если тебе некуда девать энергию, принеси чаю, что ли… – проворчал я. – В идеале, с шоколадкой. А что до влюбленности, не сомневаюсь, что так и есть. Я заметил это дело еще на копии фото.

– Лааадно… – протянула Мариша и надула губы, но за чаем все-таки пошла. Правда, тут же вернулась.

– А с девочкой тоже заметил? Заметил?

– Что не так с девочкой?..

– По-твоему, она его любит?

– Конечно, нет. Ей до него нет дела.

Ответил автоматически, не всматриваясь. Мариша победно усмехнулась, и я получше пригляделся к девочке на фото. На самом деле, нечто скрывалось под равнодушием этой темненькой – почти неуловимое. Она отлично играла: вежливо улыбалась в камеру, стояла спокойно, глядела открыто… Но можно было заметить: ее внимание на полградуса сдвинуто вправо, к Черткову.

– А может, я и ошибаюсь… Она что-то прячет от него… или к нему. Не факт, что симпатию, но нечто есть. И, надо сказать, умело скрывает.

– Вооот! Теперь ты заслужил чай.

Она взялась за телефон, чтобы сделать заказ. Я подтянул к себе прозрачный пакет с ошейником, что лежал на тумбочке между кроватями. Если упустил деталь но фото, то нужно внимательней приглядеться и ко второй улике. Черный кожаный ошейник с электрошоком. Шоковое устройство, кажется, великовато: выпирает как-то уродливо. Я не разбираюсь в электротехнике и понятия не имею, каков должен быть размер такого девайса… Но имею представление о хозяйках небольших собак, вроде спаниелей или терьеров. Такие животные всегда ухожены, вымыты, вычесаны; их водят к парикмахерам, покупают им пестрые жилеточки; при взгляде на такую собачку полагается всплеснуть в ладоши от восторга, округлить губки и прошептать не то «ми-ми-ми», не то «ня-ня-ня». Собаки мельче боксера служат для умиления. Хозяйке вполне может хватить бездушия, чтобы угостить любимца электрошоком: «Сам виноват – почему он меня не слушается?..» Но одеть его в уродливый ошейник – это вряд ли! Тогда вопрос: кто и зачем выпустил товар, который не купит целевая аудитория?..

Я присмотрелся к ошейнику поближе, в надежде найти марку производителя или остатки ценника – ничего подобного. Странная старая штуковина. Будь ошейник сделан после развала Союза, на нем был бы бренд. А если выпущен еще при Союзе (мало ли – выглядит довольно старым), то была бы цена, отпечатанная прямо на изделии. В советские времена зачем-то штамповали цены не на бирках, а прямо на самом товаре… Но здесь не было ни намека на то, кто выпустил ошейник и когда. И еще кое-чего не было…

– Вот и чай! – Мариша взяла поднос у горничной, водрузила на тумбу возле меня. – Что ты там рассматриваешь?

– Рассматривал раньше, теперь нюхаю, – ответил я.

– Фууу… – протянула ферзь.

– Не фу. В том-то и дело. Вот, убедись.

Мариша осторожно приблизила нос к ошейнику, втянула воздух.

– Ничем не пахнет… только кожей слегка.

– Именно. Все, что контактирует с собакой, приобретает запах псины – ядреный, почти как солдатские портянки. А этот ошейник не пахнет. Думаю, ни одна собака его не носила.

– Зачем тогда его хранить?.. В чем смы… – Марина осеклась на полуслове.

Мы вместе перевели взгляды на детское фото. Синхронно так, не сговариваясь.

– Возможно, его носил не пес.

Исключение из списка

Дорога от Винницы до Тернополя занимает два часа.

Едва мы выехали, Мариша вставила батарею в смартфон и принялась звонить в Киев своему другу из какой-то службы. Я не старался вникнуть, в каком именно органе он служит, и уж совсем не вникал, в каких он отношениях с Маришей. Не мое дело, да и вообще, с чего мне интересоваться.

– Ну, как?.. – спрашивала ферзь. – Утро уже настало?.. Как – нет? Я проснулась, умылась, поела и выпила кофе! По всем признакам, день начался… Ладно, перезвоню позже. Не настолько позже, как ты надеешься!

Я слышал ее разговор краем уха, а сам смотрел на дорогу и думал. Очень хорошо думается в пути: пространство движется мимо тебя, и мысли разгоняются, стараясь поспеть за картинами, что раскрываются перед глазами и проносятся мимо. Я думал, спаивал факты в цепочки.

Фото. Улика, сохраненная, вопреки здравому смыслу. На фото – высокая темноволосая девочка, в которую Чертков влюблен. «Женщина и есть опасность».

Ошейник. Не пахнущий собакой. Подготовка опирается на депривацию. Дети отлично учатся всему… кроме пситехнологий. Дети на фото, что осталось в единственном экземпляре. Дети в рассказах Ивана Березина. Страдания. Страдающие люди учат страдать других, ибо ничему больше научить не могут. Вина. Комплекс вины у женщины, что выпила кислоту. Комплекс вины у мужчины, что отрубил себе руки.

Пять имен в списке. Среди них – два педагога и трое неизвестных. Кто подойдет в комплект к двум педагогам?.. Психологи?.. Медики?.. Военные?

Чертков, убитый выстрелом в упор в собственной кухне. Но прежде успевший спрятать улики. Его противник, сумевший выстрелить. Дим не сумел, а этот – да. Человек знал, в кого стреляет и зачем. Не испытывал ни малейших колебаний. Не питал иллюзий: нужно стрелять, пока можешь. Пока в твоей защите не нашли трещину, пока не вогнали в нее словесно-энергетический импульс и не продырявили твою психику. Этакая мексиканская дуэль: ковбой с пистолетом против ковбоя с приемами пси-тэ. Кто быстрее?..

Я слышал, как Марина снова принималась звонить.

– Ну, как?.. Ведь ты уже соскучился по мне?.. Это взаимно – я так жажду услышать твой голос!.. Нет?.. Все еще нет?.. Жизнь – сплошная цепь фрустраций!

А через четверть часа – снова.

– Привет! Ни за что не угадаешь, почему я звоню… Ооо! Это был возглас безмерного счастья, ты же понял? Хочешь, повторю? Ооо-ооо! А теперь записываю.

И она стала шуршать авторучкой по странице блокнота. Записывала долго, то и дело переспрашивая: «Где?.. Как, ты говоришь?.. Когда?..» Поглядывала на меня, улыбаясь краем рта. А когда окончила, принялась за рассказ.

– Значит, так. Я попросила друга из… эээ… службы собрать информацию о несчастных из списка. Понятное дело, Тарасов Конотопов и Катерин Петровских в Украине не один десяток, потому я спрашивала лишь о тех, кто умер в последние два года. Итак. Иван Березин – редактор в журнале «Душа», прописан в Киеве, умер в мае, самоубийство. Катерина Петровская – школьный учитель, киевская прописка, умерла в мае, самоубийство. Следующих мы не знаем. Борис Гмыря – профессор Львовского университета, доцент, пситехник ранга слон. Преподает экспериментальную психологию… преподавал. В феврале покончил с собой. Пситехник, заметь. Не пешка! Но дальше – еще любопытнее. Тарас Конотоп – тоже пситехник ранга слон, а к тому же – майор СБУ. Умер в ноябре прошлого года. Как не сложно догадаться, путем суицида.

– Как именно?

– Неизвестно. В государственных базах данных не указывают жутких подробностей.

– Можно узнать, чем занимались эти люди в прошлом? Если точнее, до 19… года, когда Чертков был усыновлен?

Марина подмигнула:

– Еще бы! Естественно, я спросила об этом. Никаких известий об этом нет. Ни об одном из них. Ни места работы, ни номеров банковских карточек, ни адресов прописки. Кроме одного крохотного упущения: Катерина Петровская была прописана в Тернополе. Эту информацию почему-то не подчистили.

– М-да… Постой. Ты назвала четыре фамилии. А на обороте фото было пять.

Чтобы убедиться в этом, я снова проглядел список:

Олег Мазур

Тарас Конотоп

Иван Березин

Катерина Петровская

Борис Гмыря

– Олега Мазура не нашли, – ответила Марина. – Отнюдь не редкое имя-фамилия, но ни одного не обнаружилось.

– Прекрасно, – сказал я.

– Прекрасно?..

Я остановил машину на обочине. Сплел воедино цепочки своих выводов, подвел итог. Хрустнул суставами пальцев и сказал Марине:

– Попроси свой источник найти контакты Олега Мазура. Он жив. Полковник СБУ. Вероятно, в отставке. Пситехник ранга ладья. Это он убил Юрия Черткова.

Я – гений

Откуда мы знаем, что пситехников нельзя готовить с детства? Чисто теоретический вывод?

Едва ли. Почти в любой учебе дети преуспевают больше взрослых. Они мягки, адаптивны, податливы. Легко впитывают знания, легко приспосабливаются к любой обстановке, формируют новые модели поведения, новые нейронные связи. Дети – идеальные ученики. Кто-то должен был попробовать сделать ребенка пситехником!

Предположим, этот эксперимент поставили в богом забытой Тернопольской области – подальше от научных центров, пситех-академий, густонаселенных мегаполисов. Конечно, силовые структуры курировали эксперимент. И, конечно, он окончился провалом. Иначе и не могло быть – практика лишь подтвердила теорию. Дети слишком хрупки для пси-тэ, слишком слаб фундамент.

Что такое провал эксперимента? Если бы неудача выражалась лишь в том, что дети не смогли овладеть пситех-методиками, то данные были бы обнародованы. Однако никогда в жизни я не слышал о Тернопольском опыте, а прошлое всех его участников старательно затерто, удалено из архивов. Стало быть, случилась трагедия. Кто-то из детей получил тяжелое расстройство психики, либо погиб. Кто-то?.. Пожалуй, мы можем с уверенностью говорить, кто именно: высокая темноволосая девочка с хорошо отработанной улыбкой. Четвертая слева на общем фото.

На беду экспериментаторов, там был мальчик – тот, что замирал от волнения, стоя рядом с темноволосой. Юрий Чертков. Мы не знаем, что стало с остальными детьми, но мальчик сбежал – это несомненно. Добрался в другой город, нашел приют в детском доме, потом обрел новых родителей. Учился в школе, поступил в институт. И все годы продолжал совершенствовать то искусство, началами которого овладел при эксперименте. Практиковался самостоятельно, понемногу, каждый день. Тренировался, отрабатывал приемы на случайных знакомых. Ему потребовалось больше десяти лет, но в итоге он достиг уровня ладьи. Или даже на полголовы выше.

Думал ли он о мести? Конечно, вне всяких сомнений. Думал ли он только о мести? Нет. Пытался наладить нормальную жизнь. Нашел прибыльную работу, купил квартиру, завел отношения с девушкой. Мысли о мести годами сидели в глубине сознания, он сдерживал их, не давал выхода… Но что-то послужило толчком, некое событие запустило механизм. Полагаю, это было связано с девушкой. Когда Юрий позволил себе влюбиться, он вступил на опасную почву. Любовь активировала воспоминания о детской травме. Подавленные и вытесненные чувства ожили, всплыли на поверхность. Ситуация стала рискованной. И тут Юрия угораздило познакомить девушку с родителями. Василий Малахов – приемный отец Юрия, простой мужик из тех, кто уверен, что уважение нужно заслужить кулаками. Может быть, он неуклюже пошутил на счет подруги Юрия, а может – скорее – ляпнул нечто вроде: «Вот молодца! Наконец выкинул из головы свою детсадовскую любовь! Давно пора!..» Но нет, Юрий отнюдь не забыл. Возможно, старался забыть. Но сейчас старая боль вспыхнула с полной силой. Он дал сдачи.

Это оказалось очень просто. Юрий прежде не думал, что убить – настолько легко. Он знал приемного отца много лет, видел всю его изнанку, помнил каждую трещинку в фундаменте. Одна была особенно глубока: подозрительность, недоверие к близким, зачаток паранойи. Юрий вогнал шпильку в эту трещину. Хватило пары ключевых фраз, сказанных в нужную минуту, усиленных волевым импульсом. Контур заработал. Василий начал подозревать жену, и чем сильнее подозревал – тем тщательней за нею следил, тем больше находил «улик», тем больше пищи получала паранойя. Пожалуй, Юрий не ожидал того, что случилось потом. Хотел лишь слегка помучить приемного отца… однако спустя две недели Василий Малахов в приступе ревности убил жену. Вот тогда Юрий окончательно поверил в свои силы.

Больше года ему потребовалось, чтобы разыскать старых обидчиков. Уничтожить их оказалось куда проще, чем найти. Ноябрь… февраль… а в мае – двое подряд. Сначала Юрий следил за своими жертвами, строил психологические портреты, подолгу высматривал болевые точки. Потом уже не тратил на это времени – научился бить быстро и метко. Он совершенствовался, оттачивал навык. Вместе с навыком пришла и небрежность: он допустил две ошибки подряд. Одна – фото, которое следовало бы уничтожить, – объяснялась простой ностальгией. Это фото – единственная память, что осталась у Юрия от первой любви. Но само по себе фото еще не говорило ни о чем. Вторая ошибка была хуже: он позволил свидетелям увидеть себя в гостях у жертвы. Так мы вышли на его след, и Дим – пситехник ранга ладья – атаковал Черткова. Как удалось Юрию справиться? Не знаю. Даже догадки нет. Но он выполз…

Однако смерть Дима не прошла безнаказанно. Прошлые жертвы умирали тихо, с безобидной пометкой «самоубийство». Но гибель сотрудника прокуратуры, да еще пситехника, попала в СМИ. Последний человек из списка смертников прочел об этом. Задумался, сопоставил факты, сделал выводы. Разузнал о судьбе своих бывших сослуживцев, встревожился и решил действовать. Нападение – лучшая оборона. Когда Юрий вышел из зала суда, этот человек выследил его и застрелил.

Его зовут Олег Мазур – единственный из списка, кто остался в живых. Именно поэтому друг Марины не нашел его в базе данных: он просматривал сведения об умерших. Олег Мазур руководил экспериментом. Тарас Конотоп, ныне майор СБУ, пятнадцать лет назад был лейтенантиком и в руководители группы не годился. Остальные – и вовсе штатские. Значит, командиром являлся Мазур. В группу входили два слона, но этого мало для серьезной подготовки, нужна была фигура посильнее. Но будь Мазур ферзем, Мариша лично знала бы его – во всей стране не наберется и двадцати ферзей. Значит, он – ладья. Об этом говорит и поведение Юрия: он оставил Мазура напоследок, хотя тот значился в списке первым. Юрий не рисковал сразу связываться с сильным противником. И был прав: встреча с Мазуром стоила ему жизни.

Что нам делать теперь? Найти его и сбить.

Все доказательства его связи с Чертковым зарыты глубоко в секретных архивах, все свидетели – мертвы. Мы никогда не докажем его причастность. Но заставить его признаться – это мы можем сделать.

Я как раз успел договорить, когда зазвонил телефон Марины.

– Да… нашел?.. Ты – мой спаситель! Адрес?.. Да, записываю. Место работы?.. В отставке?.. Ага… Телефон?.. Что, правда?.. Ладно, давай городской. Спасибо-преспасибо! Чао!

Повернулась ко мне:

– Твоя интуиция ведет нас прямо к цели. Олег Мазур прописан в Тернополе. Он – действительно ладья и полковник в отставке. А ты – гений.

Она поцеловала меня в губы.

Слабое место

– Как мы это сделаем? – спросила Марина. – Я понимаю, он опасен. Опытен как пситехник, имеет оружие и готов убивать.

– Да, оружие – это очень скверно. На выстрел нужны секунды. Все наши пситешные штуки работают медленнее.

– И не факт, что подействуют: он умеет защищаться.

– Тоже верно.

– Так что будем делать?

– Прежде всего, нужно встретить его в людном месте – это лишит возможности стрелять. Затем найти способ…

Я запнулся, глядя в лицо Марине. Горящие глаза, полные любопытства. Пухлые губы приоткрыты… Мое мышление имеет особенность: будучи разогнано, не терпит простоя. Думая о Черткове, я пришпорил сознание, пустил галопом. Теперь оно не желало сбавлять ход, искало предмета. Я смотрел в глаза Марине…

Если уж по правде, то способ атаки на ладью один: я отвлекаю угрожающим трепом, ферзь высматривает щель, и едва увидит – бьет. Щелей будет мало, они хорошо известны самому убийце и замаскированы. Едва мы полезем куда не надо, он попытается оборвать контакт. Моих способностей хватит удержать его в контакте минуту, от силы – две. Если кто и сможет пройти защиту за такой короткий срок, то только ферзь. Иными словами, весь наш успех – в руках Марины. Весь вопрос – справится ли она?.. Нет, иначе: верю ли я, что справится?

Снова всплыли в памяти слова Черткова: «Женщина и есть опасность». Сейчас все зависит именно от женщины. От той, что в последние дни – само очарование, нежность и забота. Хоть к ране прикладывай. Когда ферзь ведет себя так – это, черт возьми, скверно.

– Что не так? – спросила она.

– Скажи-ка мне… Отчего ты стала такой мягкой? Почему ты меня спрашиваешь: что делать? Разве не ты – ферзь? Разве не ты знаешь, как поступить с ладьей?

– Твое расследование, босс. Ты командуешь, я помогаю.

– Я решаю потому, что я так решил? Или потому, что ты решила, что решать должен я?

– Ты о чем?..

Я усмехнулся.

– Ах, брось! Ты – ферзь, абсолютный субъект. Сама решаешь все, что касается тебя, и получаешь только то, чего хочешь. А сейчас ты строишь из себя лапочку, пушистого котенка. Для какой цели? Потешить мое самолюбие? Каков дальнейший план?

Она нахмурилась:

– С чего ты так взбесился? Я разучилась целоваться?

– Нет, поцелуй был хорош. А вот игра – средне. Ты не выключила телефон.

Ее брови метнулись вверх, изображая удивление.

– Ты поговорила с другом, записала данные о четырех мертвецах – и не выключила сотовый. Знала, что придется звонить снова и спрашивать о пятом человеке. Значит, сама поняла, кто убил Черткова и почему. А потом твой восторг… «Ты – гений». В голосе половина шутки. Ровно столько, чтобы я поверил, будто остальная половина – правда. Ты все знаешь лучше меня: что делать, кто убийца и кто из нас гений. Так зачем твое притворство? Почему я все время вижу Маришу, и никогда – Мари?

– Не доверяешь мне?

Сказано холодно. Как подобает ферзю.

– Вариант А: ты нежничаешь со мной из какого-то мотива, коего я не знаю, и это рождает недоверие. Но вариант Б куда хуже: ты нежничаешь со мной в угоду ностальгии и старым чувствам. Это значит, ты позволила чувствам влиять на твое поведение. Очень скверно. Ладья заметит сей нюанс, схватит тебя за эти чувства и вывернет наизнанку.

– Ого!.. – сказала она. Поправила очки на носу и повторила: – Ого. Ты обвиняешь меня в чувствах к тебе? Обвиняешь? Меня? В чувствах к тебе?!

– Ты себя не контролируешь, ферзь. Мой близкий друг погиб именно так: потерял над собой контроль.

Она – теперь это определенно была Мари – ухмыльнулась с холодным блеском в глазах.

– Успокою тебя, мой милый. Я хорошо знаю, как умер Дим.

– Что-оо?..

Я почувствовал, как отвисла челюсть.

– Точнее, знаю, куда ударил Чертков. У Дима была дыра в защите, и Чертков ее увидел. Как ты сказал, ладья очень любил жену. Любовь, милый мой, всегда нарушает защиту. Тяжелым фигурам не следует бесконтрольно испытывать данное чувство – вот в этом ты совершенно прав.

– Как я понимаю, – спросил я медленно, четко выговаривая слова, – ферзи избавлены от таких дефектов?

– Конечно, дорогой. Мы любим лишь тех, кого хотим, и только тогда, когда считаем нужным. Выключатель любви у нас работает отменно.

Я кивнул.

– Ты меня успокоила. А вдобавок, я понял, как справиться с Мазуром. У него наверняка есть дети. Все любят своих детей, даже убийцы.

Убийца

Мы стоим у двери на пятом этаже. Особая планировка, ведомственный дом. Ведомственные просторные квартиры – по две на площадке. Ведомственные фикусы на окнах лестничной клетки, ведомственные красные ковры на ступенях… Сын убийцы живет в прекрасном доме.

– Ну что, мой генерал, – спрашивает Мари с ехидцей, – ты поведешь атаку или посидишь в тылу в штабе?

Я достаю удостоверение из нагрудного кармана.

– Надоели пситэшные штуки. Пусть это будет старый добрый ментовский допрос.

И нажимаю кнопку звонка. Слышу, как внутри квартиры разносятся трели. Шаркают шаги – мне прямо видятся шлепанцы на паркете. Кто-то глухо кричит:

– Иду… мать… иду!.. – и громко топает ногой. Споткнулся о половичок?..

Он отпирает дверь. На нем, действительно, шлепанцы. Выше – спортивные штаны, растянутые на пару лишних размеров. Еще выше – рубаха с недостатком пуговицы на брюхе. На самом верху – круглая плешивая голова, обвислые щеки, нос картошкой, весь в красной сетке капилляров. Глаза мутные, будто смазаны маслом.

Я долго смотрю на него, пытаясь разглядеть рисунок защит, свечение энергетических центров. Я хлопаю глазами – ничего не вижу. Он пьян, это очень сбивает. Середина дня, едва за полдень перевалило. Он толст, нездоров и пьян.

– Александр Олегович Мазур?.. – спрашиваю я.

– М-можно просто Саша… – он улыбается насмешливо и глупо.

– Мы вам, Саша, зададим пару вопросов о вашем отце, – говорю я и подношу к его красному носу корочку.

Улыбка становится шире и презрительней.

– О, пситехники!.. Давно я вас, ребята, не видел. Ох, давно!..

Взгляд все такой же мутный. Совершенно исключено, чтобы он прочел ранг в моей «корочке».

– Да, пситехники. А заодно сотрудники прокуратуры. Впусти-ка нас в хату, Саша.

Он отходит, пятясь; теряет шлепанец, нашаривает его стопой, надевает.

– Да-авайте, входите. Только это… далеко не идите, у меня там не прибрано.

– Где?

– Везде.

Прихожая у него – размером с мою комнату. Здесь стоят кресла, в молодости своей повидавшие советскую власть, тумба с заполненной доверху пепельницей, и зачем-то телевизор. На экране кто-то мечется, динамик невнятно бормочет.

Саша Мазур кивает на кресла:

– Садитесь, гости дорогие. Может… эээ… чайку?

– Нет, спасибо.

– Того… Пивка?.. Водочки?

– Мы хотим спросить вас об отце.

Он пытается усесться на тумбу с телевизором, не помещается. Опирается задницей прямо на экран.

– Ну, спрашивайте. Чего уж… Давайте, ага…

– Ваш отец – Олег Мазур, полковник СБУ в отставке?

– Еще в какой отставке… гы-гы… он, да.

Саша почесывает живот.

– Знаете ли, где он сейчас находится?

Почему-то Саша издает смешок.

– Прикиньте – знаю!.. Вот чудо, а?

Я осаживаю:

– Не паясничать! И где ваш отец?

– Шагов… эээ… восемь на северо – мать его – запад. Вон в той комнате.

Шкурой чувствую, как подобралась Мари, как хлынула энергия в волевые центры.

– Спит, что ли?

– Может, и спит… черт его знает.

– У вашего отца имеется личное оружие?

– А то! Наградной пистолетик, на нем такие буковки. Хотите поглядеть?

Он начинает движение, и я рявкаю:

– Стоять! Никаких лишних движений. Пойдете, когда я скажу.

– Да ладно тебе, начальник…

– Пистолет сейчас у отца?

– У отца? – Саша хлопает глазами.

– Пистолет находится у вашего отца? – повторяю раздельно и медленно, как для идиота.

– У отца?.. – Саша вдруг разражается смехом. – Ну, ты шутишь!.. У отца!..

– Где?! – я мечу в него волевой импульс. Он успокаивается, кивает вверх:

– Вон там, на антресолях, за коробками. Сам же не велел показывать…

– Где был ваш отец два дня назад, двадцатого октября? Вы знаете?

Саша снова таращится на меня, как баран. Это очень раздражает. Слишком много моих сил уходит на то, чтобы унять раздражение. Плохо. Нужно готовиться к моменту, когда Мазур-старший проснется, а не тратить силы на сына-пьянчугу!

– Где был мой отец?

– Если ты еще раз переспросишь, Сашенька, – говорю ему проникновенно, – я засуну твой язык тебе в задницу.

Делаю паузу, чтобы дать ему прочувствовать. И продолжаю:

– Твой отец подозревается в убийстве, совершенном двадцатого октября в городе Полтаве. Сейчас он спит у тебя в квартире. Когда он пришел? Был он в Тернополе два дня назад? Отвечай.

Саша чешет брюхо и переспрашивает:

– В убийстве?..

Я рывком поднимаюсь, позволив ярости исказить черты лица:

– Что тебе, сука, неясно?

– В убийстве? – он ржет. Громко, мерзко, по-лошадиному. Выбрасывает вперед раскрытую ладонь, защищаясь от меня. – Начальник, постой, ты это… га-га-га… ты не злись, но смешно же… га-га! В убийстве… га-га-га… фуф!

Переводит дух, вытирает лоб, отлепляет задницу от телевизора.

– Идем, покажу.

Шаркая шлепанцами, бредет к отцовской комнате. Есть пара секунд, чтобы принять решение: одернуть или пойти следом? Я иду, на всякий случай, держась за его спиною.

– Убийца… га-га! – усмехается Саша Мазур, открывая дверь.

Полковник в отставке Олег Мазур лежал на тахте лицом вверх. Одна рука на груди, вторая плетью свисала к полу. Одеяло сползло в сторону, оголив желтую ступню. Щеки ввалились и заросли щетиной. Неподвижные глаза пялились в потолок. Телевизор, бубнящий у стены, не вызывал даже малейшего движения зрачков. Передо мною был мертвец. Прошло немало времени прежде, чем я заметил: ребра Мазура слегка поднимаются под одеялом. Дышит.

– Что с ним? – спросил я глухо.

– Отдыхает… после убийства. Га-га.

Я подошел поближе к лежащему, Марина следом за мной. Конечно, она сделала то же, что и я: прищурилась, обострила сенсорику, пытаясь рассмотреть свечение энергетических центров. Ничего. Темнота. Лишь слабое, едва заметное мерцание нижнего центра – тень жизни.

Я провел ладонью над глазами Мазура. Зрачки не двинулись вслед за рукой, но расширились, когда на них легла тень. Рефлекс сохранился. От больного исходил кислый запах мочи и застарелой грязи.

– Ну, что скажешь, начальник: был он третьего дня в Полтаве?.. Может, еще в Африку слетал? Или нани… ик… на Ниагару?

– Прекратите, – прервал я куда мягче, чем прежде. – Мы не знали.

– А могли бы, раз уж следователи. Медкарту бы глянули… Он полгода уже. Экий секрет!

– Клиническая депрессия? – спросила Мари.

– Угу.

Саша кивнул на журнальный столик у изголовья тахты. На нем, кроме бутылки воды и пульта от телевизора, лежало несколько коробок лекарств. Марина просмотрела их.

– Антидепрессанты. Все начаты. Регулярно принимает?

– Когда удается впихнуть… То еще развлечение.

– Он что, сопротивляется?

– Неа… Но глотать ему лень. А жевать – и подавно. Он и дышит, знаете, без особого желания.

– Почему вы держите его дома?

– Это Тернополь, детка… Как найдете здесь нормальную психиатричку – дайте знать.

– Весной началось?

– Угу. В марте.

– Что произошло?

– Хрен знает.

– Это как?

– Да никак! – Саша огрызнулся неожиданно зло. – Не знаю я. Он тогда жил не здесь, а у себя. Я приезжал иногда. Однажды зашел – и вот… Врачи сказали: стре… ик… стрессовое переживание, травматический опыт. Я пытался выяснить: какой, блин, травматический опыт у отставного полковника? Котенка… ик… на дороге сбил? Или увидел, как девочка в песочнице плачет? Не ответили.

– А что он сам говорит?

Саша выпучил глаза.

– Что говорит?.. А вы побеседуйте. Расспросите его… ик… о жизни, о чувствах. Он вообще любит поболтать. Не заткнешь!

– Мы попробуем, – серьезно ответила Марина и присела на корточки у тахты.

Заглянула в глаза Мазуру и замерла. Прикипела к нему взглядом и начала гаснуть. Поразительное зрелище. Вот ее центры светятся, как обычно: ярко, мощно. Волевой – ярче других, затем витальный, затем речевой. А вот начинают затухать, темнеют, растворяются, исчезают… и я не вижу больше ничего, кроме физического тела. Марина превратилась в восковую фигуру, в мумию, замершую у изголовья больного.

Младший Мазур не мог видеть энергетику, но и он ощутил перемену. Нахмурил брови, буркнул:

– Она… эээ… в норме?

Капля энергии прилила к волевому центру Марины – к переносице. Тонкая светящаяся нить протянулась к лицу Мазура, влилась в его центр воли, будто связала больного с Мариной. Потом она очень медленно повела головой – и зрачки Мазура двинулись вслед за ее зрачками. Больной чувствовал контакт и пытался его сохранить.

Марина усилила концентрацию и добавила энергии. Ее взгляд стал более живым, глаза блеснули. Она подалась назад – и Мазур поднял голову, привязанный к Марине мерцающей нитью.

– Здравствуй, – сказала Марина.

– Добрый… – ответил Мазур.

Голос звучал тихо, но внятно. Лучше, чем можно было ожидать.

– Что с тобой случилось?

– Жаль… – сказал Мазур. – Очень жаль…

– О чем ты жалеешь?

– Я был прав… Глупо.

– В чем прав?

– Все получилось!.. Они получились. Они удались… Как глупо.

– Эксперимент?

Он задумался. Поднял руку, ощупал свое лицо, щеки.

– Что со мной?..

– Все хорошо, – спокойно солгала Мари. – Ты выздоравливаешь, идешь на поправку. Ты начал осознавать. Отвечай мне, и будет легче.

– Они приходили… они показывали… они смогли. Я их не доделал, но они сами…

– Что ты с ними делал? Расскажи.

Теперь он разглядывал собственные ладони, болезненно кривясь.

– Что со мной происходит?..

– Ты проводил эксперимент, – с нажимом сказала Мари. – Он сорвался. Как это было?

– Не сорвался, нет!.. Они удались! Нужно было лишь… довести.

Мари протянула мне руку, я вложил в ладонь фотографию детей.

– Они?

– Да, они, именно. Удались. Я был прав.

– Хочешь сказать, они живы и здоровы?

– Здоровы… – он потер лоб, зарылся пальцами в волосы. – Я здоров?..

– Ты – да. А они? Эти дети остались живы и здоровы?

– Не все… сколько нужно.

Марина сделала крохотную паузу – секунда на то, чтобы вернуть самоконтроль.

– Сколько нужно?.. Необходимые потери?

Мазур поморщился.

– Ошибка персонала, проморгали. Я оставил простой путь для выхода… а эти двое зачем-то сунулись сложным. Персонал не справился… идиоты. Потом другие идиоты все закрыли… Подумать только: несчастный случай!.. Это повод закрыть программу?

– Кто-то погиб?

– Они, – Мазур взглядом указал на фото.

– Они все?!

– Неважно. Двое удались. Они приходили, я видел. Я был прав!.. Нужно было только найти их, доделать…

– Доделать тех двоих, я верно поняла? Они сбежали от вас… недоделанными?

Мазур поморгал, облизал сухие губы.

– Что со мной, а?

Мари не тратилась на ответ. Сказала мне:

– Дай ошейник.

Поднесла изделие к носу Мазура:

– Твой инструмент?

Рот больного расползся в стороны наподобие улыбки.

– Самоконтроль – главное. Все опирается на это! Добиться управления эмоциями, а дальше все просто. Управляешь собой – управляешь миром. Я всегда был прав!

– Зачем ошейник? Почему не стандартный метод?

– Дети… Рефлексия не развита, стандарт не работал… С детьми нужно прямое стимулирование: стимул – реакция.

– И вы дрессировали их, как собак? Били током? Лишали еды? Ставили на гречку?.. Что еще? Розги, иглы под ногти?

– Мари! – одернул я, но опоздал.

Мазур ощутил ее гнев и начал закрываться.

– Не ваше дело. Нет допуска.

– Он приходил к тебе, да? Нашел тебя и дал сдачи? Отомстил за нее?

– У вас нет допуска.

Марина прищурилась. Вложила в слова такую силу, будто впечатывала их в лицо Мазура каленым железом:

– У меня – есть – допуск – ко всему.

– Есть… – прошептал Мазур.

– Где проходил эксперимент?

Он выдавил адрес.

– Когда окончился?

Он назвал год.

– Это список персонала?

Она ткнула ему оборот фото.

– Неполный… еще охрана.

– Юрий Чертков приходил к тебе?

– Да.

– Это он тебя сбил?

– Они получились… Они получились…

Внезапно Мазур закатил зрачки и откинулся на подушку.

– Ты перестаралась, – сказал я. – Слишком сильное давление.

Мари мотнула головой.

– Мы узнали, что нужно. Идем.

Поднялась и направилась к двери. Саша Мазур попался на дороге.

– А ну, постойте! Что вы с ним сделали?

Мари уставилась ему в лицо. Саша попятился, откатился в коридор, стал на полголовы ниже. Пройдя мимо него, Мари бросила через плечо:

– Лучше спроси, что он сделал.

Шелковые

Супермаркет звался «Фуршет». Внушительных размеров ангар, обшитый пластиковой вагонкой. Немалая площадка перед входом сплошь заросла сигаретными киосками, овощными лотками и хмурыми бабульками с сигаретами поштучно. К дверям магазина вела узкая асфальтовая тропа.

– Вряд ли нам туда, – сказала Марина.

Конечно. Уж в супермаркете точно не ставят опытов над детьми. Возможно, полковник Мазур ошибся адресом. А может быть, и нет. Место подходящее для подобного эксперимента: окраина города, несколько панельных пятиэтажек да частный сектор. На другой стороне улицы – какой-то завод за высоким забором. Точнее, был завод в советские времена, а сейчас весь начисто роздан фирмам в аренду. Арендаторы, пожалуй, и составляют большинство покупателей в «Фуршете». Это сейчас. А раньше как было?

Магазин выглядел сравнительно новым. Даже асфальт на площадке перед ним еще не покрылся трещинами. Занимал «Фуршет» аккуратный квадрат пространства: справа – пятиэтажки, слева – АЗС и начало частного сектора, перед «Фуршетом» через дорогу – проходная бывшего завода. Четко очерченное место. Вероятно, раньше его занимало другое здание.

– Обойдем-ка вокруг. Посмотрим, что да как.

За «Фуршетом» обнаружился аптечный киоск, подъезд для грузовиков к складским воротам магазина и стоянка. Вдоль дальнего края стоянки тянулся забор из бетонных плит, в просветы меж плитами виднелся пустырь. Единственным, на что здесь стоило взглянуть, была старая липа. Она росла у самого забора, раскидистая, могучая, накрывала исполинской тенью добрую половину стоянки. Асфальт осторожно огибал несокрушимые корни, будто понимал всю тщетность попытки посостязаться с ними. По стволу дерева, начинаясь в метре над землей и кончаясь выше первых ветвей, распласталось черное пятно. Обугленная кора. Не прожженная насквозь, как бывает от попадания молнии, и не сгоревшая до глубокой раны на теле дерева, – а лишь обглоданная пламенем, опаленная. Рядом с липой когда-то бушевал пожар. Жесткая, как кремень, кора обуглилась, но не занялась и спасла дерево.

Мы переглянулись с Мариной. Потом, не сговариваясь, обернулись к советским пятиэтажкам.

– Нам нужна лавочка, – сказала Марина.

– С бабушками на ней, – добавил я.

Старушек было две. Очень разные внешне, но восхитительно одинаковые рисунком дефектов психики – буквально сестры по неврозам. Про себя я назвал их Левая и Правая.

Левая сказала:

– Раньше-то было… о-оой!

Сокрушенно уронила ладонь и покачала головой. То ли раньше было плохо, то ли сейчас еще хуже, но в любом случае дело дрянь.

Правая добавила:

– У, да. Это, вот это вот, недавно построили… Сарай этот.

Она указала сморщенным носом на «Фуршет».

– А что здесь находилось раньше? – спросил я.

– А?.. Чегой?..

– Говорю: что здесь было до «Фуршета»?

– У… Этот вот был, как же его… – Правая наморщила лоб и принялась вспоминать. Было ясно, что сам объект помнится ей хорошо, а вот название вылетело из памяти. – Этот, такой… для детей…

– Дети были… о-оой! – кивнула Левая.

– Имеете в виду, интернат?..

– Чегой?.. А, интернат, да. Интернат…

– А какой он был? Много ли детей? Как с ними обходились?

Чем хороши старушки – никогда не ставят под сомнение твое право на вопросы. «Кто ты такой? С чего это выспрашиваешь?» – такого от них не услышишь. В их глазах все ясно: ты молодой, потому глупый и не знаешь ни черта, вот и задаешь вопросы.

– Ну, какой… – Правая потерла подбородок. – Он, вроде, для этих был… беспризорников.

– Да не беспризорников, – вмешалась Левая, – а детей преступников. У кого родители сидят в тюрьме, тех, значит, сюда…

– Или вообще померли, – добавила Правая.

– Много было деток?

– Чегой?.. Много?.. Да не, чего много! Какое много! Там их человек десять было или двадцать… Меньше двадцати.

– О-ой, – вздохнула Левая.

– Что-то не так?

Левая издала смешок:

– Поживешь с мое – все у тебя будет не так! То бок болит, то ноги не гнутся, то не видишь ни черта… Как проснешься, так и думаешь: что же сегодня заболит новенькое?..

– А с детьми как оно было? В каких условиях их содержали?

– Да хорошо у них все было!

– Хорошо?

– У, да. То еще при советской власти было… Не, не при советской, но кадры еще старые. Умели работать. Я их начальника знала, интерната этого. Он был этот… как его… полковник, кажись.

– Да, полковник, – угрюмо кивнул я.

– Хороший мужик был, – сказала Правая и уважительно протянула: – У-ууу!.. Он знал, как их держать в узде, этих преступников малолетних. Они у него, это вот, по струнке ходили – любо-дорого. Иногда если выйдут на прогулку – их редко выводили за ворота, но бывало – так шагают ровненько, в рядочек, никто не балуется… Прямо шелковые дети были.

– Ой, да… – подтвердила Левая. – Хорошо их воспитывали, теперь так не умеют… Когда у себя там за забором игрались, то не видно, как они. Забор был высоченный, бетонный, метра три… Вон такой, как там, возле липы. И еще колючка сверху. Когда играли, так ни одного крика через забор!.. Вели себя спокойно, тихо, мирно. Говорили очень вежливо. Никаких там драк или слез… Им годиков по семь-восемь – а тишина, как в библиотеке…

– Шелковые дети?.. – уточнила Марина.

Ни Правая, ни Левая не ощутили змеиного яда в ее словах.

– У, да, воспитывали их на славу! Из такого вот паскудного семени растили нормальных людей! Хорошие там педагоги работали, все эти вот… психологи. А главный был полковник, военный человек, жесткий. Иначе и нельзя! Эту мелкую шваль надо твердо держать, в ежовых рукавицах. Иначе вырастут бандиты или эти вот… наркоманы.

– О-ой, – сказала Левая, – хорошо шло, да плохо кончилось.

– Чем?

– Чем?.. Детскими гробиками, вот чем! – выплюнула она со злобной радостью. Знайте, мол, как оно в жизни бывает. – Вон там вот стояли, шесть штук. Подъехал фургон, и их туда.

– А что случилось-то? Пожар?

– У-ууу, пожар, да! Все горело, полыхало так, что аж светло стало! Мы тут всю ночь не спали, боялись, как бы наш дом тоже не того… не воспламенился…

– Отчего сгорел интернат? Несчастный случай?

– А по-твоему как, счастливый, что ли?! – огрызнулась Правая. – Я тебе говорю: шестеро детей угорели! Да еще двое охранников. Конечно, несчастный.

– А что было причиной пожара?

– Чегой?.. Причиной-то?.. Да кто ж его знает… Наверное, это вот… самовозгорание. Там у них всякая электропроводка была, трансформаторы, генераторы… Однажды ночью как полыхнуло!.. Мы на улицу высыпали, глядим: горит, божечки! Уу, горит!..

– Детей там было больше десяти, а погибло шестеро. Не знаете ли, что стало с остальными?

– Да что стало? Вывели их, кого успели… потом подъехали всякие машины, посадили детей и увезли… Перевели в другой интернат. Здесь-то ничего не осталось, одно пепелище.

– Всех перевели?

– Чегой?.. Всех?.. Ну да, кто не угорел, тех увезли…

– Не, Ильинична, постой, – вмешалась Левая, позабыв о своих болячках. – Я ж тебе говорила, у тебя с головы вылетело. Один мальчик сбежал.

– Да что ты говоришь! – фыркнула Правая. – В газете писали! Всех, значит, спасенных детей перевели в другие интернаты!

– В газете, может, и писали, а я своими глазами смотрела.

– Один сбежал?

– Может, и не один… Я одного видела. Когда горело, наши все дети из дома повыбегали смотреть. И с ними один такой стоял… я еще удивилась: вроде, незнакомый. Шея замотана то ли шарфом, то ли тряпкой – странный мальчик. Стоял, смотрел на пожар… А потом подъехали машины, вышли милиционеры… я глядь: а этого, в шарфе, уже и нету. Тогда и поняла, что он как раз из интерната сбежал. Под шумок, пока горело… О-ой.

– Теперь точно бандитом стал, – убежденно проворчала Правая.

Когда мы отошли от них, Марина сказала:

– Помыться хочется после этих старушек.

– И коньяку, – добавил я.

– Думаешь, это Чертков был – в шарфе?

– Конечно. Ошейник сделан так, что просто не снимешь. Вот он и прикрывал шею.

– С ним был второй?

– Должен был… Одному сложно устроить пожар: кто-то должен был отвлечь охрану. Да и Мазур говорил о двоих.

– Но этот второй, наверное, потерялся в кутерьме. Юрий ждал его тут, во дворе, сколько мог. Потом пришлось уйти…

– Ага.

– Как думаешь, – спросила Марина, – до чего надо довести ребенка, чтобы он рискнул жизнью и поджег весь дом, лишь бы сбежать?

Не было смысла отвечать: и так все ясно. Подготовка ферзей опирается на эмоциональную депривацию, а еще – полную, абсолютную ответственность за свои действия. Как запретить ребенку испытывать эмоции? И как приучить к мысли, что он – один в ответе за все? Ни папы, ни старшего брата, ни бога, ни доброго волшебника. Решаешь – ты, отвечаешь – ты, нужна помощь – помоги себе сам.

Собственно, не очень сложно создать такие условия: достаточно сжать мир, сделать его настолько крошечным, что никто не поместится туда, кроме одного единственного ребенка. Диаметра электрического ошейника вполне достаточно…

– Давай зайдем в супермаркет, – предложил я.

– Лучше в пиццерию, – сказала Марина.

– Не за едой. Хочу купить блок питания или батарейки – подзарядить и испытать одно устройство.

Жесты отчаянья

– И что теперь? – спрашивает Мариша.

Мы сидим в номере отеля на центральной площади Тернополя. За окнами – Тернопольский Став: здоровенное озеро, занявшее треть города. Оно черно, как погашенный экран: солнце уже зашло. Тихо: ни шагов, ни звуков машин, ни голосов с улицы. Странно найти в центре города лоскут такой мертвой, космической тишины. В тиши особенно сильно чувствуется усталость.

Войдя, мы шлепнулись на кровати. Я снял обувь, Марина и этого не сделала, только скинула на пол пальто. Какой-то бесконечный день. Прошлым вечером – всего сутки назад – мы входили в квартиру Черткова…

– Так что теперь?

– Чаю закажу, – говорю я. – И пожрать бы чего-то.

– Угу… – отвечает Марина, но никто из нас не двигается с места. Смотрим в потолок. В комнате темно. На потолке – отблески фонаря, что за отелем, на парковке.

Проходит время, и она спрашивает:

– А что потом?

– Из интерната сбежали двое детей… Один – Чертков. Нужно найти второго… Вероятно, он знает что-то. Может, был соучастником Черткова… Может, он и убил.

– Скажи мне… – шепчет Марина, в темноте шепот прекрасно слышен. – А зачем это делать?

– Ну, убийца Черткова… он же еще на свободе.

– И что?.. – голос Мариши становится очень мягким. – Чертков убил твоего друга, но получил свое. Мазур, Березин, Петровская и остальные из списка – они тоже получили свое. Где-то бродит последний ребенок из эксперимента – но разве он еще не получил свое?.. Разве того, что пережил в детстве, недостаточно?.. В этом деле всякий, кто был в чем-то виноват, уже наказан сполна. Зачем нам искать дальше?

– Черткова повесят на нас…

– Да ладно, – говорит она с равнодушием усталости. – Все улики – косвенные. Есть мотив – ну и что? У всех друзей и родичей Дима был мотив. Есть свидетели, но не в день убийства. Есть следы ДНК, но нельзя доказать, что они оставлены при убийстве. Оружия нет… Да, поторчим в СИЗО – это неприятно. Потом выйдем за недостаточностью улик. Разве не так?..

– Может быть… – говорю я. – Смотря, кто убийца и насколько он хотел нас подставить. Если он – пси-тэ, то мог создать свидетелей. Четверть часа суггестии – и вот, человек уже помнит, что видел нас в вечер убийства, а не днем позже…

– И что?.. – ворчит Марина. – Отобьемся. Мы же тоже не пешки…

– Ладно, – говорю, – утром подумаем.

– Угу…

– Как себя чувствуешь?

– Как взбитое яйцо.

– Хочешь, закажу еды?

– Угу… Спасибо, милый… – она лениво поворачивается набок. – Может, поможешь раздеться?..

Я смотрю на нее с укоризной.

– Ну, я так устала… нет сил подняться. Пожа-аалуйста!..

– Ладно, пойду на компромисс.

Я стаскиваю с нее сапоги. У Марины широкие ступни и пухлые икры. Никогда она не была красоткой… Но всегда была такой, что хочется потрогать или шлепнуть, или укусить.

Я сижу у ее ног. Она говорит:

– Когда все это кончится… давай не будем снова расставаться, а?

– И на что это будет похоже?.. Будешь перебирать во мне шестеренки, высматривать трещинки? Ссоримся – лупишь по болевым точкам; миримся – гладишь по контурам наслаждения? Хочешь страсти – жмешь на кнопку «включить страсть», хочешь нежности – крутишь регулятор «нежность»?..

– Ну и что?.. Я так и живу. Только без тебя, а хочу – с тобой.

– Это не по-человечески, не находишь?

– Зато мы понимаем друг друга.

– Ты меня – да. Я тебя – нет.

Она капризно надувает губы.

– Не выдумывай! Нашел непонятную – здравствуйте!

– Ты семь лет не хотела меня видеть. Решила расстаться со мной – исполнила. Я нашел тебя, когда было нужно… и вдруг ты просишься обратно. Почему? Что изменилось? Ты все еще ферзь, а я – слон, а любовь – все еще для равных.

– Поменялось, – говорит Мариша.

Тут раздается стук в дверь.

Это большой номер, просторный. Мне приходится сделать шагов шесть, чтобы добраться до двери.

– Что, чай принесли? – мурлычет Марина.

– Я, вроде, еще не заказал… – ворчу я и отпираю. Зачем, интересно? Совсем одурел от усталости?..

На пороге стоит грузный мужчина в пальто с поднятым воротом и в кепке, надвинутой на глаза. Того кусочка лица, что я вижу, все же хватает, чтобы узнать:

– Саша Мазур?..

– Я, – кивает мужчина. – У меня, начальник, еще информация появилась. Хочу досказать.

– Почему не позвонили?..

– Да лучше так, с глазу на глаз. Можно войти?

Я делаю шаг назад и успеваю подумать: откуда он знает наш адрес?.. Саша закрывает дверь и вынимает руку из кармана пальто. Ствол пистолета смотрит мне в живот, точнехонько в центр агрессии.

– Назад, в комнату, – приказывает Саша.

Я начинаю пятиться и лихорадочно вспоминаю: где дыры у этого человека, где щели в защите? И, как на зло, не помню ни одной. Утром он был пьян, это сбивало с толку. А сейчас трезв. Неприятно, кристально трезв.

– Сядь туда, на кровать.

Марина подхватывается, Саша рявкает в ее сторону:

– Назад, шлюха! Сидеть!

Ко мне:

– И ты, сука, сядь!

Для верности толкает меня стволом в грудь. Я сажусь. Страха нет, но ни одной толковой мысли – тоже. Только смятение, растерянность. Какого черта? Что за чушь?! Он не может убить нас. Тупая пешка, жирный пьянчуга! Только не он!

Я пялюсь на него и все надеюсь: сейчас увижу трещину, сейчас! Одна фраза, один посыл в болевую точку – он упадет на колени и попросит прощенья! Но я не вижу трещин психики, а вижу лишь дульный срез ствола. У пистолета нет болевых точек.

Марина, – думаю. Она уже точно знает, что делать! Смотрю искоса на нее, и она как раз открывает рот, а Саша поворачивается к ней и говорит:

– У меня к тебе послание, ферзь. Жесты отчаянья ни к чему не приводят.

Бред какой-то. Сейчас она ему задаст!.. И вдруг я холодею, глядя на ее лицо: оно будто потемнело. Мазур попал? Пешка выстрелила в ферзя – и попала?!

– От тебя никакого толку, – говорит Марине пьянчуга. – Сейчас убедишься.

Он поворачивается ко мне, и тут я понимаю: сейчас будет выстрел. Секунда времени. Ствол смотрит в грудь, палец напрягся на скобе. Плевать на пситехнику. Делай что-то реальное. Сейчас!

Я бью ногой по его кисти. Рука с пистолетом взлетает вверх. Прежде, чем она опустится, я прыгаю вперед и бью Мазура в брюхо. Он откатывается к стене, я – за ним. Левой перехватываю руку с оружием, удерживаю в стороне, а правой наношу удары – в бок, в солнечное сплетение, в челюсть. Последнее было зря. Голова Мазура отлетает назад, щелкают зубы. Но челюсть твердая, черт бы ее; удар отзывается резкой болью в костяшках, я упускаю секунду. Мазур наклоняется и прет на меня, как бык. Он чуть не вдвое тяжелее. Я не в силах устоять, пячусь, спотыкаюсь обо что-то, падаю. Чудом умудряюсь удержать его руку, и он рушится на меня, как тяжеленное бревно. Вышибает дух из легких, перед глазами красные круги… Я цепляюсь за его кисть изо всех сил, думаю только о ней. Не дать повернуть руку, не дать нацелиться! Свободной рукой зачем-то сжимаю его шею… Он свирепо скалится. Привстает, упершись пистолетом в пол. Хватает меня за волосы и лупит головой о паркет. В глазах темно. Я чуть не теряю сознание. Силы исчезли, руки обмякли. Едва вижу, как Мазур встает на колени, направляет ствол мне в лицо…

И падает набок. С его затылка сыплются блестящие крошки.

Марина присела, выдернула из его руки пистолет, отбросила в сторону. Включила свет, я заморгал, ослепленный. Отчего-то повсюду осколки стекла…

– Ты как? – Марина наклонилась ко мне.

– В голове гудит… От пули было бы хуже. Что ты сделала?

– Пепельница. Тяжелая, хрустальная. Иногда оружие пешек надежнее магии…

– Спасибо.

– Обращайся еще. Я с удовольствием. Иногда так и тянет стукнуть мужика пепельницей. Бывает даже сложно удержаться.

Она помогла мне сесть, я взобрался на кровать. Что следует делать, когда ты только избежал смерти?.. Радоваться? Кричать: йу-хууу? Сказать что-нибудь с этакой крутой прохладцей, чтобы девушка не подумала, будто ты хоть на секунду испугался?..

– Нужно связать этого гада.

– Ага.

Марина подала мне пистолет, я на всякий случай взял Мазура на прицел. Впрочем, он не шевелился, пока Марина стягивала его ноги и руки, вытащив ремни из его штанов и из моих. Он дышал, но оставался без сознания. Покончив с ним, Марина бессильно уселась на пол.

Позвонить в полицию? Пожалуй, неплохо бы… Выпить коньяку за победу? Или лучше кофе, чтобы хватило сил на общение с ментами?.. По правде, в голове была лишь одна мысль: и это все? Нет, серьезно, все кончилось?!

Я сказал вслух:

– И это – все?

– Вроде бы, – ответила Марина.

– Правда?..

– Почему нет? У него был мотив убить Черткова – месть за отца. Был мотив убить нас – видимо, решил, что мы его заподозрили. Да и не понравилось ему, как я обошлась с Мазуром-старшим. Сходу узнал в нас пси-тэ – значит, немало имел дела с нашей братией, а может, и сам такой. Почерк – тот же, что в убийстве Черткова: явился в гости вечером, не дал времени на пси-приемы, выхватил ствол… Чертков не выкрутился, а мы сумели. Потому что мы – банда.

Логично… Только кое-что неясно. Может, если бы меня не треснули башкой об пол, и в мозгу не стоял бы колокольный звон, я и сам понял бы. Но думать больно и лень. Разок не зазорно и спросить – не все же корчить из себя умника…

– Слушай, Мариш, ты поняла его послание? Жесты отчаянья – это он о чем?

– Прости, не особо… Ночью из меня так себе мисс Марпл. Утром во всем разберусь.

Голос звучал немного странно – не только устало, но и как-то еще. Грустно, что ли?.. Бесконтрольная эмоция?..

– Мариш, подумай. Эта фраза про жесты отчаянья – специальное оружие Мазура, его, так сказать, фауст-патрон. Он заранее готовился: пальнет в тебя этой штукой и вырубит на пару секунд, тем временем пристрелит меня, а потом займется тобою. И сработало, насколько я видел. Ты погасла, когда он это сказал.

– Все равно не понимаю… Чего ты прицепился? Ну, сказал, ну, попал… Давай ему рот заткнем, чтобы не болтал больше, пока не приедет полиция.

Марина принялась искать тряпицу, что сошла бы за кляп. Я потер виски, пытаясь унять звон в мозгу.

– Погоди-ка, подруга… Он атаковал тебя и попал в трещину. И у тебя, оказывается, не просто есть трещина, а ты еще и не знаешь, где именно?! Что с тобой, ферзь?

– Вот прилип!.. – фыркнула Марина, запихивая полотенце в рот неудавшемуся убийце. – Что за допрос устроил? Ты, между прочим, обещал меня накормить. А теперь заговариваешь зубы! Решил на мне сэкономить, подлец?

Теперь звучало озорно, ехидно – очень в стиле Мариши. Грусть исчезла из голоса… и это меня насторожило окончательно. Ферзь с опозданием заметила эмоцию грусти и погасила – а значит, точно что-то прятала.

– Марина, ты все понимаешь. Могу поверить, что в твоей защите есть дыра. Но не в то, что ты ее не осознаешь. Так ответь: что значило его послание?

– Какого черта это так важно для тебя?

– Потому, что это важно для тебя. Иначе бы не скрывала.

– Нужно вызвать полицию.

– Подождет.

– Нужно вызвать полицию!

– Подождет!

Марина села рядом со мной.

– Ладно. Как скажешь, дорогой. Одинаково все уже кончилось. Теперь терять нечего… Помнишь записку Черткова: «Ты с ним». С твоим фото из соцсети. Помнишь?

– Которую он сунул тебе в дверь? Конечно, помню.

– Это сделала я.

Я встряхнул головой, в висках зазвенело. Наваждение какое-то!

– Ты? Ерунда. Я сверял с почерком Черткова – это явно писал он.

– Да. Но я спровоцировала. Позвонила ему анонимно, сказала: слону помогает ферзь. Назвала имя и адрес.

– Зачем? Черт возьми, зачем?!

– А сам как думаешь, гений?

– Ты хотела участвовать в расследовании? Скучно стало, искала развлечений? Господи, ты могла просто попросить!

Марина рассмеялась – холодно, болезненно, ядовито.

– Да неужели?! Даже с этой запиской я просилась – и ты выгнал меня из машины, припоминаешь? Долго колебался, все не мог решить, что тебе страшнее: поединок с Чертковым или союз со мной! Чертков – убийца, садист и наполовину псих. А я – ферзь. Что из этого хуже – вот вопрос, да?

– Постой, я не о том…

– Нет уж, милый, теперь уж слушай, раз так просил! Дыра в защите? Конечно, черт возьми, я знаю, где она! В нашей стране двадцать три ферзя. За вычетом меня – двадцать два. Это все множество людей, с которыми я могу общаться на равных. Мужчин из них – пятнадцать. Часть уже старики, еще часть вечно в разъездах, но человек пять найдется подходящих. Как бы даже есть выбор, ага… Беда не в маленьком выборе, мой милый. Проблема во мне. Любая проблема всегда во мне – я ферзь, чтоб меня. Думаешь, мне сложно найти достойную пару? Думаешь, все ниже и слабее, я всех вижу насквозь, а любовь, думаешь, для равных?! Нетушки, не в этом соль. Не важно, достойный или нет, умный или дурак, ладья или пешка – важно мое желание. Только мое желание, и ничто иное! Я полностью контролирую свои эмоции и чувства. Я боюсь или злюсь, грущу или скучаю только и исключительно тогда, когда считаю это нужным. Хочу стать осторожной – включаю страх; хочу много сил – включаю злость; хочу отдохнуть душой – грусть, умом – скуку. Я могла бы радоваться непрерывно, если бы хотела, но это сужает восприятие и притупляет ум, потому я включаю радость на время, а потом выключаю… Так вот, дорогой, любви это тоже касается. Я могу начать испытывать любовь когда захочу, к кому угодно, независимо от объекта. И прекратить любить – когда пожелаю.

Она сделала долгую паузу.

– Ты понимаешь, насколько это страшно?

– Мужики, должно быть, в полном восторге…

– К черту мужиков! Я о себе. Мне – страшно. Мне – одиноко. Я могу отключить и то, и другое… но от этого, по большому-то счету, только хуже. Как будто играю на компьютере. Сколько бы ни было персонажей на экране, что бы они мне ни говорили – я все равно одна.

Я растерялся. На душе стало горько и жарко, и хотелось что-то сделать…

– Ищешь способа мне посочувствовать? – зло проворчала Марина. – Черт. Другую ты бы просто обнял, и все. А обо мне сидишь, думаешь: не провокация ли? Не я ли тобой манипулирую, чтобы обнял?.. Возьми и обними, прекрати сушить мозг!

Я обнял. Мягкие круглые плечи, горячая спина.

– А теперь, милый, хочешь спросить.

– Так зачем тебе я? Чем я лучше остальных безвольных персонажей?

– Господи, какой же ты глупый! Аналитик, тоже мне… Ты был до того, как я стала ферзем. Я полюбила тебя безо всяких кнопок и технологий. Ты – самое настоящее, что со мной было.

Отодвинувшись от нее, я сказал суше, чем стоило бы:

– Ага. Именно поэтому ты меня бросила, когда окончила свою доподготовку. Рылом я не вышел в пару ферзю.

Она качнула головой, скривила губы. Не то разочарование, не то презрение, не то печаль.

– Я просто дала тебе выбор. Ничего не делала, чтобы удержать, – и ты ушел. Страшно тебе со мной. Ну, и ладно.

Марина поднялась.

– Позвони, наконец, своему следователю. Скажи, что мы поймали убийцу. Раньше думала: это звучит так круто, я хочу сама это сказать! А теперь как-то расхотелось.

Он вышла из комнаты.

– Ты куда?

– В душ. И когда выйду, хочу жрать. Найди еды, наконец.

За нею закрылась дверь, полилась вода.

Я встал, отыскал свою трубку, вставил батарею, чтобы позвонить Сан Дмитричу. Теперь уже пора… И вдруг я ощутил опасность.

Резко обернулся к Мазуру – но тот лежал без сознания, лишь тихо сопел. В любом случае, у меня оружие, а он связан. Не в нем опасность. А в чем?.. Я попытался набрать номер – палец не слушался. Что-то во мне кричало: «Не звони! Они приедут и арестуют тебя! Обвинят в нападении, в убийстве Черткова, в попытке подставы! У Мазура окажется алиби, пуля в голове Черткова – не из его пистолета! Не звони!» Но другой голос шептал: «Звони, звони быстро. И не Прокопову, а обычным ментам, чтобы скорее. Ты в опасности. Звони!»

Опасность. Женщина и есть опасность… Женщина. Какая в ней опасность? Она печальна и одинока, подавлена, безобидна… И вообще, она голая в душе! Какая угроза от голой мокрой женщины?

Но шутка не принесла облегчения. Тревога лишь усилилась. Была и другая женщина… девочка. Умерла кучу лет назад. Чертков мстил за нее… Почему он говорил о женщине, если она давно умерла? Почему хранил ностальгическое фото? Почему не погасил свою детскую любовь? Зачем ему чувства к покойнице?..

А что, если…

Черт!

Если так, то тогда…

Черт возьми!

И в этом случае…

Мама дорогая, господи!

Да, тогда выходит что…

Твою мать!

Ну, твою мать, а!.. Как же я раньше-то не понял!..

Я включил сотовый и быстро набрал номер. О, нет, не полиции.

– Алена?..

– Владя, ты?..

– Да, я. Скажи мне кое-что.

– Владя, прости, что я в последний раз…

– Прощаю. Неважно. Вспомни день смерти Дима. Хорошо вспомни.

– Боже… зачем?..

– Ты выходила на улицу. К тебе подошла женщина и попросила сделать звонок с твоей мобилки. Было такое?

– Постой… да, действительно. Откуда ты узнал?..

– Как выглядела эта женщина?

– Сложно вспомнить…

– Постарайся. Подумай.

– Высокая… темная… такая, холодная, что ли… я подумала: она могла бы играть вампиршу.

– Отлично. Большое спасибо.

Я сбросил ее. Теперь второй звонок. Вот только номера не знаю, но он должен быть в материалах дела. Включил ноут, пролистал файлы. Контакты свидетелей – не то… Это – особая персона, ее номер записан где-то отдельно… Да, вот!

Я трижды глубоко вдохнул и выдохнул. Зажмурился, выморозил в себе все лишнее, сконцентрировался для удара. Необходимо позвонить. Враг провел свою артподготовку – пора и мне. Враг должен вступить в бой раненым.

Набрал номер.

– Здравствуй, Ольга. Я – Владимир Шульгин. Я жив. Ты готовишься войти ко мне в номер и сделать свой жест отчаяния. Входи, милости прошу.

Прежде, чем она ответила, я нажал «сброс».

В ванной уже не лилась вода, было тихо. Марина слышала меня – если не слова, то хотя бы интонацию.

– С кем ты говорил?..

– Мариша, солнце, сейчас ко мне придет гостья. Прошу, побудь пока в ванной. Пожалуйста, не выходи, а то неловко получится.

Я зажег все лампы. Проверил ремни и кляп на пленнике. Передернул затвор и сунул пистолет за пояс. Встал лицом к двери.

Щелкнул ключ в замке, дверь отворилась.

Адвокат Ольга Микулинская вошла в комнату и аккуратно закрыла за собой. Высокая, темноволосая, со следом старого ожога на шее.

23 октября

Тернополь

Сильнее магии

Она вошла. Заперла дверь. «Помощь не придет, не жди». Неторопливо сняла плащ, повесила на крючок. «Я у себя дома, я контролирую ситуацию». Сняла перчатки, отряхнула капельки с волос, поправила прическу. «Мне плевать на ДНК и отпечатки пальцев». На ней были серые джинсы и черная водолазка. «Обычный день, обычное дело, рутина». Глянула в зеркало, пробежалась взглядом по комнате, затем сфокусировалась на мне. «Ты стоишь моего внимания в последнюю очередь». Двинулась ко мне, небрежно прощупывая лучом внимания. «Твои дыры высматривать не нужно – полувзгляда хватит».

А вот я всеми силами пытался ее просканировать. Тщился прочесть энергетический рисунок, следы эмоций, блоки психзащит, конструкции убеждений… И видел только внешность – ничего глубже. Карие глаза, правый больше левого. Тонкие брови, приподняты к краям, как крылья птицы. Две тонкие морщинки на лбу. Узкие губы, рот искривлен. Смуглая кожа. На шее, выше горловины водолазки, виднеется край ожога. Стройная фигура, худые руки, костлявые пальцы с широкими ногтями. Подо всем этим что-то лежит, под каждой чертой – глубина смысла: внешность всегда соответствует психике… Но я не видел ничего, кроме поверхности.

Она задела ногу лежащего Мазура, и я бросил пробный камень:

– Не волнуйся, твоя торпеда не взорвалась. Цела и невредима, только слегка ударилась… боеголовкой.

Никакой видимой реакции. Ольга остановилась в двух шагах от меня и повела бровью с легкой тенью интереса: вот, мол, тебе секунда на действия. Любопытно, что ты предпримешь, мальчик?

Только теперь я заметил на ней след разочарования: мой звонок таки попал в цель. Но не пробил броню, как я надеялся, лишь оцарапал. И я по-прежнему не видел ни единого изъяна. Ни одной дыры, сквозь которую можно достать бессознательное. Кажется, у Ольги вовсе нет бессознательного!

Она чуть качнула головой: мое время вышло, теперь – ее ход.

– С тобой потом, – сказала Ольга. – Где ферзь?

– На клетке d8, – ляпнул я.

Скрипнула дверь ванной.

– Здесь я, – сказала Марина.

Она стояла в коридоре, розовая от горячей воды, одетая в белый льняной халат. Очки она держала в руке.

Ольга мгновенно выбросила меня из головы. Обернулась лицом к Марине. Воздух между ними наэлектризовался, зазвенел от концентрированной, спрессованной энергии. Будь в комнате темно, я видел бы сияние.

Марина повертела в пальцах очки и с улыбкой отложила их в сторону. «Тебя видно насквозь, Оленька. Чего тут присматриваться?»

– Один, – сказала Мари.

Шагнула вперед, одернув халат. Ткань обтекала грудь и широкие бедра. В вырез виднелось многое, и, несмотря на всю напряженность ситуации, я не смог не глянуть туда. Для того и сделано: когда ты желанна, получаешь энергию. Твоя любовь – дыра, но любовь к тебе – резерв силы. «Мне есть у кого взять сил. А тебе, Оленька?»

– Два, – сказала Мари.

Ольга просканировала ее от пальцев ног до макушки, уперлась вниманием в припухлости нижних век. «А вот и дыра в тебе, ферзь. Моя торпеда пробила защиту».

– Три, – сказала Ольга.

Им не нужно было говорить больше. Обе прекрасно чувствовали, куда направлены лучи, на какие точки давят. Сложно не ощутить – концентрация такова, что чуть не прожигала насквозь. Никаких слов, импульсы чистой энергии и воли, нацеленные с ювелирной точностью. Где находят слабину – пробивают брешь.

Мари поймала в прицел самооценку Ольги, надавила. «Прячешь ожог под водолазкой? Все колеблешься: выставить напоказ, в пику всем, или спрятать, как кинжал за спиной? Думаешь, пережитые страдания дают тебе силу? Думаешь, трудное детство делает тебя особенной? Ха-ха. Это просто кусок порченной кожи да горсть больных воспоминаний. И вот на этом стоит твоя самооценка?..».

Ольга не удержалась и начала движение, чтобы поправить горловину. Одернулась, опустила руку.

– Четыре, – с улыбкой сказала Мари.

– Пять! – жестко сказала Мари, мгновенно перенося острие удара.

«Думаешь, ты мстишь экспериментаторам? Слепая дура. Мстишь всему миру за то, что ты чудовище. За то, что остальные – не такие. Ты – уродка, внешне и внутренне. Вся твоя месть – это зависть к здоровым и презрение к себе».

Ольга дернулась. Попадание крупным калибром.

Мари сделала шаг вперед.

– Шесть!

«Ты не знаешь себя, и потому не знаешь людей. Отсюда твои разочарования. Думаешь, тебя разочаровал Чертков, и потом – снова он, а сегодня – мы с Владей. Тебя разочаровали? Тебя обманули? Перехитрили?.. Жалкая уродина. Это ты обманулась, это ты разочаровалась, ты сама дала себя перехитрить. Ошибаешься в себе, потому ошибаешься в других, потому у тебя никаких шансов!»

Мари остановилась на вытянутую руку от Ольги и подмигнула:

– Шесть с половиной?..

«Сдавайся. Сознайся в убийствах. Или я нажму еще и заставлю сознаться… но тогда много ли останется от того, что ты зовешь свой психикой? Хочешь побывать в шкуре жертвы?.. Действительно хочешь?»

Ольга опустила взгляд. Скользнула по телу Марины: босые ноги, полные икры, округлые бедра под тканью халата, криво завязанный пояс, заманчиво широкий вырез на груди, блестки капель на шее…

– Сссссс… – протянула Ольга, концентрируя энергию для удара.

«Ты вся такая живая, такая очаровательная милашка. Ты вся – не-идеальность, не-красота, не-утонченность. Ты – похоть, ты – обжорство, ты – болтливость, ты – спонтанность, ты – склонность к полноте. Вся состоишь из милых изъянов, и это скрывает один простой факт».

– Семь!

«Ты – робот!»

Будь ферзь в порядке, она бы выдержала это попадание. Но – усталость и свежая рана… Мари хлопнула веками, взгляд стал чуть менее острым. Ольга ухмыльнулась.

– Восемь.

«Ты – не человек. В тебе нет индивидуальности. Таких, как ты, делают на конвейере, производят согласно технологии. Я – брак, ошибка, монстр… именно поэтому я – личность. Ты – нет».

Ольга двинулась вперед, и Мари отшатнулась, попятилась.

– Девять!

«Из тебя вынули все человеческое и запихнули взамен железо. Надежное умное мертвое железо. Со мной тоже пытались это сделать… но я сбежала, а ты – нет. Поэтому ты одинока. Ты – машина в человеческой шкуре. Машины не спариваются».

Мари отступала, а Ольга шла за нею, сминая волевым давлением остатки защиты. Ольга нащупала болевую точку, единственную трещину фундамента, и вгоняла туда импульс за импульсом. Марина падала в сомнения, депрессию, самоуничижение, безволие. Она уперлась спиной в стену. Ольга остановилась за шаг и впилась лучом энергии в зрачки Марины. Стала медленно опускать взгляд. Следуя за движением ее глаз, Марина осунулась, сползла по стене.

Ольга продолжала давить сверху вниз, вминать в землю, в ничто.

«И ты еще болтаешь про любовь! Твоя любовь – не больше, чем резиновая кукла, разговорный бот на сайте знакомства. Ты поверишь мне без доказательств… Ты сейчас всему поверишь, от твоих защит не осталось и камня на камне. Но все же приведу один аргумент. Твой любимый щеночек Владенька… Ты так и не помогла ему. Не нашла меня и не спасла его от смерти. Что проку от твоей любви?!»

– Десять.

Мариша, сидя на корточках, накрыла голову руками.

Ольга обернулась ко мне.

Бледная, как смерть, с лихорадочным румянцем на щеках. Поморгала, потерла ладони, перестраиваясь с одной цели на другую.

Мне вполне хватало времени, чтобы достать пистолет. Оружие пешек надежнее магии… Я ни за что не докажу на суде, что действовал в рамках самообороны. И дело даже не в этом. Битва должна кончиться нашей победой. Победа – это не убийство врага, а нечто совсем другое…

Ольге потребовалось несколько секунд, чтобы сконцентрироваться на мне. За эти секунды я успел понять, в чем должна состоять победа.

– И что теперь?

Это спросил я. Ольга нежно улыбнулась в ответ.

Моя мама умерла от инсульта. Жарким солнечным днем, на пляже. Молодая, стройная, смуглая, в цветастом купальнике. Умирание заняло несколько минут. Затем еще полчаса я сидел рядом, теребил за руку мамино тело и спрашивал: «Тебе жарко, мамочка? Хочешь, принесу воды?..» Мне было четыре года.

С тех пор мое бессознательное боится женщин и смерти, никак не в силах выбрать – что страшнее. Нет сомнений, что Ольга рассмотрела во мне эту дыру. Именно в нее и целилась, когда с улыбкой на лице ласково сказала:

– Солнышко, пожалуйста, помоги мне. В этой комнате слишком много живых тел.

Энергетический импульс был тонким и острым, как луч лазера. Прямиком в трещину фундамента. Предполагалось, что он продырявит сознание и вызовет в бессознательном вспышку ужаса. Предполагалось, что я провалюсь в животный неконтролируемый страх и сделаю что угодно по приказу Ольги, ведь она – женщина и смерть в одном лице.

Но этого не произошло. Слегка дернуло сердце, звякнула сигнальная струнка, когда-то оставленная Мариной – и все. Луч прошел насквозь, почти не причинив вреда. Кажется, я мог бы обернуться и увидеть, как за моей спиной дымятся обои на стене.

– Не поверишь, Оля: я как раз и хочу тебе помочь.

Она решила, что я заблокировал удар щитом осознания, рационализацией. Мгновенно сменила тактику: вложилась в импульс холодной, жестокой воли.

– Возьми пистолет, щенок.

Снова что-то дрогнуло во мне – легкое сомнение в своих силах, неуверенность, опаска… Но все – слабое, а куда сильнее – чувство усталости. Не моей усталости, а ее.

Я сказал:

– Прошу, побереги силы. Ты все равно не попадаешь, только зря тратишь энергию.

Она поймала мой взгляд и хлынула чистой энергией, без слов. Впилась в мои зрачки, просверлила, вгрызлась. Возможно, вот так она смотрела в глаза Саше Мазуру – минуту, вторую, пятую, пока полностью не смяла, – а потом приказала убить меня…

– Хочешь знать, почему не работает? – спросил я. – Ты атакуешь пустое место. Меня нет в этом теле. Я – в тебе. Чувствую твоими чувствами, думаю твоими мыслями, страдаю твоей болью. Мне безразлично, что будет со мной, а важна лишь ты. Тебя не учили такой защите?.. Пситехников этому не учат. Это такой особый способ, только для пешек. Открыт две тысячи лет назад одним иудеем… Зовется – безусловная любовь.

Ольге не хватило самоконтроля – удивление отразилось на лице, брови дернулись вверх. И тут же она презрительно расхохоталась, пытаясь подорвать мой самоконтроль… И снова промахнулась – ведь не самоконтроль защищал меня.

– Любовь бывает разная. Со страстью и жаждой обладания, как мужчина к женщине – это не тот случай. Любовь к своему творению, к части себя, как родитель к ребенку – и это не то. А бывает любовь, когда ты знаешь и понимаешь человека так хорошо, как самого себя. Я об этой любви, Оля. Сомневаешься? Не стоит. Видишь ли, я думал о тебе непрерывно последние полгода. Хватило времени о-ох как хорошо тебя узнать.

Она снова попробовала ударить – я уже не отслеживал, чем именно. Без разницы, какие снаряды пролетают сквозь пустое тело. Я ускользнул в прошлое по ленте воспоминаний и сейчас тянул Ольгу следом за собой.

– Правда, до нынешнего дня я не понимал, о ком именно думаю. Но, поверь, не было часа, чтобы я не подумал о тебе. Например, думал о тебе сегодня на закате, когда примерял ошейник. Отличное изделие! Датчики измеряют пульс, температуру, давление; так определяется интенсивность переживаемой эмоции. Задается пороговое значение, и если эмоция превышает его – ребенок получает удар током. Вполне ощутимый – по себе знаю. Да плюс к тому сигнал воспитателям: данный объект не справляется. Нужны дополнительные меры… Я подумал: как же ты ненавидела людей, которые надели на тебя эту штуку? И тут же получил ответ: холодно. Ненавидела ровно, спокойно, бесчувственно – так, чтобы не скакнуло давление, не участился пульс. Не ощущала эмоцию, а лишь констатировала ее, как нейтральный факт. Земля круглая, небо голубое, ты ненавидишь этих людей. Придет время, и ты убьешь их. Ты просто знала об этом – и все. Сколько было тебе лет, когда научилась так ненавидеть? Восемь?.. Девять?..

Теперь Ольга не атаковала, а собирала все свои силы в защиту. Строила критические барьеры, отгораживалась отрицаниями, проекциями, рационализациями. Она ждала нападения. Думала, что мой длинный монолог – лишь подготовка атаки…

– Я думал о тебе, когда рассматривал обгоревшую липу. От интерната ничего не осталось, все снесли, чтобы выстроить супермаркет. А липу пожалели. У нее обуглена половина ствола – с той стороны, где стояло здание. Хорошо горел интернат, жарко. Наверное, ты подожгла бензин – в таком учреждении должны быть резервные генераторы. Я думал: почему ты выбрала такой сложный и кровавый путь? Ведь среди персонала были двое пешек без подготовки пси-тэ: Катерина Петровская, Иван Березин. Любого из них ты могла подчинить себе и с его помощью уйти. Полковник Мазур специально оставил тебе калитку. Этакий выпускной тест: если сможешь бежать с помощью пси-воздействия, значит, обучение успешно. Вместо этого ты устроила пожар. Так ненавидела то проклятое место, что мечтала стереть с лица земли?.. Конечно, но мотив был иной. Ты знала, что вас найдут и вернут, если только не развалить весь эксперимент до основания. Жалела ли когда-нибудь шестерых детей, твоих одноклассников, погибших в пожаре? Нет, не жалела. Отчасти, потому, что были они ниже, слабее, глупее тебя – второй сорт. А главное – потому, что жалость бесполезна. Не было смысла ее испытывать.

– Конечно, я думал о тебе на каждом из мест преступления. Как ты это сделала?.. Тогда мне казалось невероятным – заставить человека покончить с собой! Экое чудо!.. На самом-то деле, было просто. Ты встретила Катерину и подарила цветы. Она удивилась, хлопала глазами, пыталась понять: что за подарок, и почему твое лицо кажется знакомым?.. Пока она была беззащитна, ты развернула в себе всю ту горечь, отчаяние, безнадежность, боль, что пережила в детстве, и аккуратно, длинным невербальным импульсом влила Катерине. Ее комплекс вины вспыхнул с адской силой. А ты ушла, вложив ей в руку пузырек кислоты и сказав напоследок одну фразу. Например, такую: «У тебя нет детей – ты сама их убила».

Почему Ольга слушала меня?.. Почему просто не попыталась сбежать? Видимо, потому, что я не пробовал ни нападать, ни защищаться. Мои слова не содержали ни угрозы, ни страха, ни хитрости, ни манипуляции. Я просто рассказывал то, что знал о ней, и это завораживало. Прежде в ее жизни не было подобных разговоров.

– Старый Иван Березин был самой простой из целей, потому ты поручила его Черткову. Тот подобрал Березина на улице, посадил в машину, отвез домой. Зашел в гости, сел напротив и бесконечно долго смотрел в глаза. Молча. Полагаю, он не сказал ни слова. Березин метался… Пытался просить прощения, оправдываться, умолять, жаловаться… Рассказывал что-то, задабривал, поил коньяком… Живой Чертков оказался страшнее, чем шесть детских трупиков, что прежде висели на совести. Мертвец – это прошлое. Его можно оставить за спиной и уйти. Унести с собой боль, вину, муки совести – но все же сбежать в будущее, вместе с течением времени. А от живого не уйдешь: он всегда в настоящем, как и ты. Сидит, смотрит в глаза. И молчит, давая тебе время изгрызть себя до костей… Когда Березин был уже раздавлен, Чертков вынул ваше фото, положил перед ним – этого хватило. Как он внушил нужный способ самоубийства – не знаю. Да и не важно, на самом деле: мы ведь не о Черткове говорим, а о тебе.

– С полковником Мазуром было куда сложнее. Ведь он – ладья – не чувствовал никаких мук совести. Неизбежные жертвы – вот и все о детских трупиках. К монстру нужен был особый подход. Чертков не справился бы, такое дело лишь тебе по силам. Ты поняла, чем ударить полковника: показала ему, какою стала. Мазур был прав, эксперимент удался, ты сделалась ферзем. Даже превзошла ферзей! Ты – подлинное чудовище, ему на зависть. Прекрасное творение, предмет гордости! Но именно в этом и состоит провал: в том, что ты слишком удачна. Самый блестящий успех равен самому тяжкому поражению. Эксперимент провалился не потому, что сгорел интернат, а потому, что ты слишком сильна. Смертные ни за что не смирятся, что среди них будут жить монстры в человеческом обличье. Ну, а в качестве контрольного выстрела ты подчеркнула разницу между собой и Сашенькой Мазуром – сыном полковника. Тигр родил хорька… Каково ему после этого смотреть на чужих тигрят?

– Потом был Дим – труднейшая из целей. Предупрежденный об опасности, готовый ко всему, опытный. Ты хотела помериться с ним силой, но не могла: Дим рвался встретиться с Чертковым, не с тобой. Зато в защите ладьи имелась дыра: слишком сильная любовь к жене. Чтобы использовать ее, потребовалась небольшая подготовка: ты встретила Алену на улице и попросила телефон, и заблокировала звонки от мужа. Тем же вечером бедный, предсказуемый Дим явился допросить Черткова. Тот строил защиты, отнекивался, хитрил – и тем самым заманивал Дима в ловушку, вызывал желание пробивать, таранить, выводить на чистую воду. И когда Диму казалось, что Чертков уже на пороге признания, тут-то он и признался: «Твоя Алена…». И осекся, заперся. Дим обмер от страшной догадки. Принялся звонить жене, снова и снова – она не брала трубку, хотя телефон и был включен! Дим пришел в ужас. Катерина выпила кислоту, Березин отрезал себе руки… Алена – любимая, дорогая – не берет трубку. Он накинулся на Черткова: «Что ты сделал с Аленой?!» И тот проблеял: «Умоляю, только не бей меня…» До того Дим не собирался его бить, даже в голову не приходило. Но тут… Иногда оружие пешек надежнее магии. Он врезал Черткову по морде. Тот упал, заливаясь кровью, крича, но все еще молчал про Алену. Дим сорвался и стал избивать эту тварь. «Что с Аленой, сука?! Что с ней?!!» Дальше было несложно: вытерпеть сколько-то ударов, вцепиться в одежду мучителя, стоя на коленях, умоляя о пощаде… внезапным рывком выдернуть пистолет.

…Странное чувство: так слабо присутствовать в реальном мире. В гостиничной комнате с окнами на Тернопольский Став было четыре человека. Саша Мазур, пьянчуга и сын полковника, вероятно, уже пришел в себя, пытался шевелиться, выплюнуть кляп. Марина Вилинская, ферзь и советник МИДа, наверное, вернулась к жизни, открыла глаза, слушала происходящее, может быть, что-то говорила… Я не замечал ни их, ни даже собственное тело. Следил за единственным важным сейчас человеком – Ольгой, а она находилась там же, где и я: в прошлом.

Я повел ее за руку еще глубже.

– Юрий Чертков… огромное разочарование. Я, глупый, смотрел на него с опаской, потом – с ненавистью, потом – с недоумением. Лишь недавно сумел подобрать нужный ключ: разочарование. Юрий вышел из ада, как ты, но вынес не силу, не холодную ненависть, не самоконтроль, не бесконечное чувство превосходства, а – слабость: детскую любовь. И еще – позорное желание стать простым человеком. Нашел приемных родителей, завел друзей, даже фамилию сменил – стал каким-то безликим Малаховым! Ты не могла этого понять. Ты, потратившая годы на то, чтобы отточить технику и подготовиться к мести. Ты, гордая своей пугающей исключительностью. Ты-то не меняла фамилию, о нет! В интернате вас назвали по населенным пунктам Тернопольской области. Микулинцы – милый городишко на Черновецкой трассе, там варят отличное пиво… Итак, Чертков опустился до смертных и разочаровал, но все еще мог помочь. Его помощь уже пригодилась тебе тогда, при побеге: один должен был отвлечь охранников, другой – поджечь бензин. И снова была нужна теперь, когда пришло время мести. Ты сумела найти Черткова спустя много лет после бегства. И он был невероятно рад тебе… вот только желания его были странными. Холодной ненависти почти не сохранилось в нем, а осталась – любовь к тебе. Слабовольный дурак… Любовь – всегда слабость. И снова я признаю, каким глупцом был весной. Кому первому расскажет мужик о своей беде? Черт, любимой девушке, конечно. Вот Юрий и позвонил тебе, когда попал под следствие. Твоя профессия адвоката – всего лишь предлог.

– Малаховы, приемные родители Юрия, – этих людей мне действительно жаль. Они ни в чем не были виновны, кроме того, что имели влияние на Юрия. Но ты сбила их двоих одним ударом и получила Черткова в свое безраздельное пользование. Ты внушила подозрения старшему Малахову так тонко, что он до сих пор этого не понял. Все считает, что это приемный сын его сглазил, а не ты… На протяжении полутора лет Чертков помогал тебе. Вместе вы разыскали всех обидчиков, уничтожили одного, второго, третьего. Вроде бы, все шло по плану. Но тут Юрий начал творить глупости: оставил паскудное фото, засветился на месте преступления, он даже – черт возьми! – до сих пор хранил ошейник. Он начал бесить тебя, но как раз в это время угодил под арест, и выяснение отношений пришлось надолго отложить. Адвокат-пситехник – это очень круто, я тебе скажу. Юрий Чертков стал, наверное, первым гражданином Украины, кто был судим за убийство в целях самообороны и вышел на свободу. Когда он вышел, ты, весьма разумно, последила за ним несколько дней с расстояния – и стала свидетелем моих проделок. Присмотрелась получше и ко мне, и к Марине. Затем Юрий сбежал в Полтаву, и ты поехала за ним. Разговор был недолгим, возможно, даже без слов. В сущности, ты и так уже все поняла. Юрий Чертков хотел рассказать всем свою историю. Хотел, чтобы люди знали, за что вы мстите, чтобы вам сочувствовали, чтобы вас жалели… Постыдная, мерзкая слабость. К тому же, опасная. И ты застрелила его. Надежным автоматическим оружием пешек. В сравнении с судьбами других целей, в сравнении с твоим собственным детством, пуля в лицо – это было милосердие. Кстати, я знаю, куда ты дела пистолет: он в моем багажнике, в отделении для запаски. Ты рассчитывала, что менты арестуют нас с Мариной… Но вышло иначе, и ты подумала: а так даже лучше! Приятнее сделать это самой. Как разумный стратег, провела предварительный артобстрел: сеанс глубокого внушения с этим беднягой – и он послужил твоим первым снарядом.

Я кивнул в сторону Саши Мазура, тот злобно замычал сквозь кляп.

В горле пересохло от долгого монолога. Я налил два стакана воды, один подал Ольге.

– Я очень хорошо тебя понимаю, – сказал я ей без тени насмешки. – Представь: я знаю Марину тринадцать лет, но никогда не понимал ее так хорошо, как сейчас тебя. И потому не могу не вернуться к вопросу, с которого начал: что теперь? Положим, ты справишься с нами. Что будешь делать дальше? И главное – кем станешь? Почти всю свою жизнь ты оттачивала технику, лелеяла ненависть, строила и воплощала планы мести. А теперь – представь, что будет завтра. Месть свершена. Концы убраны. Уничтожены свидетели, соучастники, преследователи. Нет больше врагов. А цель в жизни осталась? Хоть какая-то?..

Я протянул руки к Ольге и осторожно подвернул горловину водолазки – так, чтобы ожог стал хорошо виден.

– И еще одно меня волнует: кто ты теперь? Ты была – пережитая боль и затаенная ненависть, и жажда мести. Ты была – память. Понимаешь… бензин – не взрывчатка, его легко поджечь так, чтобы самой не пострадать. Я уверен, ты намеренно позволила капле горючего попасть на тело – чтобы навсегда получить эту метку. То, что было в детстве, не просто твоя гордость, а больше – твоя идентичность. И что теперь? Ненависти нет – все объекты мертвы. Планов нет – выполнены. Заслуг нет – твои преступления припишут Черткову и мне. А память… видишь ли, в этой комнате собрались все люди на свете, кто знают о тебе хоть что-то. Говорят, ферзь – одинокая фигура. А ты – не ферзь, ты – исключение даже среди ферзей. Представь, каково тебе будет, когда не станет нас.

Я вынул из-за пояса пистолет. Отщелкнул обойму, показал, что в ней есть патроны, и положил оружие на стол возле Ольги. Затем взял сотовый, нашел номер следователя, и, не набирая его, протянул трубку Ольге.

– Вот два инструмента, которыми можно поставить точку. Примешь решение сама?

Она не могла ничего решить. Это виделось так же ясно, как бледность кожи и пелена на глазах. Сейчас Ольга не чувствовала ненависти, презрения, злобы… и не знала, как принять решение в такой ситуации. Исчезли цели и точки отсчета. Весь мир покрылся туманом.

– Помогу тебе, – сказал я. – Выбор в следующем. Рассказать историю – поделиться своей памятью – заявить о себе – существовать. Или: промолчать – скрыть – похоронить – остаться в тумане – одной.

Ольга сказала:

– Ты навестишь меня там… где я буду.

– Да.

Ольга набрала номер.

Давно перевалило за полночь, потому длинные гудки тянулись долго, долго. Потом она сказала в трубку:

– Меня зовут Ольга Микулинская. Я хочу признаться…

Домой

Прежде, чем приехала полиция, мы выпроводили Сашу Мазура. Никому из нас не хотелось объяснять ментам про гипноз и артподготовку. Марише не хватило сил провести контрвнушение, а я не умел этого. Ольга прошептала пленнику на ухо несколько фраз, и он одурело завертел головой:

– Где я?.. Кто вы?.. Что я здесь делаю?

– Идешь домой, – я вытолкал его из комнаты.

Приехала бригада, и был добрый час или два муторных расспросов, протоколов, подписей. Они увезли Ольгу, а мы с Мариной тут же завалились спать. Сил не было ни на чай, ни на «спокойной ночи».

А утром стало ясно, что Мариша все еще не в себе. Кое-как сползла с постели, натянула на себя что-то и тихо попросила:

– Отвези меня домой… Поскорее.

И мы выехали. Пятьсот километров до Киева. По трассе туман – за двадцать метров фуру не рассмотришь. Ползти и ползти… В голове гудело от бессонной ночи, ныл пустой желудок. Но это – полная ерунда в сравнении с Мариной. Я прислушивался к ней и ничего не слышал. Пустота, темная яма, одиночество.

Я не знал, что сказать. Утешения не в числе моих талантов… Да и вообще, утешения – чушь. Лучшее, что можно сделать – показать, что я с нею. Я взял ладонь Марины и положил на переключатель передач, а сверху накрыл своей. Ехали молча и часто сбавляли скорость из-за тумана. Я сжимал руку Мариши и менял передачу: третья – четвертая – вторая – третья…

Километров сто прошло, когда она спросила:

– Что будет, когда мы приедем?

Я ответил первое, что пришло на ум:

– Пересмотрим «Властелина колец».

– А это поможет? – удивилась Мариша.

– От чего?..

Она помедлила, нахмурила брови:

– От чего?..

– Да, от чего?

– И правда, от чего?

Помолчали еще километров двадцать.

– Я согласна на «Властелина». Но только если все три части подряд.

– Девять часов непрерывно, – сказал я. – Под темное пиво.

– Потом чуток поспим, – сказала она, – и в «Героев». На самой большой карте.

– Это дня три игры, – сказал я. – Потребуются поставки пиццы и курей-гриль.

– Плюс острый соус и мадера. А потом, когда я тебя сделаю, как малое дитя, – пойдем гулять.

– Андреевский спуск.

– Подол.

– Кирилловская роща.

– Ночью.

– Плюс вино и сигареты.

– Сигареты убивают интуицию.

– Плевать.

– Еще как плевать!

Марина облизнула пухлые губы.

– И знаешь что? Я хочу есть. Найди мне шаурму.

– Открою тебе тайну: мы в тумане посреди поля, и до ближайшего города полста километров.

– Вечно твои отговорки! А что делать несчастной голодной девушке? Между прочим, ты обещал меня накормить! Еще вчера – помнишь?

– Бедненькая!..

– Найди мне шаурму, слышишь? Я не шучу!..

Content

Ферзь – одинокая фигура
Роман Суржиков

Часть 1: Ладья

16 мая

17 мая

18 мая

20 мая

21 мая

Часть 2: Пешки в ферзи

17 октября

18 октября

19 октября

20 октября

21 октября

22 октября

23 октября