Владимир Александров

Черный русский. История одной судьбы

Сибилле, услышавшей эту историю первой, посвящается

Текст публикуется по соглашению с InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency,

© Vladimir Alexandrov, 2013.

© В. Третьяков, пер. с англ., 2017,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

Фредерик Брюс Томас, ок. 1896 г., предположительно в Париже. (NARA II)

Преуспевающий Фредерик Томас, Москва, ок. 1916 г. (С разрешения Сергея Крючкова)

Условные обозначения

Все события, происходившие в России до 1918 года, датированы по старому стилю – по юлианскому календарю, что применялся до указанного года и отставал на тринадцать дней от григорианского календаря нового стиля, который использовали на Западе в XX веке (а в XIX веке первый отставал от второго на двенадцать дней). В некоторых случаях для ясности указывается двойная дата – для событий, имевших значение и на Западе: например, 2 (15) августа – то есть 2 августа по старому стилю или 15 августа – по новому.

При передаче турецких имен я опираюсь на написание, встречающееся в источниках. Турецкие названия даются в той форме, которая употреблялась в западных источниках в описываемое время, а не в сегодняшнем варианте: Константинополь, а не Стамбул; Пера, а не Бейоглу; Галата, а не Каракёй; Скутари, а не Ускюдар; Гранд рю де Пера, а не улица Истикляль.

Конвертация тех или иных сумм в разных валютах, имевших хождение во время описываемых событий, в современные доллары осуществлена при помощи калькуляторов сайта http://www.measuringworth.com / uscompare /.

Пролог

Жизнь или смерть

Этой катастрофы не должно было случиться. Утром 1 апреля 1919 года Уильям Дженкинс, американский консул в Одессе – крупном черноморском порту России, вышел из своего кабинета и направился в «Лондон-отель», где располагался штаб французской оккупационной армии. Он был обеспокоен вчерашним отступлением на фронте – Красная гвардия выбила греческие и французские войска еще из одного города к востоку – и безумными слухами, что ходили среди десятков тысяч беженцев, хлынувших в Одессу с советской территории. Он хотел встретиться лично с французским командиром, генералом Филиппом д'Ансельмом, и прямо спросить, что тот намерен предпринять в столь скверной ситуации. Нехватка продовольствия и топлива в городе была критической. Разгоралась эпидемия тифа. Радикально настроенные рабочие бунтовали и запасались оружием. Грозные одесские банды соперничали с большевистским подпольем в грабеже домов и предприятий, убивая всякого, кто вставал у них на пути. Дженкинс составил список из двадцати девяти американцев, находившихся в городе, включая, вопреки правилам, чернокожего мужчину из штата Миссисипи с его белой женой и четырьмя детьми-мулатами. Как консул, Дженкинс отвечал за безопасность всей этой группы и уже начинал сомневаться в решительности и надежности французов.

Хотя он и не будет знать об этом еще целых полтора дня, но для его опасений имелись все основания. Несколькими днями ранее французское верховное командование в Париже решило, что военное вмешательство в русскую гражданскую войну было ошибкой. Однако генерал д'Ансельм умело скрывал это за своими по-военному грубоватыми манерами и лгал Дженкинсу в лицо.

Для начала он сделал вид, будто делится с Дженкинсом секретом, ведь тот как-никак был официальным представителем важного союзника, и отметил, что, возможно, ввиду нехватки продовольствия придется эвакуировать из Одессы часть стариков, женщин и детей. Когда же Дженкинс заговорил о необходимости всеобщей эвакуации, д'Ансельм заверил его, что о выводе французской армии из Одессы «нет и речи».

Дженкинс вышел из штаб-квартиры французов обнадеженным. На следующий день, в среду 2 апреля, он получил письменное подтверждение того, что сказал ему д'Ансельм. Более того, французский военачальник распространил свое сообщение по всему городу, опубликовав в местных газетах объявления, содержание которых сводилось к тому, что хотя и придется эвакуировать некоторых горожан – он использовал на удивление грубое выражение «все бесполезные рты», – но все же военная ситуация была под контролем.

На самом же деле французы уже приняли решение о выводе всех сил из Одессы. Однако, вместо того чтобы организовать планомерную эвакуацию – она заняла бы две недели, но это был единственный способ перевезти 70 тысяч военных с их снаряжением, а также от 50 до 100 тысяч гражданских лиц, – д'Ансельм и его команда решили как можно дольше держать решение в секрете. Перенаселенность города достигала опасных размеров, и им хотелось избежать паники. Результат был прямо противоположным – он стал известен во всем мире как французский «провал» в Одессе.

Среда прошла относительно спокойно. Все государственные учреждения были открыты и работали. После заката покой нарушали только треск стрельбы и взрывы ручных гранат – это городские криминальные элементы и большевики приступили, как обычно, к своим ночным грабежам и налетам. Во внешних и внутренних гаванях французские и прочие союзнические военные корабли спокойно стояли на якоре. В биваках греческих, сенегальских и алжирских зуавских полков было тихо.

Затем почти случайно Дженкинс узнал невероятную новость. Около десяти часов вечера Пиктон Багге, британский торговый атташе в Одессе, явился к нему со срочной и конфиденциальной информацией. Он слышал от капитана корабля Его Величества «Скёрмишер», стоявшего в порту торпедного катера, – а капитан, в свою очередь, узнал это от французского адмирала в Одессе, – что французы решили оставить город.

Дженкинс был потрясен – и не только тем, что д'Ансельм солгал ему; французское отступление означало, что через считаные дни в Одессу войдут большевики. Дженкинс также понимал, что, едва об этом станет известно, огромное число «белых» русских беженцев из Москвы, Петрограда и других северных мест пустится в бегство – из страха, что их вырежут большевики. Путь по суше будет отрезан, спастись можно будет только через Черное море, а кораблей на всех не хватит. Ему нужно было срочно разместить свою группу на борту, пока еще было время.

* * *

Большинство американцев, застрявших в Одессе, приехали в Россию по деловым вопросам и благотворительным делам, которые были хорошо известны Дженкинсу. Но явившийся к нему чернокожий не был похож ни на кого из тех, кого он когда-либо встречал в России. Мужчина назвался Фредериком Брюсом Томасом и заявил, что он – американский гражданин, владеющий ценной недвижимой собственностью в Москве. Как он объяснил, несколькими месяцами ранее, когда он бежал поездом из Москвы, у него украли паспорт, а другого документа, удостоверяющего личность, у него нет; не было таких документов и у его жены-шведки и четверых детей. Теперь он обращался в консульство за протекцией для себя и своей семьи, право на которую ему давало его американское происхождение.

Фредерик рассчитывал, что черный цвет кожи и южный акцент удостоверят его личность не менее убедительно, чем любая официальная бумага. Но при этом он не мог не знать, что помощь, которую может оказать Дженкинс, сопряжена с риском – получить обратный билет в мир американского расизма. За последние двадцать лет каждый раз, когда Фредерик подавал заявление на продление паспорта в Западной Европе или в России, представители американского консульства делали в нем отметку о цвете кожи; европейцев же и русских, напротив, такие вопросы как будто не беспокоили.

Но на сей раз Фредерик рисковал еще больше. Он скрывал нечто очень важное о себе, когда встретился с Дженкинсом, и боялся разоблачения. Четырьмя годами ранее, вскоре после начала Великой войны[1], Фредерик стал – небывалое, кажется, дело для черного американца – подданным Российской империи. Тем самым он автоматически лишился права на американское гражданство, а значит, больше не имел ни законного, ни морального права на американскую протекцию. Но Фредерик не сообщил консульству Соединенных Штатов в Москве о том, что сделал, и, насколько он знал, Министерство иностранных дел Российской империи, представившее его заявление на утверждение царю Николаю II, также не уведомляло посольство Соединенных Штатов в Петрограде. Таким образом, ни Дженкинс, ни какой-либо другой американский чиновник в России или Вашингтоне не могли знать правды.

Фредерику повезло: у Дженкинса не было оснований усомниться в его рассказе. За минувший год многие из тех, кто бежал из большевистской Москвы, пережили куда большие неприятности, чем кража документов. Поездам, что грохотали по не знающим закона и истерзанным войной российским просторам, беспрестанно угрожало нападение вооруженных группировок, как политических, так и криминальных, которые безвозбранно грабили и убивали пассажиров. А поскольку черные американцы были в России редкостью, Дженкинс не мог даже допустить, что Фредерик был кем-то не тем, за кого себя выдавал, пусть он, Дженкинс, и не слышал никогда о его, Фредерика, невероятной карьере богатого антрепренера в Москве. Консул решил, что красноречивый, солидный, среднего возраста чернокожий мужчина с широкой улыбкой – американец, хотя и указал в своем официальном докладе для Государственного департамента, что «м-р Фредерик Томас» – «цветной». Дженкинс добросовестно внес его вместе с женой и четырьмя детьми в список тех, кого он должен будет посадить на корабль.

Фредерик стоял перед трудным выбором: солгать Дженкинсу и бежать – или остаться в Одессе и рискнуть жизнью. Когда в первые месяцы 1919 года стало ясно, что французы не смогут содействовать «белым» в борьбе против большевиков – то есть осуществить план, в свое время вскруживший голову находившимся в городе беженцам, – надежды таких как Фредерик на возвращение домой, к прежней жизни и собственности, начали таять. Парадоксальным образом российское подданство, которое обеспечило Фредерику необходимую защиту в Москве во время начала Великой войны и сопутствовавшего ему взрыва патриотизма, стало теперь помехой. Большевистская революция уничтожила общество, которое приняло его и позволило ему процветать. Его театры и прочая собственность национализированы, а накопленное богатство разграблено. В ядовитой атмосфере классовой вражды, созданной большевиками, ему грозили арест и казнь только за то, что он был богат. Граждане же Соединенных Штатов и других держав-союзниц, сумевшие добраться до французского анклава в Одессе, могли обратиться за помощью к дипломатическому представителю своей страны. А поскольку после войны союзники направили к Константинополю – столице побежденной Османской империи – большой флот и превратили Черное море в свое владение, дипломаты пользовались прикрытием военной силы.

* * *

Был уже поздний час, но Дженкинс был так потрясен известием, что не мог дожидаться утра. Он немедленно принялся связываться со всеми находившимися в городе американцами, веля им как можно скорее собирать вещи и ехать в порт, пока еще можно было поймать извозчика. Затем он стал сжигать все шифрограммы в консульстве и упаковывать шифровальные книги. Трудясь всю ночь напролет, он сумел собрать всю свою группу. И рано утром в четверг, 3 апреля, посадил людей на два судна: это были корабль Его Величества «Скёрмишер», согласившийся принять большинство американских – консульских и прочих – служащих, и «Император Николай», российский корабль, который французы предоставили в распоряжение консулам нескольких стран-союзниц – Франции, Великобритании, Греции и Соединенных Штатов. Американский контингент на «Императоре Николае» был одним из самых небольших: наряду с еще шестнадцатью штатскими в него входили Фредерик, его жена Эльвира и три сына в возрасте от четырех до двенадцати лет – Брюс, Фредерик-младший и Михаил. Должен был быть еще четвертый ребенок, его семнадцатилетняя дочь Ольга, но она в последнюю минуту куда-то пропала, и никто не знал, где она.

Ольга жила отдельно от семьи, ее поселили в гостинице – возможно, из-за крайнего перенаселения и нехватки комнат в городе, заполненном беженцами, а возможно, оттого, что ее отношения с Эльвирой, которая приходилась ей мачехой, были напряжены, как это потом будет и с ее братом Михаилом. Как бы то ни было, внезапный ночной звонок Дженкинса захватил Фредерика врасплох. Он поспешил забрать жену, сыновей и скудный скарб, который можно было унести, и обратился за помощью к британскому действующему генконсулу Генри Куку, работавшему с Дженкинсом, – попросил его связаться с Ольгой и передать ей, чтобы она незамедлительно направилась в порт к кораблю. Кук согласился послать кого-нибудь в гостиницу к Ольге. Но посланник вернулся с огорчительной новостью: она оттуда уже съехала, а ее новый адрес неизвестен. Возможно, предположил Кук, Ольга решила попытаться попасть на борт какого-то другого из стоявших в порту кораблей.

Узнать, так это или нет, во время бегства по улицам спящего города было невозможно. Оказавшись же на борту, Фредерик не мог вернуться на берег – это было слишком рискованно. В любой момент могла просочиться информация об эвакуации – тогда Одесса взорвется, улицы наполнятся людьми и станут непроходимы. Несмотря на утешительную мысль, что его жена и сыновья практически в безопасности, для Фредерика это было, вероятно, мучением – ждать в двух шагах от берега и не мочь ничего поделать.

Поспешная посадка на корабль стоила Фредерику еще и остатков состояния. Перед революцией 1917 года оно достигало 10 миллионов долларов по сегодняшнему курсу. А остался он в итоге лишь с тем, что имел при себе – «меньше 25 долларов», как он скажет позднее, или, по нынешнему курсу, всего-то несколько сотен. Четверг, 3 апреля, был последним днем, когда работали одесские банки и когда клиенты еще могли забрать деньги, вот только Фредерик поднялся на борт «Императора Николая» раньше, чем те открылись.

Над городом всходило солнце; волнение от побега на корабль сменяла усталость от ожидания. «Император Николай» стоял на якоре, отправление вновь и вновь откладывалось. Во-первых, были проблемы с двигателями: нужно было 24 часа на то, чтобы развести пары. Кроме того, неожиданно сбежал экипаж, решивший примкнуть в городе к пробольшевистским рабочим, и требовалось найти ему замену. Все больше беженцев поднималось на борт, среди них было много русских. Французы все еще не объявили официально об эвакуации, хотя слух об этом уже распространялся и волнение в городе нарастало.

Наконец на следующее утро, в пятницу 4 апреля, д'Ансельм дал в одесских газетах объявление о немедленной эвакуации. Русский морской офицер, князь Андрей Лобанов-Ростовский, стал свидетелем того, что творилось в «Лондон-отеле», когда люди услышали новость и вдруг поняли, что им нужно получить от французов выездные визы, чтобы подняться на борт:

Тотчас воцарился бедлам. <…> Вестибюль был наполнен людьми, они буйно жестикулировали. Лифты были перегружены. Два потока людей, устремившихся вверх и вниз по лестнице, встречались на площадках между этажами, где начинались массовые драки. Женщины, попав в толчею, пронзительно визжали, а с лестничных пролетов сыпались чемоданы прямо на головы тем, кто находился внизу в вестибюле.

К этому хаосу добавлялось еще то, что яростная толпа, собравшаяся на улице, пыталась пробиться в гостиницу. Отряд французских солдат с ружьями наготове занял позицию в вестибюле за запертыми дверьми. С большим трудом, «рискуя быть раздавлен», Лобанов-Ростовский протолкнулся на верхний этаж, где ему «удалось миновать несколько сотен людей, которые колотились в двери занятых штабом комнат, требуя выдать визы». Попав внутрь, он получил письменный приказ, разрешающий ему подняться на борт корабля, отплывающего тем же утром; после чего он сбежал через заднюю дверь и поспешил в порт. Пароход, на который пустили Лобанова-Ростовского, оказался тем самым кораблем, что выделили для иностранцев («Императором Николаем»), и его мемуары проливают свет на судьбу, которую он разделил с Фредериком.

В порту паника была еще страшнее, ведь корабли, которые должны были отвезти беженцев в безопасное место, находились не только в пределах видимости, но и почти в пределах досягаемости. По словам Дженкинса, «сумятица была неописуемая». Десятки тысяч гражданских стекались толпой по улицам из верхней части города и заполняли причалы, пытаясь пробраться через вооруженный союзнический караул, едва справляясь с багажом и размахивая документами в воздухе.

Дисциплина во французских колониальных войсках, как и вообще у союзников, с самого начала была неважная. Внезапная эвакуация расшатала ее окончательно. Греческие солдаты в доках топорами разбивали у новых автомобилей двигатели и сталкивали их в воду, чтобы те не достались большевикам. Кук видел, как пьяные солдаты разграбляли припасы, которые они должны были эвакуировать, а офицеры просто стояли и спокойно смотрели на это. Перед самым отплытием британский капитан заметил, как несколько пьяных французских солдат – сенегальцев схватили двух юных русских девушек и затолкали их, визжащих, в сарай. Он вмешался – и смог посадить девушек на борт своего корабля. Когда он вслед за ними поднимался по мосткам, один из солдат подбежал к борту с винтовкой и выстрелил в него, но промахнулся.

Наконец, перед рассветом в воскресенье, 6 апреля 1919 года, «Император Николай» снялся с якоря и взял курс на Константинополь – это четыреста миль по Черному морю. Большевистские войска уже входили в Одессу. Они представляли собой дикую банду оборванцев, всего-то из трех тысяч человек. Даже несмотря на то, что их поддерживали многие вооруженные рабочие в городе, французская эвакуация десятков тысяч солдат перед лицом столь слабой силы выглядела особенно трусливой.

Для находившихся на борту русских это был глубоко волнующий момент. По мере того как «Император Николай» уходил во тьму, последний след их родины исчезал за кормой. Электрическая станция в Одессе не работала, и в городе не было видно других огней кроме красных вспышек пожаров, начинающихся в разных кварталах. Случайные крики и выстрелы, которые можно было слышать возле берега, уже корабля не достигали – было слышно только, как гудят двигатели и как шепчутся и шаркают ногами по палубе пассажиры. Море было спокойным.

Не менее волнующим был этот момент для Фредерика. Уже второй раз в жизни он испытывал горечь изгнания. Первый раз случился тридцать лет тому назад, когда он вместе с родителями бежал в Мемфис, после того как белый плантатор попытался отнять у них ферму в Миссисипи. Тогда дальнейшую его судьбу определила расовая ненависть. Теперь это была классовая ненависть, которая для большевиков была столь же укоренена в природе бытия, что и раса для большинства американцев. И это был второй раз, когда крупную перемену в его жизни обозначило морское путешествие. Двадцатью пятью годами ранее, направляясь через Атлантический океан из Нью-Йорка в Лондон, он был молод, имел устремления, хотел повидать мир. Сейчас же ему было сорок семь, он потерял в России больше, чем зачастую многие вообще когда-либо мечтали иметь, и едва ли его уже было способно удивить что-нибудь из того, что жизнь могла ему еще преподнести. Наконец, он покидал Одессу спустя почти двадцать лет после того, как прибыл в Россию, в страну, столь же неведомую для него тогда, как теперь – Турция.

В одно мгновение большинство беженцев на борту «Императора Николая» стало бездомными бедняками, плывущими в неизвестное будущее, и условия на борту лишь усугубляли эмоциональное страдание многих из них. Корабль был построен незадолго до войны и рассчитан на комфортную перевозку 374 пассажиров; сейчас же он был набит до отказа 868 беженцами. За исключением нескольких богатых людей, занявших отдельные каюты, почти для всех условия были крайне тяжелы. Пиктон Багге, британский атташе, сообщивший Дженкинсу об эвакуации, тоже находился на корабле; он был потрясен жестокостью французов, особенно по отношению к беззащитным русским, не находящимся под протекцией дипломатов:

Грязь на борту была практически неописуемая, и ничего нельзя было получить кроме как за деньги. Стакан воды, к примеру, стоил 5 рублей. Мужчинам для мытья приходилось тянуть ведра из моря, а женщины платили по 25 рублей за то, чтобы пойти помыться в каюту. <…> С ними французы особенно старались обойтись похуже, обидеть их; неприязнь, нараставшая во время французской оккупации Одессы, сменилась настоящей ненавистью.

Даже несмотря на то, что Дженкинс был на борту другого корабля, Фредерик и его семья находились под официальной американской защитой и поэтому, наверное, были отчасти избавлены от неприкрытой жестокости, которой французы подвергали других. И все же поездка не могла быть легка, особенно для Эльвиры и мальчиков.

После примерно сорока часов пути, вечером 7 апреля, «Император Николай» вошел в Босфор – узкий пролив, разделяющий Европу и Азию, – и стал на якорь в нескольких милях к югу от Черного моря, возле Каваки, небольшого городка на азиатском берегу, теперь называемого Анадолу Кавагы. Над местностью тогда, как и сейчас, возвышались развалины древнего замка, у которого на европейской стороне был двойник, столь же разрушенный. Загадочные памятники византийского и генуэзского прошлого – первое, что увидели пассажиры «Императора Николая», и это сразу позволило им понять, как далеко от дома они оказались. Ночью пришли и другие корабли из Одессы, к утру их было полдюжины, и все были под отказ набиты эвакуированными.

Беженцы прибыли туда, где надеялись быть в безопасности, однако там они обнаружили, что страшное испытание еще не окончено. Французские офицеры поднялись на борт «Императора Николая» и расставили повсюду сенегальских часовых. С пассажирами обходились как с заключенными; им приказали высадиться с судна, чтобы на суше подвергнуть их медицинскому обследованию и карантину. Поскольку в Одессе была эпидемия тифа и вши распространяли болезнь, союзники организовали «суровую дезинсекцию», обязательную для всех прибывших из России.

Французы руководствовались законными принципами здравоохранения, но вместе с тем процедуры эти были унизительны, да еще и охрана вела себя с пассажирами жестоко. О том, как переносили все это Фредерик и его семья, можно судить по описанию Лобанова-Ростовского: «Это было душераздирающее зрелище – баркасы, полные мужчин, женщин и детей, отплывающие к месту карантина в Каваке. Пожилые мужчины и женщины из уважаемых и богатых семей, привыкшие к роскоши и обходительности, ковыляли вниз по сходням под проклятия и грубые выкрики французских сержантов, обращавшихся с ними как со скотом».

Сама дезинсекция была мучительно медленной и примитивной. Когда баркасы пришвартовывались, мужчин и женщин разделяли и через разные двери заводили в похожее на барак помещение. Там им приказывали раздеться, сложить одежду в сетчатые мешки и пройти в комнату, которая оказывалась большой общей душевой. Они должны были как можно тщательнее помыться, после чего проходили в третью комнату, где, наконец, им выбрасывали обратно вещи. Один молодой человек вспоминал свое потрясение, когда он увидел, что стало с его одеждой. Процедура дезинсекции состояла в пропускании мешков с одеждой через камеру, наполненную горячим паром, который, как считалось, должен был убивать паразитов. Но высокая температура и влага также деформировали и иссушали кожаную обувь, ткань «садилась», одежда покрывалась складками, которые невозможно было разгладить. Особенно страдали женщины, видя свои платья испорченными, – это лишало их последних остатков чувства собственного достоинства.

Американцы с Турцией не воевали. Однако в Константинополе они были союзниками оккупирующих держав и имели серьезные дипломатические и коммерческие интересы в этой стране, которые подкрепляли эскадрой военных кораблей. Дженкинс и его группа, вероятно, надеялись извлечь выгоду из своего особого статуса, но этого не произошло. Даже спустя неделю после прибытия «Императора Николая» в Каваку командовавший союзнической армией на востоке французский генерал Франше д'Эспере продолжал отклонять все просьбы полномочных представителей других стран-союзниц пустить соотечественников в город – до тех пор, пока те не пройдут дезинсекцию и паспортный контроль. Некоторые беженцы подкупали охрану и, к большому раздражению французов, проскальзывали. Учитывая опыт «подмазывания» в Москве и пережитые его семьей лишения, Томас, должно быть, тоже испытал такой соблазн, пусть даже у него и было совсем немного денег.

Несмотря на эти трудности, любые сомнения, которые могли возникать у беженцев насчет их эвакуации с французами, быстро рассеивались. В первые дни оккупации Одессы большевиками стали поступать сообщения о воцарившемся там терроре по отношению к оставшейся в городе «буржуазии». Большевики наложили дань в 500 миллионов рублей наличными на тех жителей, чьи имена были опубликованы в местных газетах. Не заплативших бросали в тюрьму или же принуждали к физическому труду, такому как уборка городских улиц. Печально известная тайная полиция Ленина, Чрезвычайная комиссия (ЧК), начала кампанию кровавой мести в отношении политических и классовых врагов советского государства. Сотни людей, включая женщин и детей, были замучены и убиты. Говорили, что девятилетний наследник старинного польского дворянского рода Радзивиллов был убит с целью воспрепятствования продолжению оного. Люди пребывали в таком отчаянии, что пытались бежать из Одессы под покровом ночи на маленьких лодочках – в надежде доплыть до греческих и французских кораблей. Оказавшись в Константинополе, Фредерик попытается выяснить, что случилось с Ольгой, но так ничего и не будет знать о ее судьбе на протяжении нескольких лет.

Тем временем даже после прохождения дезинсекции союзнические группы наталкивались на все новые барьеры. Корабль, на котором они должны отплыть на десяток миль к югу – в Константинополь, подлежал дезинфицированию. Первые несколько дней соотечественников содержали вместе; их подвергли медицинскому обследованию, чтобы выяснить, нет ли у них симптомов тифа. Судя по времени, проведенному ими в пути, Фредерика и его семью заставили пройти через все этапы этой суровой программы. Коммюнике, которыми обменивались французские чиновники, показывают, что ни одного пассажира «Императора Николая» – гражданина государства-союзника – не отпустили в город до 17 апреля, а Томасы оказались там 20 апреля – через две полных недели после побега из Одессы. Опыт эвакуации был столь болезнен, что Дженкинс почувствовал себя на грани «нервного срыва» и попросил начальство о скорейшем переводе «на тихий пост в цивилизованной стране». Беженцам такая роскошь была недоступна.

* * *

От Каваки до Константинополя плыть чуть больше часа, однако спуск по узкому, извилистому Босфорскому проливу не позволяет предвидеть величественной панорамы, что разворачивается впереди. Местность по обеим сторонам сельская, спокойно-живописная; на берегу временами виднеется то деревушка, то гостиница, то большой дом, а на горной вершине – старые развалины. Когда же судно делает последний поворот и крутые берега расступаются, взору неожиданно предстает все величие города.

От первого взгляда на Константинополь перехватывает дух. Прямо по курсу, мерцая вдали и возвышаясь над мысом, известным под названием Серальо, стоит старый дворец Топкапы, а рядом с ним подымаются в небо тонкие минареты и огромные купола мечетей Стамбула – это древнее византийское и мусульманское сердце города. Справа корабль минует стоящий у самого края воды султанский дворец Долмабахче – обширное низкое здание из сверкающего белого мрамора, чьи прямые линии смягчает искусная резьба, напоминающая замерзшую морскую пену. Минуты спустя домики на берегу встречаются все чаще, они начинают карабкаться по крутым склонам европейских районов города Галата и Пера, над которыми высится коренастый цилиндр Галатской башни. Слева, на расстоянии мили, занятой зыбкой гладью воды, находится Скутари – константинопольский плацдарм в Азии. Когда корабль подходит к причалу у таможни на галатском берегу, справа виден еще один водоем – Золотой Рог, длинная естественная гавань, отделяющая Стамбул от Галаты и пересеченная низким мостом. Обширное русло заполнено судами – десятками серых военных кораблей европейцев и американцев, паромами, снующими туда и обратно, ржавыми грузовыми кораблями и бессчетными лодочками под парусами или на веслах, бегающими во всех возможных направлениях.

В России Фредерик понес такие потери, которые более слабый или менее толковый человек не только не смог бы, но даже и не попытался бы возместить. Когда он сошел на берег в Константинополе, у него почти не было ни денег, ни возможностей поддержать жену и сыновей. Поскольку он не имел документов, было неясно, как обойдутся с ним дипломаты в генеральном консульстве. Он оказался – впервые в жизни – в «незападной» стране, где к тому же царила сумятица: ее вековые традиции рушились, а хищные европейские политики решали, как поделить ее на части.

Но его ум, напористость и опыт остались при нем. И не в его природе было поддаваться отчаянию или соглашаться на скромный компромисс. Наоборот, он снова решил пересоздать себя заново, помериться силами с историческими обстоятельствами, приведшими его в Константинополь, и сыграть по-крупному – в попытке вернуть все, что потерял.

Глава 1

Самое южное место на земле

Несмотря на всю свою удивительную успешность, Ханна и Льюис Томас не могли бы даже вообразить, какое будущее было уготовлено их новорожденному сыну, который 4 ноября 1872 года лежал спеленутый в их бревенчатом домике и которому они решили дать имя (весьма величественное) Фредерик Брюс. До Гражданской войны[2] они были рабами, а в 1869-м, через четыре года после ее окончания, неожиданный поворот фортуны преподнес им собственную ферму в двести акров в округе Коэхома, что в северо-западной части штата Миссисипи, известной как Дельта.

Как чернокожие землевладельцы, Томасы были наименьшим из меньшинств. В 1870 году из примерно двухсот тридцати ферм округа Коэхома черные владели всего лишь полудюжиной, и второй по величине была ферма Томасов. Их достижение было тем более исключительно, что в послевоенные годы черных в Дельте по-прежнему было больше, чем белых, почти вчетверо. Основной частью земли владела горстка белых семей; многие другие белые, подобно большинству черных, не владели ничем.

В начале 1869 года, перед весенним сезоном посева, на публичном аукционе перед зданием суда во Фраерс-Пойнте – небольшом городке на реке Миссисипи, являвшемся тогда административным центром округа Коэхома, – Льюис торговался за немалый участок земли, состоящий из полей, лесов, болот и ручьев (которые в Дельте называют байю). Раньше этот участок принадлежал белому фермеру, жившему в другом округе и умершему без завещания; и тогда суд по наследственным делам велел его адвокату продать собственность за столько, за сколько сможет. Льюис, должно быть, хорошо знал эту ферму. Она находилась недалеко от участка в районе Хопсон-Байю, что примерно в двадцати пяти милях к юго-востоку от Фраерс-Пойнта, все еще принадлежавшего братьям Чейрс, его бывшим владельцам. На аукционе Льюис победил со ставкой 10 центов за акр[3]. У него было три года на выплату двадцати долларов – ежегодными взносами по 6,66 2/3 доллара с годовым закладом в 6 процентов. Даже с учетом тяжелого экономического кризиса в Дельте после Гражданской войны это была очень низкая цена.

Томасы не стали тянуть и той же весной приступили к работе на своей ферме. Первый же сезон был невероятно удачен. Общая стоимость урожая оценивалась в 5100 долларов, что равняется примерно 80 тысячам долларов по сегодняшнему курсу. Меньше чем за год они в сотни раз окупили свои первоначальные вложения и стали одной из самых успешных черных семей в регионе.

* * *

Природа создала в Дельте такие условия, благодаря которым талант и труд человека щедро вознаграждались. Несмотря на свое название, Дельта является поймой Миссисипи и расположена примерно в трехстах милях вверх по течению от Мексиканского залива. Округ Коэхома оставался полудикой местностью и спустя десятилетия после Гражданской войны; его нрав и облик во многом были результатом ежегодных весенних паводков на Миссисипи. Нанесенная ими черная пойменная почва в сочетании с длинным и жарким летом сделала регион чрезвычайно плодородным. Еще в начале XX века округ Коэхома был покрыт густым лесом из огромных кипарисов, нисс и амбровых деревьев, а также сикоморов, тополей, пеканов, кленов и других видов. Многие деревья были толщиной в рост человека, а высотой в сто футов[4] и больше. Среди деревьев, как в джунглях, росли кустарники, лианы и тростники, во многих местах – в пятнадцать-двадцать футов высотой, что делало их почти непроходимыми. Перемежающиеся болота, озера и байю, созданные паводками, еще больше осложняли путь по суше. Строить дороги было трудно, так что на протяжении всего XIX века главным способом перемещения там оставалась вода.

После того как в 1836 году был образован из индейских земель этот округ, очень быстро распространилась молва, будто там рос хлопок высотой целых шесть футов – это почти вдвое выше, чем где-либо еще на Юге. С самого начала основными поселенцами были белые рабовладельцы, ведь чтобы очистить лес и осушить землю под плантации, требовался большой труд. Обычно они прибывали по воде, часто на пароходах по Миссисипи, которые были самым простым средством для перевозки больших и тяжелых грузов. Достигая Дельты, переправляли семьи, скот, рабов и прочее имущество на мелкосидящих плоскодонных баржах, которые они проводили извилистыми путями по сети водоемов, пока не добирались до подходящего берега, на который можно было сойти.

Поначалу возделываемые поля представляли собой узкие полосы вдоль рек и байю. Понадобились годы тяжелого труда рабов, чтобы расширить их: повалить деревья, выкорчевать пни, убрать кусты и тростник. Несмотря на быстрое заселение округа Коэхома, охватывающего почти 600 квадратных миль[5], к 1860 году его население насчитывало лишь 6606 человек, из которых 5085 были рабами. А по всей Дельте в это время возделывалось всего лишь 10 процентов земли.

Тем не менее Коэхома и несколько соседних речных округов быстро оказались в числе самых богатых во всей стране. Когда началась Гражданская война, хлопок составлял 57 процентов американского экспорта, и один штат Миссисипи выращивал четверть этой доли. Благодаря этому крупнейшие рабовладельцы становились богачами и жили в роскоши. Со временем они строили себе большие особняки, обставляли их дорогой мебелью, собирали предметы искусства и путешествовали в Европу. В осенние и зимние сезоны приемов они устраивали обеды, вечера и шикарные балы.

Жизнь же рабов в Дельте, напротив, была тяжелее, чем в большинстве других мест на Юге, – из-за труднопроходимой местности и продолжительного годового аграрного цикла, обусловленного теплым климатом. Большие денежные вложения, которые многие плантаторы сделали в тогда еще отдаленную местность, и их жадность до прибыли, сулимой большими урожаями, заставляли их перегружать невольников работой. Тяжелые условия труда усугублялись полчищами комаров, плодившихся в стоячей воде каждую весну. С апреля по сентябрь эти насекомые делали жизнь столь невыносимой, что белые, которые могли себе это позволить, уезжали на курорты на Севере или же поднимались в более прохладные места. Вдобавок ко всему, Дельта была на редкость нездоровым местом для работы. Эпидемии, включая желтую лихорадку и малярию, а также разные передающиеся с водой болезни уносили тысячи жизней. Черные страдали от них больше, нежели белые, а черные дети были самой уязвимой частью населения.

* * *

О жизни Льюиса и Ханны до покупки фермы известно немного. Рабы вообще написали очень мало воспоминаний, поскольку владельцы старались держать их неграмотными. Плантаторы редко делали подробные записи о своих рабах, ограничиваясь описями вроде тех, что использовались для скота.

И все же можно предположить, что, как и почти все бывшие невольники в Дельте, между концом Гражданской войны в апреле 1865 года и началом 1869 года, когда они предложили свою цену за ферму, Льюис и Ханна занимались обработкой земли. Этим-то и могли они заработать нужную сумму для первого годового взноса. Тот факт, что, едва начав работать на себя, они так быстро добились успеха, говорит о том, что они не были новичками.

По окончании Гражданской войны многие вольноотпущенники думали, что федеральные власти введут земельную реформу – конфискуют большие плантации, поделят их на участки и раздадут чернокожим фермерам. Этого не произошло. Компромиссным решением, реализованным по всему Югу, стали различные формы владения землей на правах аренды, прежде всего испольщина. По этой системе, которая уже установилась к 1868 году в некоторых частях Дельты и просуществует там до самого XX века, черная семья арендовала участок земли у белого собственника в обмен на часть выращенного ею урожая. Стоимость любых товаров и услуг, получаемых семьей от землевладельца, таких как еда, одежда, медицинская помощь, фермерский инвентарь и строительные материалы, вычиталась из доли урожая, принадлежащей семье. Но нередко арендатор был вынужден отдать землевладельцу целую половину урожая, так что многие вольноотпущенники оставались бедняками. Те же, кто преуспевал в накоплении капитала, достаточного, чтобы не быть должным в конце страды, и кто поэтому чувствовал себя в силах договориться с землевладельцем о лучших условиях на следующий сезон, часто старались арендовать землю. Однако землевладельцы, так же как и ку-клукс-клан[6], старались препятствовать этому: они считали, что это лишит их контроля над трудом черных и может привести к масштабному переходу земель Дельты из рук белых в руки черных. С этим, вероятно, до 1869 года сталкивался и Льюис. Так или иначе, его ставка в 20 долларов с первоначальным взносом в одну треть (что примерно равняется сегодняшним 100 долларам) была в пределах финансовых возможностей семьи, работавшей в качестве наемных рабочих или же испольщиков.

Ханна и Льюис испытывали на себе и другие тяготы жизни черных в Дельте. Регион «славился» высокой смертностью, это коснулось и их семьи. У Фредерика было три старших брата и сестра: Янси, родившийся рабом в 1861 году; Уильям, родившийся свободным в 1867 году; Кейт, родившаяся около 1868 года; и Джон, родившийся в 1870 году. Двое умерли в детском возрасте: Кейт – около 1870 года, Уильям – спустя несколько лет. Фредерик не оставил воспоминаний ни о ком из них, и больше о них ничего не известно.

Мать Фредерика, Ханна, умерла, когда ей было около тридцати пяти; возможно, это случилось во время появления на свет Фредерика в 1872 году. Тогда Льюис женился на другой женщине, Индии, которая была на несколько лет моложе Ханны. Она родилась в Алабаме в 1843 году и, вероятно, была привезена в Дельту белым плантатором до начала Гражданской войны. Фредерик будет считать Индию своей матерью – это служит подтверждением тому, что она появилась в его жизни, когда он был еще совсем мал, и вырастила его.

Возможно, что Льюис и Индия сошлись отчасти из-за того, что оба выделялись из местной черной общины. Льюис был, по общему мнению, дружелюбным, трудолюбивым, умным и общественно сознательным человеком. К моменту рождения Фредерика в 1872 году он вот уже несколько лет был еще и состоятельным, и не только по тем меркам, которые прилагались к черным. Сохранились различные свидетельства, указывающие на то, что Индия была подходящей для него партией. Особенно примечательно, что она присоединится к мужу в осуществлении кое-каких правовых действий в суде округа Коэхома; это было редкостью для черных вообще, а уж тем более для черной женщины. То, что она, овдовев, продолжит судебные тяжбы, лишь добавляет ей исключительности. Индия, ко всему прочему, была еще и грамотна, что очень необычно для бывшей рабыни (и позволяет предположить, что до Гражданской войны она работала домашней прислугой). Необычным для черной женщины было и ее имя, и даже то, как она подписывала документы, отличало ее от большинства вольноотпущенниц: она использовала средний инициал – «П.». Хотя Льюис не умел читать и писать, иногда он тоже использовал средний инициал – «Т.» – видимо в подражание Индии. Это малозаметные жесты, но в определенных условиях они указывают на вызывающую гордость как часть самопонимания человека и на сопротивление, пусть слабое, своего рода «самозабвению», которого белые ожидали от черных. Сходство, которое можно наблюдать между твердыми характерами Льюиса и Индии и тем, как будет вести себя Фредерик спустя годы, говорит о том, что они сильно на него повлияли.

Имена, которые давали в семье Томаса, тоже укладываются в эту логику исключительности. Хотя ей было уже за сорок – в XIX веке это был уже не тот возраст, когда заводят детей, – в 1880-х годах Индия родила дочь и назвала ее Офелией. Как и Брюс – среднее имя Фредерика, – имя Офелия было необычным для черных американцев на послевоенном Юге.

Фредерик, скорее всего, был назван в честь Фредерика Дугласа, бывшего раба, ставшего знаменитым аболиционистом, писателем и общественным деятелем. Дуглас был широко известен по всей Америке начиная с 1850-х годов, и его имя должно было нравиться таким черным, как Томасы. Возможный источник среднего имени Фредерика – Бланш К. Брюс. Это бывший раб, ставший богатым землевладельцем в округе Боливар, штат Миссисипи, в конце 1860-х годов и политиком – там же и в округе Таллахатчи, после чего в 1874 году избрался в Сенат Соединенных Штатов, где он был первым черным, заседавшим полный срок. Поскольку округ Коэхома граничит и с Боливаром, и с Таллахатчи – последний находился совсем недалеко от фермы Томаса, – вполне возможно, что Томасы были лично знакомы с Брюсом. Большое внимание значению имен будет уделять позже и сам Фредерик. Он всегда использовал средний инициал при написании своего имени, а нередко и писал «Брюс» полностью. Обосновываясь в Москве, он взял себе типично русские имя и отчество: Федор Федорович. Собственные имя и среднее имя он сохранил в семье, назвав младших сыновей, родившихся в Москве, Фредериком-младшим и Брюсом.

Имя Офелия служит свидетельством на удивление большого культурного кругозора ее родителей, по крайней мере Индии, поскольку из них двоих именно она была грамотна. Ближайший правдоподобный источник этого имени – знаменитый антирабовладельческий роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», опубликованный в 1852 году и ставший вторым главным американским бестселлером XIX века после Библии. В этом романе мисс Офелия Сен-Клер – второстепенный, но положительный персонаж, сумевший преодолеть свое предубеждение против черных. Индия могла знать о романе, даже не читая его, настолько он был прославлен и скандален на Юге, где его резко критиковали рабовладельцы.

* * *

Ведение фермерского хозяйства было по необходимости семейным делом, и работа, в которой оно заключалось, дает нам понять, как жили Томасы после покупки фермы и каким было детство Фредерика. В последней трети XIX века главной товарной культурой в округе Коэхома оставался хлопок, а второе место занимала кукуруза. Расчищение земли, ее пропахивание и засевание, прополка полей до тех пор, пока растения не вырастут настолько, чтобы затенить землю, собирание хлопка и початков кукурузы, когда они созревали и как следует высыхали, – все это составляло повседневную работу не только мужчин и женщин, но и детей, едва они достигали шести или семи лет, то есть становились достаточно большими, чтобы управляться с мотыгой или таскать мешки. При этом у каждого были и другие дела. Фермерские семьи выращивали свои овощи, заводили кур и свиней, а если могли себе позволить, то и держали одну или две молочные коровы. Им нужны были мулы, лошади или быки, чтобы тянуть плуг, перевозить урожай и выполнять другую тяжелую работу, такую как очистка сырого хлопка и упаковывание его в тюки; скот нужно было регулярно кормить и поить.

Охота и рыбалка тоже были частью фермерской жизни в Дельте, как для белых, так и для черных, поскольку это были самые простые и дешевые способы добыть мясо к столу. В конце XIX века леса были полны оленей, медведей, ягуаров, волков, опоссумов и множества других мелких животных; были там индейки, утки и другая дичь. Зубатка, буффало, форель, амии, речные раки, аллигаторы, щитомордники-рыбоеды и каймановые черепахи величиной с корыто наполняли водоемы. Даже еще после Гражданской войны аллигаторы так часто охотились на домашних свиней, что детям велели быть осторожными, чтобы не попасться им.

Дневной, недельный и сезонный ритмы сельскохозяйственного труда и жизни в краю дикой природы, очевидно, во многом определяли мир, с раннего детства знакомый Фредерику. Главное исключение, должно быть, составляли церковь и школа, но это уже позже. Большую часть года дневные часы заполняла работа по хозяйству, друзей детства в негусто заселенной сельской местности было мало, и из развлечений были только те, которые можно было самому себе придумать.

Ребенок, выросший в Дельте, никогда не забудет ее запахов и звуков – так сильно впечатываются они в сознание. Сладкое благоухание согретых солнцем сплетений жимолости, сильный запах свежевскопанного грунта под плугом, восхитительный, похожий на запах банана аромат дерева пау-пау, что растет иногда на речных берегах… Ферма в Дельте была подобна острову в огромном зеленом море, и звуки, которые можно было там услышать, были почти всегда звуками природы. На рассвете наполненный росой воздух пронзали крики плачущих горлиц, отрывистый треск желтоголовых дятлов и резкое карканье ворон, хлопающих тяжелыми крыльями. В спокойные, жаркие летние дни поля наполнялись вибрирующим гудением кузнечиков. Когда смеркалось, брюхастые лягушки-быки отмечали завершение дня басовитым хором, который поочередно нарастал и затихал, пока последняя пара мулов брела обратно с поля и последний, однотонно звенящий удар молота на отдаленной наковальне не растворялся в темноте.

* * *

После 1869 года Томасы вышли из безвестности, столь типичной для жизни черных в Дельте. Будучи землевладельцами, они должны были взаимодействовать с белокожей властной структурой округа Коэхома и, таким образом, начали оставлять следы в правительственных документах. Это будет иметь далеко идущие последствия – как для них, так и для нескольких заметных местных плантаторов.

Во время американской переписи 1870 года у Льюиса и Ханны запросили подробные сведения о продукции их фермы. Отсюда нам известно, что урожай их первого и чрезвычайно успешного года составили 48 тюков хлопка, каждый по 450 фунтов[7]; 250 бушелей[8] сладкого картофеля; и 300 фунтов масла. Бо́льшая часть заработанных ими 5100 долларов приходилась на хлопок. Томасы стали свободными и самостоятельными землевладельцами с собственными домом, полями, животными и планами на жизнь – большинство черных едва ли могли себе такое даже представить.

Размер их фермерского хозяйства был велик. Сорок восемь собранных ими тюков указывают на то, что значительная часть их земли была засажена хлопком – примерно 70 из 200 акров. Дополнительной площади требовал сладкий картофель, равно как и корм для скота. Согласно переписи 1870 года, у Томасов было семь мулов или ослов, семь рабочих быков, четыре молочные коровы и шесть голов иного, неуточненного «скота». Четырнадцать тягловых животных – это слишком много, чтобы Льюис и Ханна самостоятельно использовали их для пахоты или же для очистки и тюковки хлопка. Более того, Ханна должна была заниматься множеством других дел: детьми, домом, молочными коровами, огородом, курами и тому подобным. С самого начала владения землей Томасы не могли справляться без помощи либо наемных работников, либо издольщиков. Наем черной семьей других вольноотпущенников был заметной переменой в привычных для Дельты трудовых отношениях. И это выделяло Томасов в глазах их белых соседей.

Следующие полтора десятилетия Томасы участвовали в ряде земельных сделок: их успехи, как и экономика Дельты, то нарастали, то падали. В 1876-м они на год фактически утратили право владения своей фермой из-за долгов, однако же выкупили бо́льшую ее часть в 1877 году. Затем они постепенно расширили ее до 400 акров в 1880 году, 504 – в 1884-м и 625 – в 1886-м. Центр владений Томасов находился там, где сейчас проходит 49-е шоссе, в двух милях к югу от Дублина и двенадцати милях к юго-востоку от Кларксдейла, где Хопсон-Байю максимально приближается к дороге.

Как показывают записи Коэхомского канцлерского суда, Томасы регулярно использовали свою землю для обеспечения ссуд и в качестве капитала для погашения займов. В 1870–1880-х годах банки в Коэхоме были редкостью, поэтому фермер, нуждавшийся в наличных деньгах или продовольствии прежде, чем мог продать текущий урожай, часто закладывал, целиком или частично, свою землю – нередко вместе со всем скотом, инструментами, оборудованием и постройками – более крупному и богатому местному землевладельцу. Продав урожай, фермер мог выкупить закладную, что наряду с основной суммой включало годовые, обычно от 6 до 10 процентов и, как правило, на срок от года до трех лет. Между 1870 и 1886 годами Льюис подписывал финансовые соглашения такого рода восемь раз с пятью богатыми, влиятельными белыми на суммы от 2600 до 9600 долларов (в последнем случае это около 200 тысяч сегодняшних долларов) и часто имел векселя, сроки по которым истекали раз в год, а то и чаще. Таким образом, площадь принадлежащей Томасам земли с годами менялась: они покупали или продавали ту или иную собственность, в соответствии с тем, что требовали обязательства и насколько позволяли возможности.

Постоянным свойством усилий Льюиса, как и Индии, судя по ее активной роли в те периоды, когда их дела шли неважно, было стремление увеличивать размеры и доходность фермы. Льюис пытался даже не ограничиваться фермерством – в 1873 году он установил на своей земле паровую лесопилку, для чего взял в партнеры белого эмигранта-англичанина. Это начинание заслуживает внимания, поскольку предвосхищает открытие, которое спустя годы сделает Фредерик в Лондоне, – что англичане не возводили «цветного барьера» перед черными американцами.

Подрастающий Фредерик не мог не слышать о деловых операциях, которыми занимались его родители, – эти сделки были нередки, люди жили на ферме тесно, а детям свойственно любопытство. Даже общее представление о финансовых планах и операциях его родителей должно было дать ему понятие об иной жизни, большей, чем бесконечный цикл, состоящий из труда, приема пищи и сна, – понятие, которое могли получить очень немногие черные в Дельте. Покинув Миссисипи, Фредерик больше не возвращался к сельской жизни или фермерству; вместе с тем он навсегда усвоил то, что настоящий успех достигается путем расширения. Это могло быть и общим местом американского предпринимательства и вообще капитализма, но это в любом случае было и тем, что он ребенком усвоил дома.

* * *

Однако не одна материальная выгода двигала Льюисом и Индией. В 1879 году они совершили резкую перемену в своей жизни, а равно и в жизни черной общины района Хопсон-Байю, пожертвовав землю под строительство новой церкви. Учитывая, сколь немногие черные владели землей в Коэхоме, пожертвование Томасов свидетельствует об их необычайной щедрости. Эта инициатива также должна была оказать сильное влияние на мировоззрение Фредерика и на его понятие о том, какие бывают у человека в жизни возможности.

До начала и во время Гражданской войны для рабов было обычным делом посещать церкви хозяев. Затем стремительные перемены в социальном порядке привели к тому, что белые перестали позволять обретшим свободу черным участвовать в жизни своих церквей, и вольноотпущенники либо сами покидали старые приходы, либо изгонялись из них. 14 июня 1879 года Томасы продали за символическую сумму 1 доллар три четверти акра своей земли на западной стороне Хопсон-Байю Африканской методистской епископальной церкви. Возможно даже, что это была инициатива Индии, даже больше чем Льюиса, потому что, как правило, в черной семье именно мать проявляла особый интерес к духовным вопросам, да и в акте рядом с «X» Льюиса стоит подпись Индии. Когда строительство было завершено, Томасова молельня – так ее называли – представляла собой, судя по всему, небольшую бревенчатую хижину, как и практически все новые здания в Коэхоме в то время, включая дома плантаторов. Это была одна из первых молелен Африканской методистской епископальной церкви, открытых в Коэхоме после Вефильской, «материнской» церкви во Фраерс-Пойнте.

Однако это был не первый храм в районе Хопсон-Байю, и то, что сделали Томасы для своих товарищей-вольноотпущенников, вполне могло показаться жившим в округе белым дерзостью, ведь Томасы – еще раз – выделились из своего окружения. Методистская церковь Черри-Хилл, вокруг которой изначально вырос поселок Дублин и которая находилась в двух милях к северо-западу от Томасовой молельни, стояла там еще с 1850-х годов. Это должно было быть известно Льюису, потому что в ее приход входили его бывшие владельцы, трое братьев Чейрс, со всей своей многочисленной родней. Вполне возможно даже, что Льюис и Ханна посещали методистскую церковь Черри-Хилл вместе с владельцами, а после Гражданской войны были отлучены.

В сельском Миссисипи роль церкви, как правило, отнюдь не ограничивалась отправлением культа; она служила местом, где жители собирались для разных целей, таких как развлечения, политика и в особенности – образование. Согласно американской переписи 1880 года, Фредерик и его братья Янси и Джон годом ранее ходили в школу. Судя по всему, их школа находилась в том самом месте, которое помогли основать их родители; не исключено, что там преподавала Индия. Учебный «год» у мальчиков едва ли длился дольше четырех месяцев, что позволяло им в остальное время помогать на родительской ферме. В таких однокомнатных деревенских «школках» детей рассаживали по разным углам небольшими группами по возрасту и способностям (в 1879 году Янси было около семнадцати, Джону – десять, Фредерику – семь). Всем им преподавал один учитель, и обучение оканчивалось на третьей или четвертой ступени.

Если Томасову молельню действительно использовали еще и как школу, то это, вероятно, была первая в тех окрестностях школа для черных детей. Первоначально организацией школ на Юге, наряду с оказанием другой разнообразной помощи, занималось Бюро по делам беженцев, вольноотпущенников и заброшенных земель – федеральное агентство, учрежденное в 1865 году для поддержки получивших свободу черных. Когда же систему школ для черных приняли в свое ведение законодательные органы южных штатов, финансирование было урезано и некоторые школы были закрыты. В результате в 1880 году лишь один из четырех черных мальчиков старше десяти лет был грамотен – среди же белых мальчиков, живших на Юге, таких было четверо из пяти. Благодаря посещению школы, а также родительскому владению землей и ведущей общественной роли, Фредерик и его братья попали в число избранных чернокожих жителей Дельты.

* * *

Выдающееся положение семьи Томасов, однако же, станет и причиной ее краха. Вторая большая перемена в их жизни вновь была связана с фермой, но на этот раз она, увы, была к худшему.

В начале 1886 года, во время, когда годовой цикл на хлопковой ферме подошел к концу, на ферму Томасов пожаловал Уильям Г. Дикерсон, один из богатых и солидных белых землевладельцев округа Коэхома. Льюиса и Индию его появление не удивило: на протяжении вот уже восьми лет у них с ним были регулярные деловые отношения. Они дважды одалживали у него деньги (и еще один раз – у его отца), закладывая свою собственность по установившемуся порядку. Они полагали, что их отношения с Дикерсоном были основаны на дружбе и честности. Все свои векселя они оплачивали вовремя – что официально признавал и Дикерсон. И потом, они настолько доверяли Дикерсону, что годами полагались на него в подсчете тюков с хлопком, которые они доставляли ему на продажу, так же как и различных товаров и продуктов, которые они получали от него.

Но на этот раз визит Дикерсона не был дружественным. Он показал Льюису и Индии кипу бумаг и объяснил, что это были письма, полученные им от других белых землевладельцев, а затем стал зачитывать вслух выдержки из них. Соседи Томасов жаловались, что Льюис «стал весьма неприятен» им «ввиду его владения значительным объемом собственности». Они больше не желали, чтобы Льюис «жил среди них» и, учитывая давние отношения Дикерсона с Льюисом, предупреждали Дикерсона, чтобы тот завершил свои деловые сделки с Льюисом.

Затем Дикерсон назвал вторую причину своего визита и, таким образом, начал вести двойную игру, которую он, очевидно, задумал с самого начала. Во-первых, он подчеркнул содержавшуюся в письмах неявную угрозу, обратив внимание на то, что Томасам «опасно» оставаться на их ферме. Льюис и Индия прекрасно понимали, что это значит. Затем Дикерсон нанес второй удар. Он заявил, что Льюис и Индия задолжали ему почти 13 000 долларов. Это была очень большая сумма для того времени, равная примерно 300 000 долларов по сегодняшнему курсу. Дикерсон сказал, что этот долг скопился за несколько лет и что он готов забрать их имущество и продать его в возмещение этого долга. Наконец он перешел к тому, что и было, видимо, его планом. Играя в «друга-благодетеля», Дикерсон предложил «товарищеское соглашение». Если Льюис подпишет акт о передаче ему всех 625 акров фермы и всего личного имущества своей семьи, Дикерсон даст ему 2 000 долларов, а также «двух хороших мулов и повозку». Иными словами, Дикерсон предоставит Томасам транспорт, на котором они смогут бежать целыми и невредимыми, и средства, на которые они смогут начать все заново в каком-нибудь другом месте – в обмен на все, что у них есть. Таким хитрым способом он попытался представить себя их «спасителем». Чтобы сделать свое предложение более убедительным, он напомнил Льюису, что если его имущество продадут за долги, то вырученная сумма может оказаться меньше суммы долга, а значит, Льюис останется не только без гроша, но еще и с «большим долгом, висящим над ним».

Хитрая ловушка Дикерсона сработала, по крайней мере вначале. Льюис и Индия считали, что хорошо его знают. Поэтому, вероятно, рассудили они, если Дикерсон настолько добр, что защищает их от угроз, исходящих от белых соседей, и если он говорит, что они должны переписать свою ферму на него и так уладить сложившуюся между ними ситуацию, значит, он говорит правду, и им нужно сделать так, как он сказал. Поэтому 10 февраля 1886 года они подписали акт, хотя и в счет сниженного и пересчитанного долга размером в 9 600 долларов.

Льюис и Индия потеряли все, что они – и Ханна – заработали за последние семнадцать лет. Но зато они могли живыми и с детьми уехать из Коэхомы (так они рассуждали). Они прождали неделю, потом другую. Обещанных повозки и двух мулов все не было, равно как и 2 000 долларов. Когда Льюис разыскал Дикерсона и высказал свое недовольство задержкой, белый решительно заявил, что не обещал ничего подобного.

Учитывая богатство и положение Дикерсона, трудно сказать, что заставило его попытаться отобрать у Томасов землю. Он владел примерно восемью тысячами акров между Кларксдейлом и Фраерс-Пойнтом, четыре тысячи из которых возделывались, а также магазином с товарами на сумму 8 000 долларов, разными зданиями и землей во Фраерс-Пойнте стоимостью более 50 000 долларов; наконец, у него были интересы, связанные с несколькими фабриками Фраерс-Пойнта. По сравнению со всем этим 625 акров и прочие пожитки Томасов были мелочью. Хотел ли Дикерсон вернуть себе то, что считал по закону своим? Или, может быть, богатый белый думал, что может попросту отделаться от черной пары, чей успех «оскорблял» его расистские чувства? Дальнейшее развитие событий говорит о том, что Томасы стали жертвами одного позорного эпизода из истории семьи Дикерсона.

Для Томасов отказ Дикерсона от своего обещания означал, что они остались ни с чем. Но вместо того, чтобы смиренно принять этот новый удар, Льюис и Индия нашли в себе силы бороться. Они усомнились в том, что сказал им Дикерсон. Хотя они не хранили на ферме множество бумаг, но зато у них была хорошая память, особенно когда дело касалось урожаев хлопка. К тому же у них были арендаторы или издольщики, которые обрабатывали их землю и тоже помнили, какие годы были удачные, какие – так себе, а какие – плохие. Сложив вместе свои «воспоминания», подсчитав, сколько тюков хлопка они собрали в каждом году и сколько стоили эти тюки, произведя перерасчет всех прочих деловых операций, оценка которых была в свое время наивно доверена Дикерсону, Льюис и Индия не могли понять, как им удалось задолжать ему ту огромную сумму, что он назвал. Действительно ли он кредитовал их за весь хлопок, что они передали ему? Не был ли взыскиваемый им процент «чрезмерным и ростовщическим»? Не мог ли он «ошибочно взыскивать с них» на «незаконных и произвольных основаниях»?

Льюис и Индия сделали и другое тревожное открытие – что никто из их белых соседей вовсе не писал Дикерсону никаких писем с угрозами, которые он якобы зачитывал им. Они поняли, что Дикерсон это выдумал, чтобы запугать их, чтобы заставить покинуть округ и согласиться на заниженную стоимость выкупа. Бороться с ним было трудным делом, учитывая богатство и положение, которым располагали он и его семья. Но Томасы были так сильно задеты тем, как он обошелся с ними, что приняли решение – проявив тем самым огромное мужество – все же добиваться справедливости.

Мошенничества, подобные этому, были на Юге нередки, и часто ущерб терпели не только непосредственные жертвы обмана, но и их дети. В другом штате один черный юноша, чей отец был обманут белыми и лишился имущества, решил, что «не было смысла подниматься слишком быстро <…> [и] не было смысла подниматься медленно тоже, если они собирались забрать все, ради чего ты работал, стоило тебе оказаться слишком высоко».

Совсем иной урок извлек из этой истории Фредерик, если судить по его поведению в последующие годы. Весной 1886-го ему было тринадцать – достаточно, чтобы понять, жертвами какого искусного обмана стали его родители. Он рос в Коэхоме и должен был с детства помнить, каким унижениям, враждебности и насилию то и дело подвергались черные. Но реакция его родителей едва ли была обычным ответом на такое обращение, и это показало ему, что борьба за то, что принадлежит тебе, возможна вне зависимости от того, кто твой противник и насколько призрачен шанс на победу. Хотя обстоятельства в Москве и Константинополе будут совсем другими, Фредерик проявит там точно такую же стойкость, когда столкнется с попытками купцов, ростовщиков и юристов обмануть его.

Томасов, должно быть, весьма обрадовала готовность небольшой группы известных адвокатов (разумеется, белых) взяться за их дело; это были Джордж Ф. Мэйнард и братья Уилл Д. и Джон У. Кутреры. Джон (или «Джек») Кутрер был еще и политиком с хорошими связями, позднее он удачно женится и станет богатым, известным человеком, заметной фигурой округа Коэхома. (В 1890 году, в самый разгар затяжного дела Томасов, он средь бела дня застрелит белого журналиста, усомнившегося в чистоте его белого происхождения, и это сойдет ему с рук.) У Дикерсона, напротив, был только один адвокат, Дэниэл Скотт. Такое несоответствие говорит о том, что у влиятельных белых была, по-видимому, некоторая антипатия к Дикерсону, – и дальнейшее развитие событий подтверждает эту догадку.

6 мая 1886 года Льюис подал в Коэхомский окружной суд во Фраерс-Пойнте иск против Дикерсона. Он добивался отмены сделки по передаче фермы Дикерсону, пересмотра и перерасчета своих счетов, вычитания из них ростовщических процентов и беззаконных взиманий, а также получения кредита на все суммы, на которые он имел право и в которых Дикерсон ему отказал. Дикерсона, вероятно, застала врасплох смелость иска Льюиса. Этот черный не только пытался вырвать из его рук хороший земельный участок, едва он успел отобрать его; он еще и подвергал сомнению честь белого на глазах у всех и при участии других влиятельных белых.

Но было и еще кое-что, что возмущало Дикерсона. Иск всколыхнул воспоминания о череде скандалов, относящихся к прошлому его семьи и связанных с особенно постыдным переплетением вопросов расы и денег.

Появление Дикерсонов в том районе восходит к ранним временам поселения белых в округе Коэхома. Около 1847 года три брата из Мэриленда – Питер, Левин и Джордж Дикерсоны – купили землю и создали плантации, которые станут одними из самых больших и богатых в северо-западной четверти округа. Питер был отцом Уильяма Дикерсона.

Первый семейный скандал был связан с Левином, дядей Уильяма. Вместо того чтобы жениться, он предпочел более или менее открыто жить с черной женщиной по имени Анн; это продолжалось с 1855 года вплоть до его смерти в 1871-м. Межрасовый брак был при рабстве незаконен, хотя до начала и во время Гражданской войны многие белые держали рабынь в наложницах (применяя при желании и насилие). После Гражданской войны открытая связь такого рода по-прежнему была редкостью и считалась у белых плантаторов глубоко возмутительной. Более того, у Анн и Левина было двое детей, Сюзан и Оливер, и Левин признал их, несмотря на их «незаконность». Эти два обременительных отпрыска были первыми кузенами Уильяма. Когда Левин умер, оставив после себя «большое движимое и недвижимое имущество» стоимостью 115 000 долларов, двое его детей рассчитывали получить все это в наследство. Но у Питера Дикерсона и его семьи были другие планы. Сам Питер, его дочь Мэри и ее муж У. Н. Браун подали в Коэхомский канцлерский суд иск с целью получить право собственности на землю и имущество Левина, заявив, что они единственные его законные наследники. Они выиграли дело, и Мэри с мужем забрали плантацию у Сюзан и Оливера.

Несмотря на стоявшие перед ними расовые барьеры, Сюзан и Оливер решили бороться – и обжаловали решение нижестоящей инстанции в верховном суде Миссисипи. В пользу честности и аккуратности этой инстанции, а также необычайной либеральности, царившей в Миссисипи во время Реконструкции Юга[9] в октябре 1873 года, говорит то, что верховный суд штата отменил решение нижестоящего суда. Он постановил, что Анн и Левин Дикерсон после Гражданской войны жили де-факто в браке, и, следовательно, их дети-мулаты были законными наследниками Левина. В результате Сюзан и Оливер получили наследство, а Питеру Дикерсону, его дочери и зятю пришлось оставить плантацию.

Есть заметное сходство между попыткой Уильяма Дикерсона отобрать имущество у Льюиса и Индии и попыткой, которую предприняли его отец, Питер, и члены его семьи, – отобрать собственность у Сюзан и Оливера. Более того, поскольку Уильяму в 1873 году было восемнадцать, он должен был во всех подробностях знать ту постыдную историю, пусть и нет доказательств, что он сам был в ней замешан.

В округе Коэхома об этом знал каждый: решение верховного суда, узаконившего смешанный брак и признавшего детей-мулатов законными наследниками, было настолько скандальным, что молва о нем прокатилась по всему Миссисипи. Одна газета в Джексоне – столице штата – гневно осудила это решение, потому что оно приравняло «святость брачных уз» к «животному упадку сожительства» и потворствовало «буйному расцвету совокуплений».

Несомненно, что каждый член большого клана Дикерсонов, те, кто еще был жив в 1886 году, когда Уильям вступил в противостояние с Томасами, прекрасно помнили то судебное решение 1873 года. И вполне возможно, что, когда Уильям явился со своими «угрожающими» письмами, рассчитывая запугать успешного черного, он имел в виду тот давний провал и надеялся на своеобразное отмщение. Чего он не мог, однако, предвидеть, так это то, что его план будет иметь обратные последствия и что это воскресит жуткие воспоминания о семейном фиаско 1873 года.

Дело, заведенное по иску Льюиса против Уильяма Дикерсона, было непростым и тянулось в канцелярском суде округа Коэхома почти три года (перед тем как оно приняло неожиданный оборот и тем самым обрело вторую жизнь еще на пять лет). Неясно, как жили Томасы в этот промежуток времени без фермы, которая прежде была их единственным источником средств к существованию. Возможно, в это время они и открыли пансион в Кларксдейле, о котором позднее будет вспоминать Фредерик. Обе стороны судебного разбирательства просили и получали отсрочки, чтобы собрать дополнительные свидетельства и доказательства; были перерывы в процессе и по разным другим причинам.

Когда 19 апреля 1889 года суд наконец вынес решение, оно было более чем поразительно, особенно для Уильяма Дикерсона. Льюис и Индия выиграли по всем пунктам. Суд не только велел Дикерсону вернуть им имущество, но еще и перерасчет сделок между ними показал, что он задолжал Томасам почти ту самую сумму, которую в 1886 году назвал в качестве размера их долга – ему. К тому же суд дал поведению Дикерсона характеристику еще более обидную, чем сам вердикт. Было объявлено, что тот «ввел в заблуждение» Томасов, предал их наивное доверие и обманул их, не дав им обещанных повозки, мулов и денег. Охваченный гневом Дикерсон поклялся, что подаст апелляцию в верховный суд Миссисипи.

Хотя решение суда Коэхомы было весомым подтверждением заявлений Томасов, вокруг их судебного разбирательства были задействованы и другие могущественные силы. Вполне можно было ожидать, что при рассмотрении в Дельте такого дела, в котором столкнулись черная пара и богатый и солидный белый плантатор, восторжествуют не только правда и справедливость. Возможно, что личные отношения между Льюисом и влиятельными белыми из округа Коэхома могли сыграть свою роль в том, как к нему отнесся суд, и даже в исходе процесса, особенно если у Дикерсона были враги. А они у него были.

В 1880-е годы округ Коэхома был таким местом, где любили поспорить, да и поводов, из-за которых ссорились белые, было немало. Кое для кого одним из важнейших вопросов стало местоположение окружного суда. С 1860-х годов он находился во Фраерс-Пойнте, но в 1880-х появились люди, желавшие, чтобы его перенесли в новый городок Кларксдейл. Предводителем этой группы – и зятем основателя Кларксдейла – был не кто иной, как Джек Кутрер, один из адвокатов Томасов. Дэниэл Скотт, защищавший Уильяма Дикерсона, был, напротив, известен как сторонник сохранения суда во Фраерс-Пойнте. Стороны конфликта дошли до того, что принялись срывать друг другу собрания, вооружаться дубинками и пистолетами и угрожать друг другу физической расправой. Этот конфликт принял столь скандальный характер, что в 1887 году о нем даже писали в Бостоне. На кону было не только расположение центра местной власти и влияние этого расположения на местные коммерцию и строительство. Еще важнее было то, где в Дельте построят железные дороги, которые свяжут Мемфис и населенные пункты к северу с Виксбургом и, в конечном счете, с Новым Орлеаном. Питер Дикерсон владел плантацией в десяти милях к северу от Кларксдейла и всего в трех – от Фраерс-Пойнта. В 1889 году он добился строительства на принадлежащей ему земле железнодорожной станции, назвав ее в честь своего сына Уильяма. Возможно, что такая решительная и прибыльная инициатива и настроила Кутрера и его кларксдейльских союзников против Дикерсонов и повлияла на решение братьев Кутреров взяться за дело Томасов. Могло сыграть роль и местное политическое и избирательное соперничество.

Спустя год после того, как коэхомский суд вынес свой вердикт, в ходе апрельской сессии 1890 года верховный суд Миссисипи рассмотрел апелляцию Уильяма Дикерсона. В своем официальном «заключении» судьи выразили недовольство тем, что сотни страниц показаний и документов, которые им пришлось анализировать, были чрезмерны и неясны. В итоге и вынесенное ими решение было неоднозначным и невразумительным.

С одной стороны, судьи поддержали решение нижестоящего суда аннулировать передачу земли Дикерсону, осуществленную Льюисом в 1886 году. Это вроде бы являлось подтверждением победы Льюиса. Но, с другой стороны, судьи усомнились в доказательной базе, на которой основывались решение нижестоящего суда и, следовательно, победа Льюиса, и постановили, что его операции с Дикерсоном должны быть подвергнуты перерасчету. Кроме того, они высмеяли иные обвинения, предъявленные Томасами Дикерсону, процедуры нижестоящего суда и то, что адвокаты Льюиса изобразили его простым и необразованным черным. Единственным реальным замечанием в адрес Дикерсона было то, что он несколько раз взыскал с Томасов слишком большой процент. И все же ясно, что судьи не сочли иск Томасов к Дикерсону абсолютно несостоятельным (а может, влияние местной политики в Коэхоме – совершенно незначительным).

Обе стороны судебного разбирательства, должно быть, тоже нашли решение верховного суда невразумительным. Льюис и его юристы, естественно, сосредоточились на наиболее благоприятной для себя части. Так, 7 июня 1890 года Льюис попросил местный суд выдать ему «приказ о вводе во владение», позволяющий ему вернуть себе имущество, на что суд ответил положительно. В то же время суд постановил: все операции между ним и Дикерсоном должны были перепроверены, – чтобы раз и навсегда разобраться, кто кому сколько должен.

Планы Дикерсона были вновь сорваны неожиданным союзом черной пары и местной белой правовой системы. Он немедленно решил направить повторную жалобу в верховный суд Миссисипи. Ставки для Томасов возросли, борьба с Дикерсоном стала более трудной, но они не собирались сдаваться. Почти все это время они не имели ни фермы в своем владении, ни прибыли от нее, и на руках у них не могло быть много денег. Поэтому через два дня после заявления Дикерсона о намерении подать вторую апелляцию Томасы передали своему основному адвокату, Джеку Кутреру, половину фермы в качестве аванса и выдали ему залоговое право на вторую половину – на тот случай, если он понесет дополнительные издержки. Поскольку они крайне нуждались в деньгах на текущие нужды, контракт также предусматривал, что в момент его подписания Кутрер выдаст им десять долларов наличными.

Уильям Дикерсон и его семья едва ли были единственными в целом округе, кто видел в Томасах смутьянов, заслуживающих хорошего урока. К концу 1880-х Миссисипи превратился в самый «самосудный» штат в стране. Томасам, пожалуй, было самое время уехать. Судя по всему, летом 1890 года, после того как ферма была переписана на Кутрера, они и в самом деле покинули округ Коэхома и переехали в Мемфис. Это был ближайший город к Фраерс-Пойнту, он находился примерно в семидесяти милях – достаточно далеко, чтобы быть на расстоянии от возможных угроз, и достаточно близко, чтобы следить за ходом судебного дела.

* * *

К 1890 году Мемфис насчитывал около 60 тысяч человек, 56 процентов из которых были белые и 44 процента – черные, и являлся крупным деловым центром. Это был самый большой рынок хлопка на территории Соединенных Штатов, отгружавший на домашние и зарубежные (прежде всего английские) текстильные фабрики по 770 000 тюков в год. Речной транспорт на Миссисипи и железные дороги, соединявшие остальную страну с Югом, еще больше повышали экономическое значение города и делали его привлекательным местом с точки зрения поиска работы.

Хотя Мемфис и стал для Томасов временным пристанищем, он все же едва ли был образцом расовой терпимости. В 1866 году там произошел один из самых страшных расистских мятежей, какие бывали на Юге после Гражданской войны; в 1880-х случаи линчевания стали учащаться. Но при этом Мемфис был достаточно велик для того, чтобы черная семья могла незаметно раствориться в нем и избежать неприятностей.

Льюис и Индия сняли дом по адресу Канзас-авеню, 112 – на углу Каролина-авеню, в районе Форт-Пикеринг, что на самом юге Мемфиса. Тогда это был пригородный, заселенный преимущественно черными район. Дом представлял собой просторный, длинный и узкий двухэтажный деревянный корпус с дворами по обеим сторонам и конюшней позади. Находился он посреди района, который можно было бы охарактеризовать, говоря современным языком, как смешанную жилую и индустриальную зону. Это было тесное, шумное, дурно пахнущее, грязное место. Дровяной склад располагался прямо через улицу, а наискось его пересекали помещения компании «Милберн джин энд машин», занимавшей целый городской квартал и включавшей в себя различные мастерские и склады. В одном квартале к западу находилось депо железной дороги Канзас-Сити – Мемфис – Бирмингем. Колея одного из ее боковых путей проходила прямо перед домом Томасов и раздваивалась через несколько домов; другая группа из трех путей проходила прямо за конюшней, стоявшей на заднем дворе. Скрежет стальных колес и визг паровых свистков снующих туда-сюда поездов, клубы едкого, черного угольного дыма и оседавшая повсюду пыль были, вероятно, большим потрясением для выросших в деревне Фредерика и Офелии, привыкших к пышным зеленым просторам, спокойным байю и сладким бризам округа Коэхома.

Но город предоставлял и волнующие возможности, которые не были доступны дома. Льюис должен был найти работу, и ему удалось устроиться регулировщиком на железной дороге Канзас-Сити – Мемфис – Бирмингем. Поскольку дом, который арендовали они с Индией, был чересчур велик для одной семьи, они решили использовать его часть как пансион, где заправляла Индия. Она не только была хорошим поваром, но и, кажется, уже имела дело с квартирантами в кларксдейльском пансионе.

Фредерик получил работу курьера у Джозефа А. Уира, белого коммерсанта, владевшего известным рынком на Бил-стрит и предлагавшего в своей рекламе «первоклассное мясо, устрицы, рыбу и дичь». Это первая городская работа Фредерика, о которой хоть что-то известно, и интересно отметить, что она была предзнаменованием его занятий в последующие годы и в иных краях, всякий раз связанных с оказанием тех или иных услуг и с утонченной кухней.

Кроме того, Фредерик попробовал в Мемфисе продолжить свое формальное образование. «На короткое время» он поступил в Институт имени Хау – школу для чернокожих юношей. Открытая в 1888 году под названием Баптистский библейский и педагогический институт, на следующий год она была переименована в честь Питера Хау, ее белого основателя и главного благодетеля. В период, когда там учился Фредерик, директором, скорее всего, был Джозеф Истбрук, приходской пастор и педагог родом из Мичигана, а одним из преподавателей – жена Истбрука, Ида Анн, уроженка Нью-Йорка. Вероятно, это была первая встреча Фредерика с такими терпимыми и просвещенными белыми с Севера, и это должно было дать ему совершенно новое представление о том, как белые могут обращаться с черными.

Образовательные задачи, которые стремился решать Институт имени Хау, были пестрыми, как лоскутное одеяло. Там давали все – от религиозного воспитания до академических предметов и специального обучения таким навыкам, как шитье и уход за больными для девочек или плотницкое дело для мальчиков. Местная газета определяла «специализацию» Института имени Хау как «обеспечение жителей Мемфиса образованными слугами – и ввод в строй, ни много ни мало, до ста работников ежегодно». Поскольку Фредерик много лет будет работать слугой, хотя и на куда более высоком уровне, чем был способен представить себе газетный репортер в Мемфисе, можно предположить, что кое-какие соответствующие познания и определенные манеры он получил в Институте имени Хау. В аккуратном, каллиграфическом письме, которое будет отличать его в будущем, также сказывается влияние школьного образования.

* * *

Пребывание Фредерика в Институте имени Хау и вообще в Мемфисе будет, увы, и впрямь недолгим. Впереди ждали две трагедии, которые нанесут внезапный удар по его семье и в конце концов уничтожат все то, чего достигли его родители.

Среди квартирантов, живших в доме Льюиса и Индии, была черная супружеская пара – Фрэнк Шелтон и его жена. Согласно мемфисским газетам от октября 1890 года, старавшимся превзойти себя в изображении Шелтона самыми зловещими красками, он был «ничтожным» и «никчемным негром», обладавшим «порочным нравом», «репутацией дикаря» и «звериными инстинктами». Они даже приводили слова его жены, описывавшей его как «очень жестокого, упрямого и отчаянного» человека. Шелтону было около тридцати; у него была гладкая темно-коричневая кожа, крупный нос и широкая грудь; он был в пять футов десять дюймов ростом и имел шрам на затылке, полученный, по словам жены, в результате драки с работодателем на лесопилке в Алабаме. Он работал тормозным кондуктором на железной дороге, а в Мемфис приехал пятью месяцами ранее.

Льюиса же все газеты описывали, наоборот, в самых положительных выражениях. Он был «крайне уважаемым цветным горожанином», «усердным», «умным» и «сознательным» человеком, который ни разу не был замечен в драке или кабацкой потасовке, какие часто выплескивались на улицы Форт-Пикеринга. Они с женой смогли снять дом благодаря своим «усердию и экономности» и жили «в довольстве» на трудовые доходы. В 1890 году Льюису было около пятидесяти пяти, а Индии – под пятьдесят. В соответствии с нормами того времени, газеты описывали ее как «пожилую», а его – как «безобидного старого негра».

В пятницу 24 октября Фрэнк Шелтон по неизвестной причине отказался внести арендную плату и вступил в спор с Льюисом, заявившим, что Шелтоны должны освободить комнату. Они отсутствовали только одну ночь: когда они возместили убытки, Льюис позволил им вернуться. Спокойствие длилось недолго. Следующим вечером Шелтон поругался с женой и набросился на нее. Он сбил ее с ног, выволок из дома и ударил ногой по лицу. По одному из свидетельств, Шелтон еще и бил ее лопатой – с такой силой, что ее лицо и голова были «ужасно изуродованы и в кровоподтеках». Льюис заметил нападение издалека и поспешил к ним, прося Шелтона немедленно прекратить. Поняв, что ничего не может поделать, он отправился за полицейским. Шелтон понял, что собирается сделать Льюис, и, испугавшись ареста, остановился. Но перед тем, как сбежать, он обратился к Льюису с жуткой угрозой: «Я разделаюсь с тобой за это, даже если мне это будет стоить десяти лет! Ты – мое мясо!»

Следующим утром, в воскресенье 26 октября, примерно в девять часов, жена Шелтона сама пришла в полицию и попросила арестовать ее мужа за нанесенные ей побои. Разобраться с делом было поручено полицейскому Ричардсону. Он направился к пансиону Томасов, рассчитывая понаблюдать за ним издали и поймать Шелтона, если тот вернется. В конце концов Ричардсон увидел его и погнался за ним, крича, что тот арестован. Когда Шелтон побежал, Ричардсон выхватил револьвер и выстрелил, но промахнулся. Шелтон забежал за угол и скрылся.

Следующим вечером, в понедельник 27 октября, Льюис лег спать в обычное время. Около трех часов ночи Шелтон проник в дом Томасов, прокрался по лестнице на второй этаж и неслышно зашел в комнату Льюиса и Индии. Он держал в руках заточенный топор и, вероятно, остановился на минуту возле двухместной кровати, пытаясь в тусклом свете разглядеть свою цель. Льюис спал, лежа на спине, рядом с Индией. Шелтон поднял топор, прицелился и с силой рубанул Льюса по лицу. Звук тяжелого удара разбудил Индию. Она приподнялась на локтях и увидела мужа, вытянувшего вперед руку и силящегося подняться. Затем сверкнула сталь, и еще один тяжелый удар обрушился на Льюиса. Индия в ужасе закричала. Шелтон кинул топор, выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице.

Крики Индии подняли весь дом. Фредерик, Офелия, жена Шелтона и другие жильцы вбежали в комнату. Через несколько секунд паники кто-то зажег свет – и взорам предстала ужасающая картина. Льюис корчился в агонии на кровати, из зияющей раны от левого виска до самого рта ручьями лилась кровь. Первый удар рассек ему скулу и раскроил череп. Второй пришелся на руку выше локтя, когда он поднял ее в тщетной попытке защититься, и почти отрубил ее, разрезав мышцу и кость. Льюис несколько раз пытался подняться, пока кровь хлестала на постель и лилась на пол, образуя лужу рядом с топором, брошенным Шелтоном. Прошло еще несколько страшных секунд, пока кто-то не овладел собой и не вызвал доктора и полицию. Удар по лицу был роковым. Прибывший врач не смог ничего поделать из-за глубины раны и большого количества крови, которое потерял Льюис. Каким-то образом он протянул еще шесть часов, без сознания, пока наконец в 9 часов утра не умер.

Прибыли двое из управы, чтобы сделать вскрытие и провести расследование. Показания всех свидетелей убедительно указывали на Шелтона. Мемфисское отделение полиции быстро объявило его главным подозреваемым. На следующий день он был замечен садящимся в поезд, следующий в Холли-Спрингс, городок в Миссисипи в тридцати милях к юго-востоку от Мемфиса. Там, попытавшись скрыться от поджидавшей его охраны, он был расстрелян на месте. На следующий день, демонстрируя профессиональное усердие, а также поразительную нечувствительность к душевной травме, которую переживала Индия, мемфисская полиция отправила ее на дневном поезде на опознание убийцы мужа. Ни тени сомнений у нее не было, и дело закрыли.

* * *

Дойдя до округа Коэхома, известие о случившемся с Льюисом едва ли могло не обрадовать Уильяма Дикерсона. Этот черный доставил ему много неприятностей за последние годы, и его смерть, вероятно, была для Дикерсона справедливым вознаграждением, если не сбывшейся мечтой. Впрочем, на то, что Дикерсон каким-то образом стоял за убийством Льюиса, ничто не указывает. Это было простое невезение – и цена, которую заплатил Льюис за свою порядочность, решив помочь женщине с жестоким мужем.

Вскоре Дикерсон узнал еще одну благоприятную для него новость. В октябре 1890 года верховный суд Миссисипи обнародовал мотивировку своего прошлого решения. Теперь он утверждал, что канцелярский суд не должен был возвращать спорный участок Льюису до завершения перерасчета возникшего между ним и Дикерсоном долга.

Однако все надежды Дикерсона на то, что смерть Льюиса положит конец судебному разбирательству, быстро развеялись. 24 декабря 1890 года, всего через два месяца после убийства, Индия подала заявление в канцелярский суд с просьбой признать ее распорядителем имущества покойного мужа. Согласно процедуре, она должна была дать присягу в суде во Фраерс-Пойнте. Ее готовность вернуться в город, где немало людей было настроено к ней весьма враждебно, доказывает, что она была в высшей степени решительной женщиной, которую было не так-то легко напугать. 10 января 1891 года она возобновила дело против Дикерсона от своего имени и от имени своих детей – Фредерика и Офелии.

Процесс шел с большими перерывами и разнообразными поворотами еще почти четыре года. Он пережил обе судящиеся стороны: Уильям Дикерсон умер 18 февраля 1894 года в относительно молодом возрасте – тридцати девяти лет; его вдова, Лула, заняла его место, чтобы продолжить борьбу, так же как в свое время это сделала Индия. В конце концов решением от 28 ноября 1894 года Коэхомский канцелярский суд постановил, что Индия должна Луле намного меньшую сумму. Индии пришлось продать с аукциона часть земли, чтобы выплатить долг, и год спустя она все еще перезакладывала оставшуюся часть, чтобы быстро добывать деньги на другие нужды, – возможно, для Фредерика.

На протяжении всего этого времени Индия продолжала участвовать в процессе, представляя в нем себя и детей, несмотря на то что ее семья фактически распалась, а активная связь с фермой в Коэхоме была разорвана. Она прожила в Мемфисе еще год после убийства, хотя и в другом доме, а не в том, где жила с Льюисом, и в 1892 году переехала, предположительно с Офелией, в Луисвилл, штат Кентукки, где устроилась на работу поваром к преуспевающему белому ювелиру. Она проработала на него несколько лет и, по-видимому, умерла в Луисвилле где-то в середине 1890-х. Судьба Офелии неизвестна.

* * *

4 ноября 1890 года, через неделю после убийства его отца, Фредерику исполнилось восемнадцать, и вскоре он покинул Мемфис. Позднее он не сможет точно припомнить, в каком году это было. Десятилетия спустя, когда ему доводилось рассказывать встречавшимся за границей американцам свою историю, он не скрывал, что его родители были рабами, как это иногда делали другие черные американцы, однако он ни разу не упомянул об убийстве отца. Возможно, воспоминание об этом было для него слишком мучительно. Отъезд из Мемфиса он объяснял только тем, что жизнь вблизи железнодорожных узлов в Форт-Пикеринге «развила» в нем «желание путешествовать».

Нет причин сомневаться, что эта часть объяснения – правда. Действительно, нетрудно представить себе молодого человека на пороге совершеннолетия, очарованного притягательностью железной дороги – и видом поездов, что прибывают из знаменитых городов Юга, в то время как другие отправляются на еще более заманчивый Север, и протяжным свистом, уходящим вдаль и внушающим надежду на перемены. Восемнадцать лет – подходящий возраст, чтобы стать самостоятельным человеком, сбежать из-под тяжелых взглядов белых южан, повидать мир и обрести дом в новом месте.

Глава 2

Путешествия и перевоплощение

Следующие десять лет Фредерик много путешествовал, и каждое его перемещение было для черного юноши той эпохи необычным шагом в сторону, прочь от прошлого. Он покинул Юг и стал жить исключительно в городах. Он приобретал городские навыки и вращался в кругах, которые по цвету кожи были чем далее, тем более белыми. И в конце концов он покинул Соединенные Штаты.

Из Мемфиса Фредерик поехал на запад, пересек Миссисипи и очутился в Арканзасе. Поскольку Арканзас был некогда рабовладельческим штатом, а его восточная часть очень напоминала низины Дельты – и внешне, и по своей истории, и в смысле зависимости от хлопка и кукурузы, – Фредерик не счел его достаточно привлекательным и пробыл там всего два месяца. Затем он отправился на север, и его «занесло», по его же выражению, в Сент-Луис. Это была уже более дальняя поездка, примерно на три сотни миль – и более решительная перемена в жизни.

В 1890 году Сент-Луис являлся четвертым по величине городом в стране. Его население достигало пятисот тысяч человек, и он начал принимать самую типичную для Америки форму роста городов – вверх, посредством строительства многоэтажных зданий на стальном каркасе. Промышленно-коммерческая суета, непривычные толпы белых, в которых черных было даже меньше, чем каждый десятый, и воздух, наполненный обрывками немецкой, чешской и итальянской речи, – все это, вероятно, понравилось Фредерику. Прожив там несколько месяцев, он направился еще севернее, в город, олицетворявший собой молодую, сильную, многоязычную и дерзкую Америку.

К 1890 году Чикаго захватил воображение всего мира как воплощение «американского чуда». Всего за два поколения пограничное поселение, основанное в 1833 году, выросло во второй по величине город в стране с населением 1,1 млн человек (его превосходил лишь Нью-Йорк с его 1,5 млн) и пятый по величине город в мире. После опустошительного пожара в 1871 году, вместо того чтобы зачахнуть, город в последующие десятилетия продолжал расти и выстраиваться заново – как современный мегаполис, как индустриальный, коммерческий и транспортный центр. Чикаго с его первыми в мире небоскребами стал символом не только американского технологического мастерства и экономической мощи, но и всей современной индустриализированной цивилизации в целом.

Эмигранты из Старого Света, мечтающие начать вторую жизнь, наводнили Чикаго. Среди них были немцы, ирландцы, скандинавы, поляки, литовцы, чехи, итальянцы и евреи из нескольких восточноевропейских стран. В 1890 году целых 78 процентов его населения родилось за границей или хотя бы имело родителей-иностранцев. Как отмечал современник, в городе существовали такие районы, где за целый день можно было не услышать ни одного английского слова. Есть горькая ирония в том, что черные американцы, которые все еще жили преимущественно на Юге и условия жизни которых были не лучше, а иногда и хуже, чем у безземельных крестьян в Ирландии или нищих рабочих в Германии, не имели такого же шанса на перемены, каким пользовались многие белые иностранцы. В то время в Чикаго было совсем мало черных; они составляли лишь 1,3 % населения – около 15 000 человек, из которых мужчин было чуть больше, чем женщин. Пусть многие из иностранных эмигрантов едва могли наскрести средства к существованию и жили в грязных трущобах, но они хотя бы имели возможность приехать туда, где их, возможно, ждала лучшая доля. Прибытие же Фредерика, напротив, было частью тонкого ручейка коренных черных южан, которые стали приезжать в Чикаго спустя годы после Гражданской войны. «Великое переселение», когда сотни тысяч хлынут на Север, ища экономические возможности и спасаясь от невыносимых условий жизни у себя дома, произойдет лишь спустя десятилетия – во время и после Первой мировой войны.

Сначала Фредерик получил работу, похожую на ту, что была у него в Мемфисе, только теперь он работал «мальчиком», то есть посыльным, не у мясника, а у торговца цветами и фруктами. Майкл Ф. Галлагер владел едва ли не самым успешным цветочным предприятием в Чикаго конца 1880-х – начала 1890-х, его главный магазин располагался в модном центре города. Накануне Колумбовой выставки 1893 года Галлагер открыл второй большой магазин в еще более заметном месте – на главной городской улице, раскинувшейся вдоль берега озера, и объявил о своем новом достижении рекламным слоганом: «Торговцы цветами – Всемирной выставке».

В первой чикагской работе Фредерика все предвосхищает его будущую жизнь и карьеру. Устроившись на работу к Галлагеру, он вступил в сферу деятельности, которую можно назвать индустрией изысканных услуг, существующую на благо людей с деньгами и положением в обществе. Сколь бы скромными и вместе с тем нелегкими ни были собственные обязанности Фредерика, он как-никак занимался доставкой украшений тем, кто мог себе позволить подобные предметы роскоши. Клиенты, с которыми он должен был общаться, работая у Галлагера, были образцом аристократической элегантности и соответствующих форм поведения, и он должен был научиться понимать их и соответствовать им.

Пусть Фредерик и находился теперь за пять сотен миль к северу от Мемфиса и за тридевять земель от Юга, в Чикаго конца XIX века черные все еще не были вольны делать что угодно и быть кем угодно. Проработав на Галлагера «восемь или девять месяцев», как он сам потом вспоминал, Фредерик занялся тем, что станет его главным делом на следующие двадцать лет и трамплином в богатую жизнь: он устроился работать официантом. Начиная эту карьеру, Фредерик брал на себя одну из немногих ролей, какие были ему доступны в силу расистских трудовых порядков, установленных в городе.

Треть всего черного населения Чикаго была занята в сфере бытовых и личных услуг: эта категория включала в себя работников бессчетных чикагских ресторанов и гостиниц, слуг в частных домах и проводников в пульмановских вагонах. Когда Фредерик попал в эту профессию (примерно в 1892 году), около 1500 черных работали официантами в заведениях по всему городу – начиная от сетей дешевых ресторанов и заканчивая изысканными гостиницами.

В те дни работа черного официанта, особенно в престижных ресторанных залах, отличалась многосложностью, трудоемкостью и высокой конкуренцией – в большей степени, чем сегодня, и в ином смысле. Быстро и бодро реагируя на пожелания клиентов – а все клиенты в дорогих ресторанах были белые, – черный официант выказывал принужденное раболепие и воспроизводил расовую субординацию, что некогда было – и оставалось – нормой для всех черных на Юге. Даже если посетитель был коренным северянином, которому было отвратительно рабство, ему все же могло импонировать то чувство превосходства и значимости, что на протяжении всей трапезы внушал ему преувеличенно почтительный черный официант. Проворный официант, старавшийся понравиться, получал больше чаевых.

Так или иначе, черные официанты в Америке «позолоченного века» не только актерствовали, талантливо или цинично. Они также испытывали гордость за свою профессию, которая требовала такта, шарма, чинных манер, умственной и физической живости. Официанты, обслуживавшие финансовую и политическую элиту в больших гостиницах и ресторанах второго по величине города Америки, приобретали и развивали в себе чувство собственной значимости, а также получали более высокий социальный статус в своем окружении.

Если первая работа, которую получает человек в своей профессии, служит камертоном для всей его будущей карьеры, то Фредерик стартовал с превосходной ноты. Гостиница «Аудиториум», где он начал работать официантом, занимала одно из самых заметных новых зданий в Чикаго, и именно в ней располагался один из самых изысканных и современных ресторанов города. Построенная в 1887–1889 годах на улице, сегодня известной как Южная Мичиган-авеню, она тут же была названа «главной архитектурной достопримечательностью Чикаго», символом городского успеха и даже, с известным преувеличением, «восьмым чудом света». Фредерик обрел свою нишу в городской жизни: после «Аудиториума» он проработал «следующие полтора года официантом» в других ресторанах города.

Фредерик покинул Чикаго где-то летом 1893 года – то был важный период в истории города. 1 мая открылась Всемирная Колумбова выставка; 9 мая начался банковский кризис, приведший к национальной экономической депрессии, известной как «паника 1893 года». С обрушением экономики тысячи работников, включая тех, кто приехал в город в момент подъема предпринимательской активности, связанного со всемирной выставкой, остались без работы и без каких бы то ни было перспектив.

Фредерик решил, что ему лучше перебраться в Нью-Йорк. По всем данным, ситуация там была не так плоха, как в Чикаго. К тому же в Нью-Йорке в избытке имелось все то, что поначалу делало столь привлекательным Чикаго: там было больше людей, движения, азарта, энергии, высотных зданий, а также гостиниц и ресторанов, где можно найти работу. Нью-Йорк был единственным городом в Соединенных Штатах, которому завидовали честолюбивые чикагцы. Честолюбивых же жителей Нью-Йорка могли привлечь разве только крупные города Европы.

Как и Чикаго, Нью-Йорк в 1893 году был заселен преимущественно белыми. И он тоже был полон эмигрантов со всей Европы и их детей. Отчаянная бедность многих из них, в сочетании с их иноязычным гомоном и чуждыми обычаями, заставляла старожилов Нью-Йорка опасаться за будущее своего города. Чтобы окультурить и ассимилировать этих разномастных приезжих, белые ньюйоркцы в конце XIX века ввели ряд реформ. Но, характерным образом, они игнорировали не столь многочисленных коренных черных, приезжавших в город в то же самое время. Черных заставили чувствовать себя незваными гостями на Манхэттене, и многие из них предпочитали селиться на окраинах. Бруклин, который до 1898 года будет оставаться независимым муниципалитетом, стал особенно популярен у черных после случившихся во время Гражданской войны призывных бунтов 1863-го[10], когда белые банды охотились за ними по всему Манхэттену. Но даже и в Бруклине в 1893 году черное население было очень малочисленно и достигало лишь 13 000 человек из общего числа в 950 000.

Работа, которую нашел Фредерик по прибытии в Бруклин, была предсказуема – как в личном, так и в общесоциальном смысле. Нью-Йорк был похож на Чикаго еще и тем, что черным там была доступна лишь низкооплачиваемая работа, связанная с подвластным положением. Но даже в столь узких рамках возможностей Фредерик сумел себе выкроить относительно высокую должность, которая была шагом вперед по сравнению с работой официантом в Чикаго. Бруклинская гостиница «Кларендон», где он стал «главным коридорным», представляла собой новое, большое, именитое и стратегически расположенное заведение. Открытая летом 1890 года всего в двух кварталах к северу от Сити-Холла, она к тому же находилась в двух шагах от надземной железной дороги, которая через десяток кварталов доходила до Бруклинского моста. Канатный трамвай вез пассажиров через мост в нижний Манхэттен и высаживал их неподалеку от нью-йоркского Сити-Холла, что делало «Кларендон» одним из концов транспортной системы, связывающей административные центры двух муниципалитетов.

Фредерику тогда был 21 год, и, как «главный», в штате коридорных он занимал ответственную должность, соответствующую его навыкам как обслуживания, так и управления людьми. Коридорные обычно проводили целый день на ногах, и поскольку они всегда были на виду, то их внешний облик, начиная от униформы и ухода за собой и заканчивая манерами, прямо сказывался на заведении, в котором они работали. Его работа состояла, очевидно, в том, чтобы давать задания отдельным коридорным, фиксировать их рабочие часы для расчета заработной платы, обучать новичков и устранять замечания в их адрес. Фредерик должен был блюсти баланс между положением начальника по отношению к коллегам – а поскольку он сам был черный, то уж они-то тем более – и положением нанятого белыми и прислуживающего белым. За Фредериком оставалась прерогатива прилагать самому особые старания, чтобы предоставить исключительные услуги важному клиенту.

Последующая карьера Фредерика показывает, что на гостей «Кларендона» он произвел впечатление: проработав там несколько месяцев, он ушел оттуда и стал личным лакеем крупнейшего местного бизнесмена. Перси Дж. Уильямс временно останавливался в той гостинице в начале лета 1894 года; тогда-то он, видимо, и встретил Фредерика и нанял его – за качества, необходимые всякому успешному слуге: находчивость и обаятельность. Уильямсу было под сорок, и очень скоро он войдет в историю американских массовых развлечений как крупнейший владелец водевильных театров в Нью-Йорке. Есть основания полагать, что Фредерик, наблюдая за теми или иными сторонами карьеры и характера Уильямса, извлек ряд ценных для себя уроков.

В это же самое время амбиции Фредерика начали превосходить те скромные роли, которые американское общество дозволяло ему выполнять и в которых он начал преуспевать. С положительным рекомендательным письмом от такого известного, богатого и уважаемого человека, как Уильямс, Фредерик мог долгие годы работать в Нью-Йорке личным лакеем или даже дворецким. Но помимо профессии у Фредерика еще была и страсть к музыке. Сильная настолько, что заставила его предпринять экстраординарный шаг – уехать из Соединенных Штатов на учебу.

Годы спустя Фредерик объяснит американскому консульскому чиновнику, что он «отправился в Европу по совету своего немецкого музыкального профессора Германа», который порекомендовал ему поехать в Лондон. Фредерик хотел стать певцом. Возможно, что его обучение в Нью-Йорке вокалу было связано со знаменитым наследием черного церковного пения, о котором он мог узнать в родительской молельне в округе Коэхома. Что касается немецкого учителя, то о нем ничего не известно кроме того, что его влияние на Фредерика было огромно. То, что он был иностранец, несомненно, объясняет его желание перешагнуть американский «цветной барьер» и взять Фредерика себе в ученики; этим же объясняется и его мысль о Европе как о месте, куда Фредерик мог поехать развивать свои способности.

* * *

В 1890-х движение пассажирских судов между Нью-Йорком и Лондоном было частым, быстрым, пользующимся спросом и доступным. Осенью 1894 года каждую неделю по этому маршруту отправлялось около полудюжины кораблей, перевозя тысячи пассажиров самых разных биографий и доходов. Подавляющее большинство занимало места «третьего класса», которые были самым дешевым способом путешествовать и объединяли на время невероятное количество служащих, рабочих и других представителей самых низких ступеней экономической и социальной лестниц. Совершать международные путешествия тогда было намного проще, чем сейчас: человек покупал билет и отправлялся в путь. Американцам даже не нужен был паспорт, чтобы выехать из страны.

Фредерик покинул Нью-Йорк осенью того же года, вероятно, 9 октября, на борту судна «Лан» пароходства «Северогерманский Ллойд». Конечным пунктом назначения был Бремен, что на севере Германии, но по пути он останавливался в Саутгемптоне, крупном порту на южном побережье Англии, который был популярным местом «проникновения» американцев. «Лан» за неделю пересек океан без каких-либо происшествий и стал на якорь 16 октября. Прямой поезд из Саутгемптона до станции Ватерлоо в центре Лондона шел два или три часа.

Новизна Лондона была для Фредерика отчасти смягчена теми переменами, которые он уже пережил в Соединенных Штатах. В сущности, контраст между районом Хопсон-Байю и Чикаго был во многих отношениях гораздо сильнее, чем между двумя крупнейшими англоязычными городами мира – Нью-Йорком и Лондоном.

Но в одном, более важном отношении разница между Соединенными Штатами и Англией была подобна подъему из темного трюма на залитую ярким светом верхнюю палубу. Слова «негр», «цветной» и «черный» не имели в Англии того значения, какое имели они в Соединенных Штатах. В Лондоне Фредерик впервые в жизни испытал то, чего большинству его собратьев, оставшихся дома, не суждено было узнать, – любопытствующие, заинтересованные и даже симпатизирующие взгляды белых.

Не то чтобы викторианская Англия была каким-то убежищем, где царило безразличие к цвету кожи. На протяжении поколений Британская империя подчиняла и эксплуатировала целые цивилизации в Южной Азии, Африке и многих других местах по всему свету. В самом Соединенном Королевстве откровенный расизм был направлен против ирландцев, евреев и так далее. Но, поскольку в Англии того времени было очень мало черных и еще меньше американских «негров», отношение к таким, как Фредерик, было удивительно благосклонным – «удивительно» прежде всего с точки зрения американцев, которым доводилось побывать на Британских островах.

Явная противоречивость британского снобизма обескуражила одного американского гостя, отмечавшего, что в больших университетских городах Англии можно наблюдать, как «негры» вальсируют на балах в колледжах с аристократичными юными дамами и леди высокого положения, каждая из которых сочла бы совершенно неподобающим даже поздороваться со знакомым лавочником на улице. Другой американец был потрясен, увидев «двух черных как смоль негров и двух белых женщин» в фешенебельном лондонском ресторане. «Моим первым желанием было тотчас же уйти, – признавался американец, – ведь увидеть подобное в Соединенных Штатах было бы совершенно немыслимо». А в конце он был вынужден с сожалением признать: «В Лондоне негр может ходить в лучшие рестораны и обслуживаться так же, как белый человек».

Уильям Драйсдейл, известный американский репортер, предпринявший большую поездку по Европе – и вскоре имевший запоминающуюся встречу с Фредериком в Монте-Карло, – писал, что

ни один американский негр, добравшийся до Лондона, не уедет отсюда по доброй воле. Здесь цвет его кожи нисколько не мешает ему, а то и наоборот, ведь это что-то вроде диковины. Его принимают в лучших гостиницах, если его карман достаточно полон, в меблированных комнатах, в клубах; он может купить лучшее место в театре, ездить в двухколесном экипаже, – словом, делать все то, что он мог бы делать, имей он белую кожу и розовые щечки лондонской горничной. Здесь он в большей степени человек, чем мог быть у себя дома, поскольку здесь к нему нет предвзятого отношения.

Драйсдейл с одобрением смотрел на то, как англичане относятся к американским черным. Он также многократно слышал от лондонцев нотации о варварстве линчеваний на Юге и вообще о бесчеловечном обращении белых американцев с черными. Но он слишком хорошо знал англичан, чтобы полностью поверить в их высокоморальные взгляды. Он указывал, что их критика американских недостатков

была бы сильнее, если бы очень скоро не обнаруживалось, что к определенной категории чернокожих англичанин испытывает самое глубокое и искреннее презрение: это чернокожий из Восточной Индии. В его глазах индус из низшего сословия – животное, тварь, которая должна лежать на коврике за дверью и которую можно пинать, шлепать и держать на одном рисе.

«Так что у всех нас есть свои маленькие недостатки», – горько заключал он.

Прибыв в Лондон, Фредерик подал заявление на поступление в школу, которую он позднее вспоминал как «музыкальную консерваторию». У него, должно быть, осталось совсем немного денег после оплаты трансатлантического путешествия, поскольку он надеялся договориться о покрытии расходов на обучение и на жизнь посредством работы на школу. Однако его заявление было отклонено. Если бы не описания того, как обходились с американскими черными в Лондоне 1890-х, можно было бы подумать, что Фредерику отказали из расовых соображений. Но дело скорее было в том, что школа не хотела брать ученика, который собирался работать во время обучения. Или, может быть, его сочли недостаточно талантливым, о чем говорит тот факт, что он больше не пытался заняться изучением музыки ни в Англии, ни в континентальной Европе. Учитывая, каким он стал к тому времени искателем приключений, он позже вполне мог бы попробовать поступить в другое место, будь он уверен в своих способностях.

После этого он попытался открыть собственный пансион на Лестер-сквер. То есть он не только не придал значения своей неудаче с музыкальной школой, но и опробовал иной способ пустить корни в приглянувшемся ему городе. Более того, в этом начинании он применил весь свой опыт, приобретенный в Чикаго и Бруклине. Но к кому же мог обратиться Фредерик в Лондоне с просьбой одолжить денег, которые ему потребовались?

Ответ, возможно, следует искать совсем в другом месте. 8 февраля 1895 года Индия, работавшая поварихой в Луисвилле, штат Кентукки, заложила семейный участок в округе Коэхома за двухмесячную ссуду в размере 2 000 долларов под непомерный процент. Как так вышло, что она владела землей после всего, что произошло, и зачем она это сделала, – неизвестно, но, возможно, она поступила так с целью добыть для Фредерика деньги, в которых он нуждался для своего предприятия в Лондоне или для того, чтобы сводить концы с концами, пока налаживается дело. Хронология событий подтверждает это предположение.

Как бы то ни было, в Лондоне Фредерик потерпел фиаско. План с пансионом провалился, и ему пришлось вернуться к работе, которую он знал лучше всего. Сначала он работал в немецком ресторане под названием «Тьюб» (по его позднейшему воспоминанию), затем в «Пансионе миссис Джеймс». Вскоре после этого – в поисках ли лучшей работы, из любви ли к странствиям или из-за того и другого – Фредерик перебрался из Англии во Францию.

* * *

Приезд Фредерика в Париж можно датировать довольно точно. Судя по всему, он оказался там незадолго до 12 июля 1895 года – в тот день он получил письмо-представление от американского посла во Франции Дж. Б. Юстиса, адресованное парижскому префекту, или начальнику, полиции. Посол выражал надежду – на французском языке и используя стандартные для подобного письма выражения, – что префект радушно примет «мистера Фредерика Брюса Томаса», поселившегося по адресу: улица Бре, 23, когда тот явится за регистрацией. Одной из обязанностей префекта был учет иностранцев, планировавших остаться в городе.

Путь по Английскому каналу от Дувра до Кале, откуда шли поезда до Парижа, составляет всего 30 миль, и в 1895 году работавшая трижды в день переправа не занимала и двух часов. Тем не менее переезд Фредерика во Францию был в каком-то смысле более трудным, чем в Англию. Какими бы странными ни были поначалу для американца произношение и устойчивые выражения в Великобритании, язык был все тот же, особенно для того, кто привык к очень разным региональным вариантам, таким как, например, на Юге, на Среднем Западе и в Бруклине. Но почти во всем остальном мире в 1890-х годах, да и в начале XX века, французский был вторым языком коммерции, государственного управления и культуры. Владеющий лишь родным языком американец, приехав в другую страну, нечасто встречал говорящих по-английски вне стен крупных туристических гостиниц. Чтобы жить и работать во Франции или вообще в континентальной Европе, Фредерику срочно нужно было учить французский. У него был подходящий для этого темперамент: его готовность покинуть привычный мир в поисках новых впечатлений указывает на то, что он был достаточно уверенным в себе человеком и в достаточной степени экстравертом, чтобы добиться успехов в изучении иностранного языка.

Необходимость выучить французский была тем более срочной, что он вновь получил работу слуги или лакея, что требовало от него быстро и легко общаться с работодателями, а если те владели английским, то с людьми «снаружи», такими как торговцы и лавочники. Его наниматели были при деньгах, судя по адресам, которые он указал в нескольких документах: все это были элегантные здания, сохранившиеся до наших дней и расположенные в фешенебельных районах Парижа неподалеку от Триумфальной арки.

Франция, как и Англия, была благосклонна к черным. В сущности, отношение к черным в Париже того времени было еще более либеральным, чем в Лондоне. Реакция Джеймса Уэлдона Джонсона, афроамериканского писателя, композитора и интеллектуала, впервые приехавшего в Париж в 1905 году, позволяет представить себе, что мог чувствовать и Фредерик:

С того дня, как я ступил на французскую землю, я почувствовал, что во мне происходит какое-то чудо. Я почувствовал, как вдруг заново приспосабливаюсь к жизни и окружению. Впервые с детства я вернул себе это ощущение – просто быть человеком. <…> Внезапно я стал свободен; свободен от чувства надвигающейся беды, незащищенности, угрозы; свободен от противоречия, скрытого в таком двойственном явлении, как «человек-негр», и от бесконечных маневров мысли и поведения, которые оно вызывает; свободен от проблемы многих явных или неявных попыток приспособиться к разнообразным запретам и табу; свободен от особого презрения, особой терпимости, особого снисхождения, особого сострадания; свободен быть просто человеком.

Относительная малочисленность черных в Париже делала такого, как Фредерик, привлекающей внимание диковинкой и повышала его шансы на трудоустройство. Поскольку французов гораздо меньше заботили классовые различия, чем их солидных соседей-англичан, он, вероятно, нашел условия работы в Париже более благоприятными по сравнению с Лондоном. На улицах и в магазинах города слуг вежливо приветствовали словами «мадемуазель» и «месье» даже те прохожие, которые знали их настоящий статус. Да и жалованье и график работы у лакея были лучше, чем у официанта.

Поскольку Фредерик был очень интересным молодым человеком (судя по его фотографиям, сделанным около 1896 года), Париж должен был быть для него неограниченным полем для романтических приключений. Один белый американец, хорошо знавший город, отмечал не без зависти, что «французы не связывают негров с плантаторским прошлым, как это делаем мы. Привлекательные женщины взирают на них с любовью и восхищением – так Дездемона смотрела на Отелло». Еще большее отношение к Фредерику имеет замечание, что «повсюду можно видеть одно и то же. Цветными слугами, сопровождающими американцев, восторгаются хорошенькие французские горничные».

В 1890-е Париж во всем мире считался столицей современной городской цивилизации – местом, где стремился жить всякий, кто имел претензию на утонченность или положение в обществе. Пребывание там Фредерика было заключительным этапом в его освоении жизненных укладов и норм поведения. После Парижа – с его музеями и театрами, памятниками и широкими бульварами, кафе и модными магазинами, храмами высокой кухни и шумными варьете – едва ли в Западной Европе был другой такой город, который мог предложить Фредерику что-то, чего он еще не видел.

* * *

На протяжении следующих трех лет Фредерик активно путешествовал, по нескольку месяцев работая в разных городах, и дважды возвращался в Париж. Это подразумевало пересечение множества границ, и пусть даже в большинстве европейских стран не были нужны для въезда паспорта, официальный правительственный документ все же мог быть полезен для подтверждения личности; это также давало путешественнику защиту, если случались какие-то неприятности. Свое первое заявление на получение паспорта Фредерик подал в Париже 17 марта 1896 года. Среди вопросов, на которые он должен был ответить, был вопрос о том, как скоро он возвратится в Соединенные Штаты, на что он заявил: «Через два года». Однако неясно, на самом ли деле он так думал или же он просто назвал срок, который, по его мнению, оставит ему возможность выбора (американские паспорта нужно было обновлять раз в два года). Едва ли было в его интересах, чтобы заставить работников посольства заподозрить, что он покинул Соединенные Штаты навсегда. При этом он начал искажать свое прошлое, – что он продолжит делать и позже, – назвав местом своего рождения Луисвилл, штат Кентукки, а постоянным местом жительства – Бруклин. Возможно, он руководствовался тем, что Индия по-прежнему жила в Луисвилле и что не все жившие там черные были когда-то рабами. Упоминание же Бруклина могло предупредить бесцеремонные замечания второго секретаря в посольстве, с которым имел дело Фредерик и который, как и посол, его отец, был южанином.

После Парижа Фредерик отправился сначала в Брюссель, а затем в Остенде – популярный бельгийский курорт на Северном море. Там он работал в гостинице «Гранд отель фонтэн», которая, хотя и не была особенно дорогой, рекомендовалась в «Бедекере» – авторитетном туристическом справочнике того времени. В отличие от большинства других отелей в Остенде, закрывавшихся на холодное время года, «Гранд отель фонтэн» был открыт круглый год. Но Фредерик все же ушел оттуда и отправился на юг Франции.

Судя по всему, то была осень 1896 года, когда он впервые приехал на Ривьеру, и именно там его знания и навыки были признаны и вознаграждены замечательным образом: на один сезон он стал метрдотелем. Его нанял месье Ж. Морель, владелец знаменитого «Отель дез англе» в Каннах. Эта гостиница, расположенная на северном краю города, гордилась завидным южным расположением, прекрасным садом для гуляний, изысканными кухней и винным погребом, а также своими роскошью и комфортом, внимательным обслуживанием, наличием лифта, ванных комнат и телефона и предоставлением таких развлечений, как теннис и бильярд. Должность метрдотеля в крупном заведении вроде этого, обслуживающего взыскательных клиентов из разных стран, предполагала большую ответственность. О ней, кроме того, должны были мечтать опытные официанты – коренные французы. То, что Фредерик владел английским, – пусть даже он говорил с сильным акцентом – должно было быть ценно для гостиничного ресторана, так как в Канны приезжало много туристов из Великобритании. Но он не смог бы получить этой работы без владения разговорным французским, на котором ему нужно было общаться с начальством, официантами и остальными сотрудниками. Ему также необходимо было научиться понимать психологию и культуру, свойственную разным сословиям и национальностям, с представителями которых он имел дело.

По окончании сезона на Ривьере, весной 1897 года, Фредерик вернулся в Париж, где работал официантом в ресторане «Куба» на Елисейских полях. Затем он предпринял долгую поездку в Германию, проехав страну с запада на восток и поработав в Кёльне, Дюссельдорфе, Берлине и Лейпциге. Этот зигзагообразный маршрут говорит о том, что он пока еще не нашел места, которое полностью бы его устраивало, и что он удовлетворял свое любопытство – старался повидать разные части Европы. Как и другие официанты в Европе, Фредерик должен был быть наслышан о строгой дисциплине и превосходном обслуживании, практиковавшихся в германских ресторанах и гостиницах, и, вероятно, ему было интересно посмотреть этот мир. Но, как многие до и после него, Фредерик, должно быть, быстро понял, что германских клиентов было очень трудно удовлетворить. Из Германии он вернулся в Париж, а в конце 1897 года еще раз поехал на юг, где сначала остановился в Ницце, а затем в Монте-Карло – столице знаменитого миниатюрного княжества Монако на Лазурном Берегу, где у него случится знаменательная встреча с белым американцем.

* * *

Драйсдейл, тот самый репортер, путешествовавший по Европе, прибыл в Монако с приятелем-англичанином в первую неделю февраля 1898 года после Ниццы и других местечек к западу на французском побережье. Уже весьма впечатленный красотой сельской местности, виденной из поезда: слева – живописные холмы, справа – лазурное Средиземное море, – он вышел с железнодорожной станции Монте-Карло и был вновь сражен удивительной красотой этого города. В центре находилось «Казино» – большое, элегантное и щедро украшенное здание из кремового камня. Оно стояло в конце большой площади на холме, возвышающемся над окрестностями, в окружении того, что Драйсдейл назвал «волшебным царством цветов и тропических растений, которое можно иногда видеть во сне и почти никогда – наяву». Экстравагантная роскошь внешнего облика Монте-Карло и великолепно украшенные экипажи, кучера и лошади, коих 25 гостиниц города отправляли на станцию встречать поезда и привлекать гостей, побороли сдержанность и бережливость Драйсдейла. Он и его приятель решили потратиться на «Отель де Пари», что принадлежал компании «Казино» и был, по его словам, «намного больше, лучше и дороже остальных». К тому же он стоял перед «Казино» – как стоит и по сей день.

Отведенный царственно одетым носильщиком в свои нарядные комнаты с видом на море, Драйсдейл распаковывал вещи и собирался попросить горячей воды у горничной (по-французски), когда услышал за спиной голос: «Пожалуй, я позабочусь за этим 'мериканским джемменом»[11]. Драйсдейл, даже не оборачиваясь, понял, кто стоит у его двери, и испытал чувство облегчения. Месяцами разъезжая по знаменитым городам Европы, он был рад повстречать дружелюбного черного слугу с родины, кого-то, с кем он мог чувствовать себя «совершенно непринужденно», как он сам это сформулировал, и кому он мог доверить все мелкие заботы, связанные с путешествием. Разнообразные голландские, немецкие, бельгийские и французские гостиничные «мальчики» были вполне услужливы и внимательны. Но этот черный молодой человек был «цветным другом и братом», кем-то столь же знакомым, как если бы «ты вырастил его с младенчества», кем-то, кто в сравнении с европейцами был словно «электрический свет против мерцающей свечи».

Привязанность Драйсдейла к Фредерику была неподдельной, пусть даже и с налетом бессознательного патриархального расизма. Драйсдейл родился в Пенсильвании и бо́льшую часть жизни прожил в Нью-Джерси, публикуясь в нью-йоркских газетах. Но то, что он говорил о Фредерике, выдает ностальгию по романтическому образу старого довоенного Юга, которую стали испытывать северяне в конце XIX века и которая была основана на предполагаемом рыцарском благородстве плантаторов и их благожелательных отношениях с довольными рабами. Драйсдейлу, кроме того, нравилось, что ему прислуживают, просто потому, что он был тучным, уже не молодым к своим сорока шести годам человеком (и действительно, он умрет уже через три года). Таким образом, для него было вполне нормально ожидать, что черный будет ему прекрасным слугой, думать о нем как о «мальчике», хотя тот был уже на третьем десятке; называть его «самбо»[12], «эбеновый» или «загорелый ангел», «смуглый брат»; и записывать его речь, преувеличивая нехарактерное для белых, малограмотное произношение (даром что Фредерик, по-видимому, научился смягчать свой родной акцент при общении с состоятельными белыми клиентами).

Драйсдейл, кроме того, скрыл настоящее имя Фредерика, называя его «Джордж». Здесь он проявил последовательность: точно так же он скрывал имена всех, кого он встречал в своих поездках, включая своего английского приятеля, очевидно из соображений защиты частной жизни. И все же его выбор имени Джордж могло быть также продиктовано обычаем, существовавшим у белых американцев: они называли черных слуг «общими» именами, лишавшими их индивидуальности. Ярким примером служат проводники в пульмановских вагонах: все они были черные, и многие из них были бывшими рабами, нанятыми после Гражданской войны. Пассажиры называли каждого из них Джорджем вне зависимости от их настоящего имени; они делали это автоматически и «в честь» предпринимателя Джорджа М. Пульмана, их нанимателя.

Драйсдейлу, конечно, было интересно узнать происхождение Фредерика, и он принялся расспрашивать его. «Я происходил из Кентукки, сар, – услышал он в ответ (Фредерик продолжал «трактовать» свое происхождение). – Живу по эту сторону океана около четырех годов, сар».

А зачем же он приехал в Европу? «Чтобы смотреть мир, сар».

Чувство облегчения, которое испытал Драйсдейл при появлении Фредерика, отчасти объясняется тем, что пропала необходимость мучиться с языком. Теперь вместо «de l'eau chaude» он мог просто сказать: «Принеси кувшин горячей воды». Фредерик же, напротив, говорил по-французски вполне свободно; он пояснил, что выучил его за те почти три года, что провел в Париже. Он приехал на Французскую Ривьеру несколькими месяцами ранее для дополнительного обучения языку – только на этот раз он уже хотел учить итальянский. К своему разочарованию он обнаружил, что итальянский, который можно было услышать в Ницце, был искажен французским и провансальским – древним языком этого региона, поэтому ему пришлось переехать в Монако. Но там итальянский тоже оказался искажен, поэтому через несколько недель он собирался ехать в Милан.

У Драйсдейла неоднократно была возможность проверить умение Фредерика говорить по-французски, и он был весьма впечатлен тем, насколько тот хорошо это делал. Особенно удивительна была культурная трансформация, которая отразилась в этом умении. Хотя Драйсдейл и говорил, что считает присущий Фредерику «диалект в стиле блюграсс» более музыкальным, чем ансамбль, играющий в общественном парке Монте-Карло, он при этом полагал, что «негритянский диалект» Фредерика имеет столь сильную власть над ним, что тот никогда не сможет говорить на «настоящем английском». Поэтому Драйсдейл и испытал настоящее потрясение, когда обнаружил, что «черный» южный акцент Фредерика совсем не повлиял на его французский – когда тот говорил с самим Драйсдейлом или же с французами прямо из Парижа.

Звуки, которые он неспособен ясно произносить по-английски, даются ему без труда по-французски. И очень любопытно получается, если говорить с ним на обоих языках. У него были хорошие учителя, и вот он изъясняется на прекрасном парижском французском – а в следующую секунду говорит мне на английском хлопковых полей: «Эт' сапоги сырые, они не заблестеют, сар».

Свой же французский Драйсдейл с сожалением признавал «неискоренимо плохим». Похоже, в соответствии с практикой того времени, языковые уроки Фредерика в Париже состояли не столько из занятий в классе, сколько из прогулок и поездок по городу в сопровождении опытного учителя и бесконечного подражания – повторения как практических, повседневных выражений, так и сопутствующих манер и жестикуляции.

Изящности французской речи, которую демонстрировал Фредерик, вторили его светские манеры, которые Драйсдейл описывал как степенные, утонченные, свойственные джентльмену. Ко всему прочему Фредерик был хорош собой. Рост его был чуть выше среднего, 5 футов 9 дюймов[13], и он был симпатичен – у него была темно-коричневая кожа и благородно пропорциональные черты: широкие скулы, большие овальные глаза, крупный нос и широкий рот, быстро растягивающийся в обаятельную улыбку. Кроме того, он любил стильно одеваться. Все в нем говорило о том, что он превратился в истинного гражданина мира, свободно ездящего по Европе, следуя своей прихоти, не беспокоясь о том, что он не сможет найти подходящую работу, как только это потребуется.

После того как он помог Драйсдейлу устроиться и почистил ему одежду, – «ни один слуга в мире не смог бы так, как может самбо, если захочет», – Фредерик пошел за книгой постояльцев, куда все гости были по закону обязаны вписать свои имя, домашний адрес и род занятий. Полиция ежедневно проверяла эти книги, поэтому гости должны были предоставлять о себе достоверные сведения. Но Драйсдейл беспечно пренебрег этим требованием: он попросил Фредерика не беспокоить его из-за таких мелочей и записать его под любым именем и с указанием любого рода занятий по своему усмотрению.

Фредерик был вовсе не прочь поиграть с биографией Драйсдейла, как он играл со своей собственной, когда ему это было выгодно. Годы успешного обслуживания клиентов в полудюжине стран на двух континентах превратили его в прекрасного актера и тонкого психолога. Кроме того, он стал слишком хорошо понимать человеческую природу, чтобы чересчур серьезно относиться ко всем тем добродетелям, которые, как предполагается, отражены в законах и общественных нормах. Вместо того чтобы доверяться абстрактным принципам, Фредерик ставил на личные отношения; и он мог быть очень щедр на душевное расположение.

Водрузив книгу в черном переплете на каминную полку, Фредерик принялся делать в ней запись – с выражением лица, по описанию Драйсдейла, показывающим, «что он прилагает огромные умственные усилия»; это неправдоподобное описание говорит больше о расистских проекциях Драйсдейла, чем об искусной и иронической, как оказалось, лести Фредерика. Со словами: «Годится ли эта, сар?» – Фредерик передал книгу Драйсдейлу, который со смущением понял, что слуга «скорее поменялся ролями» с ним. Он записал его так: «Почтенный Дж. У. Ингрэм, место жительства: Вашингтон, род занятий: сенатор Соединенных Штатов, предыдущее место пребывания: Париж, планируемый срок пребывания в Монако: две недели, планируемый пункт назначения: Каир, Египет».

Драсдейлу стало неприятно; он понял, что нужно «дать задний ход», поскольку «подобный обман может привести к щекотливым затруднениям»; более того, ему нужно было придумать, как бы достойно отступить назад после своих слов, что ему, мол, безразлично, как Фредерик его запишет.

– Зарегистрировался ли уже мой друг? – спросил он.

– Нет, сар… Я как раз идти в его комнату, сар.

– Вот и хорошо, – сказал Драйсдейл Фредерику. – Не стоит его беспокоить. Твое описание подойдет ему как нельзя лучше, а я под ним впишу свои настоящие имя и «родословную».

Вот так и вышло, что юный английский друг Драйсдейла удостоился того, что Драйсдейл с присущим ему несколько неуклюжим остроумием назвал «величайшей честью в своей жизни», – превращения «на мгновение в американца и сенатора».

Как всякий слуга или официант, Фредерик, конечно, старался снискать расположение клиентов при помощи почтительной мины и манеры держать себя: во-первых, этого требовала профессия, а во-вторых, от этого зависели чаевые. Так или иначе, в его последующих встречах с Драйсдейлом, который проведет в «Отель де Пари» месяц, прежде чем продолжит свое неспешное путешествие вдоль средиземноморского побережья, мы можем увидеть спокойную уверенность Фредерика в себе и его владение местными культурными нормами, которые он понимал намного лучше, чем его клиент.

Самоуверенность и светскость Фредерика не соответствуют упрощенному портрету, данному Драйсдейлом в его заметках. Когда Фредерик увидел Драйсдейла и англичанина, идущих через вестибюль гостиницы к двери в первый вечер после их прибытия, то поспешил вмешаться, чтобы предупредить возможный конфуз:

– Извинясь, сар… но не идти ли вы в «Кассино», сар?

– Нет, – ответил я, – не сегодня. Мы идем в кафе.

– О, я принес извинения, сар, – сказал он. – Я только хотел сказать, что они никого не пускают в «Кассино» вечером, если не в вечернем костюме, сар, и подумал, что это было бы бесцеремонно, если вы подошли к двери и вас не пускают. Это можно днем, сар; но вечером они хотят вечерний костюм. Извинясь, сар.

В другой раз Фредерику довелось объяснять Драйсдейлу и англичанину, как попасть в «Казино», которое было закрыто для местных жителей: «Вы должны лично просить билета, сар. <…> Но это нет проблем. Нужно просто войти в дверь, они проверят вас через минуту и направят на правильную дорогу. У них прекрасно зоркие глаза, сар». Это, конечно, мелкое замечание, касающееся рутинного дела, но это все же и наблюдение, сделанное человеком наблюдательным и любящим хорошо выполненную работу.

Фредерик был необычайно прямолинеен, когда дело касалось его способностей в сравнении со способностями коллег, особенно коренных монегасков. «Приходится привозить официантов во все гостиницы, сар, – объяснял он однажды Драйсдейлу, – эти коренные даго[14] ничего не знавают».

Непринужденность и самоуверенность Фредерика могли только возрасти в условиях личной свободы и социальной терпимости, которые он обнаружил в Старой Европе. Его впечатление, что он лучше своих товарищей в том, чем все они занимаются для заработка, вероятно, побудило его искать продвижения вперед. Действительно, одной из причин, по которой он менял страны и должности, было, наверное, то, что он не только удовлетворял свое любопытство, но и искал место, где мог бы пустить корни и построить карьеру.

* * *

Фредерик переехал из Монте-Карло в Италию примерно в середине марта 1898 года. В следующем году он продолжал исследовать Европу и, держась на этот раз восточного направления (в сторону России), посетил пять новых городов: Милан, Венецию, Триест, Вену и Будапешт. Куда бы он ни приезжал, везде он придерживался одного и того же сценария – работал в гостиницах или ресторанах по нескольку недель или месяцев – возможно, столько, сколько было нужно, чтобы осмотреться и заработать достаточно для следующего переезда. Способность Фредерика находить такую работу в разных городах говорит о том, что у него были хорошие рекомендательные письма от предыдущих нанимателей, а также умение выигрышно подать себя – наилучшая из рекомендаций.

Весной 1899 года Фредерик впервые задумался о том, чтобы поехать в Россию. Подробных сведений об этом нет, но, по некоторым данным, он поступил на службу как камердинер к богатому русскому, возможно аристократу, возможно очень высокого ранга, который собирался взять его с собой в Петербург. Быть может даже, что он сопровождал великого князя (этот титул давался сыновьям и внукам русских царей), который встретил его в Монте-Карло и привязался к нему. Однако въезд в Россию, в отличие от шести стран Западной и Центральной Европы, по которым Фредерик путешествовал прежде, не был обычным делом. В авторитарной Российской империи был нужен паспорт. Более того, никто не мог въехать в Россию до тех пор, пока его паспорт не завизирован российским чиновником за рубежом, что не было чем-то совсем уж автоматическим. Фредерик начал процесс по подготовке всех необходимых документов в Будапеште и завершил продление паспорта 20 мая 1899 года.

В заявлении на паспорт в качестве рода занятий Фредерик назвал работу официантом и указал, что собирается вернуться в Соединенные Штаты в течение года. Для этого паспорта – в отличие от своей парижской заявки – он назвал своим местом жительства Чикаго. Такое пренебрежение достоверностью говорит о том, что все, что он говорил, было всего лишь способом предупредить подозрения, что он экспатриировался. Единственное отличие в описании внешности Фредерика состояло в том, что теперь он носил «черные усы», а не был гладко выбрит; со временем он даст им вырасти, и на большую длину. Ничто в заявлении не говорит о том, что Фредерик ехал в Россию с намерениями, отличными от тех, с которыми он объездил всю Европу; он даже указывал, что после посещения России намерен вернуться во Францию.

Вооруженный новым паспортом, Фредерик мог теперь получить необходимую ему вторую визу в российском консульстве в Будапеште. Однако визит, подобный этому, требовал небольшого собеседования, от которого у любого черного американца голова пошла бы кругом. В отличие от большинства их коллег в американской дипломатической службе, русских чиновников не беспокоило то, что Фредерик был чернокожий. Его внешность могла разве что пробудить в них любопытство, поскольку люди африканского происхождения были в России редкостью. Но отсутствие расового предрассудка заменялось там другим, проявлений которого Фредерик не встречал нигде в Европе в столь жестокой форме, – антисемитизмом. Официальные постановления российского государства требовали, чтобы консульский работник установил, не является ли подающий на визу евреем. Это делалось с целью ограничить въезд евреев в Россию и свободу их передвижения после въезда.

В случае Фредерика этот вопрос будет легко улажен. Но трудно поверить, чтобы его не поразил вопрос, подразумевавший, что евреи, в каком-то смысле, были в России «неграми». Он не мог не знать об антисемитизме в Европе, когда жил там, особенно во Франции, где в 1894–1899 годах шло знаменитое «дело Дрейфуса» – судебное преследование еврейского офицера французской армии по сфабрикованному обвинению. Однако есть разница между взрывом гнева, получившим некоторую общественную поддержку и не соответствующем законам страны, – как это было во Франции, – и системой официальных российских законов и широко распространенными в обществе чувствами, напоминающими о Юге времен Джима Кроу.

Впрочем, на этом параллели кончаются. Еврейское население в России не подвергалось порабощению. Это русские уготовили своим же, православным крестьянам, которые были освобождены лишь в 1861 году, всего за два года до освобождения черных американцев. Кроме того, русские освободили своих крепостных мирно, правительственным указом, без того ужасного кровопролития, какое было в Америке в годы Гражданской войны. Так или иначе, подавая на российскую визу, Фредерик впервые собирался въехать в страну, где его чувство принадлежности будет очень отличаться от того, какое было у него до тех пор в Европе. В отличие от других стран, где его принимали более или менее так же, как любого другого, в России он явно не будет представителем презренного и угнетенного меньшинства. Черный американец почувствовал бы это отличие острее, чем большинство белых любой национальности.

Глава 3

Ничего превыше Москвы

Пересечение границы Российской империи не было похоже ни на что из того, что Фредерику приходилось испытывать прежде. Иностранцы вызывали подозрения, и визирование их паспортов в другой стране было только началом. Западноевропейские поезда не могли идти по более широкой «русской колее», которая была в России сделана в том числе и для того, чтобы не позволить врагу воспользоваться при вторжении железной дорогой. В результате все пассажиры, прибывавшие на границу, должны были, чтобы поехать дальше на восток, пересаживаться на русские поезда. Эта остановка также давала время чиновникам в форме внимательно изучить пассажирские паспорта и тщательно досмотреть багаж; иногда этот процесс занимал несколько часов. Тех несчастных, чьи документы были не в порядке, отправляли назад на том же поезде, которым они прибыли.

Но на границе государственный контроль не заканчивался. Где бы Фредерик ни останавливался, он должен был сам предъявлять полиции паспорт, хотя чаще всего это делалось за него хозяином гостиницы или домовладельцем. Кроме того, приезжий не мог по окончании своей поездки в Россию просто собрать чемоданы и сесть в поезд; он должен был сообщить о своем намерении в полицию и получить свидетельство от районного начальника, подтверждающее, что он не сделал ничего такого, что мешало бы его отбытию. А поскольку Фредерик собирался оставаться в России дольше обычного шестимесячного срока, на который выдавалась виза, он должен был оставить свой американский паспорт в государственном учреждении – паспортном столе – и получить взамен вид на жительство, который предстояло продлевать каждый год.

Ограничения российской таможни касательно табака и алкоголя были те же, что и в остальной Европе. Но кроме этого были еще запреты, которые поражали приезжих своей странностью, такие как, например, запрет на ввоз игральных карт, печать которых была государственной монополией, а вырученные от их продажи средства шли на благотворительные цели. Печатные материалы на самые разные темы могли быть конфискованы на месте на основании законов цензуры. В популярном путеводителе Бедекера приезжающим в Россию рекомендовалось во избежание неприятностей не брать с собой никаких «произведений политического, общественного или исторического характера»; «во избежание любых поводов для подозрений» их даже предостерегали от использования газеты в качестве обертки.

В 1899-м, то есть в год приезда Фредерика, Российская империя вступала в свои последние годы, хотя и трудно было предсказать, что она обрушится так быстро и яростно. При молодом и слабом царе Николае II автократический режим, казалось, еще глубже впадал в дряхлую старость. Некомпетентный, коррумпированный и реакционный, режим этот был уже неспособен отличать реальные угрозы от собственных иллюзий. Радикалы пропагандировали подрывную деятельность, революционеры подстрекали к беспорядкам, террористы покушались на государственных чиновников и членов императорской семьи. Но пытаясь защитить себя от врагов, режим также бил по тем, кто мог бы быть участниками его реформирования: по прогрессивным юристам и редакторам газет, требующим создания гражданского общества, студентам университетов, жадно поглощающим западную политическую философию, всемирно известным писателям, изображающим самые мрачные стороны русской жизни. А посередине было подавляющее большинство населения – в основном деревенское, неграмотное, нищее.

Когда поезда отъезжали от границы и начинали долгий путь в сердце страны, приезжие часто поражались тому, как озабоченность империи контролем доводила ее до муштрования своего мужского населения. Половина мужчин на платформах крупных станций были одеты в ту или другую форму – полицейские, солдаты, железнодорожники, учителя, гражданские служащие, даже студенты. И едва ли приезжий мог не заметить, что даже само время в России шло иначе, словно и оно вторило реакционной политике режима. Поскольку Россия использовала юлианский календарь, а не типичный для Запада григорианский, приезжавший в Россию из Австрии или Германии в 1899 году обнаруживал, что вернулся на двенадцать дней назад, потому что 22 мая в Вене или Берлине было 10 мая в Москве или Санкт-Петербурге. В 1900 году это расхождение даже еще увеличилось – до тринадцати дней.

Казалось, что время шло по-другому и тогда, когда приезжие путешествовали по России, – из-за ее больших размеров. Ландшафт был преимущественно плоский, пейзаж – монотонный. Пассажирам, направлявшимся в Москву, после пересечения российской границы с Восточной Пруссией в Вержболове предстояла 23-часовая поездка длиной в семь сотен миль. Поезд сонно полз со скоростью двадцать пять миль в час, с долгими остановками на станциях. Города и поселки были маленькие, стояли далеко друг от друга и чаще всего оказывались безынтересны. Мелькали мимо телеграфные столбы, вторя размеренному стуку колес поезда. Пруды и ручьи в конце мая, все еще переполненные после весенней оттепели, холодно блестели вдалеке. Березовые и хвойные леса, почти черные, прерывали зеленеющие луга, уходящие за горизонт. Было мало дорог, а на дорогах редко можно было увидеть хоть что-то, кроме какого-нибудь косматого крестьянина в телеге, запряженной медленно тащившейся лошадью.

* * *

Лучшую часть своего первого года в России Фредерик провел в путешествиях – он был в Санкт-Петербурге, Москве, Одессе, где вновь работал в гостиницах и ресторанах и присматривался к новому городу. В конце концов он поселился в Москве, и этот выбор примечателен. Санкт-Петербург, великолепная имперская столица на севере России, основанная по указу Петра Великого в 1703 году, выглядела как современный западный город – с широкими проспектами, большими дворцами и министерствами, способными соперничать со всем, что можно было видеть в Париже или Берлине. Большинство лучших ресторанов города, в которых мог работать Фредерик, принадлежали французам и немцам и отличались западными кухней и атмосферой. Одесса, крупный черноморский порт в тысяче миль к югу, тоже была современным, построенным по плану городом, отличающимся красивыми площадями и зданиями, озелененными улицами и духом космополитизма. Москва же, расположенная почти посередине между ними, постепенно росла на протяжении восьми веков, подобно дереву, прибавляющему кольца, и не была похожа ни на что из того, что Фредерик видел прежде.

Будучи изначально столицей молодого российского государства, Москва являлась историческим и религиозным центром страны. «Если какой-нибудь город и выражает характер и своеобразие своих жителей, – говорилось в «Бедекере», – то этот город – Москва». Первым, что поражало гостей города, были золотые купола в виде луковиц и кресты из трех перекладин, венчающие сотни православных церквей и сверкающие над крышами буквально повсюду. На рубеже XIX–XX веков большинство зданий в Москве были двух– или трехэтажными, лишь в центре было несколько домов повыше, поэтому церкви были видны издалека и едва ли какой-нибудь адрес в городе был дальше от церкви, чем в двух или трех улицах. Для западного человека русские церкви с их яркими красками и многочисленными куполами, устремленными ввысь, представляли экзотическое зрелище. Так, для Наполеона Бонапарта, когда он в 1812 году стоял на холме и обозревал Москву, перед тем как его армия начала вторжение, бесчисленные купола и колокольни, мерцающие вдали, были чем-то определенно восточным.

Оказавшись в центре города, путешественник наблюдал еще одно архитектурное чудо. На возвышенности у Москвы-реки стоял Кремль – огромная средневековая крепость обхватом в милю с лишним, состоящая из девятнадцати заостренных башен, которые возвышались над стенами высотой 65 футов, украшенными зубцами в форме ласточкиного хвоста. Рядом с ним простиралась Красная площадь, на краю которой стоял, словно взвиваясь в небо, собор святого Василия Блаженного – невероятный вихрь красочных форм, увенчанный многогранными и полосатыми куполами. Для москвичей этот ансамбль из крепости, площади и храма был благоговейным местом и живой связью с заветным прошлым. Первые цари, утвердившие величие Москвы и заложившие основы империи, были захоронены в стенах Кремля – в Архангельском соборе. Всех русских царей возили из Санкт-Петербурга в кремлевский Успенский собор на коронацию. И именно стоящая в Кремле колокольня Ивана Великого возвещала о коронации городу, империи и миру. «Над Москвой высится Кремль, – гласит русская поговорка, – а над Кремлем – только небо».

* * *

Тот, кто впервые, как Фредерик, приезжал в Москву и выходил из одного из четырех главных вокзалов на улицы города, тотчас же попадал в богатое сплетение многообразных звуков, видов и запахов, одновременно чужих и знакомых. Это был оживленный, шумный город. Ежедневный распорядок церковных служб знаменовался колокольным звоном, затейливый рисунок которого соответствовал многоцветному блеску самих храмов и являлся неотъемлемой частью «звукового ландшафта» города: резвое бренчание колоколов поменьше соединялось с размеренным звоном средних и глубоким, медленным гулом больших, многотонных колоколов. Бойкое стаккато отбивали копыта семенящих мимо лошадей; стучали и громыхали по булыжным улицам и площадям колеса экипажей и телег. К моменту приезда Фредерика автомобили еще только начинали появляться в Москве, и время от времени один из них проезжал по улице, громко рыча и оставляя позади себя едкие выхлопы – и заставляя лошадей в испуге вставать на дыбы. В 1899 году уже был построен первый электрический трамвай, но Москва все еще передвигалась преимущественно на лошадях. По всему городу запах навоза смешивался с запахом угля и древесным дымом из труб тысяч кухонь и самоваров – переносных медных водонагревателей для приготовления чая, которые в каждом доме растапливались по нескольку раз на дню.

Толпы, заполнявшие главные московские улицы, были чрезвычайно пестры. Многие прохожие носили европейскую, или, как ее называли в народе, «немецкую» одежду. Господа в цилиндрах и сюртуках, дамы в элегантных платьях, благоухающие ароматами от Коти и Герлена, военные в парадной форме с блестящими эполетами – все они смотрелись бы в Вене или Лондоне как у себя дома. Иностранцы в Москве были привычным зрелищем, и на магазинных вывесках в центре города то и дело встречались немецкие и французские имена. Но рядом со всем этим была старая русская Москва: густобородые крестьяне в овчинных тулупах и лаптях, православные священнослужители в подметающих улицу рясах, чьи лица были прикрыты бородами, а прямые волосы – широкополыми шляпами, старомодные купцы в долгополых пальто с их демонстративной тучностью – признаком коммерческого успеха. Путешественников неизменно поражало открытое проявление набожности на улицах. Всякий раз, минуя храм или придорожный крест, простолюдин снимал шапку, кланялся и размашисто крестился – лоб, живот, правое плечо, левое. Когда же в пределах досягаемости оказывалась икона, то он осторожно наклонялся, чтобы почтить ее поцелуем.

В противоположность тому, что Фредерик видел в Западной Европе, не у каждого в Москве кожа была белая, а глаза – круглые. Славянский центр империи был окружен странами, которые русские покорили или поглотили в прошлые века, так что две трети империи лежали за уральскими горами, в Азии. Подвластные народы со всех окраин можно было увидеть на улицах Москвы: черкесов с Кавказа, татар из Крыма, бухарцев из Центральной Азии. Их красочные национальные костюмы служили напоминанием о том, как далеко на восток забралась Москва, и укрепляли веру многих европейцев в то, что в жилах русских имелась как минимум примесь азиатской крови. Из трех главных человеческих «рас» немногочисленны были лишь «черные»: в отличие от многих стран Европы Россия никогда не имела колониальных амбиций в Африке и в отличие от многих стран Нового Света никогда не порабощала людей африканского происхождения. За исключением случайных артистов, гастролировавших по Европе, очень немногим черным доводилось побывать в России, и очень немногие из них оставались в ней жить. В те годы, что провел там Фредерик, в Москве было, по-видимому, не более дюжины других черных – постоянных жителей среди более чем миллионного населения. Но, поскольку гуляющая по улицам города публика была столь пестра, Фредерик не так выделялся в толпе, как можно было бы ожидать ввиду его действительной исключительности.

Это испытал на себе и черный ямайско-американский поэт Клод Маккей, когда посетил Россию через несколько лет после революции 1917 года, – он был поражен «чрезвычайно многоязычным населением Москвы». Его также приятно удивило то, что «для русского я был просто другим видом, но более странным, с которым он еще не знаком. Я был интересен им, каждому и всякому, старому и малому, и это было по-доброму и очень забавно». Белые же американцы, отправляясь за рубеж, везли с собой свои расовые предрассудки. Эмма Харрис, черная певица, поселившаяся в России перед революцией, узнала об этом от Сэмюэля Смита, американского консула в Москве, с которым встречался и Фредерик. После ареста в русском провинциальном городе Казани по надуманному подозрению в шпионаже на Японию она обратилась за помощью в консульство и благодаря вмешательству Смита была освобождена. Но, увидев ее в Москве, он воскликнул: «Как удивительно! Мы не знали, что вы негритянка!» Она поняла, что могла и не дождаться помощи, если бы было известно, какой она расы, и что ей не стоит рассчитывать на какую бы то ни было помощь в дальнейшем.

Вследствие отношения русских те немногие черные, кто был проездом или жил в России, не сталкивались с расовыми предрассудками и могли жить той жизнью, какую сами себе выбирали. Фредерик сам признает это годы спустя, когда шокирует туристку, гордо назвавшую себя «южной женщиной из Америки», сказав, что в России «нет цветного барьера».

Это обстоятельство заставляло по-разному смотреть на Россию черных и белых американцев. Фредерик мог радоваться тому, что в царской России о нем не судили по цвету кожи, и он был столь же свободен – и несвободен – как и любой русский. Однако для белого американца, твердо уверенного в том, что его страна служит маяком для других наций и что его гражданство дает ему особые свободы, Россия была чем-то совсем иным – реакционной автократией, пронизанной мракобесными взглядами, что лучше всего было видно по полуазиатскому облику и закоснелой религиозной культуре Москвы.

* * *

На карте Москва выглядит как колесо. От Кремля-ступицы к Садовому кольцу – непрерывной ленте из широких бульваров, опоясывающей центр города, – расходятся проспекты-спицы длиной в милю. Все московские адреса Фредерика, равно как и его будущие деловые предприятия, были сконцентрированы в одной и той же северо-западной части города, в окрестностях Триумфальной площади, которая была (и остается) большим пересечением Садового кольца и Тверской-Ямской улицы – одной из главных спиц колеса. Это место собрало в себе несколько наиболее популярных театров города, и, вероятно, именно здесь искал работу Фредерик, когда впервые приехал в Москву.

О том, чем он занимался в свои первые московские годы, известно мало. Позднее он говорил, что начинал официантом в маленьком ресторанчике, но наряду с этим заявлял, что работал слугой, а затем и дворецким у русского аристократа. Точно известно только то, что вскоре после прибытия он принял важное решение обзавестись семьей.

В 1901 году Фредерику было почти тридцать, его молодость подходила к концу. Хедвиг Антонию Гэн он встретил в начале 1901-го, примерно через год после приезда в Москву. Это была немка двадцати пяти лет, родом из Путцига – городка в Восточной Пруссии на берегу Балтийского моря; она была простого происхождения – ее отец работал телеграфистом. Они поженились 11 сентября в евангелически-лютеранском соборе Святых Петра и Павла неподалеку от Кремля. Хедвиг тоже уже была не первой молодости. Но она была хороша собой, а значит, и хорошей парой для Фредерика: 5 футов 8 дюймов ростом (что слегка высоковато для женщины), каштановые волосы, карие глаза, овальное лицо, белая кожа, высокий лоб, прямой нос, острый подбородок. К тому же она не была недотрогой и не стеснялась близости вне брака с иностранцем экзотической внешности: их первый ребенок (дочь Ольга) родился 12 февраля 1902 года, то есть через пять месяцев после свадьбы. Несмотря на то что Фредерик и Хедвиг происходили из совершенно разных миров, их любовь оказалась искренней, и Хедвиг реализовала себя как жена и мать. Следом за Ольгой в 1906 году у них родится сын, Михаил, появление которого особенно обрадует Фредерика, а в 1909-м – вторая дочь, Ирма.

В первые годы брака Фредерик и Хедвиг жили в Чухинском переулке, доме номер 16. Это было место, которое можно назвать районом для «среднего класса», «полупригород» недалеко от Садового кольца, всего в двадцати минутах ходьбы от Триумфальной площади. К тому времени Фредерик зарабатывал достаточно, чтобы Хедвиг могла заниматься лишь «домашними обязанностями». В отличие от более развитых частей города внутри Садового кольца, место, где жили Томасы, производило впечатление провинциального городка, как и многие окраины Москвы в то время. Там все еще были большие пустые участки, словно усыпанные маленькими и большими прудами. Большинство домов были одно– или двухэтажными, построенными из дерева. Лишь немногие улицы были вымощены булыжником; уличные фонари были редки и работали на керосине.

Указания на расу Фредерика в церковных записях по поводу свадьбы нет, но зато есть там другая неожиданная деталь: Фредерик отнес себя к римско-католической церкви, то есть решил не связывать себя ни с одной из протестантских церквей Европы, которые были ближе к тому, что он знал в детстве. Различия между католической церковью и Африканской методистской епископальной церковью были чрезвычайно велики в плане истории, географии, могущества, архитектуры, искусства, музыки и ритуала. В целом мало что говорит о том, что религиозная вера имела для Фредерика значение. Но его выбор в пользу католицизма все же важен. Отождествляясь с самой почтенной и «высочайшей» из церквей Старого Света, он делал еще один решительный шаг на пути пересоздания себя – отказывался от американских культурных признаков в пользу космополитических европейских.

* * *

Фредерику не понадобилось много времени, чтобы найти работу, соответствующую его навыкам и опыту. В 1903 году он стал метрдотелем в «Аквариуме» – увеселительном саду, занимавшем несколько акров к западу от Триумфальной площади, где сегодня стоит дом 16 по Большой Садовой. «Аквариум» был одним из центров веселой московской ночной жизни для клиентов из благородных и состоятельных слоев общества, особенно тех из них, кого не отталкивал фривольный характер предоставляемых в саду развлечений. Свое «водное» имя он сохранил даже после того, как фонтаны, гроты и искусственные ручьи, впадающие в пруд с золотыми рыбками, существовавшие там в 1898 году, были давно позабыты.

Наниматель Фредерика, Шарль Омон, был французом. Он перестроил сад так, чтобы посетителям казалось, будто они находятся в роскошном и волшебном месте: при входе их встречала огромная белая колоннада, увенчанная скульптурами, а мраморная лестница, утопающая в электрическом свете, вела в сад. В величественном здании слева, украшенном резными куполами, колоннами и арками и, по замыслу, напоминавшем мавританский дворец, располагался ресторан. В глубине сада была устроена просторная концертная площадка. Ансамбли в павильонах играли модные мелодии; посетители прогуливались по гравийным дорожкам среди деревьев, украшенных яркими огнями; торговцы в киосках предлагали закуски и сувениры; зазывалы приглашали прохожих попробовать себя в кеглях и других играх. Сад давал возможность отвлечься от шума и суеты городских улиц, себя показать и на других посмотреть, повеселиться, возможно – немного пофлиртовать, а то и завести интрижку. За скромную плату посетитель мог попасть в сад в сумерки и остаться там до его закрытия ранним утром.

Более дорогие билеты открывали доступ в расположенный в саду большой крытый театр, где шли пышные постановки модных оперетт и комедий, привезенных из Вены, Парижа, Лондона и Берлина. Темы неизменно были непринужденные, сюжеты – бойкие, а юмор – часто рискованный. В театре имелись и кабинеты, занавешенные таким образом, что находящиеся внутри не были у всех на виду, но могли при этом видеть сцену. В начале 1900-х самым известным их посетителем и самой большой знаменитостью в Москве был великий князь Сергей, дядя царя и московский генерал-губернатор. Великие князья помоложе сидели открыто – в первых рядах партера. По окончании представления в крытом театре клиенты могли продолжить вечер, перейдя в «кафешантан». Это был еще один, уже открытый, театр, соединенный с рестораном: посетители сидели перед сценой за небольшими столиками и заказывали еду и напитки, наблюдая (или игнорируя) эстрадное представление из двух-трех десятков быстро сменяющих друг друга номеров, которые кем только ни исполнялись – от дрессированных животных и акробатов до оперных певцов.

Омон был очень успешным, талантливым и жестким предпринимателем, и Фредерик многому у него научился (в том числе и тому, как поступать не нужно). Для владельцев таких предприятий, как «Аквариум», продажа еды и особенно напитков была основной частью дохода, и скептичные обозреватели московской ночной жизни часто сетовали, что эстрадные представления служили на самом деле всего лишь приманкой в успешные рестораны. Управляющие садами, конечно, делали все возможное, чтобы соединить одно с другим. Многие песенные и танцевальные номера исполняли привлекательные девушки, чей основной талант состоял в том, чтобы демонстрировать свой шарм преимущественно мужской аудитории. Но на этом «заманивание» не кончалось. В соответствии с нормами времени, тот клиент ресторана, который был особенно увлечен исполнительницей – и который имел деньги и смелость на это, – мог пригласить ее присоединиться к нему за столиком, когда ее сменят на сцене.

Эксплуатация хористок и других артисток была одной из сфер, где Омон грешил, а Фредерик – нет. В 1903 году Фредерик оказался лично вовлечен в судьбу одной такой девушки. Наталья Труханова была миловидной актрисой с мечтательными глазами и роскошными формами, которая стремилась к сценической карьере в прославленном Московском Художественном театре, незадолго до того начавшего ставить пьесы Чехова и ставшего центром революции в русской театральной практике. Но она не преуспела, отчаянно нуждалась в деньгах и – по дружескому совету – пришла в «Аквариум». Она понравилась Омону, и он немедленно нанял ее в качестве актрисы легких комедий. Он также предложил месячное жалованье, превосходившее ее самые смелые мечты, и, обойдя молчанием кое-какие условия, напечатанные мелким шрифтом, уговорил ее подписать договор на первой же их встрече.

Она не понимала, во что ввязалась, до тех пор пока не закончила свое первое выступление и не собралась было уйти. Ее соисполнитель вбежал в примерочную и принялся громко и сурово бранить ее за незнание дела: «Вы что же это? Зеваете? Вас сейчас же потребуют в кабинеты! А вы расселись? Даром хлеб полагаете зарабатывать? Нет-с! У нас это не выйдет! Потрудитесь посидеть в вашей уборной и подождать, покуда вас не вызовут. За вами придет один из метрдотелей». Через несколько минут один из них действительно пришел – «негр Томас», как его называла Труханова. Он очень вежливо объявил, что некая компания просила ее в кабинет номер 18 и что все в этой компании – люди приличные и трезвые. Она покорно последовала за Фредериком к двери и тем самым начала, по собственному выражению, свой «скорбный путь» – ежевечернюю работу «заправской гейшей» в течение целого года.

Ее участь могла быть хуже, если бы не Фредерик и другие метрдотели, которые были для нее, по ее же словам, «как бы нежными няньками». Труханова описывала, как всякий раз, когда она развлекала клиентов в кабинете, один из метрдотелей ставил перед ней бутылку ее «личного» шампанского. На самом деле это была противная на вкус смесь минеральной воды и чая, выглядевшая как настоящее шампанское и избавлявшая ее от необходимости употреблять спиртное. А когда клиент вдруг наливал в ее бокал вина или чего покрепче, метрдотель, приглядывавший за комнатой, немедленно влетал и забирал бокал. Труханова была благодарной девушкой и снискала расположение сотрудников ресторана, отдавая свои комиссионные в общую кассу чаевых. Ее отвращение к подобной работе было столь велико, что она даже не оставляла себе ничего из того, что покупали ей клиенты, и считала «любой цветок, любой фрукт <…> оскверненным». Фредерик это заметил и однажды вспомнил об этом – так, что это глубоко тронуло ее. В новогодний день, 1 января 1904 года, он подарил ей огромный букет от благодарных коллег и начал свою речь словами: «Тут нет ни одного цветка из ресторана, а лента <…> из Парижа!»

* * *

Успех, которого Фредерик быстро достиг в «Аквариуме», создает впечатление, что, поселившись в России, он стал хозяином своей судьбы. Но в этой стране, которая его приняла, действовали еще скрытые исторические силы, пусть изначально и не заметные для таких людей, как он, занятых своими повседневными заботами. Эти силы прорвались наружу всего лишь через пять лет после его приезда, причем так страшно, что показали хрупкость той жизни, которую он для себя выстроил, – да и всего окружающего его мира.

Поздним вечером 8 февраля 1904 года (по новому календарному стилю) императорский флот Японии нанес неожиданный удар по российскому тихоокеанскому флоту, стоявшему на внешнем рейде Порт-Артура в Китае, «тем самым устроив своеобразный Перл-Харбор», по выражению одного американского историка. Империалистические амбиции двух стран в Маньчжурии вступили в противоречие, и японское морское нападение, положившее начало Русско-японской войне, оказалось лишь первой из тех военных катастроф, что огромная Россия потерпит от маленькой Японии в течение следующих полутора лет. Японцы осадили и в итоге захватили сам Порт-Артур, затем разбили русскую армию в Маньчжурии. Наконец, между 27 и 29 мая 1905 года, во время битвы в Цусимском проливе, японцы уничтожили устарелый российский флот, который провел на воде больше полугода и прошел почти двадцать тысяч миль от Балтии до японского берега. Президент Соединенных Штатов Теодор Рузвельт выступил посредником на мирных переговорах между воюющими сторонами в Портсмуте, штат Нью-Гэмпшир, в августе 1905 года – не слишком-то быстро для России. Вот уже несколько месяцев она переживала революционную смуту. Война, начавшаяся за шесть тысяч миль к востоку от Санкт-Петербурга, вызвала беспорядки, потрясшие Российскую империю сверху донизу и оставившие после себя трещины, которые помогут ей с треском обрушиться через двенадцать лет.

Как бывший американский гражданин, Фредерик пребывал из-за войны и последовавших событий в странном положении. Несколькими десятилетиями ранее, во время и после американской Гражданской войны, российско-американские отношения были дружественными – Соединенные Штаты были благодарны России за поддержку Союза против Юга. Между двумя странами существовали к тому же взаимовыгодные политические и торговые отношения, включая памятную продажу Аляски Россией Соединенным Штатам в 1867 году. Тем не менее с наступлением XX века американское общественное мнение стало отворачиваться от России, прежде всего по двум причинам: из-за ненависти к тиранической абсолютной монархии и отвращения к тому, как в России обращались с евреями. Поэтому во время Русско-японской войны Соединенные Штаты симпатизировали Японии, а нью-йоркские банкиры выдавали ей большие ссуды в надежде, что это поможет победить Россию.

Таким образом, Фредерик строил свою жизнь в стране, которую все больше ругали на его родине. Ирония состояла еще и в том, что в Соединенных Штатах не только продолжали действовать законы Джима Кроу, но еще и появилась новая неприязнь – к китайцам, въезд которых в страну и шансы на получение гражданства ограничивались явно расистскими федеральными законами. Поэтому русские считали американцев лицемерными – и наоборот. Когда администрация президента Рузвельта направила российскому правительству петицию, протестуя против повсеместных антиеврейских погромов, российский посол в Вашингтоне возразил, что «американцам не пристало критиковать» Россию, когда на улицах самих Соединенных Штатов линчуют черных и избивают китайцев.

Для Российской империи не могло быть более неудачного момента, чтобы вести злополучную войну с Японией. С началом XX века по стране начали волнами расходиться беспорядки. Рабочие бастовали против тяжелых условий на фабриках; студенты выходили на демонстрации за гражданские права; крестьяне в деревнях пытались забрать землю у дворян. Появлялись гражданские комитеты, требовавшие масштабных реформ в политической жизни, экономике и образовании. Партия социалистов-революционеров возродила свою боевую организацию, которая провела серию демонстративных политических убийств – в 1902 и 1904 годах ее жертвами стали два министра внутренних дел, а затем, в феврале 1905 года, – великий князь Сергей, бывший генерал-губернатор Москвы и посетитель «Аквариума» (где Фредерик вполне мог его видеть), который был буквально разорван в клочья прямо в стенах Кремля.

«Первая» русская революция, как ее назовут позднее, вспыхнула в начале 1905-го, вскоре после празднования Нового года, когда стачка, устроенная сотней тысяч рабочих, парализовала Санкт-Петербург. 9 января (на Западе – 22 января), в день, известный в России и мире как Кровавое воскресенье, войска открыли огонь по мирным демонстрантам. Возмущение действиями царя и правительства захлестнуло страну и еще больше усилило революционный хаос, привело к новым массовым забастовкам, бунтам крестьян и национальных меньшинств и даже мятежу в вооруженных силах. Наконец признав масштабы сопротивления, 17 (30) октября Николай II издал манифест, гарантирующий гражданские свободы и учреждающий законодательный орган – Думу. Российская империя сделала большой шаг к тому, чтобы превратиться в конституционную монархию, хотя многие из этих обещаний и достижений будут отменены императором и его министрами в течение следующего десятилетия.

Несмотря на Октябрьский манифест, который должен был успокоить страну, революционный подъем усиливался. Самый большой разгул насилия был в Москве – она превзошла в этом даже Санкт-Петербург. Вечером 8 декабря 1905 года случилась так называемая «осада» театра «Аквариум». Более шести тысяч человек собрались тогда, чтобы принять участие в большом митинге и послушать ораторов в театре, который был популярным местом собраний, поскольку находился недалеко от промышленного района, где работали и жили многие из самых воинственных революционеров. Военные и полиция окружили здание и прилегающий парк, но завершилась осада относительно мирно.

На следующий день дела пошли хуже. На Страстной площади (ныне – Пушкинская), ближе к центру города и в пятнадцати минутах ходьбы от «Аквариума», толпа мирных демонстрантов нечаянно спровоцировала подразделение драгунов, которые поддались панике и ответили несколькими артиллерийскими выстрелами по гражданским. Многие москвичи, прежде не питавшие какой бы то ни было симпатии к революционерам, были потрясены и разгневаны. Люди стали строить уличные баррикады из всего, что было под рукой: изгородей, дверей, телеграфных столбов, железных ворот, трамвайных вагонов, афиш. «Аквариум» находился в центре событий: баррикады росли у самого его входа. Стычки между революционерами и войсками вспыхивали по всему городу. Американский посол в Санкт-Петербурге Джордж фон Ленгерке Майер направил в Вашингтон зашифрованную телеграмму: «Русская нация, похоже, временно обезумела; правительство практически не в силах восстановить законность и порядок в стране; в ведомствах – кто в лес, кто по дрова; к тому же все парализовано из-за почтовой и телеграфной стачки. Кажется, только социалисты хорошо организованы и устраивают стачки где и когда захотят».

Самое серьезное противостояние в Москве произошло в районе Пресни, сразу за Садовым кольцом, в получасе ходьбы от того места, где жил Фредерик с семьей. 18 декабря власти наконец подавили бунт. Около 700 революционеров и гражданских погибли, еще две тысячи были ранены. Потери полиции и армии составили 70 человек. Эти цифры были намного ниже, чем те, которые вначале приводила иностранная пресса, но более чем достаточны, чтобы объяснить как чувство ужаса за рубежом, так и отчаяние и возмущение внутри страны.

Последствия случившегося в те дни растянулись на годы. В 1906 году социалистами-революционерами были убиты 1400 официальных лиц и стражей порядка, а также множество невинных людей. В 1907-м их число достигло трех тысяч. В следующем году были убиты еще 1800 человек. Коса делала взмахи и в другую сторону – за тот же период царский режим арестовал и казнил несколько тысяч террористов и революционеров. Но все это покажется крохотным ручейком в сравнении с потоками крови, хлынувшими с приходом к власти большевиков в 1917 году.

Что происходило с Фредериком и его семьей в эти дни хаоса и переполоха в Москве – если они были там? Как и сотни тысяч других жителей города, они, вероятно, прятались бо́льшую часть времени дома, подальше от окон, выбираясь только для того, чтобы найти работающий продовольственный магазин или узнать, что люди говорят о происходящем.

Но может быть и так, что они почти или совсем не застали всего этого. 26 декабря 1905 года американский посол в Санкт-Петербурге послал государственному секретарю доклад о положении американских граждан в столице и в Москве, к которому приложил список всех известных лиц, проживавших в обоих городах. Общее число на удивление невелико – всего 73 человека в Санкт-Петербурге и 104 в Москве. Московская часть списка была составлена консулом Смитом; Фредерика и его семьи в нем не было. Вне всякого сомнения, Смит знал Фредерика и Хедвиг: он видел их по меньшей мере дважды, когда подписывал их заявления на паспорт в мае 1901 года, и еще раз совсем недавно, в июле 1904-го.

Есть основания полагать, что Фредерика все же не было в Москве во время Русско-японской войны и революции 1905 года, а именно – где-то между ноябрем 1904-го и сентябрем 1906-го. Более чем через десять лет сам он пояснял это американским дипломатам так: «В 1905 году, когда началась Русско-японская война, я направлялся в Сан-Франциско и остановился на Филиппинских островах, в Маниле. Я сопровождал русского дворянина в качестве переводчика». Более подробный вариант той же истории он рассказывал и одному американскому туристу.

Было ли это правдой или вымыслом? Если Фредерик пытался убедить дипломатов, что он американец, преданный родине, хотя и прожил двадцать пять лет за границей, то зачем ему было придумывать несостоявшуюся поездку в Сан-Франциско с остановкой на Филиппинах (незадолго до того ставших американской колонией)? Есть и кое-что, указывающее в противоположную сторону. У Фредерика были – через жену – родственные связи в Берлине. Возможно, что он на время уехал туда, чтобы переждать беспорядки в Москве; возможно также, что он поехал туда с целью открыть ресторан. Но после Первой мировой войны, из которой Германия вышла побежденной и всеми осужденной, не в интересах Фредерика было признавать какую-либо связь с этой страной, особенно имея дело с американскими чиновниками. Судя по имеющимся отрывочным свидетельствам, Берлин – все же более вероятный вариант.

* * *

Хотя «Аквариум» и не понес большого ущерба, Омон был напуган насилием и разгромом, которые он наблюдал во время революции. Сказалась в конце концов и его манера вести дела, потакая собственным прихотям, и к началу 1907 года над ним нависла угроза банкротства. Омон бежал во Францию (прихватив с собой деньги своих работников), и для «Аквариума» на несколько лет наступили тяжелые времена.

Фредерику была нужна новая работа – и та, что он получил, обозначила его вхождение в высший разряд его профессии. Среди многих прославленных ресторанов Москвы один особенно выделялся благодаря своему возрасту – он был открыт в начале XIX века – и своей известности. Ресторан «Яр» считался многими знатоками лучшим в России и одним из лучших во всей Европе. Официанты мечтали в нем работать – не только из-за его престижа, но и из-за щедрости многих знаменитых и богатых его гостей. То, что Фредерик стал там метрдотелем, – по-видимому, в 1908 году, если не раньше – свидетельствует о том, сколь многого он добился в России. К тому времени он, очевидно, уже развил бойкое, пусть часто и небезупречное грамматически, владение разговорным русским. Французский, которым Фредерик также владел, мог быть полезен ему при общении с некоторыми клиентами, но с большинством других клиентов, равно как и с начальством и сотрудниками по ресторану он должен был уметь легко вести беседу по-русски.

«Яр» находился на северо-западном краю Москвы. Для того чтобы быть ближе к работе, Фредерик перевез семью из тихого Чухинского переулка в дом 18 на Петербургском шоссе, которое было главной дорогой в столицу, находившуюся в 350 милях к северо-западу. Хотя и отстоявший от центра города на две мили дальше, чем прежний дом Фредерика у «Аквариума», «Яр» имел выгодное расположение с точки зрения привлечения клиентов. Прямо через шоссе, на краю Ходынского поля (где во время празднования коронации Николая II в 1896 года больше тысячи человек были задавлены насмерть – эта трагедия была многими воспринята как дурной знак для его правления) находились московский ипподром и аэропорт Московского общества воздухоплавания. В первые годы XX века самолеты были новым повальным увлечением в России, как и повсюду в мире. Первый самолет москвичи увидели 15 сентября 1909 года, когда французский авиатор Леганье продемонстрировал на Ходынском поле свой биплан «Вуазен». Тысячи людей, затаив дыхание, наблюдали за ним, и еще больше зрителей собиралось на последующие демонстрации воздушной акробатики. «Яр» был рад предоставить шампанское и другие напитки, чтобы гости могли отпраздновать успешное выполнение головокружительных трюков хрупких летательных аппаратов, равно как и почтить память жертв их ужасных крушений.

Когда Фредерик приступил к работе в «Яре», его владельцем был Алексей Акимович Судаков, купивший ресторан в 1896 году и сделавший его за следующие двадцать лет чрезвычайно успешным и знаменитым. Судаков был настоящим перфекционистом и не мог бы дать Фредерику заметную и ответственную должность, не будучи уверен в его профессионализме и искушенности. Несмотря на всю их разницу, между жизненными путями Фредерика и Судакова есть несколько удивительных параллелей. Судаков родился крестьянином в Ярославской губернии и прошел трудную школу в качестве младшего помощника официанта, прежде чем стал управляющим и в конце концов купил собственный ресторанчик. Этот опыт не сильно отличается от опыта Фредерика – детства в черном, сельском Миссисипи и работы в городских ресторанах и гостиницах. Оба они преуспели исключительно благодаря своему таланту и тому, что изучили все нюансы ресторанного дела и индустрии развлечений с самого низа.

Но, видимо, не один Судаков «наставлял» Фредерика – был еще такой Алексей Федорович Натрускин, «король» в штате работников «Яра», как описывал его сам Судаков. Натрускин был старшим метрдотелем, когда там работал Фредерик, и занимал он эту должность без перерыва тридцать лет. Он являлся непосредственным начальником Фредерика и должен был сыграть роль в развитии его навыков, уже и без того выдающихся, – напрямую или же через собственный пример. Хорошо известный нескольким поколениям постоянных клиентов «Яра», Натрускин пользовался у них большой любовью и уважением благодаря своей способности гармонично соединять исполненные достоинства манеры с предельным вниманием к их пожеланиям и вкусам – они находили это сочетание очень лестным (и именно это сочетание многие будут позднее называть характерной чертой Фредерика). Точно просчитанная любезность Натрускина щедро вознаграждались клиентами, которых он очаровывал и заставлял чувствовать себя как дома. Визиты великих князей приносили ему драгоценности в качестве памятных подарков, а предприниматели и прочие клиенты оставляли щедрые чаевые наличными. К моменту увольнения он скопил 200 000 рублей, что в сегодняшних деньгах равняется нескольким миллионам долларов, которые он использовал для покупки инвестиционной недвижимости в Москве. В его жизни и карьере было много такого, что позже повторит Фредерик, – и много такого, в чем он его превзойдет.

Судя по тому, насколько успешно работал Фредерик с такими требовательными коллегами, отношения между ними должны были строиться не только на прагматических соображениях, но и на взаимном уважении и даже симпатии. Об этом свидетельствует величайшее событие в истории «Яра» в XX веке – событие, которое помогал организовать Фредерик: празднование 19 декабря 1910 года повторного открытия «Яра» после большой реконструкции. Тот день был наполнен многочисленными славословиями в адрес Судакова, и Фредерик присоединился к пяти другим старшим сотрудникам в сочинении и исполнении своего, весьма оригинального, поздравления (разумеется, на русском языке). Назвав себя его «ближайшими помощниками и сотрудниками», они объявили, что «приветствуют» Судакова как «энергичного и добросовестного хозяина» и «низко бьют ему челом как редкой гуманности человеку». Они заверили его в своей «искренней любви», не только за «одно умелое руководство», но и за его «чуткую душу, отзывчивую на все честное и хорошее». Они закончили пожеланием Судакову «многая лета», восходящим к русскому православному гимну, в котором Бога просят послать празднующему долгих лет жизни. Произнесение названия гимна в конце подобных поздравлений традиционно служило подсказкой спеть его, и те шестеро, окончив речь, скорее всего так и сделали – вместе с многочисленными присутствующими.

Для западного человека может показаться странным, что возобновление работы известного ресторана сопровождалось выражением религиозной веры. В конце концов, «Яр» был таким местом, куда приходили насладиться блюдами и напитками, возбудить чувства, слушая песни цыганского хора и любуясь хорошенькими хористками. Но молебен в подобном месте полностью соответствовал русским нормам того времени, и он показывает, насколько религиозные ритуалы и верования пронизывали собой все уровни и стороны общественной жизни (пусть даже всегда существовало меньшинство, сетовавшее на неприличие такого сочетания). Молебен в «Яре» также иллюстрирует легкость переступания границы греховности и снисходительность, свойственные русскому сознанию, – не как лицемерие, а в том смысле, что раскаяние всегда может искупить грех и страсти, управляемые должным образом, могут привести к духовному спасению. В последующие годы наглядным символом этой двойственности станет один из самых известных поклонников «Яра» – мрачный религиозный шарлатан Распутин.

* * *

Каков был Фредерик на работе? Фред Гайсберг из «Американской граммофонной компании», бывая в «Яре», несколько раз наблюдал его в деле – и был поражен его искушенностью и обаянием. Гайсберг приезжал в Москву для того, чтобы убедить всемирно известного русского оперного певца Федора Шаляпина подписать долгосрочный контракт на оказание услуг звукозаписи. Гайсберга поразило не только то, что Фредерик знал «всякого аристократа и плутократа в Москве», но и то, что «он всегда был безупречно одет и лично встречал гостей своим сметливым взглядом в вестибюле». Умение Фредерика быстро вычислять, на какой ступеньке лестницы славы стоял клиент и сколько денег он мог оставить, а также запоминать, какие блюда и напитки тот заказывал в прошлый раз, – а все это требовало очень цепкой памяти и знания людей, – вот что было одной из причин, почему он добился столь большого успеха в «Яре». Другая причина состояла в его чрезвычайной услужливости; Гайсберг подчеркивал, что Фредерик «был главным фаворитом всюду, особенно среди дам, которые баловали его». Более того, подразумевая, что Фредерик в «Яре», как и его коллеги в других известных русских заведениях, установил новые стандарты в плане радушия приема, Гайсберг заключал: «Париж, Берлин, Вена, Будапешт – ни один город не сравнится для меня с Санкт-Петербургом и Москвой, когда дело касается беззаботной ночной жизни».

Навыки метрдотеля ежедневно оттачиваются в любом хорошем ресторане, привлекающем обеспеченную клиентуру, но в «Яре» бывали дни, когда эти навыки проверялись и доводились до грани возможного. Одна причина тому – культурные нормы, характерные для Москвы, а особенно для некоторых богатых и успешных представителей ее купеческого сословия, ценивших возможность выказать удаль или необузданную страсть – да так, чтобы заставить людей заметить и запомнить их типично русскую «широкую натуру». Другая причина – репутация, которую «Яр» приобрел как излюбленное место для кутежей «на широкую ногу». Там случались по-настоящему незабываемые выходки. Около 1911 года, когда Фредерик еще там работал, «Яр» посетил американский писатель Рой Нортон. Хотя он уже провел какое-то время в Европе, изучая поведение «транжир» в разных странах, он сразу понял, что русские были, несомненно, самыми расточительными и что «Яр» был тем местом в Москве, где их можно было наблюдать во всей красе. Особенно Нортон был впечатлен одним таким кутилой, решившим, что было бы забавно сыграть в обеденном зале в футбол тепличными ананасами, которые стоили в Москве той зимой примерно 44 рубля, или 22 доллара, каждый – это около 1000 долларов в сегодняшних деньгах. Он заказал их целый воз и принялся пинать в разные стороны, разбивая фарфоровую посуду, опрокидывая столы и проливая импортное шампанское. Счет, который ему с улыбкой вручил хозяин заведения, якобы составил 30 000 рублей, или около 750000 сегодняшних долларов. Фредерик сообщил Нортону, что «каждый месяц бывает где-то по пятьдесят оплаченных за один вечер счетов средним размером в семь тысяч пятьсот рублей каждый».

* * *

Жизнь Фредерика спустя десятилетие после его приезда в Москву предстает в очень радужном свете. У него прибыльная должность в знаменитом ресторане, а в его семье ожидается новое пополнение: Хедвиг ждет третьего ребенка. Ирма родилась 24 февраля 1909 года и была крещена дома 31 марта пастором из собора Святых Петра и Павла. Радость Фредерика по поводу появления Ирмы была, однако, омрачена ослаблением здоровья Хедвиг, вызванным, очевидно, родами. Как можно понять из устной истории семьи Томасов, последующее отчуждение между Фредериком и Ирмой было связано с тем, что он считал ее в каком-то смысле виноватой в том, что он потерял жену, которой очень дорожил. Трагическая судьба Ирмы и то, как она подавляла всякие воспоминания о своем семейном прошлом, когда выросла, также указывает на то, что между нею и отцом произошел разрыв, – и с этой ситуацией, омрачившей все ее детство, она так и не сможет справиться.

Прямого указания на природу болезни Хедвиг после рождения Ирмы нет, но произойти с нею могло многое. Несмотря на улучшения в плане гигиены и растущее использование акушерских клиник в Москве начала XX века, роды по-прежнему были связаны с потенциальной угрозой как для ребенка, так и для матери, будь то родильная горячка (она была на первом месте) или другие страшные осложнения, которые могли последовать. Хедвиг умерла от пневмонии, осложненной заражением крови, 17 января 1910 года, в возрасте тридцати четырех лет, и была похоронена на Введенском кладбище для иноверцев в Москве, также известном как Немецкое кладбище.

Ольге было почти восемь, когда умерла мать, то есть достаточно, чтобы примерно понимать, что случилось. Михаилу же было всего три, а Ирме не было и года, так что для них смерть матери была неясным и тревожным событием, которого они не могли понять; они и не будут ее помнить. Для Фредерика смерть Хедвиг являлась первой личной утратой после убийства его отца в Мемфисе. Он будет жить дальше, конечно, но такой незатейливой гармонии семейной жизни, которую они построили вместе с Хедвиг, ему испытать больше никогда не удастся.

Первоочередной задачей Фредерика после смерти жены было найти способ позаботиться о детях. Его доход в «Яре» был более чем достаточен, чтобы оплатить необходимую помощь в работе по дому, и очевидным решением было найти опытную няньку. Его выбор пал на Валентину Леонтину Анну Хоффман, и он окажется роковым. Двадцативосьмилетняя Валли, как ее часто называли, была из Риги – столицы Латвии, небольшой провинции на Балтийском море, с XVIII века являвшейся частью Российской империи. Ее фамилия и знание немецкого, равно как и английского – вдобавок к русскому, разумеется, – говорят о том, что она принадлежала к основному в Балтийском регионе германскому населению и была образованна. Судя по сохранившимся фотографиям, она была крупной и малопривлекательной женщиной; и, учитывая дальнейшие события, ее внешность сыграла роль в том, как относился к ней Фредерик.

Продолжая работать в «Яре», Фредерик стал готовиться к следующему большому шагу в своей жизни, который, вероятно, был у него на уме вот уже несколько лет. Чаевые, что он получал на работе, были по-прежнему щедрыми, и у него накапливались значительные сбережения; фактически у него было теперь больше денег, чем когда-либо в жизни. Пришло время решать, что делать дальше – продолжать ли, по примеру Натрускина, работать до увольнения на пенсию, что было бы безопасным путем, или же пойти на осознанный риск, как Судаков, и вложиться в собственное дело. Фредерик принял решение последовать примеру Судакова – и своего отца – и сделать ставку на свои навыки и энергию.

Коммерческие риски, перед которыми стоял Фредерик, были неотделимы от еще больших, угрожавших всей стране, хотя та энергия, с которой он реализовывал личные амбиции, говорит о том, что он верил: Россия как-нибудь да выкарабкается. Революция 1905 года выявила хрупкость общественно-политической системы в Российской империи, и то, что случилось тогда, могло случиться вновь. Хотя терроризм в 1908–1910 годах пошел на убыль по сравнению с прошлыми годами, в этот период все же было убито более 700 правительственных чиновников и 3 000 гражданских лиц (включая и ужасное убийство влиятельного премьер-министра Петра Столыпина в 1911-м). Забастовки рабочих, требовавших политических и экономических реформ, упали в 1910 году до минимального уровня за несколько лет: в 2 000 выступлений, преимущественно небольших, участвовало всего около 50 000 рабочих. Но это относительное затишье едва ли означало, что глубинные проблемы страны были устранены, несмотря на экономический подъем, начавшийся около 1910 года. Забастовки усилились на следующий же год, и их число и величина достигнут критических размеров к 1914-му, в то время как правительство будет и дальше подавлять рабочих слепой, глупой силой. Особенно страшный инцидент произошел в 1912 году, когда войска открыли огонь по тысячам мирных демонстрантов – золотодобытчиков в Сибири, в результате чего погибло 147 человек. Дума потребовала тщательного расследования, но из этого мало что вышло. К тому моменту истории страны ничто не могло развеять впечатления, что царское правительство находилось в состоянии опасной, даже катастрофической растерянности.

Однако эти угрозы, мерцающие и рокочущие вдали, нимало не ослабляли страсти москвичей к кутежам. С наступлением второго десятилетия XX века, как отмечали многие наблюдатели, горожане стали искать удовольствий с возросшим неистовством. Фредерик видел, как люди вокруг делают деньги, и был готов взяться за дело сам.

Глава 4

Первый успех

В ноябре 1911 года московские любители ночных развлечений узнали волнующую новость: следующей весной «Аквариум» возобновит работу под управлением новой администрации. После того как четыре года тому назад Омон сбежал с деньгами работников, заведение больше полудюжины раз переходило из рук в руки – по сложной цепочке аренд и субаренд. Некоторые антрепренеры начинали неплохо, но, даже несмотря на то, что это была одна из самых больших и востребованных зеленых зон в городе, их успех всякий раз был недолог. Журналистам, следившим за московской театральной жизнью, казалось, будто Омон наложил проклятие на всякого, кто попытается возродить «Аквариум».

Дополнительным сюрпризом был апломб малообещающего трио, принявшего заведение, ни один из членов которого прежде не участвовал в той игре с высокими ставками, какой являлась ночная жизнь Москвы. Двое из них были русскими: Матвей Филиппович Мартынов, предприниматель, и Михаил Прокофьевич Царев, бывший буфетчик, поднявшийся до должности метрдотеля «Аквариума» при бывшей администрации. Третьим был Фредерик, хорошо знакомый с завсегдатаями «Яра» и называвший себя теперь Федор Федорович Томас.

Это деловое начинание было для Фредерика следующим большим шагом в процессе пересоздания себя. Чтобы стать антрепренером, ему пришлось отказаться от защищенности, которую давала очень хорошо оплачиваемая работа, и подвергнуть риску с трудом заработанные деньги и семейное благополучие. Но была еще и более глубокая перемена. Взяв себе русские имя и отчество, он изменил саму точку зрения, с которой его воспринимал мир. Это оказалось чем-то большим, нежели стремление приспособиться, соответствуя интересам московского делового мира; это стало частью индивидуальности Фредерика даже внутри его семьи. Двое из его внуков, которые сейчас живут во Франции, не знали его американского имени. Они считали, что Федор – единственное имя, какое у него было, потому что так всегда его называл их отец, первый сын Федора, в семейной устной истории.

* * *

Управление «Аквариумом» было большой, амбициозной и затратной работой. Заведение было заброшено в последние годы и требовало всестороннего восстановления. По крайней мере сначала Фредерик и его партнеры намеревались покрывать расходы за счет собственных накоплений. Самой срочной из стоявших перед ними задач была организация такого развлекательного мероприятия в день торжественного открытия, которое ослепило бы москвичей и заставило бы их приходить вновь и вновь все лето. И вот в феврале 1912 года, когда из-за морозной погоды и снежных заносов весна казалась еще неблизкой, Фредерик отправился в Западную Европу, чтобы заказать эстрадные номера для грядущего сезона. Характерно, что ему хотелось самому контролировать решающий процесс отбора, а не доверить его партнерам или актерским агентствам. Эта поездка также показывает, как быстро он стал ведущим в том партнерстве, особенно когда дело касалось вопросов художественного вкуса. Сыграло роль и то, что он знал иностранные языки, а остальные – нет.

Примерно шесть недель проездил Фредерик на экспрессах в сопровождении секретаря и помощника, посетил Вену, Берлин, Париж, Лондон и другие крупные города, чтобы посмотреть как можно больше разных программ в лучших театрах. Поскольку театры-варьете были международным бизнесом, русские антрепренеры вроде него должны были конкурировать с иностранными коллегами за самые популярные номера и самых популярных исполнителей. Это требовало разыгрывания собственного представления – нарочитой демонстрации богатства, которое создавало впечатление, что директор театра был не только при деньгах, но и в состоянии предложить потенциальному работнику щедрый контракт. Поэтому антрепренер обычно заранее телеграфировал, чтобы заказать просторный номер в одной из знаменитых гостиниц, такой как «Гранд» на венской Кёрнтнер-Ринг или «Ритц» на Вандомской площади в Париже, веля роскошно украсить номер цветочными букетами, что произвело бы впечатление на желанных звезд во время обеда или закрытого совещания. Наконец, он должен был быть одет и вести себя как светский богач.

Во время своей первой поездки в Европу в качестве работодателя, равно как и других поездок в последующие годы, Фредерик не жалел денег и бронировал лучшие номера, какие только мог найти для сцены «Аквариума». Он зашел так далеко, что один журналист в Москве, разузнавший, сколько платили некоторым исполнителям, посетовал, что это было чересчур, – видимо, имея в виду, что это может привести к «войне цен» среди московских антрепренеров. Два чернокожих американских певца и музыканта, Джордж Дункан и Билли Брукс, работавшие у Фредерика во время своего турне по России, вспоминали, что он всегда стремился впечатлить публику большими номерами и нередко задействовал в них от пяти до двадцати пяти исполнителей. Дункан и Брукс даже шутили, что поскольку не было предела числу артистов, которых Фредерик был готов вывести на сцену, то он не возражал бы, даже если бы кто-то решил «использовать двадцать слонов или того больше». Они с сожалением признавали, что, хотя они всегда гордились своими представлениями и декорациями, а их номер, едва поднимался занавес, всегда выглядел «вполне грандиозным», «из-за номеров Томаса с его целыми вагонами реквизита мы выглядели довольно скромно».

Фредерик и его партнеры открыли новый сезон в «Аквариуме» 28 апреля 1912 года, когда дневная температура в Москве наконец-то начала достигать плюс пятнадцати. Из-за холодного континентального климата в городе люди были так рады выбраться погулять, что были готовы начать это делать, еще когда днем было прохладно, а ночью температура падала почти до заморозков. Загруженные, затратные и изматывающие пять месяцев подготовки были позади, все было готово. Первые группы эстрадных исполнителей, которых Фредерик привез из Западной Европы, и остальные, приглашенные из разных российских городов, благополучно прибыли в Москву. Сад был украшен новыми красочными сооружениями и бесчисленными цветочными клумбами, был перестроен ресторан и нанят новый штат работников. Знаменитая театральная труппа Сабурова, ставшая выступать в «Аквариуме» несколькими годами ранее, еще при Омоне, готовилась начать свой новый сезон легких комических и музыкальных представлений в крытом театре. Афиши с объявлением об открытии «Аквариума» и списком исполнителей развешивались по всему городу, а в крупных газетах и журналах печатались анонсы. Оставалось только открыть ворота и посмотреть, сколько придет людей.

С первого же дня люди стали стекаться в сад. Через месяц стало ясно, что сезон будет успешным. В разгар лета новые администраторы не могли поверить своим глазам: билетной кассе открытого театра, где давались эстрадные номера, почти каждый вечер приходилось выставлять табличку «Продано», фарсы Сабурова игрались перед заполненным залом, все столики в кафешантане были заняты даже после полуночи. Несколько журналистов, освещавших московскую театральную жизнь, почти сразу указали на «господина Томаса» как на того члена «триумвирата», которому сад наиболее обязан своим сенсационным успехом; и действительно, вскоре компаньонов стали обозначать как «Томас и К°». Журналист, скрывавший свое имя за псевдонимом Гамма, хотя и не преминул высказать критические замечания в отношении некоторых предлагавшихся в саду увеселений, похвалил в своей статье «хороший вкус господина Томаса» за номера, привезенные им из-за границы, и характеризовал программу, которую тот составил для открытого театра, ни более ни менее как «блестящую». Самое главное говорилось в заключении: «„Аквариум” стал излюбленным местом москвичей, оставив далеко позади „Эрмитаж”» – то был другой крупный увеселительный сад Москвы и единственный реальный соперник «Аквариума».

Эти два заведения продолжат соперничество в последующие годы, но, пусть «Эрмитаж» и пользовался всегда успехом, все же «Аквариум» привлекал больше внимания – и приносил больше денег – благодаря умелому администрированию Фредерика и внимательному отношению к вопросу новизны в развлечениях. И хотя у москвичей был богатый выбор модных ресторанов, кафе, эстрадных, драматических и оперных театров, концертных залов и кинотеатров, соревновавшихся за их внимание, слава «Аквариума», с тех пор как его возглавили «Томас и К°», не угасала.

* * *

С самого первого вечера, когда открыли «Аквариум», одним из ключей к его успеху была способность Фредерика обеспечить большой выбор увеселений – на любой вкус и на любой кошелек. Среди «ключей» была и всеобъемлющая атмосфера сексуальной вольности. Не то чтобы Фредерик или его партнеры поощряли проституцию на территории «Аквариума»; это можно было легко найти в большом достатке в других местах Москвы, начиная от близлежащих бульваров, где работали уличные проститутки. И потом, соблазнительные выступления были далеко не единственным, что ставилось на разных сценах «Аквариума». И все же сад быстро стал этаким эротизированным пространством, где любой, кто был к этому склонен, мог легко и весело оставить в стороне правила приличия. Этому способствовали «парковая» обстановка и ощущение удаленности от города, пикантные выступления привлекательных танцовщиц, с которыми гости могли пообщаться лично, праздная клиентура, ищущая развлечения, и, наконец, то обстоятельство, что журналисты любили акцентировать распутную атмосферу сада в своих репортажах.

Один постоянный посетитель «Аквариума» хорошо описал атмосферу удовольствия и вседозволенности, царившую в саду обычным теплым летним вечером…Когда ты сворачиваешь с жаркой и шумной улицы и входишь внутрь, рассказывает он, тебя встречает освежающий легкий ветерок, на деревьях качаются многочисленные фонарики, похожие на светлячков; над головой плывет луна – «большой матовый шар», наполненный светом; над киосками и сценами жизнерадостно колышутся флажки. Большие группы людей, которые прогуливаются по засыпанным песком тропинкам, производят шуршание, напоминающее о волнах, мягко омывающих пляж. Впереди слышатся со сцены манящие звуки оркестра, огни рампы окружены радугой из цветов в хрустальных вазах. Ты видишь радостно-волнующие улыбки женщин, облаченных в «легкие ткани», их блестящие глаза, их жажду любви, веселья, вина («а может быть, только денег», предполагает посетитель с тем цинизмом, что приходит с опытом). Толпа «жадно» наблюдает за акробатами на открытой сцене и «сладострастно гогочет» над «пошловатыми шутками» куплетистов. Неподалеку стоит мужчина, по всему видать – «вивёр»[15]. На нем элегантный смокинг с бутоньеркой в лацкане и ярко-красным платком, выглядывающим из нагрудного кармана. Он прищуривается при виде пышноволосой и полногрудой блондинки, «ухарски откалывающей» марш на пианино, что-то очень энергичное и «германское». Через минуту он уже плотоядно разглядывает стройную девочку-подростка на сцене – метательницу копий. Затем он шепотом делает игривое предложение стоящей рядом женщине «провести вдвоем с ним коротенькую летнюю ночь». Мимо проходит лысенький, сморщенный старичок под руку с «искрометной» юной красавицей, «обжигающей всех встречных мужчин призывом следовать за ней». Старик подвергается наступлению с нескольких направлений, и вот уже через полчаса он стоит в одиночестве, выискивая новую «жертву», а тем временем «искрометная девица», сопровождаемая розовощеким студентом, «бушует» у входа, требуя подать автомобиль. «Благонамеренные москвичи с супругами» часами остаются возле открытой сцены на оплаченных ими местах, не покидая их даже во время антрактов. За свой «полтинник» они хотят «впитать в себя как можно больше зрелищ» и уйдут лишь после салюта…

Атмосфера «Аквариума», естественным образом, особенно сильно привлекала молодых людей, будь то русские или же иностранные гости. Через несколько месяцев после открытия сада его посетили Р. Г. Брюс Локхарт – двадцатипятилетний, но выглядящий еще совсем мальчишкой шотландец, который только что прибыл в Москву, чтобы занять пост вице-консула в британском консульстве и которого в будущем ждали полная риска карьера и рыцарское звание, – и его английский приятель Джордж Боуэн. Прежде они не бывали в «Аквариуме», но знали о нем – настолько популярен стал он тем летом, да к тому же их консульство имело частые разногласия с «негром Томасом», который, по выражению Локхарта, там «председательствовал», по поводу «приема на работу юных англичанок кабаретистками». Фредерик, может, и был новичком в управлении «Аквариумом» в его первый сезон, но, как показывает его встреча с Локхартом, он отнюдь не был неопытен, когда дело касалось разрешения запутанной ситуации, даже такой, в которой замешаны страсть, ревность, самоубийство и полиция.

Локхарт и его товарищ очень хорошо понимали моральную градацию предоставляемых в «Аквариуме» развлечений, которую Локхарт обобщил так: «вполне респектабельный опереточный театр, столь же респектабельный открытый мюзик-холл, определенно менее респектабельная терраса-кафешантан и непременная вереница индивидуальных „кабинетов” для цыганского пения и частных кутежей». В один из вечеров, уже успевшие где-то сильно набраться, они, конечно же, пришли в кафешантан и заняли лучшую ложу. Несмотря на свое «возбужденное состояние», они поначалу заскучали, наблюдая серию неинтересных номеров. Но вот свет притушили, и все переменилось.

Ансамбль заиграл английскую мелодию. Поднялся занавес, и молодая английская девушка – удивительно чистая и красивая – выпорхнула из-за кулис в центр сцены и исполнила песенно-танцевальный номер. Ее голос был резок и пронзителен. У нее был уиганский акцент [то есть характерный для Ланкашира], притом сильнейший. Но зато она могла танцевать, причем так, как ни одна из выступавших в Москве английских танцовщиц. Публика аплодировала ей стоя. В том числе и два молодых и на удивление оживленных англичанина. Мы позвали метрдотеля. Затем потребовали бумагу и карандаш и после робкого раздумья – это было в новинку для нас обоих – послали ей записку с предложением присоединиться к нам в нашем кабинете. Она пришла. Вне сцены она не была такой красавицей, какой показалась нам десять минут тому назад. Она не была ни умна, ни порочна. Она выступала на сцене с четырнадцати лет и относилась к жизни философски. Но все же она была англичанка, и история ее карьеры захватила нас. Полагаю, наша стеснительность и неловкость ее развлекли.

Однако Локхарт и Боуэн не смогли продолжить свою увлекательную беседу без помех. Вошел официант с запиской для девушки, которая прочла ее и ненадолго вышла. Вскоре молодые люди

услышали за дверью разговор на повышенных тонах – в нем преобладал мужской голос с акцентом, характерным для кокни. Затем послышались звуки потасовки, закончившейся криком: «Будь ты проклят». Дверь отворилась и быстро закрылась, и наша ланкаширская леди, раскрасневшаяся, возвратилась к нам. Что случилось? Ничего особенного. То был английский жокей – безумец, всегда пьяный, превращавший ее жизнь в сплошное мучение. Мы выразили сочувствие, заказали еще шампанского и через пять минут забыли об инциденте.

Но им не дали забыть о нем надолго: спустя час дверь снова распахнулась.

На этот раз появился сам Томас в сопровождении полицейского. За дверью толпились официанты и девушки с перепуганными лицами. Негр выглядел озадаченным. Произошло несчастье. Английский жокей застрелился. «Не пойдет ли мисси сейчас же со мной?»

Тотчас протрезвев, мы оплатили счет и последовали за девушкой в убого обставленные номера через улицу, где и произошла трагедия. Мы были готовы к худшему: к скандалу, возможно – к бесчестью, к нашему почти гарантированному появлению на следствии свидетелями. Дело представлялось нам обоим ужасно серьезным. В тех обстоятельствах лучшим решением казалось довериться Томасу. Он посмеялся над нашими опасениями.

«Я улажу это, миста Локхарт, – сказал он. – Не переживайте, полиция вас не побеспокоит – как и английскую мисси. Они привыкли к таким трагедиям, а эта давно уже надвигалась».

Прошло несколько дней, прежде чем Локхарт и его приятель успокоились, поняв, что Фредерик был прав. Они наконец узнали то, что он знал по меньшей мере с момента работы в «Яре» (там тоже регулярно разворачивались романтические драмы): российские полицейские и прочие должностные лица испытывали пиетет ко всем, кто обладал значительным чином или положением в обществе, и этот пиетет всегда мог быть «усилен пачкой наличных». Его многолетний опыт в качестве официанта, слуги и метрдотеля, прежде чем он стал управляющим в «Аквариуме», сделал Фредерика экспертом в распознании желаний и страхов клиентов. К лету 1912 года он также стал знатоком всех писаных и неписаных правил ведения успешного предприятия в Москве – предприятия, включавшего в себя многочисленный персонал и развлекавшего тысячи людей еженедельно.

Тем же летом 1912-го Фредерик впервые разбогател. В сентябре, когда сезон постепенно подходил к концу, один репортер сумел выяснить окончательную сумму, которую заработало партнерство, управлявшее «Аквариумом». Это были большие деньги – 150 000 рублей чистой прибыли, или 1 000 000 сегодняшних долларов на каждого. Меньше чем за год Фредерик стал на путь, который едва ли могли вообразить себе черные, да и большинство белых тоже, в Миссисипи или где бы то ни было еще в Соединенных Штатах и который привел его в ряд самых успешных театральных антрепренеров России.

Более чем удивительно с американской точки зрения было и то, что, пока он добивался в Москве своего видного положения, его раса никем и никак не принималась во внимание. Даже тот чрезвычайно въедливый журналист по имени Гамма допустил всего лишь одно, косвенное упоминание о цвете кожи Фредерика (остальные московские газетчики не упоминали об этом вовсе). Гамма попробовал сострить, вспомнив древнеримскую историю и назвав «господина Томаса» фигурой не меньшей, чем «Юлий Цезарь», добавив, что тот «зачернел» в «Яре», а «не в Галлии». Идея Гаммы, довольно вычурная, состояла в том, что работа Фредерика в «Яре», где тот оттачивал навыки, позволившие ему «заправлять» в «Аквариуме», подобна покорению Цезарем Галлии, предшествовавшему его превращению в диктатора Римской империи. «Чернота» Фредерика, таким образом, не была ни явно расовой категорией, ни отсылкой к его американскому прошлому; это было метафорическим обозначением выдающихся опыта и навыков, а также простым опознавательным признаком.

Примерно в это время «Аквариум» посетило несколько чикагцев, которые охарактеризовали его как «одно из видных заведений Москвы» и были настолько «изумлены» «цветущим» видом Фредерика, «увешанного алмазами», а также тем, что его дети-мулаты «учились в одном из лучших учебных заведений России», что по возвращении домой не могли не поделиться своим открытием с местной газетой. Фредерик, кроме всего прочего, открыл им одну из причин своего успеха, очаровав их личным вниманием и воспоминаниями об их городе, включая гостиницу «Аудиториум», где он работал двадцать лет тому назад. «Добрый вечер, мистер Бланк, – говорил он, обращаясь к каждому по имени. – Я могу предложить вам столики получше, если вы соблаговолите пересесть. Как там обстояли дела в Чикаго на момент вашего отъезда?»

* * *

Успешность и огромный размер «Аквариума» должны были казаться достаточными, чтобы занимать все время Фредерика, пусть даже он делил нагрузку с двумя партнерами. Управление этим заведением было к тому же круглогодичной работой: сразу по окончании одного сезона нужно было начинать подготовку к следующему. В сентябре 1912 года он снова отправился в путь, на этот раз – в крупнейшие русские города: Санкт-Петербург, Киев и Одессу, – чтобы заказать новые эстрадные номера для летнего сезона 1913-го. Одновременно он строил планы по открытию на территории «Аквариума» «Дворца коньков», который работал бы в холодную погоду.

Но амбиции Фредерика выходили далеко за пределы «Аквариума». Успех «Аквариума» разжег его аппетит. Той осенью в московском театральном мире начали ходить слухи, что он вел переговоры о новом предприятии, притом принадлежащем ему одному. Провал театра с прилегающим садом в самом центре города определил цель.

«Шантеклер» как раз завершил катастрофический сезон под управлением Степана Осиповича Аделя, антрепренера, отличавшегося большим опытом в погублении театров и разорении сотрудников. Когда Фредерик объявил, что собирается принять руководство театром, занятые в индустрии развлечений москвичи возликовали. «Этот играет наверняка, – сказал один журнальный редактор о Фредерике. – Он знает, как создать большое, солидное предприятие». Ярко свидетельствуя о том, насколько основательно встроился Фредерик в городскую жизнь в личном, а не только профессиональном, плане, один московский журналист объявил, что «Ф. Ф. Томас» стал «нашим любимцем». Некоторые из панегириков сопровождались лестным фотоснимком: Фредерик, в больших густых усах, смотрит в объектив со спокойным достоинством, удобно положив руку на изгиб трости; на нем элегантная шляпа и костюм с бутоньеркой.

Фредерик решил переименовать «Шантеклер» в «Максим» – в честь знаменитого парижского ресторана Прекрасной эпохи[16] (часто так же назывались кафешантаны в разных городах по всей Европе), и сразу начал планировать ремонтные работы. Когда москвичи приходили в театр – посмотреть ли серьезное музыкальное или драматическое представление или же постановку легкого жанра: оперетту, комедию или водевиль, – они хотели почувствовать, что оказались в каком-то необычайном месте. Нормой того времени была показная роскошь (исключение составляли только несколько авангардистских театров), а это подразумевало тщательно продуманную демонстрацию дорогих тканей и позолоты, высокие потолки, сверкающие люстры, вычурные гипсовые орнаменты. Фредерик не стал отходить от этой формулы, и к середине октября 1912 года был готов интерьер «Максима» и составлен список исполнителей. Когда черные американцы Дункан и Брукс увидели это место во всей его обновленной красоте, они были поражены тем, сколько там «золота и бархата. Войдя внутрь, вы утопали в коврах, да так глубоко, что казалось, будто вы проваливаетесь в погреб».

Нетерпение московских искателей удовольствий уже достигло предела, когда 20 октября афиши объявили об открытии «Максима». Один журнал даже попытался запечатлеть эту атмосферу в рекламном куплете: «Пойду к „Максиму” я / Там ждут меня друзья». Но вдруг возникло препятствие, которое заставило Фредерика отложить открытие на несколько недель.

Проблемой стало расположение заведения – по адресу Большая Дмитровка, 17 – между Козицким и Глинищевским переулками. Неподалеку находилось сразу три храма. (Ни один из них не пережил советских антирелигиозных кампаний 1930-х.) Русская православная церковь считала театральные представления фривольными и богопротивными по своей природе, а потому полагала существование театров любого рода рядом с храмами совершенно неуместным. Церковь также настаивала, чтобы театральные представления по всему городу приостанавливались во время главных религиозных праздников, даже если театр не стоял рядом с церковью. Светские власти Москвы обычно соглашались с церковью, хотя и проявлялась некоторая гибкость в том, как и когда проводилась в жизнь религиозная политика. Предыдущий антрепренер, Адель, сталкивался с трудностями и ограничениями из-за близлежащих церквей на протяжении тех пяти сезонов, когда пытался управлять «Шантеклером», и, казалось, теперь настала очередь Фредерика.

В таких случаях, как этот, все решали личные связи, толстый кошелек или же и то и другое. Московский градоначальник, генерал-майор Александр Александрович Адрианов, имевший к тому же престижную должность при дворе в Санкт-Петербурге – он входил в Свиту Его Императорского Величества – был столпом существующего строя. Он рьяно поддерживал церковников и иногда приказывал московской полиции запрещать театральные представления во время больших православных праздников. Таким образом, желание Фредерика открыть кафешантан неподалеку от трех церквей могло поссорить его с одним из самых властных чиновников города. Но тот факт, что после всего лишь небольшой задержки Фредерик добился-таки своего и что «Максим» стал впоследствии – и оставался до самой революции – одним из самых успешных и популярных ночных заведений города, указывает на то, что за ним кто-то стоял. Слухи об этом появились в московской прессе меньше чем через год после открытия «Максима». Этот «кто-то» не был назван по имени, но характеризовался как человек «влиятельный» и «довольно часто» проводящий ночи в «Максиме» до семи часов утра. Говорили также, будто этот человек был настолько важен, что за его делами следили в самом Петербурге – и уже начинали посматривать искоса. Ситуации такого рода хранились в имперской России в строгом секрете, и нет никаких публичных свидетельств, что тем влиятельным человеком был сам глава города Адрианов. И все же его замешанность остается возможной, как и замешанность какого-то другого высокопоставленного чиновника из городской администрации или полиции (тот человек был, очевидно, не просто крупной, но и неприкасаемой фигурой).

Как бы то ни было, проблема Фредерика вскоре была решена, и когда 8 ноября 1912 года «Максим» наконец открылся, это было важное событие в московской ночной жизни. Множество людей – от известных завсегдатаев подобных премьер до простого люда, присматривающего себе новое место для развлечений, – пришли туда и были восхищены тем, с какой «большой роскошью» был сделан интерьер. В противоположность несколько более демократичному «Аквариуму» (хотя и там охранники на входе достаточно строго подходили к тому, кого впускать внутрь), в «Максиме» Фредерик решил прямо нацелиться на состоятельные слои московского общества. Он подчеркивал, что это был «первоклассный театр-варьете» с «европейской программой», и обещал гостям «свет, комфорт, воздух, настроение, бар»; идея подавать со стойки причудливые смешанные напитки тогда еще была в России в новинку. После эстрадного представления в театре гостей приглашали продолжить в «кабаре»; имелись там и отдельные кабинеты. Вечера начинались в одиннадцать; новая администрация заведения явно сосредоточилась на том, что считалось развлечением для искушенных взрослых людей.

Хотя местоположение «Максима» и могло составлять проблему с точки зрения церкви, но оно было в высшей степени удачным в плане заметности и доступности. Именно поэтому Фредерик и тратил силы на обход городской политики зонирования, вместо того чтобы поискать заведение в другом месте. Ему также пришлось проявить некоторую изобретательность ввиду того, какие представления он ставил. Большая Дмитровка – одна из спиц московского «колеса», отходящих от Кремля, а дом 17 находился (и находится) всего в пятнадцати минутах ходьбы от Красной площади. Он стоит в том же районе, что и самые прославленные высококультурные театры Москвы, включая Московский Художественный театр – навсегда связанный с пьесами Чехова – и Большой театр, один из крупнейших в Европе центров классического балета и оперы. Учитывая такое выдающееся соседство, Фредерик понимал, что должен найти способ смягчить репутацию «Максима», связанную с рискованными постановками, но не отказываясь при этом от них совсем.

Придуманная им уловка состояла в том, чтобы на одну часть своего заведения набросить полупрозрачную вуаль недоговоренности и открыто рекламировать другую часть. Вскоре после ноябрьского дебюта он начал давать рекламные объявления, в которых называл «Максим», как это ни странно, «семейным театром-варьете». Но при этом он также давал понять, что по окончании эстрадной программы гости могут увидеть знаменитый «канкан-квартет „Максима”» прямо из парижского «Мулен Руж». Это нужно было понимать так, что мужья могут не краснея приводить жен в «Максим» на не слишком поздние выступления (слово «семейный», разумеется, в данном случае не подразумевало детей), а все непристойное, вроде скандального парижского канкана с его поднятыми юбками, выкриками и выставлением напоказ панталон, будет показываться уже позже.

Были там и еще более рискованные выступления, хотя они все же были гораздо умереннее, чем то, что называется «взрослыми» развлечениями сегодня. Фредерик создал в «Максиме» «тематическое» пространство – интимный и тускло освещенный «салон-кафе „Гарем”», как он его назвал. Туда приходили в основном богатые люди: они полулежали на низких козетках, курили египетские сигареты или манильские сигары, потягивая турецкий кофе с бенедиктином и удовлетворенно взирая на откровенные костюмы восточных исполнительниц танца живота, извивающихся на устланном коврами полу.

Между тем, даже если для умиротворения властей, смотревших на деятельность Фредерика, судя по всему, сквозь пальцы, и было достаточно объявлений, в которых «Максим» назывался «семейным театром-варьете», они не всех могли обмануть. Один комментатор, профессионально интересовавшийся московской ночной жизнью, возмущался, что этот новый кафешантан был «бесстыден» и, едва успев открыться, достиг «высшей степени распущенности». Он, кроме того, осыпал его саркастическими дифирамбами за то, что он так же хорошо поддерживал «семейную» атмосферу, как и некоторые скандально известные общественные бани города. В заключение он удивлялся, почему такому месту, как «Максим», вообще позволяли существовать, в то время как более мелкие заведения, которые были в сравнении с ним «невинные дети», закрывались властями.

Это был преднамеренно наивный и провокационный вопрос; единственная загадка состояла в том, кому именно заплатил Фредерик и во сколько ему обошлось добиться того, чтобы его заведению было «позволено» работать. Было ли достаточно от случая к случаю оплачивать вечеринки таинственного покровителя в заведении? Или вместе с этим еще передавался толстый конверт? Как не раз в последующие годы покажет Фредерик, у него не было угрызений совести из-за обхода законов и правил ради защиты своих интересов, особенно когда поступить иначе было бы наивностью или нарушением неписаных норм того времени.

* * *

Очевидно, те огромные усилия, которые прилагал Фредерик той весной и ранним летом, не высыпаясь, потому что «Аквариум» был открыт до рассвета, ослабили его выносливость, и в июне он слег с тяжелой пневмонией. Две недели он был прикован к постели, и его жизни угрожала настоящая опасность. Хотя он все же выздоровел, его легкие ослабли, и это обстоятельство увеличило его шансы встретиться со страшной болезнью повторно.

Заболевание Фредерика стало еще и печальным напоминанием о том, как два с половиной года тому назад умерла от пневмонии его жена Хедвиг. Это событие так сильно расстроило его семейную жизнь, что он все еще пытался справиться с его последствиями, когда осенью 1912 года открывал «Дворец коньков» и «Максим». К тому времени Валли Хоффман вот уже несколько лет нянчила его детей и, поскольку он был очень занят, несла основную ответственность за их воспитание.

Фредерику не понадобилось много времени, чтобы увидеть, что дети очень привязались к ней; они даже стали называть ее «тетушка». Заметен стал и ее интерес к хозяину. Ей было около тридцати, она превращалась в старую деву. Фредерик уже тоже был немолод, но он был энергичным и привлекательным мужчиной и умел быть чрезвычайно обаятельным. Он к тому же стал очень богат, и по всем признакам в будущем его ждал еще больший успех. В отличие от нее – и в свете того, как развивались их отношения, – Фредерик, видимо, чувствовал к ней лишь симпатию, возникшую из благодарности и тесного знакомства. Возможно, он думал, что упрочение семейной жизни через повторную женитьбу поможет ему еще внимательнее сосредоточиться на растущем предприятии. Свадьба состоялась 5 января 1913 года в Ливонской евангелическо-лютеранской церкви в Даугавгриве, что на окраине Риги – родного города Валли. На памятном снимке новой семьи запечатлены царившие в ней отношения: она выглядит довольной, едва ли не самодовольной, тогда как он кажется задумчивым и настороженным.

Теперь у Фредерика были средства для того, чтобы его семье жилось хорошо. Вернувшись в центр города с Петербургского шоссе, он дважды перевез домочадцев в тот же район, неподалеку от «Аквариума», прежде чем наконец поселился в роскошной восьмикомнатной квартире номер 13 на Малой Бронной, 32. Этот красивый современный шестиэтажный дом, возвышавшийся надо всеми своими соседями, был построен в 1912 году по проекту модного архитектора[17]. Прямо через тихую улицу находился знаменитый парк Патриаршие пруды – одно из любимых мест москвичей по сей день. Не экономил Фредерик и на обучении детей. В России накануне Первой мировой войны даже в таком большом городе, как Москва, лишь половина детей младшего школьного возраста получала хоть какое-то образование. Намного хуже обстояло дело в провинции, и, хотя качество и масштаб распространения народного образования в это время быстро росли, неграмотность все еще была повсеместна среди низших слоев населения. Люди со средствами обычно полагались на частные школы, и в Москве их было несколько сотен – в основном очень небольших, судя по общему количеству принятых учащихся, составлявшему всего-то несколько тысяч. По этому же пути пошел и Фредерик. Возможно, он даже отдал своих детей в одну из школ, устроенных зарубежными организациями, например католической или немецкой евангелическо-лютеранской. Все его дети выучили помимо русского несколько иностранных языков, а двое в итоге учились в университетах Западной Европы; дома же говорили в основном по-русски.

Предпринимательская деятельность Фредерика требовала столько внимания, что с детьми он проводил совсем мало времени. И тем не менее Михаил, который был у отца любимчиком, запомнил Фредерика как любящего, но строгого родителя. Одним из самых ярких его детских воспоминаний стала такая история: однажды, когда он был очень мал, отец попытался привить ему чувство ответственности, устроив «театральную» порку. Михаил ложно обвинил слугу в том, что тот взял яблоко, которое на самом деле съел он сам, и Фредерик, желая преподать сыну урок, пригрозил наказать слугу, прекрасно зная при этом, кто виновник. Он зашел так далеко, что ударил старика несколько раз. Тогда Михаил сознался – и запомнил урок на всю оставшуюся жизнь.

* * *

Надежда на семейное благополучие, которую вроде бы принесла свадьба Фредерика и Валли, оказалась недолгой. Выполняя обязанности главного «охотника за талантами» для эстрадных номеров в «Аквариуме», Фредерик часто оказывался в компании привлекательных девушек. И хотя «кастинг через постель» едва ли был изобретением Голливуда, а директора российских театров и кафешантанов были до какой-то степени сутенерами, поскольку нанимали исполнительниц с прицелом на то, что те будут развлекать гостей мужского пола как на сцене, так и за ее пределами, но все же нет никаких свидетельств, что Фредерик злоупотреблял властью, которую имел над женщинами, – ни в московский его период, ни позже.

Совсем другое дело – настоящая любовь. Примерно в то время, когда он женился на Валли, Фредерик встретил юную, красивую, приятную немку по имени Эльвира Юнгман. Это была певица и танцовщица, с успехом выступавшая на эстрадных сценах Западной Европы, а затем приехавшая с выступлениями и в Москву. Ее обаяние и популярность были достаточно велики, чтобы быть воспетыми в серии рекламных карточек, изданной «Компанией Георга Герлаха» в Берлине, которая была известна по всей Европе выпуском множества фотографий представителей мира развлечений для поклонников, жадно их собиравших. Некоторые из карточек Эльвиры были весьма рискованны для своего времени: на них была изображена очень хорошенькая женщина с роскошными волосами, спускающимися до ягодиц, в трико, танцевальных тапочках и облегающем корсете, позволяющем видеть ее соблазнительные формы и удивительно тонкую талию. Но она появлялась и в других, более сдержанных образах, например в костюме американской девушки-ковбоя, как это было в номере, исполненном ею на сцене «Максима» в 1912 году. Это может показаться очень нетипичным для России того времени, но Буффало Билл с его представлением «Дикий Запад» пользовался в Англии и на европейском континенте огромным успехом в конце XIX века, и к началу XX века ковбои, равно как и индейцы, уже были в Европе очень популярны. Эльвира, кроме того, была более образованна, чем можно было ожидать от эстрадной артистки: помимо родного для нее немецкого, она свободно говорила на английском, знала французский и так хорошо выучила русский, что некоторые местные жители не замечали, что она иностранка. Меньше чем через год после свадьбы Фредерика и Валли его роман с Эльвирой был в самом разгаре. Эльвира родила их первого ребенка, Фредерика-младшего, 10 сентября 1914 года (она будет звать его Федя); второй сын, Брюс, появится на свет в следующем, 1915 году. Хотя они и не были женаты до 1918-го, Эльвира приняла на себя семейные дела и стала верной спутницей Фредерика до конца его жизни – в радости и особенно в горести. Последствия их романа будут драматичными, долго сказывающимися на каждом из членов семьи.

* * *

Ни быстрый успех «Аквариума» и «Максима», ни богатая событиями личная жизнь не помешали стремлению Фредерика к дальнейшему увеличению масштаба и размаха его предприятий. С начала лета 1913 года по театральным кругам Москвы пошли слухи о том, что два самых успешных новых антрепренера предыдущих зимнего и летнего сезонов, «Ф. Ф. Томас и М. П. Царев», планировали серию смелых деловых начинаний. Во-первых, они выкупили долю своего третьего партнера, Мартынова, за 55 000 рублей, то есть больше чем за 1 миллион долларов по сегодняшнему курсу. Затем они преобразовались в фирму из двух человек с целью соединить «под одной крышей» три предприятия, которыми управляли как порознь, так и вместе: комплекс «Аквариум», «Максим» Фредерика и «Аполлон» Царева (известный театр-варьете и ресторан в Петровском парке на окраине города, недалеко от «Яра»). Это был их первый шаг к тому, чтобы стать крупнейшей в Москве компанией в сфере популярных развлечений. Второй шаг будет сделан год спустя, когда они оформят свой союз как «Первое российское театральное акционерное общество», что будет новым словом в отечественной сфере популярных развлечений. В январе 1914 года стали известны финансовые детали о новой компании – и они были впечатляющими: совокупная капитализация равнялась 650 000 рублей, или 12 миллионам сегодняшних долларов; ее составляли 2600 акций по 250 рублей, или 4600 долларов каждая. Не менее амбициозны были планы новой компании: в них входило открытие – как в Москве, так и в других городах – новых театров для показа драм, опер, оперетт и – кинофильмов, которые были тогда последним криком моды в России, как и во всем мире. Новая компания также привлечет дополнительных вкладчиков – группу московских капиталистов, перед которыми Фредерик и Царев будут отвечать как выборные директора. То, что партнеры могли найти предпринимателей для обеспечения капитала, необходимого им для расширения, говорит об их успешности в московских денежных кругах и о полном приятии ими Фредерика. Не начнись Великая война, они могли бы сильно преуспеть.

* * *

Когда слава о заведениях Фредерика широко распространилась, они стали обязательным местом посещения для туристов, включая даже случайных американцев, решивших в свое путешествие по Европе включить Россию. Это и привлекло внимание искателя удовольствий, носившего броское имя Карл К. Китчен и называвшего себя «бродвеец»; зимой 1913–1914 годов он путешествовал по европейским столицам с целью испробовать на себе местную ночную жизнь. Когда он приехал в Москву, русский приятель предложил ему первым делом посетить «Максим», где, как с удивлением и удовольствием узнал Китчен, «заправляет американец». Он не имел никакого понятия, что́ его ожидало.

Приятель Китчена не счел нужным предупредить его, кого он встретит. И реакция Китчена после посещения «Максима» служит лишним напоминанием о том, почему Фредерик никогда не собирался вернуться в Соединенные Штаты.

«„У Томаса” и впрямь заправляет американец, – вспоминал позднее Китчен, – и более черного американца я в жизни не встречал»:

«Господин» Томас – «цвятной» джентльмен, приехавший в Россию несколько лет тому назад в качестве слуги великого князя. Его высочество так привязывается к нему, что помогает ему начать свое дело, и сегодняшний «господин» Томас является собственником крупнейших и лучших в России ресторанов и эстрадных театров. Он дал понять, что рад встретить ньюйоркца и предложил показать нам свое заведение – что позволило нам сэкономить десять рублей за входной билет.

Как владелец и управляющий «Максима», Фредерик привык быть частью шоу. Поведав Китчену историю о том, что был личным слугой то ли сына, то ли внука царя всея Руси, он намекал на то, что был близок к одному из самых важных людей страны и был щедро вознагражден. Эта байка была куда более интригующей, нежели история о том, как он начинал со службы в ресторане, особенно когда он рассказывал ее приезжему белому американцу, которого было так занятно шокировать.

Фредерик не мог не заметить нотку неодобрения в реакции на него Китчена, которую тот сохранил в своих мемуарах, взяв в иронические кавычки слово «господин» и спародировав «черный» южный акцент Фредерика. Фредерик же сохранял радушие до конца визита, показывая, что, как хозяин роскошного заведения, он мог игнорировать пренебрежение белого американца, который, в конечном счете, и не представлял большой важности.

Китчен же был поражен размером здания, которое занимал «Максим», а в особенности – его главного ресторана, способного, по его замечанию, вместить сотни людей и заполнявшегося уже до начала вечерней программы. Он также счел гостей «стильно одетыми», хотя тут же добавил, что они были «далеко не благородного вида». Под этим он имел в виду, что порицал наблюдавшееся там смешение этничностей. «„Смотрите на того коротышку, – сказал «господин» Томас, указывая на невысокого мужчину восточной наружности. – Это персидский торговец шелком, один из лучших щеголей у нас в Москве; всегда заказывает шампанское дюжинами и тратит пятьсот или шестьсот рублей всякий раз, когда приходит сюда”». Для Фредерика и москвичей деньги и личные особенности были важнее этничности или расы (вопиющим исключением из этого правила были для многих русских евреи).

Понимал это Китчен или нет, но Фредерик не только старался произвести впечатление, но и неявно надсмехался над его, Китчена, предрассудками. Показывая ему сцену в кафешантане, Фредерик заметил мимоходом, что «представление сегодня не будет очень хорошим»: «Один великий князь устраивает вечер в его московском дворце, и я ему поможаю, просто как друг. Я отправил туда половину своих людей, но я нравлюсь поможать этим русским джентльменам, особенно если они великий князь. Они большой щеголь и тратят много денег у меня». Это были те большие связи, которые должны были поражать туристов, в особенности американцев, не имевших у себя на родине аналога загадочной и притягательной королевской «крови».

Фредерик провел Китчена и по другим помещениям «Максима», показав, как именно спланировано заведение для того, чтобы гости развлекались и тратили деньги ночь напролет.

Помещение кабаре пустовало. «Господин» Томас пояснил, что его не открывали до 2:30 ночи. Зал для танго был тоже безлюден: первый танец начнется лишь в 2 часа ночи. Сорок или пятьдесят человек находилось в тускло освещенной турецкой комнате, где играл индусский оркестр, еще столько же – в американском шампанском баре, где подается лишь игристое вино – по тринадцать и четырнадцать рублей (6,50 и 7 долл.) за бутылку.

Эта цена соответствует нескольким сотням сегодняшних долларов за бутылку, так что персидский купец за каждый свой визит должен был тратить тысячи. Неудивительно, что Фредерик называл его одним из лучших «щеголей» в городе.

* * *

Та легкость, с которой Фредерик общался с таким человеком, как Китчен, отражает его уверенность в себе, равно как и удовлетворенность своими успехами. Но он привлекал к себе внимание не только иностранных туристов. Столь же спокоен был Фредерик, когда общался с теми, за кем замечал абсурдные претензии на часть его прибылей, с таким трудом заработанных. Иные проблемы, с которыми он столкнулся, такие как наличие церкви неподалеку, требовали сил и изобретательности; но следующая проблема была скорее досадной помехой, от которой нужно было избавиться.

В декабре 1912 года русское и французское общества драматических писателей и композиторов подписали соглашение о правах интеллектуальной собственности, которое должно были вступить в силу 30 октября 1913 года, как раз когда Фредерик открывал второй зимний сезон в «Максиме» после реконструкции интерьера. Прежде театральные директора в России и Франции делали с музыкой и произведениями, созданными за границей, что хотели. Новое соглашение должно было положить конец неавторизованному использованию и плагиату. Поскольку в России в то время царила парижская мода, французы могли много от этого выиграть и были особенно заинтересованы в реализации договора по части одной из самых ценных статей экспорта – популярной музыки.

В Москве интересы французского объединения представлял энергичный, щепетильный, но не очень умный или же просто не очень успешный русский юрист по имени Григорий Григорьевич Конский. Потенциально это было очень выгодное для него назначение, потому что в городе было немало мест, где исполняли новейшую французскую музыку, и потому что он должен был получать процент с каждых авторских отчислений, которые удавалось ему взыскать для своих клиентов. Конский упрямо преследовал Фредерика в течение пяти лет. Но «добыча» оказалась коварнее охотника.

В первых числах апреля 1913 года, через пять месяцев после того, как соглашение должно было вступить в силу, и в то самое время, когда начинался летний сезон, Конский начал обход известных московских театров и ресторанов, где обычно исполнялась популярная французская музыка. Его первая, разведочная беседа с Фредериком, к которому он обратился как к самому важному участнику правления «Аквариума», прошла неважно. Фредерик начал с симуляции неопытности. Он сослался на то, что был новичком в области управления эстрадным театром и не мог пойти на такой риск – разозлить партнеров тем, что создаст прецедент, первым открыто выплатив авторский гонорар. Он не отрицал обоснованность французских претензий, но предложил хитрое решение: возможно, лучше всего произвести оплату тайно, без подписания контракта.

Конский не мог принять этого предложения, поскольку это грозило нарушением международного соглашения: законные выплаты плохо сочетались с передачей денег под столом. Фредерик, очевидно, решил, что может «поиграть» с Конским, вместо того чтобы заплатить ему. Он попытался отвлечь от себя внимание Конского, сказав, что юрист должен обратиться к Алексею Акимовичу Судакову (известному и уважаемому владельцу «Яра» и бывшему начальнику Фредерика), чтобы показать пример сотрудничества по новому закону.

Поначалу эта уловка сработала – она отвлекла Конского, но он не смог договориться и с Судаковым. Бывалые антрепренеры вроде Судакова привыкли свободно использовать французские музыку, пьесы и оперетты и, естественно, начать вдруг платить за права не спешили. Не сдаваясь – и продолжая следовать совету Фредерика договориться с кем-то известным, – Конский обратился к Якову Васильевичу Щукину, владельцу «Сада Эрмитаж» – главного соперника «Аквариума». Щукин изначально согласился что-то заплатить, но потом внезапно передумал и отложил оплату, якобы потому, что весенний сезон был холодным, его сад пустовал, и деньги не поступали. И все же Конский был очень воодушевлен изначальным согласием и, решив, что его план сработал, вернулся к Фредерику с вопросом, подпишут ли он и его партнеры контракт теперь, вслед за Щукиным. Как Конский докладывал своему начальнику в Санкт-Петербурге, «Томас ответил, что, учитывая важность и влияние Щукина, „Аквариум”, без сомнений, согласится».

Ответ Фредерика очень обрадовал Конского, решившего, что домино складывается именно так, как он рассчитывал. «Вообразите, какие последствия это будет иметь!!!» – ликовал он. Конский ожидал, что один только Фредерик будет платить французскому обществу около 2500 рублей в год (то есть десятки тысяч долларов по нынешнему курсу), что принесет ему от 200 до 300 рублей комиссионных – сумму, равную его обычному доходу за несколько месяцев. Когда же заплатят и другие владельцы, он получит и того больше.

Конский не понимал, что его продолжали водить за нос. Владельцы знаменитых московских заведений могли в чем-то конкурировать друг с другом, но, очевидно, сговорились против незадачливого юриста. Несмотря на обещания и уверения, они продолжали играть с ним – меняя решения, ставя новые условия, отменяя встречи, заставляя его бегать от одного к другому. Владельцы кое-каких других городских театров подписывали контракты и платили, как делали это и некоторые их коллеги в Санкт-Петербурге, но хозяева больших заведений устраивали проволочки, продолжали торговаться или же платили Конскому по чуть-чуть там и здесь.

К концу лета юрист наконец понял, что будет «невозможно прийти к дружескому соглашению с Томасом». Он объяснял своему нанимателю, что «исчерпал все средства», ему доступные, и что собирается предпринять шаги, необходимые, чтобы «начать скандал»; позднее он усилил эту угрозу, сказав, что «начнет войну». Риторика Конского выдает личный и мстительный мотив: он не только все еще желал, конечно, добиться выплат, но и, несомненно, надеялся, что большой и шумный процесс накажет Фредерика за все те проблемы, которые тот ему создал.

К этому времени Конский понял, что он имеет дело не с новичком, и описывал Фредерика начальству как «одного из главных рестораторов не только Москвы, но и всей России»; он также заметил, что «Максим» был более доходным предприятием, чем знаменитый «Яр». Но осознание того, кто его оппонент, расстроило Конского. Он видел, что Фредерик не «боялся судебного иска», что может уйти два или три года на то, чтобы завести против него дело, и что другие московские собственники, отказывавшиеся производить выплаты, возможно, брали пример с Фредерика. Тем не менее Конский продолжал суетиться и строить планы. Он взялся собирать свидетельства для иска, стал отправлять Фредерику нотариально заверенные распоряжения о прекращении противоправных действий и даже нашел музыканта, по-плохому расставшегося в свое время с «Максимом» и согласившегося предоставить – за плату – список всех французских произведений, которые там исполнялись.

Все это тоже окончилось ничем, и Фредерик так и не заплатил Конскому ни копейки. А потом, летом 1914 года, разразилась Великая война, и жизнь в России и Европе начала необратимо меняться. Франция и Россия были союзниками, но перед лицом начавшейся исторической бури мелкое дело Конского поблекло, а в конце концов и исчезло – вместе со всем миром, частью которого оно было. Все, что оно после себя оставило, – это документальный след, хранящийся теперь во французском архиве и дающий любопытный портрет неукротимого Фредерика Брюса Томаса в действии.

* * *

Успешная жизнь Фредерика в Москве и его нечастое общение с чиновниками американского консульства сделали его неуязвимым для американской расовой политики. Однако он не был безразличен к положению черных в Соединенных Штатах. Осенью 1912 года, в то самое время, когда он планировал второй сезон «Аквариума» и открывал «Максим», Фредерик решил привезти в Москву человека, которого называли «самым знаменитым и самым скандальным афроамериканцем на Земле» в первые годы XX века. «Джек» Джонсон, мировой чемпион по боксу в тяжелом весе, стоял на вершине одного из самых популярных в то время зрелищных видов спорта в мире. Приглашение Джонсона было не только умным деловым решением Фредерика, рассчитанным привлечь посетителей в «Аквариум» в «мертвый» зимний сезон, но и выдающейся трансконтинентальной попыткой протянуть руку помощи черному собрату, который попал в серьезные неприятности и за карьерой которого Фредерик внимательно следил.

Родившийся в 1878 году в семье бывших рабов в Галвестоне, штат Техас, Джонсон к началу 1900-х выиграл десятки боев против черных и белых соперников. Он был явным претендентом на мировое чемпионство, но из-за «цветного барьера», существовавшего в боксе, белые чемпионы поначалу отказывались выходить с ним на один ринг. Джонсон не сдавался, и в 1908 году он одолел белого чемпиона-тяжеловеса Томми Бёрнса. Белые американцы были крайне возмущены результатом схватки и начали требовать, чтобы «большая надежда белых» поставила Джонсона на место, которое, по их мнению, его раса должна занимать. Это привело к поединку, ставшему известным как «бой века»: 4 июля 1910 года Джонсон победил Джеймса Дж. Джеффриса, белого боксера-расиста, который шестью годами ранее ушел из спорта непобежденным мировым чемпионом-тяжеловесом и который вернулся на ринг «с той только целью, чтобы доказать, что белый лучше негра», как гласили сообщения в прессе того времени. Победа, одержанная Джонсоном над Джеффрисом, была грандиозна со всех точек зрения. Награда победителю составила 225 000 долларов, или 5 миллионов долларов по сегодняшнему курсу. Критики, пренебрежительно отзывавшиеся о прошлых заслугах Джонсона, в изумлении замолкли. Когда черные по всей стране узнавали о победе, они высыпали на улицу и ликовали. Реакция оскорбленных и разгневанных белых была быстрой: в двадцати пяти штатах и пятидесяти городах вспыхнули мятежи. Полиции пришлось вмешаться, чтобы пресечь несколько линчеваний, но два десятка черных и несколько белых погибли; сотни с обеих сторон были ранены.

Многих белых привело в ярость не одно только мастерство Джонсона на ринге. Боксер был по своей природе экстравагантным шоуменом, любил элегантные наряды, быстрые машины и, – что было самое провокационное в нем по нормам того времени, – беспутных белых женщин. Когда Джеффрис не смог указать Джонсону его «настоящее» место, белые расисты обратились к «закону» – своему второму главному оружию во времена Джима Кроу. 18 октября 1912 года Джонсон был арестован в Чикаго за свой открытый роман с девятнадцатилетней белой проституткой по имени Люсиль Кэмерон. Он был обвинен в нарушении федерального «закона Манна» от 1910 года, запрещавшего перевозку женщин через границу штата «для аморальных целей». Джонсон смог избежать суда, женившись на Люсиль, – брак не позволял ей свидетельствовать против него, – хотя это и привело к новой волне ярости по всей стране и более активным попыткам разорить и посадить его.

Фредерик впервые обратился к Джонсону всего через несколько дней после его ареста, и это не было совпадением. Год спустя Ричард Клегин, американский организатор спортивных состязаний в Европе, попытался с помощью Фредерика открыть в Москве боксерский клуб. В то время царское правительство было против этой идеи, потому что в России никогда раньше не было профессиональных боксерских матчей за денежный приз, как на Западе, и Клегин возвратился в Соединенные Штаты, хотя и не потерял надежды. Он передал свое предложение «в руки господина Томаса, владельца „Садов Аквариума” в Москве», как писала американская газета, – просто на тот случай, если взгляды правительства переменятся. И они переменились в октябре 1912 года, как раз в самый подходящий момент – настолько, что есть соблазн предположить, что Фредерик что-то для этого предпринял. Это было 20 октября, всего через два дня после ареста Джонсона – события, о котором немедленно сообщило множество газет в Соединенных Штатах, а затем и в Европе и других странах. Фредерик отправил Клегину телеграмму, в которой рассказал о решении властей снять запрет с боксерских матчей, а также предложил устроить «большой турнир» в Москве начиная с 1 января 1913 года. Он продлился бы неделю, а в заключительной «битве» за чемпионство в тяжелом весе приняли бы участие Джонсон и Сэм Маквей, черный американский тяжеловес, популярный тогда в Европе. Все встречи проходили бы в «Аквариуме», переделанном так, чтобы вместить десять тысяч зрителей. Клегин, в свою очередь, немедленно телеграфировал менеджеру Джонсона с конкретным предложением от «Аквариума»: оно включало в себя подтвержденный чек на 5000 долларов, три билета в Россию и обратно, шанс выиграть приз в 30 000 долларов в матче против Маквея и треть выручки от фильма, который будет снят об этом поединке. В сегодняшних деньгах все это должно было быть хорошей сделкой: аванс – примерно 150 тысяч долларов; еще 750 тысяч – если Джонсон, как и ожидалось, побеждает; и, наконец, гонорар за фильм. Это предложение стало в Соединенных Штатах сенсацией и темой для газет по всей стране – из-за скандальной известности Джонсона, крупных сумм и далекого, экзотического места событий. Газеты также отмечали, что предложение исходило от черного американца, владельца «Аквариума», которого не совсем точно описывали как «негра по имени Томас» из Чикаго. Джонсон быстро принял предложение и объявил, что ему не терпится поехать в Москву. Благодаря Фредерику Россия теперь привлекала Джонсона как укрытие от американского расизма.

Однако несмотря на неоднократные попытки, Джонсон не смог покинуть Соединенные Штаты до лета 1913 года, поэтому Фредерику пришлось отложить свои замечательные планы. Затем Джонсон почти год ездил по другим европейским городам, после чего, в середине июля 1914 года, наконец-то прибыл в Россию. Когда он встретился с Фредериком, они сразу же нашли общий язык: «Мы с Томасом стали близкими друзьями и разместили нашу штаб-квартиру в его парке», – вспоминал Джонсон. Они оба были черные, примерно одного происхождения, и оба добились успеха в двух очень разных, но «белых» мирах. Было у них и еще одно сходство. Как наглядно показал в своих воспоминаниях Джонсон, оба они любили рассказывать небылицы, которые как бы дополняли их настоящее или приукрашивали прошлое и которые подчеркивали, до какой степени они оба были шоуменами.

Когда начиналась война, нашим хозяином [Фредериком] завладела тема русских военных приготовлений, ведь он имел кое-какой вес в русских политических и коммерческих кругах. Он являлся секретным агентом царя Николая, и я был очень удивлен, когда узнал, что он участвовал в военных советах и других мероприятиях, связанных с подготовкой к войне. Высокие военные чины создали штаб-квартиры в гостиницах и ресторанах его парка [ «Аквариума»], и вот, как раз когда я, люди из моей команды и несколько офицеров обедали вместе в одном из этих ресторанов, мы узнали, что война стала реальностью. Когда мы сидели за столом, некоторые мои друзья-военные были вызваны к телефону, узнали об объявлении войны и получили приказ немедленно отправляться в свою воинскую часть для скорейшей мобилизации.

Почти все это – вымысел, присыпанный фактами, и очень трудно отделить здесь выдумки Джонсона от выдумок Фредерика. Несомненно, что армейские офицеры любили проводить время в «Аквариуме», потягивая шампанское и глазея на хористок, и что некоторые из них были не прочь встретиться и пообедать с чернокожим американским чемпионом. Нет сомнений и в том, что у Фредерика были связи в среде влиятельных русских предпринимателей и, возможно, политиков. Но, хотя эти люди могли знать и любить Фредерика как радушного хозяина и интересного собеседника, он все же не был, конечно, ни секретным агентом царя, ни игроком на русской политической арене (да и не было в «Аквариуме» гостиниц – только жилые помещения для части персонала).

Карьера Джонсона могла пойти совсем иначе, если бы планы Фредерика насчет него осуществились. У Джонсона был успешный салун в Чикаго – «Кафе де Шампьон» – пока его не выгнали из города. Ничто не мешало ему заняться тем же в Москве, возможно в партнерстве с Фредериком – и избежать тех проблем, которые преследовали его, пока он ездил по Западной Европе, и тех, которые вновь возникли после его возвращения в Соединенные Штаты. Жаль, что они с Фредериком так мало времени провели вместе, но к концу июля 1914 года окружавший их мир едва ли не сходил с ума.

Когда 1 августа 1914-го объявили войну, Джонсон понял, что если он останется в Москве, то будет отрезан от остальной Европы линией огня, которая вот-вот пройдет вдоль длинной границы России с Германской и Австро-Венгерской империями. Фредерик помог ему как можно скорее уехать, хотя Джонсону и пришлось бросить по пути большую часть багажа. Но он не забыл Фредерика и продолжал следить за его деятельностью на расстоянии – вплоть до шумного краха России в ходе большевистской революции 1917 года и бегства чудом спасшегося Фредерика в Константинополь в 1919 году.

Глава 5

Превращение в русского

Пятнадцать лет жил Фредерик в России, словно в магическом круге, позволявшем его талантам развиваться, а ему – существовать не сталкиваясь с забастовками, террористическими актами, казнями, революционными беспорядками, сотрясавшими страну после войны с Японией, или арестами, погромами и репрессиями, которые последовали за этим. Даже когда сила истории выводила людей на улицы Москвы, Фредерик мог стоять на пороге своего наполненного музыкой и смехом мира, принимая с распростертыми объятиями тех, кто желал прийти к нему и отдохнуть. Чтобы попасть в «Аквариум» или «Максим», нужны были только деньги, и всегда находились те, у кого их было достаточно, что бы там ни творилось снаружи. Парадоксальным образом время политической нестабильности и кризиса в России после войны с Японией было также отмечено стремительным ростом промышленности, сельского хозяйства и экономики в целом. Больше людей зарабатывали больше денег, чем когда-либо в российской истории. К началу лета 1914 года у Фредерика не было оснований думать, что такое положение дел когда-нибудь изменится.

* * *

28 июня 1914 года в Сараеве – столице Боснии, небольшого балканского государства, являвшемся частью Австро-Венгерской империи, юный серб – член террористической организации «Черная рука» убил наследника габсбургского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, и его жену. Убийца – его звали Гаврила Принцип – думал, что нанес удар по австрийскому господству над южнославянскими народами. На самом же деле выстрелы из его пистолета положили начало новой, небывалой войне, которая охватит Европу, а также некоторые части Азии и Африки, доберется до Соединенных Штатов и разрушит Германскую, Австро-Венгерскую, Османскую и Российскую империи. В десятке стран миллионы жизней или будут принесены в жертву, или же необратимо изменятся – включая жизнь Фредерика в Москве.

В 1914 году правительства крупных европейских стран объединились в два союза: Центральные державы – Австро-Венгрия и Германия – противостояли Антанте – Франции, Великобритании и России. 28 июля, через месяц после убийства эрцгерцога, Австро-Венгерская империя объявила войну Сербии, заявив, что сербский ответ на жесткий ультиматум был неудовлетворителен. Россия автоматически поддержала Сербию – по причине во многом сентиментальной: из убеждения, что они с Сербией были «одной крови и веры». Тогда 1 августа Германия объявила войну России и 3 августа – Франции. 4 августа, после того как Германия вторглась в Бельгию, одновременно атаковав и Францию, Великобритания объявила войну Германии. 23 августа Япония вступила в войну на стороне Антанты, а 29 октября Османская империя атаковала Россию. Италия присоединилась к Антанте в 1915 году, Соединенные Штаты – в 1917-м. Мир еще не знал войны столь масштабной, разрушительной и ненужной.

* * *

В первые две недели с момента начала войны Фредерик принял судьбоносное решение выйти за пределы своего магического круга. То, каким образом он собрался это сделать, было не только примечательно само по себе, но и, вероятно, не имело прецедента в жизни черных американцев в России: он решил стать подданным царя. Это было его ответом на угрозы, что с началом войны возникли вокруг него и которых он не мог бы избежать, если бы сохранял за собой свое – существовавшее лишь на бумаге – американское гражданство. Очень скоро его драматичный поступок увенчается успехом, и он будет благоденствовать еще несколько лет. Однако он не мог предвидеть, что его решение обернется против него позже, когда он будет чрезвычайно уязвим и перед ним возникнет куда более серьезная опасность.

2 (15) августа 1914 года Фредерик написал прошение о подданстве для себя и членов своей семьи на имя министра внутренних дел в Санкт-Петербурге. (Столица империи вскоре будет переименована в Петроград – первоначальное название, фактически имевшее голландское происхождение, звучало слишком «по-немецки» для русского уха, которое вследствие войны приобрело повышенную чувствительность.) Это прошение было сперва рассмотрено генерал-губернатором Москвы – генерал-майором Адриановым, а затем, 19 декабря 1914 года, переслано министру. Адрианов, конечно, слышал о том, какую роль играл Фредерик в московской ночной жизни, а возможно, и лично знал его. Он отправил прошение вместе со всеми необходимыми документами и сопроводительным письмом, в котором назвал просителя «подданным Северо-Американских Штатов Фридрихом-Брусом (Федором Федоровичем) Томас», а также добавил: «Препятствий к удовлетворению ходатайства Томас с моей стороны не встречается». (Видимо, по причине культурной инерции Адрианов автоматически перевел имя Фредерик в его германскую форму – Фридрих, которая была для него более привычна.)

Прошение Фредерика – настолько необычный документ, что заслуживает быть процитирован целиком. То, как он называет себя в верхней части документа, подчеркивает его гибридную идентичность: «Подданный Соединенных Американских Штатов Федор Федорович Томас (Фредерик Брус Томас)». Подписывает он документ своим американским именем, транслитерированным в русский алфавит.

Ваше Высокопревосходительство имею честь всепокорнейше обратиться к Вам с просьбою: всеподданнейше ходатайствовать перед Его Императорским Величеством Государем Императором Всероссийским, о принятии меня и моей семьи в Русское подданство. Я живу в Москве 17 лет, и так свыкся со всем Русским и полюбил Россию и Ее Монарха, что с большою гордостью носил бы это высокое звание Русского подданство.

Я женат на русской и дети мои учатся в Русских школах.

При сем прилагаю билет, выданный из Канцелярии г. Московского Генерал-Губернатора и национальный Американский паспорт.

Москва 1914 г.

2 августа

Фредерик Брус Томас[18]

Чтобы яснее всего увидеть, сколь большой путь проделал в своей жизни Фредерик, достаточно мысленно поставить рядом с его клятвой в любви к России и царю – его появление на свет на ферме посреди непроходимых лесов, болот и хлопковых полей Хопсон-Байю, округ Коэхома, штат Миссисипи.

Упоминая о прожитых в Москве «семнадцати годах», Фредерик ошибся на два года; это типичный пример неаккуратностей и выдумок в документах, приложенных к его прошению на имя министра внутренних дел. Главную часть прошения составляла анкета, в которой он должен был ответить на ряд вопросов и которая затем удостоверялась начальником отдела полиции в том районе, где он жил. Здесь Фредерик говорил правду, когда нужно, преувеличивал, когда можно, и корректировал свое прошлое, когда это ничем ему не грозило. Примером может служить его утверждение, будто он хорошо говорит и пишет по-русски, – это было лишь полуправдой: хотя он и мог легко общаться на русском, но он делал много грамматических ошибок. На вопрос об образовании он ответил, что окончил «сельскохозяйственное училище» в Чикаго. Очевидно, это звучало лучше, чем то, что он работал посыльным, официантом и слугой.

В центре известной своей неэффективностью российской бюрократии стоял всемогущий царь, и дело двигалось очень вяло – в лучшем случае; чиновники стали еще медлительнее, когда началась война и на фронте и в тылу скопилось множество проблем. Лишь 2 мая 1915 года министр внутренних дел отправил все новые заявления на получение подданства (их было всего 112) в Совет министров Российской империи. После того как 14 мая они были одобрены Советом, их передали царю в его летний дворец в Царском Селе, что неподалеку от Петрограда. На другой день Николай II написал на документе синим карандашом: «Согласен». 15 (28) мая 1915 года Фредерик официально стал русским. В процессе оформления документов его раса упоминалась несколько раз, но это не вызвало никаких проблем.

* * *

Несмотря на кажущееся чистосердечие Фредерика, его заявление было продуманным и точно рассчитанным по времени шагом, имевшим скрытую цель. 24 июня (7 июля) 1914 года, примерно за пять недель до написания им прошения и за четыре дня до выстрелов Принципа в Сараеве, Фредерик отправился в американское консульство в Москве, чтобы продлить паспорта для себя и членов его «официальной» семьи – Валли и трех детей от Хедвиг, – поскольку выданные в 1912 году как раз истекли. Фредерик, разумеется, подписал заявление на продление, как он всегда делал это раньше, несмотря на утверждение, что он «пребывал» в Москве лишь «временно» и собирался вернуться в Соединенные Штаты «в течение двух лет». Другими словами, когда международные отношения в Европе казались относительно нормальными, Фредерик не видел оснований менять национальность. И лишь месяцем позже, когда была объявлена война и ему стали очевидны последствия этого события, он неожиданно обнаружил в себе «любовь» к России и царю (хотя есть все основания полагать, что к 1914 году он действительно очень «свыкся со всем русским»). Но если бы не война, Фредерик так и продолжал бы жить и работать в том особом пространстве, которое он нашел для себя между реальной Москвой и своим «виртуальным» американским гражданством.

Фредерик прибегал и к другим уловкам, одна из которых была особенно дерзкой. В то же самое время, когда он по одним причинам искал защиты в российском подданстве, по другим причинам он старался скрыть свои действия. Необходимое для этого маневрирование между его сугубо личными интересами и заметной ролью московского антрепренера было непростой задачей. Его двуличие останется тайной по сей день для всех, кроме, пожалуй, Эльвиры, возможно – Ольги и, так получается, автора этой книги. В устной истории семьи Томасов нет ни единого намека на это, а значит, даже его старший сын, Михаил (который позже изменит написание фамилии на Томасс), не знал об этом.

Фредерик скрыл от американских властей, что решил стать российским подданным. Ведомство московского генерал-губернатора и Министерство иностранных дел Российской империи тоже не уведомили их об этом. В результате ни американское генеральное консульство в Москве, ни посольство в Петрограде, ни Государственный департамент в Вашингтоне так и не узнали о том, что он официально отказался от американского гражданства. Это будет иметь два примечательных последствия. Четыре года спустя в Одессе, в едва ли не самые опасные дни в его жизни, он спасет себя и свою семью, скрыв, что формально отказался от американского гражданства. А в 1931 году, через три года после его смерти, два его младших сына, родившихся в России, будут признаны американцами в силу несуществующего уже американского гражданства отца – и только потому, что Госдепартамент не знал, что тот отрекся от него в Москве.

Другим удивительным решением Фредерика было то, что он скрыл свое российское подданство от жены – Валли. 27 июля 1916-го, больше чем через год после того, как Фредерик и трое его старших детей стали членами российского общества, Валли подала заявление на продление своего американского паспорта, выданного ей в июле 1914 года. Заявление было одобрено – ей сообщили, что она была «надлежащим образом внесена в консульский учет и что ее национальный паспорт был передан в Государственный департамент в Вашингтоне для замены на новый». Валли не могла бы и не стала бы этого делать, если бы знала, что Фредерик отказался от гражданства, потому что, и она это понимала, ее американское гражданство целиком зависело от него. Удостоверение, которое получила Валли от консульства в 1916 году, подтверждает, что американские власти не знали, что Фредерик был российским подданным. Заявление Валли говорит и о том, что Фредерик фактически бросил Ирму, названную в анкете «дочерью» Валли (в последующие годы Ирма даже не пожелает говорить о своем отце).

* * *

Ради какой цели хлопотал Фредерик о российском подданстве? Против его воли и несмотря на все его старание не допускать подобных вещей, он был унесен новым, европейским потоком истории и был вынужден защищаться от его последствий как только умел. Когда в июле 1914 года Австро-Венгрия начала угрожать Сербии, Россия ответила взрывной смесью патриотизма и воинственности. Так, вечером 14 (27) и вечером 15 (28) июля в нескольких местах в центре Москвы вспыхнули демонстрации, где тысячи людей постоянно пели гимн Российской империи «Боже, царя храни», требуя, чтобы его снова и снова играли оркестры и ансамбли, призванные из ресторанов; они кричали «Да здравствуют Россия и Сербия» и гневно поносили Австро-Венгрию и Германию. Когда в первый вечер многочисленные толпы, желая более решительно выказать свое недовольство, направились к консульствам этих двух стран, в дело пришлось вмешаться конной полиции. В течение года ненависть к Центральным державам достигла такого масштаба, что, когда в Москве вспыхнули антигерманские мятежи, полиция не сделала ничего, чтобы остановить их, граждан же Германии стали задерживать и изгонять из города.

На протяжении всего времени, что он прожил в Москве, у Фредерика были многочисленные и тесные семейные связи с немцами и Германией. Эти узы, впрочем, едва ли были чем-то особенным. Множество прибалтийских немцев жили в европейской части России и играли большую роль во всех аспектах жизни империи, особенно в государственной службе и военном деле. Давними и обширными были и экономические, культурные и политические связи между Россией, Германией и Австро-Венгрией. В 1913 году почти половина всех иностранных товаров, ввозившихся в Россию, были германскими, а 30 процентов российского экспорта отправлялось в Германию. Возможно, самым ярким воплощением российских связей с Германией была Александра – царица, которая, как и несколько ее предшественниц, была урожденной немецкой принцессой. Все подобные связи стали неприемлемы после 1 августа – как и сама царица: ее лояльность России будет во время войны под большим сомнением. Решение Фредерика принять российское подданство, таким образом, будет иметь большое значение для опровержения возможных обвинений в германофилии (он, кроме того, станет утверждать, что Эльвира – шведка).

Одновременно с оформлением прошения о подданстве Фредерик начал принимать участие в экстравагантных публичных проявлениях русского патриотизма. В конце августа 1914 года (по новому стилю) до Москвы дошло известие о большом сражении, назревающем в Восточной Пруссии между массированными русскими и германскими силами. Получившее у немцев название «танненбергское», это сражение завершилось через несколько дней полным разгромом двух русских армий и самоубийством одного из посрамленных командиров. Фредерик и Царев ответили на разворачивающиеся события организацией благотворительного вечера в «Аквариуме» 16 (29) августа: средства, вырученные от продажи входных и театральных билетов, передавались в помощь раненым, которые тысячами стали прибывать в Москву и другие города центральной России. Освещение подобных вечеров в прессе весьма положительно отразилось на репутации Фредерика.

Ночная жизнь в Москве продолжалась, хотя уже ничто не могло быть в точности таким же, как до войны, которая все разворачивалась с суровой беспощадностью. На русском фронте сражения приобрели совсем иной характер, чем на Западе. После первоначального, быстрого и легкого, продвижения через Бельгию во Францию в августе и начале сентября 1914 года, немцы были остановлены всего в тридцати пяти милях от Парижа. Спасти французскую столицу помогло фатальное вторжение русских в Восточную Пруссию, закончившееся битвой при Танненберге. Впоследствии, на протяжении всех военных действий, западный фронт застыл в состоянии жестокой окопной войны, характеризовавшейся относительно небольшими передвижениями и при этом несметным числом смертей вдоль кривой, пролегавшей от Английского канала до Швейцарии. На Востоке война была более масштабна, подвижна и даже кровава. После Танненберга, в начале сентября 1914 года, русские войска в четырехстах милях к югу атаковали австро-венгерскую провинцию Галицию, взяли одну важную крепость, осадили другую и захватили в плен более ста тысяч человек. Большую часть войны эта провинция будет местом крупных наступлений и отступлений с обеих сторон, а также ужасных потерь всякий раз, когда коса войны делала взмах в противоположную сторону.

Однако не все свидетельства о массовой бойне на войне черпались из донесений о событиях, происходивших на расстоянии в сотни миль. С ростом мобилизации огромной российской армии – в конце концов она будет насчитывать 15 миллионов человек – на службу стали призывать артистов и других театральных работников из «Аквариума», «Максима» и других заведений. Мужчины в военной форме начали появляться в Москве повсюду – на улицах, в театрах, в трамвайных вагонах. Стали появляться и беженцы, спасавшиеся от сражений на западной границе империи; раненые заполонили госпитали и клиники; на восток шли поезда с австрийскими пленными.

Но самой значительной переменой для предпринимателей вроде Фредерика стал запрет на продажу спиртного. Хотя и не введенный официально, как в Соединенных Штатах в 1920 году, в России «сухой закон» начинался как ряд ограничений на продажу спиртных напитков во время мобилизации накануне войны и закончился «пожеланием» царя, чтобы продажа спиртного была прекращена на всей территории страны до окончания военных действий. Практическое регулирование продаж оставили на усмотрение местных органов власти, и все они быстро исполнили указание. Первым городом, где ограничили продажу спиртного в ресторанах в соответствии с их классификацией, была Москва; затем это сделали в Петрограде, а потом и по всей стране.

Поначалу казалось, что это произвело сильнейший эффект. Русские и иностранные наблюдатели заключали, что население страны искренне приемлет трезвость. Казалось, что мобилизация армии потребовала вдвое меньше времени, чем ожидалось, поскольку приходившие рекруты не были пьяны, как это бывало во время войны с Японией. «Пьянство в России исчезло», – объявляла «Нью-Йорк трибьюн»; «Ничего подобного не было во всей мировой истории», – докладывал восторженный англичанин, живший в Москве; «Одна из величайших реформ во всемирной истории», – восклицал другой. Русская Дума, или парламент, получила из Сената Соединенных Штатов официальный запрос информации о запретительной практике, а американская делегация доехала аж до провинциального города Самары, чтобы исследовать вопрос на месте.

Но, как якобы заявил еще в X веке великий Киевский князь Владимир, «Руси веселие есть пити», и старые привычки быстро восстановились. Крайне непопулярный запрет быстро растворился в океане уловок, продажности и незаконной торговли спиртным – в точности как это будет в Соединенных Штатах через несколько лет. Это не должно было удивить Фредерика с его пятнадцатилетним опытом работы в сфере ресторанов, кафе и баров Москвы.

Русские стали принимать меры для обхода ограничений еще до их вступления в полную силу. В середине ноября 1914 года некий американец наблюдал в Петрограде, как тысячи мужчин, женщин и даже детей уже в 4 часа утра, несмотря на снежную бурю, выстраивались в очереди у винно-водочных магазинов, потому что это был последний день, когда они еще могли купить вино и пиво до начала действия запрета. В Москве же после введения «сухого закона» у жителей был лишь один законный способ приобрести алкоголь, будь то водка или вино – по предписанию врача, в ограниченном количестве и только один раз. Однако то, что должно было быть управляемым ручейком, вскоре стало потоком, когда «медицинская» пробка была рывком выбита посредством взяток; к тому же начали распространяться незаконные дистилляторы и производство самогона.

Если у человека в Москве были деньги и он знал места, он мог достать что угодно. Обеспеченные клиенты Фредерика соглашались только на лучшее, и именно его умение удовлетворять их запросы во время действия «сухого закона» за короткий, трехлетний отрезок времени сделало его мультимиллионером. В таких местах высокого класса, как «Аквариум» и «Максим», для владельца было нормальным делом платить полицейским чиновникам, ответственным за обеспечение запрета на продажу спиртного. Подобные взятки могли достигать солидного размера. Так, некий Ричард Фомич Жичковский, который служил начальником отдела полиции в районе, где располагался «Аквариум», и которому Фредерик, несомненно, давал взятки, скопил достаточно денег для покупки автомобиля для двух своих любовниц, а также пары лошадей и двухместного мотоцикла.

Некоторые московские предприятия общественного питания и питейные заведения старались поддерживать видимость выполнения закона, продавая спиртное в кувшинах или бутылках из-под фруктовых напитков или минеральной воды. Официанты подавали водку в чайниках, а клиенты пили ее из фарфоровых чашек. Другие рестораны вовсе игнорировали закон и продавали все в открытую. Из-за дефицита взлетели цены, и незаконная продажа спиртного стала высокодоходным делом. В 1915 году бутылка французского шампанского в модном кафешантане могла стоить тысячу долларов по сегодняшнему курсу. До запрета продажа водки была монополией российского правительства, приносившей в имперскую казну огромные деньги. Часть этих огромных прибылей посыпалась в частные руки, поскольку винокуры продавали теперь свою нелегальную водку по цене, в тысячи раз превосходившей стоимость сырья, и без посредничества государства. Даже Николай II, как говорили, пренебрегал введенным им же запретом и продолжал наслаждаться своим коньяком с лимоном, хотя иногда, посещая фронт, он и его свита все же отказывались от хрустальных бокалов в пользу серебряных кружек.

Результатом такой раскованной атмосферы стало то, что спустя год после начала войны по Москве пошел слух, будто Фредерик наслаждается в «Аквариуме» «неслыханным успехом» и в «колоссальных» количествах «собирает лавры и серебряные рубли». Это было возможно, несмотря на взлетевшие цены на напитки, благодаря новым деньгам, появившимся в России в результате войны, и новой, исступленной атмосфере московской ночной жизни. Как только начался призыв, пьяные проводы офицеров в лучших ресторанах стали обязательным делом. В подобных случаях под оркестровые звуки бравурных полковых маршей было, конечно, не время экономить на тостах за победу русского оружия над «ордами тевтонских варваров». Позднее, по мере роста числа сообщений об ужасающих потерях, в эти торжества вкралась нервная, лихорадочная нота, но они стали при этом еще более необходимы.

После начала войны в модных и дорогих заведениях даже стали появляться новые типы богатых клиентов. На некоторых была военная форма, хотя они и были «героями» тыла, а не передовой – начальниками снабжения, благополучно присваивавшими кругленькие суммы от потоков провианта, проходивших через их руки; военными врачами, продававшими освобождения сыновьям богатых родителей. И было еще, как на всякой войне, множество предпринимателей, проворно делавших деньги при помощи контрактов на снабжение армии всем чем можно, – от сапог и мясных консервов до высоковзрывчатых веществ. «Максим» особенно в эти годы подтвердил свой статус «любимого места москвичей», согласно слогану, многократно использованному Фредериком в рекламе.

* * *

В январе 1915 года, посреди очень холодной зимы, внимание москвичей было приковано к очередному страшному взмаху, сделанному косой войны в Галиции. Австро-венгерские войска начали контрнаступление на русские силы в Карпатах. Но эта атака потерпела фиаско, и к марту наступающие русские взяли огромную крепость Перемышль, тем самым приготовившись к маршу по перевалу к Будапешту и Вене – двум столицам Габсбургской монархии.

Драматичные события разворачивались и на юге – москвичи следили за ними, испытывая смесь тревоги и возбуждения. В это время Россия открыла второй фронт – в Кавказских горах и Черном море. Османская империя была ее давним врагом, который теперь объединился с Центральными державами. Через два месяца после начала войны турецкие военные корабли обстреляли города на южном побережье России, в том числе Одессу. Главным призом, то есть наиболее привлекательной целью в этой части мира, был Константинополь. Если бы Россия смогла взять этот древний город, с византийско-христианским прошлым которого русские ощущали глубинную связь, то она получила бы свободный проход из Черного моря через турецкие проливы к Средиземному морю, а оттуда – во все океаны мира. (В секретном договоре о послевоенном разделе Османской империи Франция и Великобритания формально пообещали Константинополь и проливы России.)

На новости с обоих фронтов москвичи отвечали выдающимися проявлениями патриотического великодушия. В начале февраля руководители городских театров организовали кампанию, которую они назвали «Российской армии – артисты Москвы». Фредерик играл заметную роль в длившейся неделю серии благотворительных концертов и представлений, имевших целью собрать подарки для солдат, и «Максим» удостаивался хвалебных упоминаний в прессе. Кампания началась с торжественного молебна в огромном, построенном из белого мрамора храме Христа Спасителя, что к югу от Кремля. (Сталин взорвал его в 1931 году и использовал большое количество декоративного камня оттуда для облицовки стен новых станций московского метрополитена; храм отстроили заново лишь в конце 1990-х.) Завершилась неделя гала-представлением в Большом зале московского Дворянского клуба, расположенного на Большой Дмитровке неподалеку от Большого театра, во время которого на сцену вышли артисты из всех театров и цирков Москвы. Кампания имела большой резонанс, а актеры и выдвинувшие их театры получили высокую оценку публики.

Фредерику пригодится этот и остальной накопленный им репутационный капитал, когда через два месяца у него возникнут проблемы с городскими властями. В апреле 1915 года «Максим» был закрыт под тем предлогом, что туда впускали московских гимназистов и студентов-юристов из Петрограда. Как и в случае с продажей спиртных напитков вопреки запрету, на кону стояла слишком большая прибыль, чтобы подходить к возрастным и иным ограничениям чересчур серьезно, и штрафы и закрытия заведений часто были всего лишь платой за ведение предпринимательской деятельности. Фредерика, разумеется, не смущали временные проблемы с «Максимом», где зимний сезон и так уже подходил к концу. Вместо этого, по словам одного журналиста, он продолжал «энергично готовиться» к летнему сезону «Аквариума», до которого оставалось всего несколько недель. К тому же та весна была ознаменована радостным событием в его личной жизни – рождением 25 апреля их с Эльвирой второго сына, которого они назвали по среднему имени отца – Брюсом.

Но надвигались другие бедствия. Известность и успех Фредерика привлекали внимание не только жадных чиновников, рассчитывавших отхватить себе кусок от пирога, но и завистливых конкурентов, желавших ему навредить. В том же апреле Фредерик подвергся атаке со стороны Андрея З. Серполетти (его настоящая фамилия была Фронштейн) – сварливого редактора московского театрального журнала и эстрадного сатирика, который заботился об интересах коллег-артистов и искал возможность свести счеты с давними врагами. Он жаловался, что директора театров-варьете, даже при стремительном росте прибыли от нелегальной торговли спиртным, урезали гонорары нанятых артистов, и в особенности нападал он на Фредерика, высмеивая его ломаный русский.

Если эта первая атака Серполетти была относительно незначительна, то другая, организованная им год спустя, была уже опасна, тем более в атмосфере растущей ксенофобии, что было характерно для Москвы того времени. То, что написал тогда Серполетти под видом злобного очерка, было единственной недвусмысленной атакой, которой подвергся в России Фредерик как чернокожий. Но стоит заметить, что даже в этом случае главным поводом для критики был не цвет кожи.

Стараясь казаться остроумным, Серполетти сначала как-то глупо вуалирует имя и род деятельности Фредерика, а затем дает в зашифрованном виде краткий очерк его биографии, которая, очевидно, была хорошо ему известна. Этот «гражданин», как Серполетти демонстративно называет его, «презренный» в родных «египетских колониях» (это намек на заявление Фредерика, его африканскую кровь, положение черных в Соединенных Штатах и первоначальный статус этой страны как английской колонии), приехал в Россию из Парижа лакеем, «отъелся на русских хлебах», воспользовался добрым русским характером, заработал много денег, стал старшим официантом в ресторане, метрдотелем и, наконец, владельцем увеселительного сада. Основной тезис Серполетти заключался в том, что, несмотря на такое скромное происхождение и на незаслуженный успех, – которому Серполетти сильно завидовал, – Фредерик «бравировал своим положением» и «относился негритянски-тупонадменно» к русским артистам, которых вдобавок называл «свиньями». Затем мы видим заключительный, весьма жестокий удар Серполетти – обвинение, выдвигать которое в России времен Первой мировой было столь же опасно, как и называть кого-то коммунистом в Соединенных Штатах 1950-х: Фредерик «с иностранцами в частности, а с немцами в особенности, был „закадыка”». Причина враждебности Серполетти понятна: Фредерик, по-видимому, предпочитал нанимать на работу в «Аквариуме» и «Максиме» иностранных артистов, а не коренных русских (включая Серполетти и его протеже).

Фредерик успешно противостоял этим обвинениям, продолжая демонстрировать свою русскость при всяком удобном случае – вплоть до того, что всего через несколько дней после удовлетворения его прошения о подданстве стал одним из руководителей большой патриотической демонстрации, начавшейся 19 мая 1915 года в Москве. Это был важный момент для воюющей России. Германское наступление в Галиции нанесло русским огромный урон, и отступление, которое поначалу было организованным, выродилось в «безумную вакханалию» по всему фронту: войска оставляли свои позиции, сотни тысяч гражданских беженцев устремлялись на восток. Объединенное германское и австро-венгерское наступление продолжалось пять месяцев. К октябрю 1915 года русская армия не только утратила все, чего добилась, но и была оттеснена на сотню миль назад и потеряла территорию, которая с конца XVIII века была русской Польшей.

Однако к концу мая масштаб разворачивавшейся катастрофы все еще был в Москве не виден, и – в атмосфере бодрого патриотизма – московский Красный Крест запланировал трехдневную акцию под названием «На табак солдату». Утром 19 мая несколько тысяч актеров и прочих артистов из театров-варьете со всего города собрались в саду «Аквариума», который Фредерик и Царев предоставили в качестве пункта сбора. Участники организовались в длинную процессию и выдвинулись в 4 часа дня, направившись вниз по Тверской улице к Кремлю. Возглавляли шествие актеры «Аквариума» – они ехали в украшенных фургонах, одетые в национальные костюмы стран-участниц Антанты. За ними следовали многочисленные группы людей, повозки и платформы на колесах. Участников было несколько тысяч, и они собирали вокруг себя огромные толпы зрителей.

Как только на Красной площади показалась голова колонны, на Лобном месте – высокой круглой каменной платформе, обычно используемой для оглашения высочайших манифестов, – окруженный множеством священников епископ начал молебен. На платформу вынесли из близлежащей часовни Иверскую икону Божьей Матери – издавна почитаемую москвичами в качестве «чудотворной», – а также другие иконы и хоругви из находящегося в нескольких десятках ярдов храма Василия Блаженного. Вокруг собрались раненые солдаты из московских госпиталей, сопровождаемые сестрами милосердия. Остальную часть огромной площади – от устремленных ввысь побеленных стен Кремля до изысканно украшенных фасадов Верхних торговых рядов – заполнили десятки тысяч людей: мужчин с непокрытыми головами и женщин, стоящих на цыпочках, чтобы лучше видеть, или даже держащих своих детей на вытянутых руках, – в то время как епископ, священники и дьяконы распевали молитвы за отважных воинов, императора и его «августейшего семейства», за всех истинно верующих русских православных христиан в эту пору ужасных страданий. Над толпой воцарилось полное благоговения молчание. Золотые и парчовые одеяния священнослужителей блестели в лучах полуденного солнца, сладкий ладан дымкой струился из их позванивающих кадильниц, и звуки песнопений в исполнении басовитого мужского хора подымались, опускались и вновь подымались. В конце службы вся огромная людская масса запела гимн «Боже, царя храни», повторяя его снова и снова. Актеры «Аквариума», возглавлявшие шествие, держались вместе возле памятника Минину и Пожарскому, двум русским национальным героям войны за освобождение Москвы от поляков в XVII веке.

По окончании службы процессия вернулась в сад «Аквариум», вновь во главе с труппой его актеров. Тем вечером и в следующие два дня в театрах по всему городу давались специальные представления в пользу солдат; кроме того, сотни добровольцев собирали пожертвования на улицах, в магазинах и ресторанах. Фредерик и Царев лично обходили гостей «Аквариума» с кружкой в руке и несколько раз удостаивались отдельной благодарности в газетных и журнальных репортажах.

Верный сын России не мог сделать больше, чтобы выказать свою преданность. Деятельность Фредерика видели сотни, если не тысячи, москвичей, а знали о ней и того больше, включая самых выдающихся жителей города. Он также решительно вписал себя в традицию благотворительности, которой славились по всей России московские купцы и предприниматели. Никакие мстительные замыслы Серполетти против черного экс-американца не могли пробить броню репутации, которой окружил себя Фредерик.

Свою русскость Фредерик демонстрировал с невероятно точным расчетом по времени; спустя неделю москвичи продемонстрировали вторую непременную личину патриотического запала – ненависть к врагу и паранойю в отношении чужаков. Для многих катастрофическое отступление русских в Галиции не имело других объяснений, кроме саботажа или измены в тылу. В конце мая в городе вспыхнули выступления против немцев, а затем и вообще иностранцев. Были разгромлены сотни магазинов, целые улицы были подожжены. Один испуганный англичанин, по его воспоминаниям, видел, как выталкивали рояли из окон расположенного на четвертом этаже знаменитого музыкального магазина Циммермана на Кузнецком мосту, самой изысканной торговой улице Москвы, и как они с жалобным звоном обрушивались на тротуар, а страницы нотных тетрадей, словно стаи белых птиц, кружились в воздухе. Некоторые погромщики поднялись выше по Тверской улице, что вела к «Аквариуму». Финансовые и социальные последствия мятежей были огромны: ущерб оценивался примерно в 1 миллиард сегодняшних долларов. Были к тому же тяжелые политические последствия: принадлежавшим преимущественно к низшему сословию погромщикам была дана возможность «брать власть» в свои руки и использовать уличное насилие для проявления своего недовольства тем, как правительство ведет войну. Немногие наблюдатели тогда понимали это, но московский «антигерманский» погром был предвестием грядущих, куда более страшных событий.

* * *

К первой годовщине войны пути Фредерика и его приемной родины стали расходиться в разные стороны. Россия потеряла миллион человек убитыми или ранеными и еще миллион – пленными; все указывало на то, что страна была удручающе неподготовленной к столь долгой и масштабной войне. Не умея совладать с историческими событиями, которые он был неспособен понять, а уж тем более взять под контроль, Николай II в сентябре 1915 года уволил главнокомандующего – великого князя Николая, который был не только профессиональным солдатом, но и его дядей. Царь взял командование всеми российскими войсками на себя, хотя и не имел военного опыта. Тем временем попытка Великобритании поддержать Россию путем взятия турецких проливов и открытия пути в Черное море закончилась катастрофой. По иронии судьбы, столь нередкой в то время, героем турецкой обороны на Галлиполи был полковник Мустафа Кемаль, который позже станет спасителем своей страны и вершителем судьбы Фредерика.

Но все это пока никак не касалось Фредерика, и он зарабатывал столько денег, что уже начал думать, во что бы еще их вложить. Его выбор пал на недвижимость. Летом 1915 года появились слухи, что «Цирк Чинизелли» в Петрограде собираются продать с аукциона. Это был заманчивый вариант, поскольку, несмотря на все экономическое и культурное значение Москвы, она все же была вторым городом страны. «Цирк Чинизелли» был престижным, а потенциально – и весьма доходным предприятием. Это было старейшее постоянно действующее заведение такого рода в России и одно из самых известных во всей Европе. Кроме того, оно пользовалось успехом среди сливок петроградского общества – начиная с императорской семьи.

Торги были назначены на 7 декабря, и Фредерик отправился в Петроград, чтобы принять в них участие. Участвовало в них и разнообразное множество других людей, включая Федора Шаляпина, знаменитого оперного баса, которого Фредерик несколько лет тому назад встречал в «Яре» и которого на аукционе представлял агент. Ставки были для самых отчаянных игроков: начальный размер годовой арендной платы равнялся 60 тысячам рублей (это примерно 2 миллиона долларов по сегодняшнему курсу), и все участники, чтобы доказать серьезность своих намерений, должны были предоставить задаток в размере 30 тысяч рублей.

Очень быстро минимум был превзойден. Антрепренер из Петрограда предложил 73 тысячи рублей; другой, из Москвы, предложил 76 тысяч; затем Фредерик побил его ставкой в 78 тысяч. Но кто-то быстро предложил 80 тысяч, и Фредерик решил выйти из игры. Может быть, он почуял что-то жульническое во всей этой затее. Через несколько месяцев, когда победителем неожиданно оказался прежний арендатор, пошли слухи, что торги с самого начала были нечестными.

Но у Фредерика все еще были деньги для инвестиций, и он обратил свой взор на юг и на Одессу. Сначала он поехал туда за новыми номерами, которые можно было бы поставить на сценах «Аквариума» и «Максима». Поскольку война осложнила поездки в Западную Европу и обратно, единственным доступным источником новых талантов были другие российские города. Одесса была городом-полиглотом и городом-космополитом, и театральная жизнь там била ключом. Накануне войны ее население насчитывало 630 тысяч человек, треть которых составляли евреи и 30 тысяч из которых были иностранцы – греки, армяне, немцы, румыны, итальянцы и многие другие. За две поездки в феврале и июле 1916 года Фредерик заказал множество броских номеров (поющий дуэт, мужчина, изображающий женщин, актриса – местная звезда, десятилетняя малютка, горланящая цыганские романсы), а также провел переговоры с антрепренерами, желавшими арендовать на следующий сезон театр в «Аквариуме». Фредерику, вероятно, очень понравился сам город, потому что во время второго визита он еще и купил там красивую виллу за 100 000 рублей – то есть примерно за 3 миллиона долларов по нынешнему курсу.

Климат в Одессе был немного мягче, чем в Москве, но еще более привлекательным свойством города было то, что он находился на берегу Черного моря. С его широкими, прямыми, тенистыми улицами и элегантными каменными домами он не был бы неуместен где-нибудь в Средиземноморье. Во времена Фредерика Одесса являлась важным торговым центром и, несмотря на свою удаленность от двух столиц, никогда не была тихим или провинциальным городом. Модные рестораны и гостиницы, изысканные магазины, популярные кафе и несколько театров пользовались вниманием множества состоятельных горожан. Моряки из экзотических портов перемешивались с городскими разбойниками в шумных, пропахших пивом кабачках рядом с торговым портом. На окраинах города берега лиманов были усеяны виллами, смотрящими на сверкающую морскую гладь. Тогда, в 1916-м, Фредерик не мог представить себе, какую роль сыграет Одесса в его жизни через каких-то два года.

* * *

На втором году войны москвичам было все труднее не замечать ее последствий. Город начали заполнять целые железнодорожные составы раненых солдат, эвакуированных с европейского и южного фронтов. Как и в случае с большинством других русских военных приготовлений, число госпиталей оказалось недостаточным, и властям пришлось искать частную собственность, которую можно было бы изъять на время – пока не появятся дополнительные ресурсы, специально предназначенные для этой цели. «Яр» был закрыт для публики почти на год, а его ресторан был переделан в госпиталь: столы заменили на ряды коек, занятых покорными, стоически переносящими боль солдатами, в основном крестьянского происхождения. Военные комиссии также исследовали «Аквариум» и «Максим» с целью использовать просторные театры под клиники или хранилища медицинских материалов, но Фредерик, как всегда, был искусен в заключении сделок, и в результате лишь часть каждого из его заведений была взята под военные нужды в 1915 году и – еще раз – в 1916-м.

Были и другие случаи возложения на антрепренеров дополнительных обязанностей, характерных для военного времени. Начиная с конца 1915 года нехватка топлива и электричества заставила командующего московским военным округом объявить, что театры должны соблюдать неполный рабочий день – с восьми часов вечера до полуночи. Кроме того, на театрально-зрелищные предприятия были возложены новые налоги для поддержки военной экономики и принудительные «добровольные пожертвования» официальным императорским благотворительным фондам, имевшим общее название «Ведомство учреждений императрицы Марии». В некоторых случаях налог доходил до тридцати процентов от общего дохода заведения.

Новости из Петрограда также становились все более неутешительными, и все чаще возникало чувство, что центр империи не удерживает ситуацию под контролем. Николай II находился в штабе главнокомандующего в Могилеве, что в четырехстах милях к югу от Петрограда, и фактически отошел от непосредственного управления своим правительством. Зарождающийся российский парламент пытался опереться на искренний подъем патриотизма, сопровождавший начало войны, и мог выступить посредником между правительством и все более взволнованной общественностью. Но поскольку Николай не желал даже рассматривать какой-либо формы взаимодействия с ним, он оставил столицу в опасном состоянии вакуума власти. Последний частично заполняла его жена, царица Александра, недалекая и доверчивая женщина, которая вмешивалась в дела правительства, а сама находилась под влиянием Григория Распутина, выдающегося злого гения императорской России. В результате в следующие полтора года после отбытия Николая из столицы возник процесс, получивший название «министерская чехарда»: одного за другим она дала России четырех разных премьер-министров, пятерых министров внутренних дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров транспорта и четырех министров сельского хозяйства. Немногие из них были компетентны; почти все были малодушны и неумелы.

Пока падало настроение в стране, лихорадочная атмосфера начала проникать в развлечения, которых искали гражданские и военные. В канун войны пришла из Аргентины, перелетела в Париж и промчалась по миру новая танцевальная мода – танго. Его популярность в России была столь быстрой и огромной, что Фредерик, всегда следивший за новинками, решил как следует заработать на нем, переоборудовав большие помещения в своих театрах и назвав их по названию танца, что заставило одного журналиста объявить: «Максим» стал московским «королевством танго». За годы войны популярность танго возросла; при этом некоторые профессиональные танцоры и певцы привносили зловещие нотки в его элегантный, стилизованный эротизм. Одна пара прославилась своим «Танго смерти», в котором мужчина, по обыкновению одетый в безупречный фрак, был загримирован таким образом, что лицо его выглядело как череп. Это было мелодраматическое эхо мрачных новостей, приходивших с фронтов, как и другие популярные мелодии, например «Кровавое танго Вильгельма» (названное в честь германского кайзера) и «Последнее танго», в котором брошенный любовник закалывает женщину насмерть.

Эмоциональная несдержанность, которую русские искали в танго во время войны, и душевный подъем, который они получали от водки и вина, нашли нового кровного родственника в наркотиках, прежде всего в кокаине. В определенных городских кругах кокаин стал наиболее предпочтительным путем к эйфорическому забытью перед лицом неразрешимых проблем, бурлящих вокруг. И он быстро стал эмблемой декаданса, ослабевшего духовного здоровья нации: вновь то затихали, то вспыхивали сражения на фронтах; плели интриги министры и придворные чины; строили свои схемы спекулянты. Для многих людей повседневная жизнь делалась все тяжелее, а иным и вовсе казалась бессмысленной.

«Кокаиноманьяки», как стали называть пристрастившихся, были обычным зрелищем в московском театральном мире, и одного из самых известных довелось знать Фредерику, и очень хорошо. В конце 1915 года стал широко известен своими романсами о смирении перед печалями и страданиями жизни, а также сопровождавшей их эскапистской жажде экзотических мест Александр Вертинский, который выступал в «Максиме» и который позже будет работать у Фредерика в Константинополе. Хорошо известный пример его репертуара – песня «Кокаинетка», датируемая 1916 годом, в которой оплакивается «одинокая деточка, кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы». (Позднее он поставит танец на схожую тему – «Танго-гашиш».) На сцене Вертинский был одет в костюм Пьеро, грустного, простодушного клоуна из итальянской комедии дель арте, чье сердце навсегда разбито Коломбиной. Его лицо напудрено до мертвенно-бледного цвета, глаза и брови подчеркнуто выделены трагическим черным цветом, а на губах кроваво-красная помада – он выглядит как призрачный персонаж из загробного мира.

* * *

К 1916 году пути Фредерика и России уже резко разошлись. «Аквариум» и «Максим» по-прежнему процветали, и деньги лились рекой. Но его новая родина уступала бесчисленным болезням, которые съедали ее изнутри и которые никто не умел ни замедлить, ни тем более излечить. Страна истекала кровью. Общественная поддержка губительной войны быстро падала, революционная агитация против имперского режима усиливалась. Возрастала нехватка топлива и продуктов. Рабочие протестовали против дороговизны жизни; среди забастовок были и забастовки на таких ключевых предприятиях, как огромный военный завод Путилова в Петрограде, который был самым крупным в Европе и на котором работали 30 000 человек, Николаевский судостроительный завод на Черном море и донбасский регион на Украине, где трудились 50 000 углекопов. Власти ответили жестоко – призвали физически крепких, арестовали и судили других. Когда нехватка рабочей силы заставила правительство призвать несколько сотен тысяч мусульман из Туркестана и Центральной Азии на работу на военных заводах рядом с фронтом, вспыхнуло восстание, и пришлось направить войска для подавления его силой, что закончилось тысячами смертей.

Но самым гротескным знаком болезненного состояния империи был Распутин, самозваный «божий человек», который в течение почти десятилетия имел пагубную власть над царицей Александрой, а через нее – над Николаем II и правительством. Малограмотный, коварный и любострастный крестьянин, он сочетал в себе жадность с примитивным мистицизмом и обольстительной манерой поведения, что притягивала подхалимов и завораживала излишне доверчивых. Императрица была болезненно застенчивой и высокомерной женщиной, в ее жизни господствовали набожность, озлобленность и исступленное беспокойство о здоровье ее единственного сына, царевича Алексея, наследника престола и самого знаменитого гемофилика в истории. Как свидетельствовали очевидцы, именно странная способность Распутина успокаивать мальчика в моменты опасного для жизни кровотечения заставила его мать поверить в целительную силу «старца» и следовать его советам по всякому поводу.

Известность Распутина в России и по всему миру побуждала современников выдумывать встречи с ним, чтобы представить свою жизнь более интересной. Этому искушению поддался и боксер Джек Джонсон, согласно одному мемуаристу, который при этом утверждал, что представил Джонсона Распутину Фредерик – ни больше ни меньше как на дворцовом балу в Петрограде. Судя по документальным свидетельствам, очевидно, что ничего такого не было. Но Фредерик хорошо знал нескольких людей, которым пришлось иметь дело со скандальным поведением Распутина в Москве, – как и в тот раз, когда Фредерик приехал из Петрограда, чтобы закрыть одну сомнительную коммерческую сделку. Вечером 26 марта 1915 года Распутин пришел со своей свитой в «Яр», которым тогда все еще владел старый начальник и учитель Фредерика Алексей Судаков. Эскападам «царского друга» не было счета, но на этот раз он умудрился превзойти себя. Он был уже пьян, когда сопровождавшие его заняли приватный кабинет. Они заказали ужин и еще спиртного, пригласили хор и начали шумный кутеж. Как и всегда, в центре внимания был Распутин: он заказывал хору свои любимые песни, заставлял хористок исполнять «циничные танцы» (как впоследствии будет указано в полицейском рапорте), сам танцевал русские народные танцы, усаживал женщин себе на колени. Не забывая о своей роли «святого старца», он также строчил записки, в которых побуждал их «любить бескорыстно» (имея в виду, что они должны отдаться ему, потому что их любовь будет освящена). Узнав, что происходит, Судаков впал в панику и постарался убедить других гостей, что это не настоящий Распутин кутит наверху, а самозванец, выдающий себя за знаменитого «друга» царской семьи. Распутин, услышав об этом, был так возмущен, что принялся удостоверять свою личность самым разнузданным способом из всех возможных – бесстыдно намекать на свои отношения с императрицей, хвастаться, что она лично сшила кафтан, который в тот момент был на нем, и, наконец, спустил штаны, непристойно обнажившись перед юными девушками.

Безобразное поведение и предполагаемая влиятельность Распутина играли на руку его многочисленным врагам, и в начале 1916 года он был убит в Петрограде тремя заметными общественными деятелями, среди которых был первый кузен царя[19]. Таким неловким и кровавым способом они попытались спасти свою страну от одной из злокачественных опухолей в ее центре, хотя и ошиблись в масштабе и природе этой задачи. Коррупция уже въелась слишком глубоко, чтобы ее можно было искоренить путем убийства одного человека. Но в отличие от правящих кругов те трое хотя бы смотрели внутрь – то есть в правильном направлении.

В последние месяцы своей жизни Российская империя испытывала угрозы одновременно с двух сторон. Царь, его министры и высшие военные чины почти полностью сосредоточились на внешней опасности, которую представляли Центральные державы, и посвящали себя прежде всего «войне до победного конца». И сильно недооценили серьезную внутреннюю угрозу всему социально-политическому порядку в империи – недовольство большой части населения, включая многих сражавшихся на фронте, рабочих и крестьян. Так созрели условия для того, чтобы революционные группировки воспользовались ситуацией и разожгли открытое восстание.

В конце концов слепое стремление имперского режима к победе оказалось самоубийственным. За шесть месяцев до падения империи российская армия смогла собраться с силами для новой серьезной попытки и добилась своей крупнейшей победы в войне против Австро-Венгрии, известной как Брусиловский прорыв. Некоторые историки даже называли его величайшим военным триумфом Антанты в борьбе с Центральными державами – и одним из самых кровавых сражений в мировой истории. Но то была классическая пиррова победа. Российская армия понесла такие ошеломительные потери убитыми и дезертирами, что начала рассыпаться. Более чем что-либо другое, большой успех генерала Брусилова подчеркнул, насколько растрата человеческих жизней, благосостояния и огромного национального потенциала были трагическим уделом России в ходе Великой войны.

* * *

Фредерик не разглядел надвигающегося катаклизма. Даже несмотря на то, что жить как прежде становилось в Москве с каждым месяцем все труднее – из-за нехватки продуктов, алкоголя, электричества, топлива и людей, – театры-варьете и рестораны были заполнены и прибыль продолжала литься рекой. Единственный корректив, который в те трудные времена внес Фредерик, был вызван, как это ни парадоксально, его личным успехом. Чтобы освободить себя от ежедневной обязанности руководить своими заведениями, он превратил бо́льшую часть своих активных деловых интересов в пассивные вложения, сдав театры в аренду другим антрепренерам. Одновременно с этим – беспрецедентный случай в московском театральном мире – он щедро вознаградил некоторых своих работников старшего звена – постановщика, бухгалтера, шеф-повара и нескольких метрдотелей, – передав им повседневное управление разнообразными аспектами работы сада «Аквариум». Он продолжал смотреть в будущее с оптимизмом: контракты на аренду, которые он подписывал, были многолетними, а плата, которую он устанавливал арендаторам и получал, была высока.

Свое самое крупное вложение в Москве Фредерик сделал – тем самым связав свою судьбу с судьбой России сильнее, чем когда-либо, – фактически в последние дни существования Российской империи. Он уже подыскивал недвижимость в Москве какое-то время, прежде чем наконец нашел подходящую ему по местоположению, качеству, величине и доходу. 16 февраля 1917 года он подписал бумаги, сделавшие его владельцем шести прилегающих друг к другу домов с тридцатью восемью квартирами разной величины для сдачи в аренду на одной из главных улиц – спиц московского колеса, по адресу Каретный ряд, 2. От того места меньше мили до Кремля, и, по иронии судьбы, оно находилось (и находится) буквально через улицу от сада «Эрмитаж» – единственного соперника «Аквариума». Заплатил он 425 000 рублей, что сегодня составило бы примерно 7 миллионов долларов.

Совершая это приобретение, Фредерик, должно быть, нашел забавным невероятное совпадение: один из прежних владельцев – и обладатель двух громких титулов: князь Михаил Михайлович Кантакузин, граф Сперанский – имел тесную связь с Америкой. В 1899 году он женился на Джулии Дент Грант, внучке Улисса Гранта – командира армии Союза во время Гражданской войны и восемнадцатого президента Соединенных Штатов. Джулия родилась в Белом доме во время президентства ее дедушки, а после свадьбы жила в России с мужем, который был близким помощником царя и в конце концов дослужился до звания генерала во время войны. Кто бы в Хопсон-Байю мог вообразить, что чернокожий сын Миссисипи вступит в имущественную сделку с такой семьей в далекой Москве?

Этим приобретением Фредерик завершил процесс вложения денег, заработанных во время войны. Его внимание к недвижимости отражало не только желание еще глубже пустить корни на приемной родине. Приобретение ее в такой момент российской истории показывает черту характера, которую он унаследовал от своих родителей: убежденность, что он может преодолеть все.

Глава 6

Крах и бегство

Февраль 1917 года

Фредерик не смог бы выбрать худшего момента, чтобы сделать свое крупнейшее денежное вложение в Москве: ровно через неделю после того, как он купил у Кантакузиных-Сперанских многоквартирные дома, в Петрограде разразилась первая революция 1917 года. 23 февраля по старому стилю (на Западе – 8 марта) сотни тысяч бастующих рабочих, уже несколько месяцев протестовавших против нехватки хлеба и топлива в окраинных фабричных округах, стали стекаться в центр города, чтобы выразить свою злость непосредственно властям. Царь, все еще находившийся на фронте, приказал командиру столичного гарнизона разогнать демонстрантов, но войска были столь нелояльны, что отказались стрелять по толпе. Вскоре солдаты и даже некоторые офицеры начали брататься с демонстрантами и переходить на их сторону; подняли бунт и моряки Балтийского флота. Мятежники стали брать контроль над целыми частями города и атаковать правительственные здания. 11 марта, когда восстание распространилось на Москву и другие города, Николай приказал Думе, настоятельно требовавшей от него преобразований, распуститься. Большинство депутатов отказались, а на следующий день объявили о создании Временного правительства, состоявшего в основном из либеральных и прогрессивных политиков; более радикальные деятели сформировали второй центр силы – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Царь предпринял вялую попытку вернуться в Петроград, но, поняв, что обе столицы империи были в руках мятежников и что он не имел поддержки со стороны генералов, 2 (15) марта сложил с себя и со своего сына Алексея полномочия в пользу брата – великого князя Михаила. Последний отрекся от власти на следующий же день в пользу Временного правительства. Как сформулировал историк Рязановский, трехсотлетняя Российская империя умерла «почти без стона».

По всей стране новость о падении монархии была встречена с ликованием. Повсюду стали ломать скульптуры и изображения с двуглавым орлом – символом монархии. В Москве – после первоначальных напряженных столкновений между войсками и мятежной толпой перед зданием Городской Думы неподалеку от Красной площади – солдаты присоединились к бунтовщикам, повязав на штыки красные ленточки. Толпы высыпали на улицы и площади в центре города, неся красные знамена в поддержку революции в Петрограде и распевая «Марсельезу». В воскресенье, 25 марта, огромный «парад свободы», состоящий из сотен тысяч человек, прошел по сердцу Москвы. Наблюдавший его американец был очень впечатлен организованностью шествия, весельем толпы, собравшейся на него посмотреть, отсутствием полиции и непринужденным смешением сословий. В соответствии с переходным характером исторического момента процессия сочетала в себе старое и новое: знамена с революционными лозунгами вроде «Земля и воля народа» соединялись с молитвой в часовне Иверской иконы Божьей Матери у входа на Красную площадь. Часть шествия имела карнавальный характер; особенно толпе нравилась цирковая труппа с верблюдом и слоном, покрытыми революционными плакатами. Следом везли черный гроб с надписью: «Старый порядок», на котором сидел кривляющийся карлик с табличкой «Протопопов» – это поносили последнего имперского министра внутренних дел, взятого под арест при новом режиме.

Но не все, что происходило весной 1917 года, было праздничным или мирным, и крупные собственники вроде Фредерика скоро поняли, что революция поставила их благополучие и жизнь под угрозу. Еще до того как Николай отрекся от престола, полицейские силы в Москве были разоружены и распущены мятежниками. Затем, когда в качестве одной из первых своих мер Временное правительство объявило широкие гражданские свободы, оно также амнистировало всех политических заключенных, включая террористов; вдобавок около двух тысяч воров и убийц были выпущены из тюрем в Москве. Город захлестнула волна преступности – были грабежи на улицах, нападения на дома и предприятия. Новая городская милиция, которую составили в основном студенты-добровольцы, оказалась неэффективна, и домовладельцы были вынуждены организовывать для взаимной защиты собственные объединения. Но все это было лишь первым предвестием грядущей анархии.

Другим ранним декретом, имевшим роковые последствия для всей страны, стал «Приказ № 1», изданный Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов – вторым центром власти в столице. Этот совет объявил, что у него есть право отменить любой приказ Временного правительства, касающийся военных вопросов, и что всякое воинское подразделение вплоть до роты должно создать выборный солдатский комитет, который решал бы, как это подразделение будет действовать в той или иной ситуации. Этот «демократический» порядок положил конец иерархической командной структуре царской армии – как и планировалось. Но это было и предвестием гибели армии, которая, пусть и очень ослабевшая к началу 1917 года, оставалась последней организацией в России, способной противостоять разрушительным общественным силам, которые теперь уже накапливали ураганную мощь.

К этому времени патриотический подъем, характерный для первого этапа войны, был далеко позади. Солдаты хотели мира, и масштабное дезертирство еще более возросло. Некоторые части поднимали бунты против собственных офицеров, их избивали и даже расстреливали. Другие начинали брататься с немцами и «австро-венграми» через линию фронта. Однако Временное правительство оставалось слепо к тому, что происходит на фронте, и, считая себя обязанным сохранять верность Антанте, упорно пыталось разжечь энтузиазм для еще одного наступления, заявленной целью которого была ни больше ни меньше как «полная победа». Этот фатальный разрыв между неэффективным правительством и солдатскими массами, которые во многом состояли из крестьянства и низших сословий, наблюдался по всей стране. Крестьяне не были заинтересованы в войне, они желали земельной реформы. Рабочие хотели повышения зарплат, сокращения рабочих часов и контроля над своими фабриками. Горожане хотели, чтобы прекратилась нехватка еды, топлива и товаров массового спроса. В качестве оптимистического жеста поддержки российской военной экономики, сначала Соединенные Штаты, а затем и другие члены Антанты признали Временное правительство через несколько дней после его создания. Однако новому режиму не удалось добиться поддержки собственного народа, и эта неудача станет причиной его рокового конца.

* * *

Очень быстро театральная жизнь Москвы начала приспосабливаться к новой политической реальности в стране; но многие из первоначальных изменений были поверхностны, в основном все шло как прежде, доходы продолжали поступать. Новый городской «комиссар», пришедший на смену генерал-губернатору, переименовал бывшие «императорские» театры в «московские государственные театры». Сверхпатриотическая опера XIX века «Жизнь за царя», написанная Михаилом Глинкой, была исключена из репертуара Большого театра. И наоборот, с упразднением царской цензуры и значительным снижением влияния на общественную жизнь православной церкви широко начали ставиться фривольные и дерзкие пьесы. Особенно популярным жанром было высмеивание Распутина и его отношений с царской семьей; москвичи с удовольствием ходили на «Веселые дни Распутина», «Гришкин гарем» и «Крах дома Романовых и К°».

Несмотря на такое иконоборчество и звучащую повсюду подстрекательскую революционную риторику, многие почтенные институты царского времени в 1917 году продолжали по инерции существовать, и примечательно, что Фредерик выбрал это время, чтобы присоединиться к самому архаическому из них. 10 (23) июня 1917 года он официально стал московским «купцом первой гильдии», и его имя по всем правилам было внесено в реестр Гостиной слободы – этот московский топоним, относящийся к Средним векам, теперь просто обозначал особое купеческое объединение. В свое заявление он включил и своего старшего ребенка – Ольгу, которой незадолго до того исполнилось пятнадцать.

Полученный Фредериком титул был введен в начале XVIII века и изначально давал владельцу некоторые важные привилегии, такие как освобождение от воинской повинности, телесных наказаний и подушного налога. К тому же титул был почетным и повышал социальный статус. Но к началу XX века он уже стал едва ли не анахронизмом, хотя его преимущества не были лишены очарования: купцы первой гильдии имели в принципе право посещать царский двор и носить официальную форму, куда входило ношение шпаги. (К моменту занесения в список Фредерика эта привилегия стала, конечно, чисто теоретической – царь был помещен под домашний арест в одном из своих бывших дворцов.) И все же для Фредерика это был знак того, что он достиг вершины в своей профессии и что его русские коллеги признали его положение. Включение в заявление Ольги показывает, что он ждал, что она, а возможно, и другие его дети, став постарше, примут участие в ведении основанных им предприятий.

Но опять-таки едва ли мог Фредерик найти худшее время для этого. Став купцом первой гильдии, он фактически с гордостью подтвердил, что является зажиточным буржуазным капиталистом. В старой России это сословие было почтенным, но скоро, посреди нарастающей революционной бури, оно будет предано анафеме. Фредерик вот-вот обнаружит, что он больше не плывет по течению истории – ее силы начинали оборачиваться против него.

* * *

Во второй половине 1917 года бедственные исторические события следовали одно за другим. Через несколько недель после падения царского режима немцы решили усилить охватившее Россию революционное возбуждение, отправив Владимира Ленина, своевольного и бессовестного вождя радикальной партии коммунистов-большевиков, из Швейцарии, куда тот ранее эмигрировал, в Петроград. В последующие месяцы Ленин и его сторонники делали все возможное, чтобы подорвать слабое и все более непопулярное Временное правительство. Они призывали к немедленному выходу России из войны, к передаче контроля над фабриками рабочим, к изъятию больших имений и раздаче земли крестьянам. Массам пришлись по нраву все эти цели, но Временное правительство не могло или не хотело их поддержать. В июле попытка военного министра Александра Керенского начать в Галиции новое наступление на Германию привела к восстанию и развалу того, что осталось от российской армии. В конце августа дискредитированное Временное правительство было атаковано справа – верховным главнокомандующим, генералом Лавром Корниловым, вступившим в заговор с целью политического переворота. Угроза контрреволюции объединила радикальные партии и городских рабочих в поддержке Временного правительства, и заговор не удался. Единственными же, кто извлек пользу из этой истории, были большевики, и к концу сентября 1917 года они стали сильнейшей военной группировкой в столице.

* * *

Летом 1917 года Фредерик решил, что должен выйти из возложенной им на самого себя роли пассивного инвестора. Политический климат становился все более «левым», и ему нужно было найти способ подстроиться. Его решением стало заключение сделки с Московским советом солдатских депутатов – местным вариантом Петроградского совета, соперничавшего за власть с Временным правительством еще с Февральской революции. План был в том, чтобы открыть в «Аквариуме» новый «солдатский театр», где ставились бы представления, каких там никогда не бывало. Акцент будет сделан не на легком развлечении, а на знаменитых и серьезных драматических произведениях, классической музыке и опере. Цель плана состояла в том, чтобы идти в ногу с самыми благородными идеалами революции: демократизировать доступ к высокой культуре (путем воспитания) солдат, коих, как считалось, темные силы старого режима держали в неведении. Теперь же им будут открыты лучшие, «строго демократические» произведения, созданные в России и за рубежом, включая пьесы Гоголя, Толстого, Горького, Чехова, Шиллера, Ибсена и Шекспира, оперы Чайковского, Римского-Корсакова и Мусоргского, концерты симфонической и камерной музыки. Подобная инициатива не обещала принести столько же денег, что и французский или венский постельный фарс, но это было лучше, чем оставить театр пустым. Фредерик был, кажется, первым известным антрепренером во всем городе, который подстроился под новый порядок, сдав свой театр открыто популистской, революционной группе. Им двигал, без сомнения, трезвый прагматизм, а не политика. «Максим» оставался в аренде у другого антрепренера всю осень 1917 года, но без каких-либо больших перемен в его традиционном репертуаре.

Октябрь 1917 года

25 октября (7 ноября) 1917 года в Петрограде большевики нанесли свой удар. Двумя днями ранее, изменив внешность, Ленин покинул временное убежище в Финляндии и проскользнул в столицу; он сумел убедить соратников, что настало время взять власть. Красные войска, координируемые Львом Троцким – талантливым помощником Ленина – заняли в городе ряд стратегических объектов. Той ночью ведомые большевиками солдаты, матросы и фабричные рабочие напали на Зимний Дворец, бывшую царскую резиденцию, где заседало Временное правительство. Небольшая оборонная сила во дворце, состоявшая из двух или трех рот юнкеров и части женского батальона, после нескольких часов противостояния была подавлена. Большевики арестовали членов правительства; Керенский, к тому времени ставший премьер-министром, смог бежать, взяв машину в посольстве Соединенных Штатов. Большевистская операция против Временного правительства увенчалась успехом, причем людей в Петрограде погибло меньше, чем после отречения царя в феврале.

В Москве же было более серьезное сопротивление. На следующее утро после падения Временного правительства большевистские войска окружили Кремль и столкнулись с кадетами из городских военных училищ и небольшим числом казаков. Обе стороны обвиняли друг друга в нелегитимности и отказывались отступить. Первыми открыли огонь большевики. В течение следующих нескольких дней в разных частях города бушевали ожесточенные сражения между «красными» и теми немногими соединениями, которые сохраняли верность Временному правительству. Ситуация быстро стала настолько хаотичной, что город, казалось, впал в шизофрению: на одной стороне площади люди стояли в очередях за суточной нормой хлеба, а на другой в это самое время вели перестрелку кадеты и «красные» отряды. Некий англичанин вспоминал, что железные дороги, почтовые отделения и другие государственные учреждения продолжали работать, в то время как тяжелые бои вспыхивали по всему городу. Несмотря на опасность, как-то вечером он рискнул и вышел из дома, чтобы пойти посмотреть знаменитую пьесу Чехова «Вишневый сад» в Московском Художественном театре, который был в нескольких кварталах от «Максима», и по пути домой ему пришлось укрываться от пулеметного огня.

У Фредерика были все основания волноваться как о благополучии обоих своих семейств, так и о своей собственности. К 10 ноября уже не ходили трамваи и не работали телефоны. Банки и предприятия были закрыты. Из страха получить пулю или шрапнель люди старались без необходимости не выходить из дома. На улицах города начали появляться патрули, состоящие из агрессивных солдат-большевиков и грубых на вид рабочих с винтовками на веревках. В многоквартирных домах члены домовых комитетов собирали огнестрельное оружие, какое только могли найти, и по очереди охраняли входы от мародерствующих банд вооруженных людей, чьи убеждения были сомнительны. Остальные жильцы в это время спали – одетые, на тот случай, если кто-то попробует вломиться.

К концу недели выстрелами из винтовок и пулеметов и артиллерийским огнем были повреждены десятки зданий в центре Москвы, включая наиболее почитаемые соборы в самом Кремле. Как отмечал один напуганный горожанин, урон, нанесенный символическому центру России во время этой братоубийственной бойни, превзошел ущерб, который причинили ему иностранные захватчики во главе с Наполеоном в 1812 году. А некий американец так описывал увиденное возле своего дома в центре города:

Дом, где мы находимся, превратился почти в развалины, а бульвар перед нами – редчайшая и грустнейшая панорама разорения. Дороги покрыты осколками и обломками; деревья, фонари и телефонные столбы искорежены; на тротуаре лежат мертвые лошади и несколько мертвых людей; сломанный газопровод все еще горит; черные, грубые, дымящиеся каркасы горящих зданий стоят словно огромные баррикады над замусоренными дворами бульвара.

В те дни погибло от пяти до семи тысяч человек. 20 ноября московский военно-революционный комитет провозгласил свою победу, объявив, что кадеты и прочие его противники сдались или убиты.

Первые недели после окончания боев были для Москвы тревожным временем. Никто не знал наверняка, чего ждать от большевиков, но то, что те захватили власть в Петрограде и почем зря пользовались ею по всему городу, было зловещим признаком. Тем не менее люди из мира Фредерика не имели другого выбора, кроме как пытаться жить как прежде, невзирая на повсеместные разрушения, беспорядок, взлетевшие цены и скудные запасы топлива и продовольствия. «Максим» избежал повреждений во время уличных боев, и директор театра, взявший его в аренду, попытался продолжать работу со старым репертуаром – мешаниной из мелодрам, комедий, легкомысленных французских песенных и танцевальных номеров и, в соответствии с духом времени, случайных тяжеловесно-серьезных пьес (эта неаппетитная смесь просуществует недолго). Сходным образом в последние месяцы 1917 года «Аквариум» продолжал давать свою по преимуществу благородную программу как официальный театр московского гарнизона. Пока оба места работали и приносили деньги – работал и зарабатывал Фредерик.

Однако когда на Россию опустилась особенно суровая зима, новый режим начал обнаруживать свою глубоко агрессивную природу, и опасность, грозившая Фредерику и его коллегам, стала очевидна. Самой насущной задачей большевиков было обеспечить удержание власти, устранив все внешние и внутренние риски. Внешнюю угрозу они устранят путем выведения России из Великой войны, а внутреннюю – путем развязывания войны нового рода – против целых классов людей, которых они сочтут своими врагами.

Согласно большевистско-марксистскому мировоззрению, охватившая Европу война была развернута «буржуазно-капиталистическими» силами, преследовавшими эгоистичные экономические и геополитические интересы, не имевшие ничего общего и даже находившиеся в противоречии с подлинными нуждами рабочих и крестьян. Поэтому, едва захватив власть, большевистский режим предложил немцам прекращение огня, и 3 марта 1918 года стороны подписали Брест-Литовский мирный договор. Большевики согласились отдать четверть территории, населения и пахотной земли бывшей Российской империи, три четверти ее металлургии и угледобычи и много чего еще. Условия были ужасны, но зато теперь большевики могли посвятить свое внимание врагу внутри страны.

Их способ определения такового должен был показаться Фредерику до абсурда знакомым. В точности так же, как черный не мог избежать расистских категорий в Соединенных Штатах, каждый человек в новом Советском государстве отныне определялся по социально-экономическому классу; и, несмотря на кажущиеся отличия, марксистская и коммунистическая концепция «класса» работала, странным образом, как квазирасистский ярлык. В глазах большевиков ты носил нестираемую печать того, что ты делаешь или делал для заработка, и люди с деньгами, люди, владевшие собственностью или открывшие свое дело, а также дворяне, духовенство, полиция, работники органов правосудия, преподаватели, военные офицеры и государственные чиновники – словом, все причастные к поддержанию или обслуживанию старого, имперского режима – были не на той стороне истории. Американец, находившийся в это время в России, описывал крайние формы, которые принимал этот подход.

Большевики вышли за скальпами всех «капиталистов» – «буржуев», как они их называют; а в глазах большевика к буржуазии принадлежит всякий, кто носит с собой носовой платок или у кого белый воротничок! Вот почему некоторые наши друзья выпрашивают у слуг старую одежду; у одетого в лохмотья меньше шансов быть застреленным на улице!

Происхождение Фредерика – чернокожего американца – никак не могло смягчить его классовых «грехов». Большевики ненавидели американцев, французов и британцев, считая, что Антанта пыталась удержать Россию в войне (что было правдой). А прошлое притеснение Фредерика как черного в Соединенных Штатах «отменялось» его превращением в богача в России. Он ничего не мог поделать с тем, как смотрел на него новый режим, – как не мог он поменять и цвет кожи.

* * *

Октябрьская революция также изменила натянутые отношения Фредерика с Валли, и то, что было стабильным, пусть и неловким, союзом, превратилось в ядовитую смесь личного и политического. В соответствии с дикой инверсией норм в России, вызванной революцией, это было так, словно бы Валли была белой американкой, которая вдруг решила, что ее живущий отдельно муж – «негр».

Уже больше года Фредерик знал, что та завела себе любовника. Это представляло некоторую проблему, потому что Ирма, Михаил и Ольга по-прежнему жили с Валли в большой квартире на Малой Бронной, в доме 32; но, учитывая, как он сам обращался с Валли, Фредерика это не должно было сильно беспокоить. Ни имя любовника, ни его род занятий до Октябрьской революции неизвестны, но, по-видимому, он был пылким сторонником революции, поскольку стал после нее «большевистским комиссаром», как позднее охарактеризовал его Фредерик. Если так, то он был важным человеком в Москве при новом режиме, и его связь с Валли представляла опасность. Он мог подкрепить своей политической властью злость, которую та испытывала к мужу.

И уже очень скоро Фредерик столкнулся с яростью Валли. Одновременно с обдумыванием способов приспособиться к новому режиму он также начал искать место, где его семья могла бы скрыться от московских угроз, ограничений и дефицита. Все резко изменилось после того, как большевики подписали Брест-Литовский договор. В феврале немцы начали оккупацию Украины, и к середине марта они уже были в Одессе. То, что было ужасной потерей территории для нового советского режима, оказалось благодатью для состоятельных русских и всех, кто хотел бежать от большевиков. Несмотря на то, что до недавнего времени немцы были презираемыми врагами, многие русские стали смотреть на них как на меньшее зло. По крайней мере на них можно было положиться в плане восстановления на оккупированной территории более привычного социального порядка, чем тот, который наводили большевики в остальной России. Фредерик мог теперь уберечь Эльвиру и детей от опасности, отправив их на виллу, купленную им в Одессе. Более того, Эльвира была немка, и у нее были родственники в Берлине, что, конечно, при местном военном правительстве было ее преимуществом.

Однако найти место было лишь началом тех трудностей, которые предстояло преодолеть Фредерику и его семье. Большевики не хотели, чтобы люди ускользали из-под их власти, и каждый желающий покинуть Москву должен был получить специальное разрешение. Заявление Фредерика было категорически отвергнуто, и это не предвещало ему ничего хорошего. Но зато он смог получить разрешение для Эльвиры и детей, использовав лазейку, существовавшую для актеров и прочих исполнителей. Он заявил, что она все еще выступала на сцене и должна была поехать на юг для работы по своей профессии.

Но впереди ждали и другие препятствия. За предыдущий год движение поездов по всей стране сильно ухудшилось: расписание стало беспорядочно, билеты были в дефиците, подвижные составы обветшали, участились задержки из-за неисправности двигателей. К тому же посадка на поезд в Москве не гарантировала достижения пункта назначения. На каждой станции столько людей старалось забраться на поезд, что пассажирам приходилось сражаться за свои места. Но Фредерик вновь добился своего и обеспечил проезд всем шестерым. Оставалось только собрать всю семью из двух разных домов.

Накануне отъезда Эльвиры Фредерик отправился в свою квартиру на Малой Бронной, чтобы забрать Михаила и Ирму. Валли его не ждала. Войдя в спальню, он с удивлением обнаружил ее там с любовником. Сцена ничего не оставляла воображению. «Я застал ее наверху в моей восьмикомнатной квартире в постели с одним из этих комиссаров», – рассказывал позже Фредерик знакомому.

Валли пришла в бешенство от внезапного появления Фредерика, равно как и от цели его визита. Обернувшись к любовнику, она стала подстрекать его отомстить за унижения, которые терпела от Фредерика долгие годы. Это не была пустая угроза: комиссары в это время носили оружие. К тому же Фредерик был не просто изменившим мужем, но еще и классовым врагом. Последовала истерическая сцена, позднее он опишет ее в письме: «…Женщина заставила своего любовника-большевика попытаться убить меня, и лишь моя маленькая девочка и мой сын, который тоже тогда был еще ребенком, <…> спасли меня от такой смерти – они громко закричали, и большевик отпустил меня».

В последовавшей сумятице Фредерик, спеша уйти, смог забрать с собой только Михаила. Ирма осталась в квартире, и Фредерик больше никогда ее не увидит. Осталась ли она с Валли добровольно или нет, удержала ли ее Валли из-за любви к ней или по расчету, в любом случае девочка стала жертвой эмоциональной борьбы между родителями. Она останется между ними заложницей на годы после их расставания.

После нелепого столкновения с комиссаром Фредерик понял, что должен держаться от Валли как можно дальше. И тогда ему на руку сыграл радикальный пересмотр семейного законодательства, затеянный новым режимом всего через два месяца после революции. В несколько скоординированных шагов он развелся с Валли, женился на Эльвире и узаконил статус Феди и Брюса; с тех пор Эльвира всегда использовала фамилию Томас как свою. Затем она и четверо детей начали долгое и тяжелое путешествие в Одессу.

* * *

Наконец Фредерик мог сосредоточиться на вопросе о том, что делать со своими предприятиями. Все его действия в первые месяцы 1918 года показывают, что он не ожидал, что большевики и их политика продержатся целый год, даже после того, как те разогнали Учредительное собрание, демократически избранный орган, который должен был создать новое представительное правительство. В январе 1918 года на юго-востоке, на земле донских казаков начало назревать вооруженное восстание «белых» сил против большевиков. В Москве той весной большевикам пришлось использовать артиллерию, броневики и массированный пулеметный огонь, чтобы выбить анархистские группировки из центра города. Среди населения были даже те, кто надеялся, что немцы проигнорируют Брест-Литовский договор и оккупируют всю страну.

Фредерик начал предпринимать ряд решительных усилий, чтобы насколько возможно приспособиться к новым условиям и спасти то, что он создал. Его арендатор к тому времени уже оставил «Максим», и Фредерик попытался восстановить его старый стиль и программы. Он подписал новый договор на аренду театра на весьма оптимистичный срок – 5 лет и на внушительную сумму за сезон – 105 000 рублей. Хотя зимний театр «Аквариума» был захвачен московским гарнизоном, в январе 1918 года Фредерик заключил с антрепренером Борисом Евелиновым новую сделку, которая касалась постановки ближайшим летом оперетт и фарсов в обоих театрах «Аквариума». Евелинов заплатил Томасу очень солидный аванс в 175 000 рублей – почти 3 миллиона сегодняшних долларов; это была приличная ставка на то, что они заработают в будущем еще больше.

Однако по прошествии нескольких недель едва ли не все надежды Фредерика окажутся несбыточными фантазиями. К марту волна захватов театров большевистским режимом докатилась и до Фредерика – его заставили отдать принадлежавшие ему заведения. Главный театр «Максима» был национализирован и передан театральным компаниям с более высокими художественными целями, чем тот тип развлечений, на котором специализировался Фредерик. Все, что он смог удержать, – это одно из небольших помещений в здании, где ему позволили открыть простую столовую с дешевыми, по три рубля за порцию, блюдами для театральных работников и актеров – членов профсоюзов. Это был крутой поворот к худшему для человека, годами владевшего одними из самых популярных ресторанов города. Окончательным унижением стало назначение Фредерика директором еще недавно принадлежавшего ему театра.

История с «Аквариумом» изначально была сложнее и запутаннее, но и она окончилась тем же. После некоторых колебаний со стороны нового режима планы Фредерика и Бориса Евелинова сошли на нет. Большевистский режим, умудрявшийся сочетать кровожадность с напускной скромностью, запретил Фредерику и Евелинову ставить их «буржуазные» непристойные фарсы и фривольные оперетты.

После этой неудачи они предприняли еще одну, последнюю попытку найти для себя нишу в единственно знакомом и понятном им мире и выступили с идеей летнего сезона классического балета в «Аквариуме». Это соответствовало «культурно-просветительской» функции, которая теперь приписывалась революционному театру на благо солдатам и им подобным. Именно здесь проявилось вновь отточенное Фредериком чувство театральности, пусть и в последний раз в Москве. Он знал, какие балеты популярны, поскольку короткие представления известных балерин являлись постоянным элементом эстрадных постановок. Фредерик предположил, что несомненным успехом будет пользоваться «Жизель», известный французский романтический балет XIX века. Он оказался прав, и эта постановка «Жизели» будет идти на сцене «Аквариума» еще несколько лет после того, как он сбежит из Москвы.

* * *

Национализация «Максима» и «Аквариума» была лишь началом перемен, прокатившихся по Москве. Фредерик попал в разрушительное историческое течение, грозившее затянуть его в воронку. Страна двигалась в направлении, которое никто не мог себе представить. В соответствии с заявлением Маркса, что коммунистическая революция ведет к диктатуре пролетариата и отмене частной собственности, большевики систематически демонтировали все социальные и экономические основания Российской империи. Они отменяли прежние звания и титулы, передавали контроль над предприятиями и заводами рабочим комитетам, постановили, что крестьяне должны разрушить имения помещиков. Внешняя торговля стала национальной монополией, банки и церковная собственность были национализированы, старая судебная система была заменена на революционные трибуналы и «народные суды», образование и досуг были взяты под строгий идеологический контроль. Вскоре после переворота большевики учредили «чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией» – печально знаменитую политическую полицию, ставшую известной в виде русской аббревиатуры ЧК и установившую господство государственного террора, которое продлится до самого конца советского периода российской истории. После того как в январе было распущено Учредительное собрание, все политические партии были объявлены контрреволюционными, включая даже те, что изначально состояли в союзе с большевиками. 31 января 1918 года правительство обозначило наступление новой эпохи, приняв календарь нового стиля.

Это революционное преобразование страны даже и не думали делать бескорыстным или мирным: по словам Ленина, у наделенного властью пролетариата был мандат – «грабить награбленное». Крестьяне и рабочие поняли это буквально, и в городах и селах началась кампания по конфискации и разграблению богатых домов и поместий, предприятий, церквей. Граница между государственной экспроприацией и вооруженным разбоем была стерта.

Многие москвичи столкнулись с конфискацией, грабежом и вымогательством со стороны «красных» войск и ЧК. По всему городу захватывалась жилая недвижимость, приглянувшаяся новому режиму, причем хозяев и квартирантов зачастую просто выбрасывали на улицу, а представители нового порядка въезжали в их дома и квартиры. Такова, скорее всего, была судьба и фешенебельных многоквартирных домов Фредерика в Каретном ряду, а вот комиссар Валли мог и уберечь ее от потери большой квартиры на Малой Бронной.

Как и всем другим представителям его сословия, Фредерику повсюду грозила физическая расправа. Солдаты-большевики в серых шинелях и папахах, прячась в тупиках и переулках, выбирали подходящую квартиру и внезапно вламывались туда – под предлогом розыска беглых офицеров или поиска скрываемого продовольствия, но часто просто чтобы ограбить жильцов. Особенно опасно стало выходить на улицу по вечерам. В середине марта на Большой Дмитровке, на той самой улице, где находился «Максим», у известной актрисы похитили две дорогие шубы, в которых она должна была выступать тем вечером. В том же месяце шестеро вооруженных людей вошли в популярный ресторан «Мартьяныч» и ограбили гостей, забрав у них деньги и драгоценности на несколько сот тысяч рублей. Никто даже не пытался протестовать, потому что рассчитывать было не на кого: если жертвы звонили в местное отделение полиции, им, как правило, говорили: «Они действовали на основании закона. Если будете возражать – будете арестованы!»

Одной из известных жертв был деловой знакомый Фредерика, театральный антрепренер Суходольский. В начале марта группа из пятнадцати человек появилась у его дома в респектабельном районе, заблокировала все выходы, так чтобы никто не мог сбежать, и, угрожая оружием, вломилась в его квартиру. Обыскав ее, ворвавшиеся избили Суходольского и его жену и ушли, забрав 24 000 рублей и другие ценности. Супружеской паре еще повезло остаться в живых…

Попытки режима перераспределить богатство не ограничивались тем, что он посылал банды мародеров нападать на граждан в их домах. Когда первая волна захватов банков большевиками не принесла столько денег, сколько им было нужно (от 100 до 150 миллиардов долларов по нынешнему курсу) для консолидации власти внутри страны и распространения ее за рубеж, где они рассчитывали разжечь мировую революцию, они обратились к содержимому индивидуальных банковских ячеек. В одной только Москве к лету 1918 года они конфисковали содержимое 25 493 сейфов, что принесло им полтонны золота, серебра и платины слитками, примерно 700 000 рублей золотыми, серебряными и платиновыми монетами, 65 миллионов царских рублей, 600 миллионов рублей в государственных и частных облигациях и, наконец, большие суммы в иностранной валюте. Это была только часть сейфов, имевшихся в городе; остальные будут вскрыты позже.

* * *

К лету 1918 года Фредерик решил бежать из Москвы. Многие из тех, кого он хорошо знал, уезжали на юг, включая его бывшего делового партнера Царева, который арендовал на зиму театр в Киеве, оккупированном немцами. В начале июня московское правительство объявило запрет на посредников в городских театрах, что лишило Фредерика его работы в качестве директора национализированного «Максима». Из-за ухудшения медико-санитарных условий в городе начали распространяться холера и тиф. В июле разразились бои, когда социалисты-революционеры в попытке сорвать мирный договор с немцами убили немецкого посла, а затем попытались начать восстание, захватывая ключевые позиции по всему городу. Большевики ввели войска и быстро разбили мятежников – и воспользовались этим случаем для еще большей консолидации власти. Позже в том же месяце до Москвы дошла новость, что Николай II и его жена, сын и четыре дочери были казнены местным советом в Екатеринбурге, далеко на Урале.

Единственным источником дохода, оставшимся у Фредерика, был дешевый ресторан, который ему разрешили открыть в одной из частей «Максима». Держать в Москве ресторан любого рода в это время требовало связей или сметливости, потому что нормальные оптовые поставки пребывали в состоянии совершенного упадка. Город находился на грани голода, основные пищевые продукты выдавались по карточкам, а цены на черном рынке были неподъемны. Именно тогда, чтобы частично заполнить пробел, и появились мелкие дельцы, ставшие известными под названием «мешочники». Толпы крестьян стали приходить в город из далеких деревень с мешками продовольствия местного производства – с мукой, хлебом, маслом, крупой, яйцами, – которые они обменивали на товары промышленного изготовления, еще встречавшиеся в городе на черном рынке, такие как женские головные платки, ситец, нитки, сахар, мыло и спички. Голодные горожане тоже совершали подобные путешествия – в обратном направлении. Большевики рассматривали эту торговлю как форму противозаконной спекуляции и пытались мешать ей, но нужда была в городе велика, как и расхождение цен в городе и деревне, и это делало риск и необходимым, и выгодным. Неизбежным образом вокзалы в Москве стали одними из основных мест, где встречались покупатели и продавцы. Именно там Фредерик мог добывать нужные для ресторана продукты, и именно там он мог спланировать свой побег из города.

Фредерик бежал из Москвы в августе 1918 года, когда узнал, что подлежит аресту ЧК и что его жизнь в опасности. Через несколько лет он рассказал эту историю туристу из Техаса, который был так впечатлен, что, вернувшись домой, записал ее для газеты. Он кратко описывал, как работа Фредерика в ресторане

позволяла ему ежедневно ходить на станцию в качестве носильщика. Что он регулярно и делал примерно полгода и так усыплял подозрения, пока при помощи друга, уезжавшего по разрешению, не спрятался в купе поезда и не бежал на одну из своих вилл, недосягаемую для нового правительства.

Поездка Томаса была более опасна, чем переезд Эльвиры, потому что он переезжал незаконно. Он мог быть арестован на месте любым большевистским солдатом, чиновником или представителем ЧК, пожелавшим проверить его документы, хотя, даже не имея официального разрешения уехать, Фредерик мог купить любой нужный документ, если у него были деньги; в 1918 году рыночная стоимость паспорта из полицейского участка в Москве была около 1200 рублей. После того как человек садился в поезд, характер его путешествия был вопросом удачи. Фредерика провел на поезд друг, у которого, возможно, было отдельное купе; это значит, что у этого друга были влияние или связи – не имевшие ни того ни другого должны были изловчаться как только могли. От удачи зависело и то, что происходило во время путешествия на юг. Некоторые поезда добирались из Москвы до границы с оккупированной немцами Украиной всего за пару дней, даже при том что были долгие остановки на промежуточных станциях. А другие поезда южного направления блокировались на отдаленных перекрестках группами вооруженных людей, то ли большевиками, то ли бандами преступников – часто их было трудно отличить друг от друга, – которые открывали огонь по вагонам, чтобы выгнать всех вон; затем они отбирали вещи у пассажиров и отпускали их. Условия в самих поездах были скверные: они были не только переполнены, но и изношены, окна были разбиты; ни о какой гигиене не могло быть и речи. Очень распространены были кражи; еду и воду было трудно достать, не приносили облегчения даже остановки на станциях, где уже побывали грабители. Особенно рисковали те молодые женщины, что путешествовали в одиночку.

Пассажиры, достигавшие границы оккупированной немцами Украины, обычно ощущали смесь восторга и раздражения. С одной стороны, им удалось бежать от большевиков. Но с другой – немцы вели себя как надменные завоеватели и сгоняли высаживающихся пассажиров в кучу при помощи маленьких деревянных хлыстов, как если бы те были животными на ферме. Офицеры проверяли документы пассажиров утомительно долго. Пытаясь остановить распространение тифа, «испанки», оспы и других болезней, приезжавших отправляли на несколько дней на карантин в уродливые и грязные временные бараки, прежде чем позволяли продолжить путь.

Одесса

Хотя сам факт пересечения границы и попадания на германскую территорию мгновенно снимал классовое клеймо и угрозы со стороны большевиков, преследовавшие Фредерика, на каждом шагу возникали новые трудности, начиная от необходимости настаивать, что он был русским, а не американцем (пройдет не очень много времени, и ему придется утверждать обратное). Соединенные Штаты находились в состоянии войны с Центральными державами с апреля 1917 года, и американец, въезжая на территорию последних, должен был регистрироваться как гражданин враждебного государства, становясь их условным пленным. Внешность Фредерика и то, как он говорил по-английски, выдали бы его любому немцу, когда-либо встречавшему других чернокожих американцев.

Одесса, кроме того, была опасным местом для любого, кто был богат или хотя бы выглядел богатым. Оккупировав юг России, немцы и австрийцы установили на Украине, включая Одессу, марионеточное государство, где расквартировали 30 тысяч своих военных. Их присутствие положило конец царству террора против «буржуазии», который большевики развязали после октябрьского переворота. Но не все большевики бежали: некоторые ушли в подполье и намеревались изгнать оккупантов и их местных союзников, ведя упорную партизанскую войну, ставшую частью повседневной жизни в Одессе.

Как и в Москве, в Одессе большевики открыли тюрьмы, и тысячи воров и убийц вышли на улицы. Получившие подкрепление преступные группировки города, которые по своей необычайной наглости были сравнимы с чикагскими гангстерами 1920-х годов, установили собственную власть террора над жителями города, которых они грабили, обкрадывали и убивали на улицах, дома и на работе.

Особенно опасно было в Одессе по ночам. Один уважаемый юрист, рискнувший отправиться поздним вечером в знаменитый «Лондон-отель», насчитал 122 выстрела с разных сторон за те двенадцать минут, что он провел на улице. Эта перестрелка продолжалась всю ночь, и было трудно сказать, кто в кого стрелял – большевики в солдат или преступники по забаррикадированным домовладельцам.

Дорогие частные дома, такие как у Фредерика, находились обычно в отдаленных, малонаселенных районах и были легкой добычей для грабителей. К тому же Фредерик был достаточно хорошо известен, чтобы быть упомянутым по приезде в местных газетах – вместе с другими заметными антрепренерами и артистами из Москвы и Петрограда, – и эта известность повышала его шансы стать мишенью. Находясь между большевиками с одной стороны, желавшими довести до конца свое сведение счетов с «буржуазией», и обычными разбойниками – с другой, он сочтет благоразумным переехать вместе с семьей в центр города, где была хоть какая-то военная охрана и какое-то чувство защищенности.

Но даже при обступающих со всех сторон опасностях одесситы имели определенную свободу, которая стала невозможна на севере под властью большевиков. Немцы и австрийцы и не думали устанавливать радикально новый социально-экономический порядок – и предоставили местное население самому себе. В результате у жителей города остались любимые способы времяпровождения и развлечения, чем они и занимались с лихорадочным пылом, который современники сравнивали с пиром во время чумы.

В дневное время красивые улицы были наполнены многоязычными толпами южан. Хорошо одетые люди заполняли магазины, рестораны и популярные кафе вроде заведений Робина или Франкони, которые также служили биржами для многочисленных спекулянтов, торговавших валютой, грузом с иностранных кораблей, брошенными имениями на территории большевиков, – словом, всем, что представляло ценность. По вечерам люди стекались в театры, рестораны, кафешантаны и игорные притоны, а также в подвальчики, специализировавшиеся на сексе и наркотиках. Они разбрасывались деньгами, словно утратившими всякую ценность, стараясь получить столько удовольствий, сколько было возможно, и забыть ужасы последних лет, равно как и ужасы, поджидающие снаружи. Пока из бутылок с шампанским выскакивали пробки, а певцы заливались песнями, владельцы предприятий и жилых домов закрывали железные ставни и запирали входные двери. Поздно вечером город приобретал пугающе пустынный вид, как если бы все население вымерло. Внезапный шум толпы, выходящей из театра или кино и расходящейся кто куда, резко нарушал тишину, которая до этого прерывалась лишь единичными выстрелами. Найти экипаж было трудно, извозчики просили огромную плату за проезд, заставляя людей принимать особые меры на случай, если придется идти пешком. Один военно-морской офицер вспоминал, как его учили: если на улице увидишь кого-то, особенно группу из двух или трех человек, сразу переходи на другую сторону и снимай с предохранителя револьвер; если за тобой пойдут, стреляй без предупреждения.

Вот таким был мир, в котором Фредерик прожил девять месяцев, до апреля 1919 года. Чем занимался он в Одессе в этот период? Среди беженцев было немало антрепренеров и артистов из московского театрального мира, которых он знал, – включая певицу Изу Кремер и певца Александра Вертинского, а также Веру Холодную – первую русскую звезду немого кино. У него были многочисленные связи среди одесских антрепренеров и владельцев театров, с которыми он вел дела начиная с 1916 года. Для него было бы естественно и просто заняться управлением кафешантана, театра или ресторана, особенно потому, что он всегда работал с партнерами в Москве, а новые заведения открывались повсюду. Скорее всего, кроме частного дома у Фредерика в Одессе были какие-то деньги и другие активы, которые удалось уберечь от экспроприации в Москве. (Несмотря на изменение режима в городе за последний год, ряд частных банков смог продолжить работу в большевистский период и будет функционировать до апреля 1919 года.) Но совершенно точно, что, как и большинство беженцев в Одессе, Фредерик все еще «сидел на чемоданах», как говорили в то время, и ждал, когда падут или будут выгнаны большевики, чтобы вернуться в Москву и вернуть себе то, что принадлежало ему по праву.

* * *

Но после 11 ноября 1918 года все вдруг переменилось. В этот день, в 11 часов утра, в лесу под Парижем немцы сдались союзникам, и Великая война наконец окончилась. Вскоре после этого немцы начали освобождать оккупированные ими территории, в том числе и Одессу – как предусматривало мирное соглашение.

Затем пришла новость, которая наполнила радостью беженцев с севера России. Эскадра союзнических кораблей прибыла в Константинополь и направлялась в Одессу; французы собирались высадить армию в городе; затем на образовавшемся береговом плацдарме соберутся «белые», чтобы начать «крестовый поход» против большевиков, которых французы считали немецкими пасынками и предателями дела союзников. Возбужденные толпы стали ежедневно собираться на бульварах над одесским портом, пытаясь разглядеть на горизонте корабли своих спасителей. Возвращение на родину казалось Фредерику и другим беженцам лишь вопросом времени.

17 декабря корабли союзников наконец дошли до Одессы. В тот же день, после того как местное соединение «белых» частично разогнало вошедшие в город украинские отряды, авангард из 1800 союзнических солдат сошел на берег. 18 декабря первые части будущей семидесятитысячной армии, великолепно снаряженной современным оружием – танками, артиллерией, грузовиками, броневиками и даже самолетами, – начали выгружаться с транспортных суден. Огромное количество оборудования выглядело подтверждением того, что французы и прочие союзники пришли в Одессу надолго.

Люди выбегали на улицы, ведущие к порту, чтобы поприветствовать прибывающие войска как спасителей и освободителей. Спустя месяцы тревоги прекрасная нереальность этого события усиливалась экзотической внешностью солдат, немногие из которых, как выяснилось, пришли из самой Франции. Большинство были из французских колоний в Северной Африке, включая черных мусульман из Марокко и 30 000 зуавов из Алжира, частью униформы которых были фески и колоритные красные шаровары. Был еще большой контингент суровых греков в килтах цвета хаки и шапочках с длинными кисточками.

Союзнические войска продолжали прибывать и располагались за пределами Одессы полукругом длиной в 20 миль, оставляя Черное море за спиной. Это был крепкий барьер, который, как обещал французский главнокомандующий, генерал Франше д'Эспере, базировавшийся в Константинополе, поспособствует усилению русской «белой» армии.

Поначалу французская оккупация вселила бодрость в гражданскую жизнь в Одессе. Больше людей собиралось в ресторанах и театрах, меньше было стрельбы в центре города, а спекулянты были заняты работой как никогда. Но с приближением весны 1919 года ситуация начала ухудшаться очень быстро и во всех мыслимых направлениях. В двух городах примерно в семидесяти милях к востоку большевики разбили союзнические силы, а затем начали продвижение к самой Одессе. «Белые» не могли эффективно координировать усилия по рекрутированию ни между собой, ни с французами. К марту ситуация с продовольствием в Одессе уже стала катастрофической, городская инфраструктура рушилась, вспыхнула эпидемия тифа. Высшее командование в Париже и Константинополе заключило, что вся одесская затея была стратегической ошибкой и что нужно оставить город. 6 апреля 1919 года Фредерику вновь пришлось бежать от большевиков.

Глава 7

Пересоздание себя в Константинополе

Американское генеральное консульство в Константинополе не имело денег или намерения предоставить существенную практическую помощь беженцам из Одессы, когда те наконец сошли на берег Галаты. Фредерик сразу отвез семью в «Пера Палас» – одну из двух лучших гостиниц в городе. Жить там было потворством своим желаниям, которое он с трудом мог себе позволить, но, должно быть, это было огромное облегчение – погрузиться в чистоту и комфорт хорошего отеля после мерзостей и лишений на «Императоре Николае» и унизительного карантина в Каваке.

«Пера Палас» был открыт в 1895 году на холмах европейской части города как современное средство размещения для пассажиров «Восточного экспресса» – легендарного поезда, что шел (как в реальности, так и в романах и фильмах) из Лондона, Парижа и Венеции через всю Европу до конечного пункта – стамбульского вокзала Сиркеджи. Если не считать султанский дворец Долмабахче, «Пера Палас» был первым зданием в Константинополе с электричеством, электрическим лифтом и горячим водоснабжением. Во время его расцвета до и после Великой войны среди его многочисленных знаменитых гостей были император Австро-Венгрии Франц Иосиф, английский король Эдуард VIII, Мустафа Кемаль (Ататюрк) – основатель современной Турции, Эрнест Хемингуэй, Грета Гарбо и Агата Кристи. Из щедро украшенного витражами, мрамором и позолоченным гипсом отеля (чье былое великолепие было не так давно восстановлено) открывались прекрасные виды на Босфор и Золотой Рог; он была олицетворением района Пера – космополитического европеизированного островка в турецко-мусульманском море.

Отель «Пера Палас» был в то время одним из главных центров социальной и деловой жизни Константинополя и точкой скрещения путей тех, у кого были деньги – или же идеи, как их заработать. Вскоре после прибытия Фредерик повстречал старого московского знакомого – румынского музыканта Ницу Кодолбана, человека с большим носом, заглаженными назад волосами, грустными глазами и широкой улыбкой. Он виртуозно играл на венгерских цимбалах – инструменте, напоминающем гусли с молоточками, который был очень популярен в цыганской музыке.

Кодолбан вспоминал, как поразили его энтузиазм и желание Фредерика противостоять грядущим трудностям: «Я собираюсь попробовать кое-что отчаянное, – заявил чернокожий, – и у меня есть кое-какие идеи».

Фредерик пояснил, что намерен начать все с нуля. Он рассказал, как преодолел препятствия намного большие, чем Черное море, чтобы теперь останавливаться. Еще он сказал, что ему нравится этот новый город, который даже напомнил ему чем-то Москву.

Затем Фредерик поклялся Кодолбану, так же как перед этим, по его словам, поклялся жене, что с него достаточно. Что бы ни случилось в Константинополе, он больше никуда не поедет. Здесь он умрет, объявил он, «покорив босфорские ночи», согласно цветистому пересказу Кодолбана. «Итак, присоединишься ли ты ко мне?» – завершил он со своей незабываемой улыбкой.

Весьма впечатленный энергичностью Фредерика, Кодолбан решил отложить отъезд из Константинополя и, в память об их общем прошлом, согласился работать в «новом „Максиме”», как он это себе представил, – в ночном клубе, названном в честь своего знаменитого московского предшественника. Но Фредерик был не готов так спешить: «Пока не „Максим”. Нужно двигаться медленно при известной доле везения, – объяснял он. – Я собираюсь начать со „Стеллы”».

* * *

Несмотря на физическую и культурную дистанцию, которую преодолел Фредерик, он обнаружил, что Пера – на удивление подходящее для него место. Там находились все западные посольства, равно как и самые важные коммерческие предприятия, банки, модные рестораны, бары и магазины. Многие здания на главных улицах были высотой в полдесятка этажей, из светлого камня и европейские по стилю. Население было пестрым; помимо турок много было греков, армян, евреев и тех, кого называли «левантинцы», то есть коренных жителей европейского происхождения. Даже хотя устный турецкий не был похож ни на что из того, что Фредерик прежде слышал, а его письменная форма в арабском алфавите была для него и вовсе невразумительна, языком коммерции и вторым языком городской элиты был французский, на котором он свободно говорил. Это намного упрощало жизнь и работу в Константинополе.

Вскоре Фредерик также обнаружил некоторое сходство между Константинополем и Москвой, связанное с тем, что оба города соединяли в себе Восток и Запад, старое и новое. Несмотря на свои европейские черты и космополитизм, дореволюционная Москва часто поражала приезжих своим восточным обликом – из-за незнакомой архитектуры многочисленных храмов и традиционных нарядов крестьян, священнослужителей и других экзотических типажей. Точно так же и в Константинополе магазинные вывески на французском на Гранд рю де Пера, центральной магистрали европейского района, а также автомобили, трамваи и люди в деловых костюмах – все говорило: «Запад». Но на каждом шагу встречались напоминания о том, что Константинополь находился на границе континентов и культур – например, часто попадались мужчины в фесках, типичных османских красных шапочках с кисточкой.

Как и Москва, Константинополь имел собственный «звуковой ландшафт», дающий гостям города понять, насколько далеко они забрались. Но вместо хора церковных колоколов, обозначающего суточный цикл богослужений, здесь был только мужской голос, который пять раз в день с высоты минарета звал верующих на молитву. Муэдзин начинал с напева сладкозвучным тенором: «Аллах акбар», то есть «Бог велик» – который переходил в колеблющееся глиссандо, медленно поднимающееся и снижающееся, словно чайка, парящая над Золотым Рогом. Заключительные слова муэдзина: «Ла илаха илла аллах» («Нет иного божества, кроме Единого Бога») – затухали и растворялись в шуме города: стуке колес и копыт по булыжнику, громыхании и скрипе трамваев, трезвоне клаксонов автомобилей, водители которых гнали по узким улочкам между кричащими торговцами, расхваливающими свой товар.

Простой подъем по крутым улицам от Галаты к Пера напоминал проход через этнический калейдоскоп. Гарольд Армстронг, один из многих английских офицеров, служивших в союзнической военной администрации города, зафиксировал это ощущение (пусть даже его восприятие было не лишено западного высокомерия).

Там были длиннобородые армянские священники в цилиндрических шляпах и износившихся мантиях, греческие священники в высоких шляпах без полей и грязных ветхих ботинках, выглядывающих из-под обтрепанных мантий. Были ходжи [мусульманские наставники] в чалмах, турки и военные из французских колоний в фесках. Были узкоглазые калмыки, высокие худые евнухи, турецкие эфенди и паши [правители и господа], мужчины в шляпах, как в Лондоне, и мужчины в черных каракулевых шапочках без полей, как в Тегеране или Тифлисе. Там были женщины в хиджабах и шляпах, уличные торговцы и нищие, пугающие прохожих открытыми язвами и изуродованными конечностями и просящие милостыню. Кто-то слонялся, болтая и посасывая сигарету. Другие толкались и бежали, крутились, поворачивали и сталкивали меня с узких тротуаров в запутанное смешение машин и повозок на дороге. Повсюду царили путаница, шум и суматоха.

Зрелищем, особенно поражавшим многих приезжих, были «хамалы» – традиционные носильщики, несшие огромные грузы на спине, будь то сотни фунтов угля, свежая говяжья туша или новое бюро размером двенадцать на четыре фута, которое занимало всю узкую улочку, так что пешеходам приходилось втискиваться в двери, чтобы дать им пройти.

Свойственное городу смешение культур ярче всего демонстрировал Галатский мост над Золотым Рогом, который связывал европейские районы с мусульманским Стамбулом на противоположной стороне. Приезжие отправлялись на мост только для того, чтобы понаблюдать великий парад людей, держащих по нему путь: турок, татар, курдов, грузин, арабов, русских, евреев, моряков с американских военных кораблей, цыган в изорванных халатах, персов в высоких меховых шапках. В любой день там можно было встретить черкеса с Кавказа в черкеске с газырями и с зачехленным кинжалом на поясе, французскую католическую сестру милосердия в ее развевающихся черных одеждах или старого турка в чалме с зеленым лоскутком, указывающим на то, что он совершил паломничество в Мекку. Транспорт на мосту был столь же разнообразен, как и прохожие: современные автомобили, повозки с впряженными в них лошадьми или волами, мулы с нагруженными на них корзинами, а временами даже караваны верблюдов.

На другом же конце моста толпа и шум рассеивались. В 1919 году Стамбул все еще был местом старых мусульманско-турецких традиций, с узкими, тихими, тенистыми улочками; верхние этажи обветшалых двух– и трехэтажных деревянных домов с закрытыми ставнями, нависающие над прохожими, еще больше приглушали свет. В Стамбуле жизнь словно углублялась в себя, и по ночам квартал был погружен в тишину и казался безлюдным. Но в самом его центре, что меньше мили в длину, находятся самые великие и драгоценные константинопольские памятники прошлого, и то, что видел тогда Фредерик, можно увидеть и сегодня. Посередине возвышается собор Святой Софии, построенный византийским императором Юстинианом в VI столетии, некогда бывший патриархальной базиликой восточного христианства, а затем превращенный в мечеть османами – после их воцарения в XV веке. Напротив, словно каменное эхо, стоит относящаяся к XVII веку огромная, покрытая голубой черепицей мечеть султана Ахмета, высокий каскад куполов которой защищают шесть минаретов. А на мысе Серальо, выступающем в Босфор, простирается дворец Топкапы, лабиринт из павильонов, галерей и внутренних дворов – резиденция султанов на протяжении четырехсот лет, пока в XIX веке не был построен дворец Долмабахче. Красоты османского прошлого и остатки византийских чудес архитектуры были в Стамбуле повсюду. И тогда, как и сейчас, ни один визит в квартал не мог обойтись без посещения Большого базара – лабиринтообразного крытого рынка, охватывающего множество улиц и включающего в себя тысячи лавок, заваленных разнообразными товарами.

* * *

Фредерика устраивало то, что он поселился в европейском квартале, да и в целом послевоенная ситуация в Константинополе складывалась для него удачно. Союзники начали оккупацию всего через несколько дней после начала перемирия: британцы взяли под контроль Пера, французы получили Галату и Стамбул, итальянцы заняли Скутари, что на азиатской стороне Босфора. Поскольку американцы не воевали с Турцией, они не управляли никакой территорией, однако их деятельность и интересы тоже были сосредоточены в Пера; их посольство и генеральное консульство находились всего в нескольких десятках шагов от гостиницы «Пера Палас», где поначалу жил Фредерик.

Союзники пришли, чтобы остаться. Они договорились разделить между собой обширную Османскую империю, оставив туркам лишь центр Анатолии, и поделить ее богатую минералами и нефтью территорию, просто проведя линии на карте вне зависимости от того, кто там жил. Среди затронутых территорий были современный Ирак и Аравийский полуостров, и мы по сей день наблюдаем последствия тех решений. Сам Константинополь будет превращен в интернациональный город, напоминающий то, чем стал в XIX веке китайский Шанхай. Чтобы обезопасить свое положение и устрашить побежденных турок, союзники прислали в Босфор флот из нескольких десятков военных кораблей и поставили его на якорь у дворца Долмабахче.

Город наводнили тысячи британских, французских, итальянских и американских офицеров, солдат, матросов, дипломатов и предпринимателей, и, соответственно, изменился в Пера и характер торговли. Среди прибывших военных было много холостяков – охотников до вина, женщин и песен. Подобные интересы были чужды консервативной турецко-мусульманской культуре, но либеральные, европеизированные районы были рады способствовать их удовлетворению. И едва ли весной 1919 года мог найтись в Константинополе кто-то, кто знал эту сферу работы дольше или лучше, чем Фредерик.

Итак, исторические и общественные силы, бурлившие в городе, образовали еще один магический круг, в котором Фредерик мог попробовать воссоздать тот мир, что сделал его богатым и знаменитым в Москве. Ему предстояло иметь дело с американскими дипломатами и их расизмом, но благоволение к нему Дженкинса в Одессе создало прецедент, на который он мог попытаться опереться в будущем.

Утешало Фредерика и то, что для турок и других коренных жителей Константинополя его раса не имела значения. Османская империя растянулась от Северной Африки – через Европу и Ближний Восток – до Азии; она была расово разнородной и интерпретировала мир совсем иначе, нежели белая Америка. Турок, встретив Фредерика, желал прежде всего знать, мусульманин ли он, а узнав, что он христианин, уже не беспокоился о том, что тот женат на белой христианке. Вообще говоря, чернокожие африканцы постоянно достигали высоких постов при дворе турецкого султана. В османском языке, замененном на современный турецкий лишь в 1928 году, не было даже специального слова для обозначения того, кого в Америке называли «негр»; там было слово «арап», или «араб», для обозначения любого темнокожего. (Как выяснит афроамериканский писатель Джеймс Болдуин, эта традиция была жива в Стамбуле еще в 1960-х годах.) То, как история выдернула Фредерика из России, было весьма болезненно, но место изгнания, которое она ему выбрала, было в то время уникальным. Он получил второй, замечательный в своем роде шанс.

* * *

В сравнении с ярким миром популярных западных увеселений, который знал Фредерик в Москве и даже Одессе, Константинополь представлял собой захолустье. Когда он туда приехал, в Пера было лишь несколько элегантных, в европейском стиле, ресторанов с музыкой, пара мест с эстрадной сценой и довольно много баров и других питейных заведений, которые обслуживали в основном левантинцев и все более многочисленных иностранцев, особенно военных офицеров. У подножия холма около галатского порта были узкие, зловонные, превращавшиеся в кашу после каждого дождя улочки, усеянные пивными и дешевыми борделями, постоянными посетителями которых были матросы и рядовые солдаты; наркотики, прежде всего кокаин, были также легко доступны. Некоторые из этих мест были настолько отвратительны, что запрещались военными властями. Жившие в городе традиционно мыслящие турки избегали западных увеселений, не пили спиртного и не имели дела с женщинами за пределами своих семей; вместо этого они сидели в кофейнях, которые встречались на каждом шагу. Чтящие традиции турчанки не участвовали в публичных увеселениях вовсе, а выходя из дома, закрывали голову и лицо покрывалом; после семи часов вечера они на улицу уже не выходили. В Константинополе не было именно таких мест, какими Фредерик владел в Москве, – элегантных, утонченных «каруселей», состоящих из западных музыки, развлечений, танцев, напитков и заманчивой кухни.

Чтобы найти деньги, необходимые для открытия чего-то подобного, Фредерик обратился к партнерам и заимодавцам. Константинополь был крупным скрещением торговых путей между Азией и Европой и изобиловал купцами разных национальностей; особенно заметны были греки и армяне. Многие извлекли прибыль из войны, и были такие, кто предложил Фредерику краткосрочные ссуды под ростовщический процент – больше ста процентов на шесть месяцев. У Фредерика не было выбора – он высадился в Константинополе незадолго до начала летнего сезона и не мог пропустить его. Не имея денег, достаточных для покупки или аренды подходящего здания, он решил начать с открытого увеселительного сада, по примеру своего «Аквариума», хотя и более скромного масштаба. В Константинополе лето наступало раньше и держалось дольше, чем в Москве, поэтому, если все пойдет как надо, эта работа продлится до осени – а там будет видно.

Фредерик привык работать с партнерами. К 15 мая, меньше чем через месяц после своего прибытия, он дал согласие двоим – Артуру Рейзеру-младшему и Берте Проктор. О Рейзере известно немного – только то, что он был швейцарцем и что вместе с Проктор, которая была из Англии, они имели в новом предприятии половину доли на двоих; другая половина принадлежала Фредерику. Каждая половина представляла собой значительное вложение – 3 000 турецких фунтов (далее – т. ф.), что примерно соответствовало бы сегодня 50 000 долларов. Рейзер был пассивным пайщиком, то есть не принимал ежедневного участия в руководстве предприятием.

Совсем иное дело Берта Проктор. «Профессиональная» хозяйка бара, она «специализировалась» на мужчинах в униформе. Во время войны она сколотила состояние в своем известном кабаке в Салониках, что в Греции, который назывался просто: «Бертин бар». Когда война закончилась и британская армия переместилась из Греции в Константинополь, Берта последовала за нею. Хотя она и не была «мамочкой» в точном смысле слова, но ее многочисленные клиенты вспоминали о ней с теплотой – как за ее приветливых и хорошеньких официанток (иные из которых носили яркие прозвища: Сковородка, Квадратный Зад, Мамина Погибель, Блудливая Фанни), так и за ее отличную выпивку.

Опыт и связи Берты были отличным дополнением к опыту и связям Фредерика. В юности она была хористкой и годами выступала в кабаре на континенте, так что была близко знакома с миром популярных развлечений. К моменту встречи с Фредериком это была пышная, здоровая женщина не первой молодости с обесцвеченными, лимонно-желтыми волосами, уложенными в высокую прическу; она любила сидеть на табурете за своей барной стойкой и безмятежно вязать, следя при этом за обстановкой и командуя своими «девочками». Но ее безобидная внешность была обманчива. Она была не только практичной предпринимательницей и знатоком мужских сердец, но и «первым английским шпионом», как сформулировал лейтенант Роберт Данн, работавший в американской военно-морской разведке в Константинополе. Она подслушивала разговоры иностранцев и обо всем, что представляло интерес, докладывала британской разведке. Это времяпрепровождение было особенно плодотворным во время союзнической оккупации Константинополя, когда город стал, по словам Данна, «политической „шепчущей галереей” мира» и рассадником интриг, слухов и шпионажа. Несмотря на многие годы, проведенные вне родины, Берта сохранила свой ланкаширский акцент: «Слушайте, я пришлась спросить, по вашим ли это приказам эти чертовы сыщики… Они ничё не нашли, парень… Это, блин, возмутительно». А учитывая протяжное дельтское произношение Фредерика, их беседы, должно быть, представляли собой нечто диковинное.

Популярность Берты среди британских офицеров – а для рядовых ее цены и девочки были недоступны – окажется благом для Фредерика как в начале его карьеры в Константинополе, так и позднее. Они решили дать своему заведению имя, которое охватывало бы обе стороны Атлантического океана, и назвали его «Англо-американ гарден вилла»; оно было также известно как «Стелла-клаб». Это гибридное имя отражало симбиотические отношения между двумя частями предприятия: Берта будет заведовать баром, а Фредерик возьмет на себя все остальное: заказ эстрадных номеров, наем работников на кухню и в ресторан, договоры с подрядчиками и поставщиками продуктов.

«Берта и Томас», как называли их партнерство, нашли большой участок земли на северной стороне Пера – в районе, известном как Чичли. Это было через дорогу от конечной остановки следовавшего маршрутом № 10 трамвая, что делало это место легко доступным для общественного транспорта из центра. Но в то же время местоположение было рискованным, потому что в 1919 году тот район почти не был похож на часть города. Лишь половина его была застроена, в основном некрасивыми двух– и трехэтажными домами из кирпича и пострадавших от непогоды досок, тогда как другая половина состояла из больших фруктовых садов, огородов и пустырей, переходивших на небольшом отдалении в сельскую местность. Но все-таки участок сдавался относительно задешево, он был усеян старыми густыми деревьями, да к тому же с него открывался хороший вид на Босфор (сейчас эта местность полностью застроена жилыми домами, закрывающими какой бы то ни было вид с уровня улицы). В углу участка стоял просторный дом, в который, вероятно, и переехал Фредерик с семьей из «Пера Палас».

К концу июня пустырь был превращен в мини-«Аквариум»: там соорудили несколько простых деревянных построек, установили павильоны и киоски, проложили аккуратные дорожки, посыпанные гравием, и цепочки электрических огней, благодаря которым все это место светилось в ночи. Был нанят персонал, налажены связи с поставщиками еды и напитков. Центральную часть заняла открытая танцевальная площадка со сценой позади и столиками для посетителей спереди. «Стелла-клаб» расположился на втором этаже одного из зданий. В течение нескольких недель в местных франко– и англоязычных газетах публиковалась реклама, и 24 июня 1919 года «Англо-американ гарден вилла» была открыта.

В ночной жизни Константинополя началась новая эпоха. Клиентам заведения предлагались первоклассные обеды и ужины в ресторане в саду, американский бар, индивидуальные кабинеты, цыганский ансамбль и эстрадные номера. От себя Берта добавила, что имеет «честь пригласить всех своих британских друзей»; позднее она передала им более лихое приглашение: «Друзья салоникийской армии, строиться! Мы ждем вас». Фредерик тоже использовал свою прошлую славу, чтобы подчеркнуть внимательный, индивидуальный подход и изысканную кухню, на которые могли рассчитывать посетители: «Чаепития, обеды и ужины под особым надзором известного московского метрдотеля Томаса». Он снищет славу в Константинополе благодаря своим фирменным сердечности и широкой улыбке, с которыми будет встречать гостей.

Рискованное предприятие партнеров имело свой результат. Первые недели «Англо-американской виллы» оказались весьма обнадеживающими, пусть даже расходы были велики, а прибыль скудна. Вызывала беспокойство и переменчивая летняя погода. Один журналист, хваливший новое место, сочувственно отмечал, что «ночные порывы ветра нынче определенно мешают театральным представлениям, идущим под открытым небом. В Чичли они треплют занавес и даже рулонные двери раздевален, позволяя публике видеть готовящихся к выступлениям мадам Мильтон и мадам Бабажан». Но когда погода улучшалась, число посетителей возрастало; их привлекали уникальная комбинация русской и французской кухонь, хорошенькие русские официантки, танцы под музыку цыганского ансамбля «Братья Кодолбан» и каскад зрелищных эстрадных номеров.

Тем летом Фредерик вошел в историю константинопольских развлечений еще одним, даже более значительным нововведением. 31 августа «Англо-американская вилла» объявила в рекламе: «Впервые в Константинополе – джаз-банд под управлением мистера Ф. Миллера и мистера Тома – „гвоздь сезона” во всей Европе». Это станет причиной его будущего успеха и известности в городе. Фредди Миллер – англичанин, показывавший пародии на музыкальные номера и певший юмористические песни, самой популярной из которых был запинающийся шлягер «К-К-К-Кэти»; «мистер Том» – черный американец, эксцентричный танцор с забавной программой. Они не были профессиональными джазовыми музыкантами, но их комедийный номер включал в себя джазовые интермедии. Их выступление пользовалось успехом, и вместе с Фредериком они заслужили признание как те, кто познакомил Турцию с этой сугубо афроамериканской музыкой – как раз тогда, когда она начинала покорять Лондон, Париж, Шанхай, Буэнос-Айрес и весь мир, что лежал между ними. Как и в Москве, Фредерик продолжал внимательно следить за новыми течениями в сфере развлечений – и в следующие годы он еще привезет в Константинополь настоящий джаз. Однако даже при всем его чутье относительно новинок он не мог предвидеть того, как эта бойкая музыка поспособствует той революционной трансформации турецкого общества, которая тогда едва начиналась.

К концу лета шумный успех «Англо-американской виллы» засвидетельствовала «Ориент ньюс» – авторитетная газета «черноморской армии», как называли себя британские оккупанты Константинополя.

Лучшие из лучших развлечений города можно найти в «Вилла англо-американ», что в Чичли. Мадам Берта и мистер Томас сумели вывести на свою сцену лучшие таланты и привлечь к своим столикам самое элегантное monde[20]. <…> Нет сомнений в том, что «Вилла» в Чичли будет и впредь давать лучшие водевили в Константинополе. Мистер Томас собирается исследовать Бухарест, этот кладезь артистов, на предмет новых талантов для зимнего сезона.

Но планы Фредерика по заказу номеров в Бухаресте, столице Румынии, натолкнулись на серьезное препятствие. Для поездки ему нужен был паспорт, а чтобы получить его, он должен был обратиться в американское генеральное консульство. Это было куда сложнее и рискованнее, чем обратиться за помощью к Дженкинсу в Одессе.

24 октября Фредерик наконец решился. Это была пятница, мусульманский день поклонения, когда городские шум и суета немного стихали, поскольку верующие готовились к посещению служб в мечетях. Придя в генконсульство, что находилось в центре Пера и по соседству с посольством, он встретился с Чарльзом Е. Алленом – вице-консулом.

Двадцативосьмилетний Аллен был родом из Кентукки и кем только ни работал в Соединенных Штатах – учителем старших классов, директором школы, клерком на железной дороге – прежде чем перешел четыре года тому назад на дипломатическую службу. Его первые назначения были в Нант, городок на западе Франции, и в Адрианополь, провинциальный город в западной Турции – и то и другое было не слишком эффектным началом дипломатической карьеры. Как покажет поведение Аллена, он был не расположен к чернокожему, явившемуся к нему с байками о славе и богатстве в Москве, да еще с белой женой и выводком сыновей-мулатов в придачу.

Фредерик должен был дать ответы на вопросы, на основе которых Аллен составил два документа – стандартное «Заявление» и гораздо более каверзное «Показание с объяснением длительного проживания за рубежом и опровержением презумпции экспатриации». Их беседа была основана на нечестности – причем с обеих сторон. Фредерик не заботился о том, чтобы быть достаточно точным, и допустил ряд крупных и мелких ошибок и двусмысленных утверждений о своем прошлом, включая выдумку о сестре в Нэшвилле, которая якобы могла бы за него поручиться. Но он был намного аккуратнее относительно своих будущих намерений и заявил, что паспорт ему нужен для того, чтобы поехать в Россию и Францию, где он собирался «уладить свои имущественные интересы по пути в США, где нужно отдать в школу детей». Это было очевидное очковтирательство, и не похоже, чтобы Аллен ему поверил. У Фредерика не было никаких финансовых интересов во Франции, хотя он и мог раздумывать о переезде туда, поскольку Париж становился известен своим гостеприимством по отношению к черным американцам. И едва ли он хотел возвращаться в Россию, пока у власти были большевики и бушевала гражданская война. Фредерик (как и Аллен) также прекрасно знал, что он и его семья не смогут жить нормальной жизнью в большинстве Соединенных Штатов, где торжествовал Джим Кроу на пару с возрожденным ку-клукс-кланом и где его женитьба на Эльвире будет считаться не только предосудительной, но и незаконной. (Константинопольские англо– и франкоязычные газеты регулярно публиковали шокирующие статьи о расовой политике и линчеваниях в Америке.)

Во время интервью с Алленом главной проблемой Фредерика было, разумеется, его растянувшееся на десятилетия пребывание за рубежом – это вызывало подозрение, что он отказался от гражданства. Фредерик мало что мог сказать, чтобы это подозрение развеять, но все же попытался – заявил, что в 1905 году он хотел было вернуться в Соединенные Штаты, но добрался лишь до Филиппин. Неизвестно, предпринимал ли такое путешествие Фредерик на самом деле, хотя позже он и говорил о нем другим американцам, приводя кое-какие правдоподобные детали. В любом случае это едва ли могло развеять сомнения Аллена или Государственного департамента.

Аллен, со своей стороны, отвечал Фредерику как минимум небрежностью и оставил незаполненными некоторые важные разделы в анкетах. Этих пропусков будет достаточно, чтобы сделать заявление недействительным для Госдепартамента, будь оно туда отправлено. Но Аллен даже не потрудился передать его в Вашингтон; он оставил документы в генеральном консульстве, где они пролежали следующие четырнадцать месяцев. Вероятнее всего, он решил саботировать подачу заявления, отложив его в сторону.

Встреча с Алленом была лишь первой из проблем, что той осенью стали со всех сторон обступать Фредерика. Другой проблемой были деньги, что тоже не улучшало его положения в глазах генконсульства. Несмотря на популярность его сада в летний сезон, доходы от него все же были недостаточны и не покрывали ни текущих затрат – еда, напитки, топливо, жилье и все остальное в Константинополе стоило очень дорого, – ни полученных Фредериком кредитов. Когда осенью погода испортилась, посещаемость сада упала, и финансовые проблемы усугубились. Сначала коммерсанты попробовали получить то, что им причиталось, от самого Фредерика. Но когда у них это не вышло, они (считая его американским гражданином) стали жаловаться в американское генконсульство. Они поступили так не только потому, что город находился под союзнической оккупацией, но и из-за так называемых «капитуляций», которые давали Соединенным Штатам экстерриториальность в Турции. Это означало, что американские дипломаты имели право рассматривать дела своих граждан в своих же, а не турецких, судах и по своим, а не турецким, законам.

Первая жалоба в генеральное консульство поступила в конце ноября. Гражданин Греции Георгиос Матакиас заявил, что Фредерик купил у него пианино для «Англо-американской виллы»; оказавшись не в состоянии заплатить, он заменил покупку на аренду, но так и не смог выплатить нужную сумму. Поскольку жалоба была адресована на имя контр-адмирала Марка Л. Бристоля – самого высокопоставленного в Турции американца среди военных и гражданских (он командовал американской эскадрой военных кораблей, отправленных в Турцию после войны, и к тому же являлся американским верховным комиссаром в этой стране) – дело легло на стол самого генерал-консула, Габриэля Би Равндаля. Он поведет себя с Фредериком гуманнее, чем Аллен, – возможно, из-за того, что за плечами у него был совсем другой опыт (он родился в Норвегии и вырос в Южной Дакоте, где издавал газету и заседал один срок в Палате представителей, прежде чем в 1898 году стал профессиональным дипломатом). Равндаль решил лично поговорить с Фредериком и убедил его вернуть пианино и погасить долг.

Но затем дела пошли не так гладко. В начале декабря итальянский лавочник по имени Эрмано Менделино написал Равндалю, что Фредерик задолжал ему 252 турецких фунта (примерно 5 000 сегодняшних долларов) за вино и бакалею и не оплатил счета даже после того, как попросил и получил отсрочку. Кроме того, прямо ссылаясь на «капитуляции», Менделино обвинил Фредерика в том, что тот поступал так из расчета на то, что османские суды не будут трогать американского гражданина. Равндаль вновь вызвал Фредерика и попытался посредничать между ним и Менделино; но прошло больше года, а итальянец так и не получил денег. Следующим был болгарин по фамилии Бочкаров, заявивший, что он не получил 34,28 т. ф. за молоко, доставленное им в «Виллу» и на дом Фредерику. Некий булочник написал, что Фредерик должен ему 47,93 т. ф. за ежедневную доставку хлеба. Еще один жаловался, что не получил обещанных ему 55 т. ф. Известная в городе французская фирма «Хёйсман» (поставщик разнообразного инвентаря), начавшая сотрудничать с Фредериком за несколько дней до открытия «Виллы» и доставившая ему товаров на сумму 964,95 т. ф. (в сегодняшних деньгах это больше 20 000 долларов), тоже прислала в генконсульство счет. Фредерик выплатил часть этого долга, но лишь через девять месяцев и только после того, как в решение этого вопроса вмешался Равндаль. Позже было еще много подобных случаев.

Все это было досадно и унизительно для Фредерика, особенно в свете того финансового положения, которого он добился в Москве. К тому же это ставило его в ложное положение; хотя он и был не прочь обойти закон, когда это было выгодно, он все же был не из тех, кто старается обмануть торговца. Но еще тяжелее, чем смотреть, как кредиторы устраивают сцены в «Вилле», было выслушивать ханжеские лекции дипломатов в консульстве. Общаясь с ними, Фредерик заметил, как из предпринимателя, управляющего десятками работников, он превращается в просителя, который пытается задобрить недружелюбное начальство. Вскоре после Рождества 1919 года Равндаль велел ему «уладить все эти вопросы по-хорошему в самое ближайшее время»: «Я желал бы избежать такого досадного и затратного дела, как судебные разбирательства по этим вопросам, но я не смогу не принять к рассмотрению иски, если таковые будут поданы». Финансовые затруднения Фредерика становились помехой для американских интересов в Константинополе.

Той тяжелой осенью 1919 года его проблемы не ограничивались «Виллой». В ноябре он попытался найти Ольгу, свою старшую дочь, которая отстала от семьи во время апрельской эвакуации из Одессы. Вопреки оптимистическому предположению британского консула, она не прибыла в Константинополь на одном из других кораблей с беженцами из южной России. Фредерик сделал дополнительные запросы в британское посольство в Константинополе, и, чтобы придать вес своей просьбе, передал туда, в посольство, 30 фунтов стерлингов на оплату транспортных расходов за Ольгу, если та найдется. Это была значительная сумма (соответствующая примерно 4 000 сегодняшних долларов), и ему было нелегко добыть ее, раз он не мог оплатить счетов за молоко и хлеб для трех своих сыновей. Британцы попытались в Одессе разыскать Ольгу, но безуспешно. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Фредерик хоть что-то узнает о ее судьбе.

* * *

С наступлением холодной, дождливой, а зачастую и снежной константинопольской зимы дела Фредерика пошли еще хуже, и перед ним замаячила перспектива финансового краха. Часть «Англо-американской виллы», оптимистически названная «Зимний салон», стала после осеннего сезона непригодна к использованию, и единственное, что можно было сделать, несмотря на связанные с этим новые большие расходы, – это найти отапливаемое помещение. 20 января 1920 года Фредерик объявил об открытии заведения «Ройял дансинг клаб» (то есть «Королевский танцевальный клуб») в Пера по адресу: Рю де Брус, 40 – ближе к центру города по сравнению с Чичли, на месте некогда работавшего там заведения под названием «Жокей-клаб», которое Фредерик сохранил. Чтобы привлечь новых и порадовать старых клиентов, он прибег к нескольким нововведениям. Это место было устроено как настоящий клуб, куда нужно было вступить, – вероятно, это было вызвано тем, что на втором этаже играли в азартную игру баккара. Фредерик также сделал акцент на бальных танцах и устроил бесплатные уроки фокстрота, шимми и танго, которые давали американские и итальянские «профессора». Наряду с джазом эти «дансинги» (то есть «танцы»), как стали называть в Константинополе подобные мероприятия и места, станут одним из главных факторов его будущего успеха. И подобно джазу эти европейские по своему стилю танцы получат в Турции 1920-х годов культурное и политическое значение, поскольку сломают барьеры, разделявшие мужчин и женщин в османском обществе. Начиная с 1923 года Мустафа Кемаль будет лично поощрять их в ходе своей агрессивной кампании по секуляризации страны.

Фредерику повезло, что Берта той зимой по-прежнему была не против продолжения партнерства, несмотря на неприятные разговоры, которые стали происходить между ними по поводу неоплаченных счетов. Ее бар оставался центром притяжения клиентов из числа военных и помогал держаться на плаву всему предприятию. Один молодой американец, посетивший его как-то вечером вместе с приятелем, английским майором, так описал царившую там соблазнительную атмосферу космополитической распущенности:

«Бертин бар» напоминал литографии из «Военной формы народов мира». За угловым столиком сидел французский колониальный командир в монокле. С ним были две симпатичные девушки. Два молодых человека в итальянской серо-голубой форме сидели возле барной стойки. За другим столиком разместилась группа людей из Центральной Европы, с большой важностью носивших свои головные уборы с квадратным верхом и кисточкой. Довершали картину несколько человек из британского младшего командного состава, пара французских sous-officiers de marine[21] в довольно поношенной, неизящной голубой форме, да еще несколько девушек.

Берта тяжело подалась вперед и приняла доверительный вид, уперев огромный локоть в барную стойку рядом с майором. <…>

Он пил в задумчивости.

– Где же Афро, Берта? – вскоре спросил он.

Берта испытующе посмотрела на него.

– Ее здесь больше нет, – небрежно ответила она.

Майор не стал вдаваться в подробности.

– А Мелек? – спросил он.

– У нее заболела мать в Скутари, – уверенно сказала Берта.

– А Нектар? – Майор обратился к своему спутнику. – Прелестное армянское дитя, – сказал он.

– Нектар здесь, – сказала Берта.

– Где же? – спросил майор.

– Скоро подойдет, – ответила Берта. <…>

Берта отложила свое вязание и снова заговорила доверительным тоном.

– Вам понравится новая гречаночка, – сказала она.

– Неужели, – сказал майор. – Совсем новенькая?

– Да, с Додеканеса. Она как раз сегодня приехала из Смирны.

– Из Смирны? М-м-м, это нехорошо, – сказал майор. – Довольно большой порт – Смирна.

Берта откинулась назад и почесала шею вязальной спицей. Она повернула голову:

– Дорис, – позвала она.

В дверях показалась стройная фигура девушки. На ней было белое платье с квадратной проймой на груди и маленькой шелковой ленточкой на плечах, благодаря чему от глаз не была сокрыта даже самая малость ее будто бы мраморной красоты. Шея, плечи и голова были соединены меж собой с элегантностью и точностью, казавшимися искусственными, настолько были они хороши. Голова была маленькая, черты лица – правильные и исключительно изящные. Золотые волосы, откинутые назад и заколотые над шеей, обнажали маленькие ушки. У нее были большие голубые глаза и розовые губы, а выражение лица – кроткое и восхитительно детское.

– Baccalum [Посмотрим], Дорис, – сказала Берта и взяла ее за руку, чтобы представить майору и его другу.

«Ройял дансинг клаб» позволил Фредерику пережить зиму. Но, когда пришла весна и он стал планировать новый сезон в «Стелле», Берта и Рейзер решили, что перспективы заведения слишком туманны, и объявили, что выходят из дела. Для Фредерика это был большой удар. У него не было денег, чтобы продолжать в одиночку, а «Вилла» набрала долгов на 4500 турецких фунтов, что соответствует 75 000 сегодняшних долларов.

Это дело тоже попало в генеральное консульство. Финансовые проблемы Фредерика все больше раздражали Аллена и его коллег, но они мало что могли с этим поделать, поскольку считали, что Фредерик американец, а значит, имеет право на их помощь. Они предложили ему обратиться в третейский суд. Разбирательство было сложным, но после него во Фредерике возродилась надежда. Он не только освободился от бывших партнеров, но и нашел нового, русского партнера с деньгами, некоего Карпа Чернова, верившего в долгосрочные перспективы «Стеллы». Долги не исчезли, но, как объяснял Фредерик в рукописном письме Равндалю, он делал все, что в его силах, чтобы выплатить их в рассрочку.

Villa et Jardin

Константинополь, 10 июля 1920 г.

Anglo-Americain

Чичли, 312

Его высокоблагородию

Американскому консулу

Сэр,

В ответ на ваше письмо от 7 июля позвольте объяснить: мы, Томас и Чернов, даем слово, что заплатим не только упомянутому лицу, но и все наши долги – 4500 (турецких фунтов) – в июне. Мы делали все от нас зависящее, месяц был холодный и дождливый, но мы смогли сократить долг с 4500 до 3000 т. ф. Фирма, о которой идет речь, из 1000 фунтов долга получила 700 – и уверяю вас, сэр, что остальные 300 фунтов будут выплачены в 15-дневный срок. Надеюсь, сэр, вы поверите, что эти объяснение и цифры правдивы.

Всегда ваш,

С уважением,

Фредерик Брюс Томас[22]

Фредерик испытывал такие финансовые трудности, что через несколько дней после этого письма он отправил в генеральное консульство Эльвиру, чтобы она лично поговорила с Равндалем. Она была привлекательной женщиной с мягким характером, и в конце концов ее усилия возымели результат. Равндаль согласился ходатайствовать за Фредерика перед его самым большим и самым настойчивым кредитором и выиграл для Фредерика немного времени.

* * *

Той весной произошли два драматичных исторических события, которые, как казалось, обеспечили Фредерику будущее – неважно где, в Турции или России. Первым событием было решение союзников закрепить оккупацию Константинополя. 16 марта 1920 года британцы высадили дополнительные войска и фактически установили военное положение. Союзники взяли под контроль все стороны общественной, экономической и правовой жизни в городе и захватили сотни частных и общественных домов, чтобы разместить в них военный и гражданский персонал. Они также постарались подавить оба политических крыла в Турции, арестовав множество заметных представителей старого османского режима, а также многих лидеров нового турецкого Националистического движения, сформированного вокруг Мустафы Кемаля в противовес как султанату, так и союзнической оккупации.

Конечной целью британцев было заставить турок подписать весьма жесткий для них Севрский мирный договор, формально упразднявший Османскую империю и распределявший большую часть ее территории между союзниками и их протеже. В число последних входили греки, которые уже вторглись в Смирну на эгейском берегу, тем самым начав трехлетнюю войну с турецкими националистами; армяне, ставшие жертвами османского геноцида во время и после окончания Великой войны, а теперь провозгласившие свое отдельное государство; и курды, которые тоже требовали независимости. Для турок эта «вторая оккупация» стала мощнейшим ударом по суверенности и национальной гордости (и мощным стимулом сбросить союзническое ярмо). Но для иностранца вроде Фредерика это было благом, потому что существенно приближало Константинополь к тому, чтобы превратиться в интернациональный город, такой, где успешно реализовывались бы западные интересы – и процветали бы западные развлечения.

Другое важное событие той весны было, пожалуй, еще более многообещающим, поскольку влияло на будущее приемной родины Фредерика. 4 апреля 1920 года вожди Белой армии на юге России избрали своим главнокомандующим генерала барона Петра Врангеля – вместо генерала Антона Деникина, утратившего их доверие и подавшего в отставку. Более талантливый и харизматичный лидер, чем его предшественник, Врангель реорганизовал и укрупнил свои силы и создал эффективный черноморский флот. Вторжение Польши на украинскую территорию той весной помогло ему в нескольких сражениях разгромить большевиков и удвоить территорию, которую на юге России контролировали «белые». Об этом достижении тут же сообщили константинопольские газеты. На какое-то время стало казаться, что неудачи, которые потерпели «белые» за прошедший год, могут быть отыграны и что большевистский режим может пасть. Если бы это случилось, Фредерик и другие беженцы могли бы вернуться домой и вернуть себе свою прошлую жизнь и свою собственность.

* * *

Но наплыв союзнических войск не был единственной переменой в населении города весной 1920 года, и прибытие других пришельцев обернулось для Фредерика внезапной угрозой – а равно и возможностью. Несмотря на явные успехи «белых» в гражданской войне, волны эвакуированных из южной России продолжали пересекать Черное море, в результате чего Константинополь становился все более «русским». Среди вновь прибывших было много популярных артистов, у некоторых из них был опыт организации собственных представлений и театров, и всем им было нужно зарабатывать на жизнь. Русские рестораны и кабаре стали появляться по всему Пера. Многие старались изображать «широкую русскую душу», которую иностранцы находили крайне притягательной, – демонстрировали буйное веселье и запал, хотя и оттененные теперь изысканной грустью по утраченному блистательному прошлому. Фредерик понял, что столкнулся с неожиданной конкуренцией.

Наибольшую угрозу представлял новый сад – «Стрельня», – который два знаменитых певца, Юрий Морфесси и Настя Полякова, решили открыть всего в двух маленьких кварталах от «Стеллы», в стратегически важном месте, выбранном так, чтобы перехватить клиентов у Фредерика. Их начинание увенчалось успехом, и Морфесси хвастался, что, пока «„Стелла” тускнела», дела «Стрельни» «расцветали» и шли «райски хорошо». Падение посещаемости «Стеллы» могло стать ее концом, особенно учитывая все прочие финансовые затруднения, продолжавшие нависать над Фредериком. Его спасла лишь небольшая «грязная игра» одной из его артисток: она донесла в союзную полицию, что заведение Морфесси продолжало работать в комендантский час, и «Стрельню» закрыли.

Однако наряду с конкуренцией новые волны русских беженцев принесли с собой ценный ресурс – замену девочкам из бара, которых лишился Фредерик, когда их с Бертой пути разошлись. Среди беженцев было множество представителей русского дворянства. Многие женщины, принадлежавшие к этому сословию, никогда не работали и не имели ни профессий, ни пользующихся спросом навыков. В то же время многие из тех, кто помоложе, были весьма привлекательны, хорошо умели держать себя в обществе, многие знали иностранные языки, особенно французский. В большинстве своем они сильно нуждались и были готовы взяться за любую работу, какую могли найти. Рестораторы вроде Фредерика быстро поняли их ценность. Красивые и изящные девушки, особенно голубоглазые блондинки, которые были «княжнами», «графинями» или «герцогинями», могли быть прекрасной приманкой для посетителей в любом заведении, желавшем привлечь больше клиентов – ведь большинство клиентов были мужчины, привыкшие лишь к официантам (официанты-мужчины были нормой в консервативном османском обществе), а женщины, которых обычно видели турецкие мужчины, были смуглы, черноглазы, темноволосы и завернуты в ткань с головы до ног. Вот как вышло, что французское выражение «dame serveuse»[23] стало обозначать молодую русскую дворянку, волновавшую коллективное воображение константинопольских мужчин – турецкого мусульманина, левантинца, офицера союзнических сил, русского беженца или туриста, осматривающего достопримечательности экзотического города. Волнение, которое испытает клиент, обслуживаемый титулованной женщиной, и чаевые, которые он за это оставит, были для многих из этих дам достаточным основанием, чтобы преувеличивать свою знатность, иногда весьма бессовестно: ни в одном русском городе никогда не было столько женщин голубых и тем более королевских кровей, как в Константинополе начала 1920-х годов. Кроме того, неизбежным образом двусмысленный статус этих молодых женщин – малооплачиваемых и часто вынужденных обедать или танцевать со всяким, кто положил на них глаз, – становился причиной того, что некоторые из них превращались в «дам полусвета».

Стиль одежды, которую носили эти славянские сирены, варьировался от ресторана к ресторану. В одном они щеголяли своей русской удалью: у них были «белые кавказские рубашки, высокие черные сапоги, тонкие шарфы, покрывающие волосы, и обильный макияж». В другом культивировали более мягкую, декадентскую соблазнительность – певец Вертинский, который тоже приехал туда в 1920 году, в рекламе своего ночного клуба «Ля роз нуар» обещал: «Официантки будут между блюдами шептать клиентам стихи Бодлера. Они будут изысканны, аристократичны, изящны, и у каждой в золотых волосах будет черная роза». Некоторые носили переднички, которые делали их похожими на субреток из легкой комедии, и усиливали это впечатление своей стеснительностью и извиняющимся тоном.

Реакция на это в Константинополе была предсказуема. Группа из тридцати двух вдов турецких аристократов и высокопоставленных чиновников направила градоначальнику петицию с требованием немедленного изгнания «этих проповедниц порока и разврата, более опасных и гибельных, чем сифилис и алкоголь». Британский посол сэр Хорас Рамболд с иронией объяснял в письме адмиралу де Робеку, британскому верховному комиссару, что «маленькая принцесса Ольга Мичеладзе» намерена выйти за «некоего Сэнфорда, славного тихого парня из межсоюзнической полиции. <…> У него есть деньги». Турист из Дулута, штат Миннесота, захлебывался от восторга: владелец ресторана – «бежавший русский великий князь, а все официантки – русские княжны из королевской семьи». Последние «были хороши собой и страшно флиртовали. Я спросил одну, говорит ли она по-английски, и она ответила с забавным акцентом: „Конечно, я знаю много американских мальчиков“». Карикатура в местной британской газете изображала турка, который спрашивает русскую женщину: «Парле ву франсе, мадмуазель?» Та отвечает: «Нет, но знаю, как будет „любовь” на всех языках».

На противоположном конце эмоционального спектра – не один приезжий иностранец, тронутый видом изгнанного из России офицера, встающего в ресторане из-за стола с выражением печального почтения на лице, чтобы поцеловать руку подошедшей к нему официантки, потому что они знали друг друга в прошлой жизни совсем при других обстоятельствах. Принцесса Люсьен Мюра, француженка, гостившая в Константинополе, имела ряд подобных душераздирающих встреч с несколькими людьми, которых она знала в дореволюционном Петрограде, – с «бароном S.», которого она узнала в уличном чистильщике обуви; с «полковником X.», теперь работавшим гардеробщиком в ресторане; а позже, в баре Фредерика – с «княжной B.», которую она последний раз видела на балу в Петрограде «в серебристом платье, с изумительными изумрудами в диадеме на красивом лбу». «Княжна рассказывала мне свою скорбную историю – о побеге от большевиков, о переезде в переполненном скотном вагоне». Тем временем неподалеку расхаживал ее «босс» – «эбеновый, в былые времена державший самый модный ресторан в Москве, где княжна много раз обедала и танцевала под музыку цыган». То, как отреагировала принцесса Люсьен, увидев старую подругу в качестве работницы Фредерика, показательно, в том смысле что позволяет взглянуть на dame serveuse с точки зрения, отличной от восхищенного или сластолюбивого взгляда мужчины.

Так же показательна, но уже по причине турецкой национальной гордости и того, что́ это предвосхищало в будущем союзнического анклава в Константинополе, реакция наблюдательного юного турецкого патриота во время посещения «Стеллы» одним теплым летним вечером. Муфтий-заде К. Зия-бей хорошо знал Соединенные Штаты, где прожил десятилетие. Вместе с женой и другом он решил взглянуть на ночную жизнь Пера и отправился в «кафешантан», который был «лучшим» в городе. Когда они подошли, «Стелла» была переполнена, и Зия-бей, очень гордившийся своими консервативными, традиционными турецкими ценностями, был неприятно поражен здешней свободолюбивой атмосферой, хотя и высоко оценил манеры Фредерика.

Каждый выглядит опьяненным, и странная музыка типичного джаз-банда, состоящего из коренных американских негров, воспламеняет кровь шумной толпы до проявлений, неизвестных даже «Бауэри» в его лучшие дни до «сухого закона». Богато украшенные драгоценностями и обильно накрашенные «благородные» официантки пьют и курят за столиками своих же клиентов. Собственник заведения, американский негр, хорошо известный в России до большевистской революции, <…> весьма равнодушно озирает толпу. Если честно, он кажется мне более человечным, нежели его клиенты; по крайней мере он трезв и ведет себя уважительно и любезно, чего не скажешь о большинстве присутствующих.

Зия-бей негодовал и из-за того, что все связанное со «Стеллой» отражало присутствие в городе иностранцев и второстепенную роль, отведенную коренным мусульманам: «Ни одного настоящего турка не видно. Много иностранцев, но в основном греки, армяне и левантинцы – с рассеянными надутыми лицами, жадными до удовольствий и материализма». Вскоре Зия-бей с женой решили уйти. Они испытали чувство покоя, лишь когда благополучно покинули Пера, пересекли Галатский мост и вернулись домой в «наш Стамбул, прекрасный турецкий город, спавший в ночи сном праведника; бедный Стамбул, разрушенный пожарами и войнами, печальный в своем несчастье, но благочинный и величавый; свергнутая королева, тоскующая по своему былому величию и надеющаяся на свое будущее». Отношение Зия-бея указывало на многочисленные угрозы иностранному миру, частью которого был Фредерик, хотя у него пока и не было оснований их опасаться.

С учетом места, какое занимали dames serveuses в умах мужской части константинопольского населения, было неизбежно, что среди обосновавшейся в городе американской колонии начали распространяться расистские измышления об отношениях Фредерика с его русскими официантками. Кое-кто намекал, что, как и «все негры», Фредерик был склонен к «величайшим сексуальным излишествам» и умел «заставить многих своих работниц принять его ласки». Однако в действительности, как сформулировал Ларри Ру, репортер из Чикаго, проверявший эти утверждения, работавшие у Фредерика официантки считали его «самым „белым” из здешних работодателей», поскольку он не только уважительно обращался с ними, но и позволял им не отвечать на знаки внимания кого бы то ни было, включая «многочисленных британских офицеров», которые «были недовольны такой высокой моралью».

Фредерик не ограничился созданием защитного «купола» вокруг своих официанток и даже устроил несколько гала-представлений в интересах их финансового благополучия, которые были весьма необычны для константинопольской ночной жизни – такие вечера обычно устраивались ради звезд или управляющего. Его жест был вызван искренней добротой, но был в нем и расчет, поскольку это был способ продемонстрировать девушек. Таким же было его решение предоставить «Стеллу» под «Большой фестиваль благотворительности» 24 июля 1920 года в пользу «беспризорных, спасаемых через искоренение нищенства». Этот вечер был инициирован одной из его звездных артисток, певицей Изой Кремер, и санкционирован высшей городской властью – межсоюзническими верховными комиссарами. И Кремер, и Фредерика громко прославляли за это начинание. Участие Фредерика в нем напоминает о предоставлении «Аквариума» в качестве плацдарма для патриотических манифестаций в период войны.

* * *

Несмотря на толпы посетителей и восторженные газетные репортажи о «Стелле» во время второго сезона, Фредерик все еще не мог свести концы с концами. Новые кредиторы все так же ходили ко все более раздраженным дипломатам в генеральное консульство. По мере того как число жалоб возрастало, менялся тон Равндаля и Аллена. Сначала они писали шаблонные, но вежливые письма, которые затем, особенно в случае Аллена, зазвучали все более жестко: «жалобы <…>, требующие вашего немедленного внимания»; «предоставьте мне отчет в самое ближайшее время»; «сообщите мне немедленно».

Усугубляло ситуацию то, что Фредерик стал целью шантажистов, которые под видом кредиторов требовали, чтобы генконсульство помогло им получить деньги. В свете подмоченной репутации Фредерика дипломаты серьезно относились ко всем подобным жалобам. Самым неприятным из этих мошенников был Алексей Владимирович Завадский, русский, который в июне 1920 года нанял адвоката, заручился поддержкой русской дипломатической миссии в городе (которая продолжала функционировать для русских беженцев с благословения союзников, даже несмотря на то, что империя, которую она представляла, перестала существовать) и заявил, что Фредерик задолжал ему с прошлого лета зарплату на сумму более 300 т. ф. Невзирая на требования американских дипломатов заплатить ему, Фредерик решительно отказался, назвав это «случаем шантажа». Но он не мог развеять впечатление у дипломатов, будто он только и делал, что создавал им проблемы.

Еще хуже стало осенью 1920 года и следующей за нею зимой, когда вдруг объявилась его бывшая жена – Валли. Ее роман с «большевистским комиссаром» окончился неудачно, и к началу сентября ей с Ирмой удалось выбраться из советской России и приехать в Берлин. Едва оказавшись там, она принялась разыскивать Фредерика. 9 сентября она пошла в американскую комиссию и подала заявление на удостоверение личности и временный паспорт для себя и Ирмы, объяснив, что эти документы ей нужны для того, чтобы приехать к мужу, где бы тот ни был. Берлин в 1920 году отнюдь не был прекрасным местом для жизни: серьезная нехватка продовольствия, катастрофическая инфляция, высокая безработица, растущая социальная напряженность. Единственная надежда на достойную жизнь у Валли была связана с получением финансовой помощи от Фредерика.

Консул в Берлине принял ее прошение и объяснил официальную политику Государственного департамента; ее утверждение о том, что она замужем за американцем, должно быть рассмотрено в Вашингтоне. Ответ, который пришел, явился ужасным разочарованием: там не было зарегистрировано заявление на продление паспорта, которое Валли подала в Москве в 1916 году (пусть даже у нее было подтверждение, что она его подала); кроме того, невозможно было удостоверить ни заявление Фредерика на паспорт, ни его рождение в Соединенных Штатах; соответственно, прошение миссис Валентины Томас было отклонено. Это была плохая новость для нее – и это не сулило ничего хорошего Фредерику.

Учитывая, сколько неприятностей могла доставить Валли Фредерику в следующие несколько лет, ему повезло, что она не получила документов, разрешающих ей приехать в Константинополь. В начале октября, еще до получения отказа из Вашингтона, она начала писать по-английски и по-немецки в американское генеральное консульство в Константинополе, а затем и в британское посольство, называя себя единственной законной женой Фредерика, прилагая их совместные фотографии как доказательство их отношений, очерняя Эльвиру, жалуясь на плохое здоровье и нищету, умоляя о финансовой помощи ей и ее дочери, настаивая, что он был в состоянии помочь им, поскольку был богат, и прося сообщить ей его точный адрес.

Задача вести дела Фредерика выпала на долю Аллена, который послал копию письма Валли Фредерику и сопроводил ее на удивление самоуверенной просьбой: «Прошу вас указать, какое внимание вы уделите этому вопросу». Генеральное консульство занималось теперь не только его финансовыми проблемами и его претензией на американское гражданство, но и тем, что Аллен называл его «брачными отношениями». Фредерик становился неподъемной ношей для американских властей в Константинополе.

Глава 8

Борьба за признание

Осенью 1920 года Белая добровольческая армия Врангеля проиграла войну с большевиками, тем самым лишив русских беженцев в Константинополе надежды на то, что они смогут вернуться домой. Прекратив военные действия против Польши в октябре 1920-го, Красная Армия смогла сосредоточить силы на юге и выдавить «белых» на Крымский полуостров, где те уперлись в Черное море. Единственный путь отхода был по воде. В начале ноября Врангель начал собирать разнородный флот примерно из ста тридцати кораблей – от бывших царских военных и транспортных суден до пассажирских и купеческих кораблей, частных яхт и барж, тянувших другие судна. К 19 ноября эта пестрая флотилия закончила свое нестройное движение по Черному морю и встала на якорь у Константинополя, превратив Босфор в плавучий архипелаг людского бедствия.

На борту находилось около 150 тысяч человек; условия были ужасны. Все судна были переполнены, некоторые настолько, что опасно накренились. Санитарное оборудование было перегружено, а запасы воды и еды – исчерпаны. Пассажиры не задумываясь отдавали свои обручальные кольца и золотые нательные кресты в обмен на кувшин воды или буханку хлеба, которые предприимчивые турки предлагали с маленьких лодочек, слетевшихся к русским кораблям. На борту было много больных и раненых. У многих из имущества осталось лишь то, что они имели при себе.

Остатки Белой добровольческой армии насчитывали примерно 100 тысяч человек, остальные были гражданские, включая 20 тысяч женщин и 7 тысяч детей. В следующие дни и недели французы интернировали две трети войск по импровизированным лагерям по всему региону, включая Галлипольский полуостров – место гибельной высадки союзников во время войны. Но десятки тысяч других, как военных, так и гражданских, хлынули в Константинополь, создав там гуманитарную катастрофу.

Ноябрь был уже холодный, с Русской равнины через Черное море начинал дуть зимний ветер, а жилье, еда, одежда и медицинская помощь были в дефиците. Союзнические власти, американский Красный Крест, российское посольство и другие гражданские организации оказывали посильную помощь. Беженцев загоняли в наспех организованные приюты – заброшенные бараки и другие частично разрушенные здания, – где те тяжело переносили почти нулевую температуру и голодные пайки. Некоторые счастливчики получили место в конюшнях при дворце Долмабахче, но многие были вынуждены кое-как выкручиваться, полагаясь лишь на себя. Не было такой работы, в которой бы они себя не попробовали. Знавшие языки пытались заняться преподаванием или устроиться в союзнические учреждения. Другие таскали мешки с углем и цементом в галатских доках, продавали шнурки и сладости с подносов на улицах Пера, вертели ручное лотерейное колесо, нанимались швейцарами, посудомойками и горничными или же просто побирались. Офицеры на Галатском мосту пытались продавать прохожим медали. Писатель Джон Дос Пассос видел одноногого русского солдата, который стоял на улице, закрыв лицо руками и рыдая. В отчаянии некоторые офицеры стрелялись. Столь многие русские женщины торговали букетиками в гостином дворе на Гранд рю де Пера, что он по сей день известен как «Çiçek Pasaji» – «Цветочный пассаж». Всякий, у кого были какие-то деньги, старался открыть дело: маленькие русские ресторанчики появлялись повсюду, словно грибы после дождя (как любили говорить русские). В магазинах подержанного товара демонстрировались роскошные обломки исчезнувшей империи: драгоценности, часы, иконы, меха, – все, что самым удачливым удалось привезти с собой. Классически образованные музыканты, певцы и танцоры устраивали представления, воспитывая вкус к западному искусству, что навсегда изменило культурный ландшафт города. Спекулянты устроили на крутом спуске от Пера к Галате неофициальный обмен валюты. Иные наживали богатство, но теряли его на следующий же день.

С самого начала у всех на уме была одна и та же мысль: как выбраться из Константинополя – как уехать в другое место, куда угодно, лишь бы там было лучше. Врангель сначала старался сохранить свою армию в полном составе, надеясь вернуться к борьбе в России. Но союзники больше не были заинтересованы в поддержке его антибольшевистского движения и вскоре начали распределять его солдат и прочих живших в городе русских по странам, которые были согласны их принять: людей отправляли на Балканы, в Западную Европу, в Северную и Южную Америку, в Северную Африку, в Индокитай.

Трагедия, постигшая бывших соотечественников, разыгрывалась на глазах у Фредерика. Той осенью, когда «Стелла» закрылась на сезон, ему нужно было найти и арендовать новое место, потому что «Жокей-клаб» уже был недоступен. Его новым зимним местом стал театр «Альгамбра», расположенный на загруженном участке Гранд рю де Пера всего в нескольких кварталах к северу от российского посольства – в районе, ставшем одним из главных мест встречи тысяч русских, которые бродили там днем и ночью, надеясь получить работу, еду, ночлег, новости, визу, надежду. Большинство поварского и обслуживающего персонала Фредерика, а также многие артисты уже и так были русские. И еще больше русских, что просили работы или помощи, появилось перед его дверью после крупной ноябрьской эвакуации. Он нанял нескольких по доброте сердечной, но большинству отказал, потому что работников уже было достаточно. И все же никто не ушел с пустыми руками, хотя Фредерик и сам находился в затруднительном финансовом положении. Спустя много лет благодарные эмигранты из русской диаспоры, пережившие эвакуацию в Константинополь, помнили «Федора Федоровича Томаса» как «чернокожего с широкой русской душой», который никому не отказал в бесплатном обеде.

* * *

Бедственное положение русских было для Фредерика ярким напоминанием о том, насколько может зависеть место человека в мире от того, есть ли у него в руке нужная бумажка. Хотя месяцем раньше он вновь слег с пневмонией и еще не успел полностью поправиться, в конце декабря 1920 года он вернулся в генеральное консульство, чтобы осведомиться о паспорте, заявление на получение которого было подано год тому назад. Неизвестно, как Аллен объяснил ему колоссальную задержку в рассмотрении документов и признал ли он, что вовсе не отправлял их в Государственный департамент. Но в пятницу, 24 декабря, он наконец послал в Вашингтон и заявление, и «Показание с объяснением длительного проживания за рубежом». Как не мог не понимать Аллен, заявление было обречено еще до того, как он отослал дипломатическую почту, поскольку он оставил его во многих важных местах незаполненным. Тем не менее, словно для абсолютной уверенности в отказе, Аллен приложил к заявлению докладную записку, удивительную по нечестности и недобросовестности.

Говоря о заявлении как об «оставленном без движения» (но не объясняя почему), Аллен определял Фредерика как «американского негра» – эту весомую характеристику не пропускал в переписке о нем ни один американский чиновник – и «официанта по профессии». Последнее было попыткой Аллена унизить Фредерика; это было то же самое, как если бы Фредерик назвал консула Аллена «железнодорожным клерком», поскольку тот был им когда-то. Но Аллен не только скрыл тот факт, что к 1920 году Фредерик вот уже десять лет являлся крупнейшим предпринимателем, он хотел представить Фредерика как парвеню, заявив, что «есть серьезные сомнения в том, является ли Томас партнером или нанятым сотрудником» в своем нынешнем предприятии. Это тоже было совершенно бесчестно. За последние восемь месяцев дипломаты американского консульства подробно задокументировали отношения Фредерика с Артуром Рейзером, Бертой Проктор и Карпом Черновым. Более того, Аллен лично занимался денежными операциями между двумя партнерствами и внес в архив консульства подписанную копию квитанции. А всего месяцем ранее подчиненный Аллена, кому тот поручил точно установить отношения между Фредериком и Черновым, докладывал, что они были равноправными партнерами. Аллен завершил рапорт особенно неприятным обвинением в адрес Фредерика, подытожившим все то раздражение, которое накопилось у дипломатов по отношению к нему:

Его деловые начинания в Константинополе были достаточно неуспешны, и он втянул наше ведомство в бесконечные разговоры с людьми всех возможных национальностей, требовавших оплаты доставленных ему товаров. <…> Его присутствие, таким образом, является источником постоянного беспокойства для нашего ведомства <…> и неблагоприятно сказывается на американской репутации. В связи с чем прошу Департамент рассмотреть передаваемые мною документы, с тем чтобы установить, не утратил ли Фредерик, с учетом его длительного проживания за рубежом, свое право на протекцию в качестве американского гражданина.

Через две недели документы Фредерика легли на стол Джозефа Б. Куинлана, одного из десятков клерков в Службе паспортного контроля Государственного департамента. Неудивительно, что он нашел это дело «весьма необычным» и передал его вышестоящему сотруднику, Дж. Гилмеру Изли. Если Куинлан был родом со Среднего Запада, то Изли был уроженец Виргинии. Вот почему, возможно, у него в отношении этого дела не было никаких сомнений.

Этот негр не предоставил документального подтверждения гражданства. Департамент не располагает сведениями о предыдущих паспортах. Он не имеет связей с США и, очевидно, до настоящего времени не предпринимал мер по отстаиванию или сохранению гражданства путем подачи заявления на паспорт или постановки на учет. Очевидно, он не имеет или почти не имеет желания вернуться для постоянного проживания. Соответственно, в паспорте должно быть отказано.

Этот ответ не только носит расистский характер, учитывая то единственное слово, которым характеризуется Фредерик; это еще и ложь – или же свидетельство поразительной некомпетентности. За годы, проведенные за границей, Фредерик вставал на учет в американских посольствах и консульствах и подавал прошение о продления паспорта восемь раз: первый раз – в Париже в 1896 году, последний – в Москве в 1914-м. Все эти документы своевременно пересылались в Госдепартамент (и еще всплывут спустя десять лет, когда будет уже слишком поздно). Едва ли Изли действительно потрудился проверить эти записи, а если да, то едва ли они имели для него какое-нибудь значение. Его, кажется, не беспокоило и то, что заявление, о котором он выносил суждение, было заполнено с вопиющими пробелами.

К счастью для Фредерика, на этом первом этапе рекомендация Изли была рассмотрена на более высоком уровне и отвергнута. Аллен, вероятно, был не очень обрадован официальным ответом, который был отправлен – через его голову – его начальнику, Равндалю, директором консульской службы Уилбуром Дж. Карром, причем от имени самого госсекретаря. Ответ, поступивший в конце февраля, представлял собой выговор – на дипломатически выверенном канцелярском языке – в адрес Аллена за то, что тот, отклонясь от инструкций, четко прописанных в формулярах, отнимал у всех время: Фредерик должен был подать заполненную анкету и предоставить свидетельство о гражданстве и «его брачном союзе с женщиной, называемой его женой». «Он должен также ясно заявить о своих планах касательно возвращения в Соединенные Штаты для постоянного проживания, а также будущего местожительства его семьи».

Это была плохая новость для Фредерика, хотя могло быть и хуже. По крайней мере его заявление на американское гражданство не отклонили без обсуждения (как было бы, если бы кто-то в Госдепартаменте прознал о его российском подданстве) – вместо этого ему фактически предложили подать заявление повторно.

Тем временем он должен был противостоять тому серьезному ущербу, который продолжала наносить его репутации Валли. Когда она написала в генеральное консульство в Константинополе, она приложила копии подтверждающих ее претензии документов, включая официальный перевод ее с Фредериком брачного свидетельства от 1913 года. У Фредерика же не было ни единого документа, который подтверждал бы его слова. В результате дипломаты, которые жили в мире, состоящем в основном из документов, и которые уже считали Фредерика ненадежным человеком в разных других аспектах, поверили ей, а не ему. Когда в мае Равндаль писал Валли, он назвал Фредерика «вашим мужем», а в письме к Фредерику, написанном в тот же день, он назвал Валли «вашей женой в Германии».

Все это ухудшало и без того плохие отношения Фредерика с американскими чиновниками. Все, что он мог, это настаивать на своей версии событий. Вскоре он написал – своим старательным почерком – подробный ответ Равндалю, в котором вежливо и четко объяснил «еще раз»: «У меня нет жены в Германии, потому что моя жена здесь, со мною». Далее он пояснял: «Как я писал вам ранее, я развелся с бывшей женой в Москве, потому что она допустила разлад в семье, в течение двух лет имея в любовниках большевистского комиссара». Фредерик продолжал:

Я развелся с этой женщиной и женился на моей нынешней жене по большевистскому законодательству, потому что другого законодательства, когда мы жили при большевиках, не было. Теперь же, сэр, я позволю себе отметить, что ни один мужчина не обязан поддерживать бывшую жену, с которой он развелся при таких обстоятельствах. Что касается меня, сэр, то я знаю, что она не больна, потому что в Берлине у меня есть очень близкие родственники, которые точно сообщают мне, какой жизнью там живет мой ребенок. Как я говорил вам ранее, сэр, моя бывшая жена не является матерью моей дочери Ирмы, поскольку у меня вовсе нет от нее детей, и она держит мою дочь при себе только потому, что думает, будто я стану поддерживать ее ради девочки, потому что я не допущу, чтобы мой ребенок голодал. Разумеется, будь у меня паспорт, я поехал бы в Берлин и забрал бы мою девочку с собой, но сейчас я не могу отсюда уехать; что касается моих документов, которые могли бы доказать, что развод с бывшей женой и женитьба на нынешней жене – это факты, то, сэр, я говорил вам ранее, что у меня их украли в России, так что я приехал сюда, в Константинополь, без каких-либо документов. Теперь же, сэр, прошу извинить, что снова вас беспокою этой моей тягостной историей, и, надеясь, что успешно объяснил все, что касается моей связи с этой женщиной, остаюсь со всем уважением

Фредерик Брюс Томас

Родившийся в Кларксдейле, Миссисипи

Фраза о месте рождения была запоздалым дополнением (Фредерик использовал другие чернила) и имела целью напомнить дипломатам о заявлении на получение американского паспорта. Тем не менее ничто из этого не возымело значения; дипломаты ему не поверили. Когда в следующий раз один из них будет писать в Государственный департамент, он назовет Эльвиру «внебрачной спутницей» Фредерика.

* * *

Объявившиеся в Берлине Валли с Ирмой были в тот период не единственным драматическим поворотом в семейной жизни Фредерика. Внезапно нашлась в Румынии Ольга, его старшая дочь, живая и как будто здоровая, замужняя, под фамилией Голицына. 13 июня 1921 года она послала из Бухареста в американское генконсульство в Константинополе телеграмму на французском языке с просьбой сообщить Фредерику о ее местонахождении и о том, что у нее «manque totalement» – «ничего нет». Получить эту новость должно было быть для Фредерика большой радостью и облегчением, ведь он вот уже два года ничего не слышал о дочери – с тех пор как она пропала во время эвакуации из Одессы. Он был очень близок с нею, и перед революцией готовил ее себе в помощницы. Ее новая фамилия вполне могла показаться Фредерику знакомой, поскольку Голицыны были одной из самых известных и великих княжеских семей императорской России; но, похоже, муж Ольги был всего лишь однофамильцем. Фредерик ответил на ее крик о помощи. К 1923 году он посылал ей по 1500 франков в месяц, что равняется сегодня нескольким тысячам долларов (его дела к тому времени пошли в гору), и продолжал делать это в течение трех лет, даже после того, как она уехала учиться в Париж.

Несмотря на хроническую нехватку денег, Фредерик сберегал то, что имел, и упорно старался обеспечить своей семье в Константинополе лучшую жизнь, какую только мог. Он заказывал для Эльвиры новые наряды у местной портнихи в Чичли, хотя и не стал покупать ей меховую муфту, стоившую 500 долларов по сегодняшнему курсу. Как он сказал одному дружелюбно настроенному американскому туристу, его сыновья учились «в одной из лучших школ на Ближнем Востоке», что в Константинополе означало: частной и иностранной. Летом 1921 года Брюсу было шесть, Феде – семь, а Михаилу – пятнадцать. Если учесть старание их отца заново утвердиться в качестве американца и его заявление о намерении вернуться в Соединенные Штаты и отдать сыновей в школу, то все трое, вероятно, ходили в одну из местных англоязычных школ – таких было несколько. Однако из трех сыновей только Михаилу суждено было завершить обучение, причем в Праге, которая станет в 1920-х годах прибежищем для молодежи из русской диаспоры.

* * *

В конце августа – начале сентября 1921 года в истории Турции, а следовательно, и в судьбе Фредерика произошел неожиданный поворот. Примерно в двухстах милях к юго-востоку от Константинополя, на пустынной Анатолийской возвышенности близ реки Сакарья – в месте, казавшемся очень далеким от мраморных кулуаров власти на берегу Босфора – турецкая националистическая армия, созданная под предводительством Мустафы Кемаля, выиграла ряд кровавых боев с греческой армией, которая вторглась в Турцию при поддержке союзников двумя годами ранее. Турецкая победа остановила греческий поход на Ангору, – или Анкару, как ее называют сегодня, – новую столицу националистов, и стала поворотной точкой в войне, которую турки стали праздновать как войну за независимость от союзнических оккупантов. В результате Италия и Франция оставили свои планы разделить Анатолию и вывели войска из этого региона. Год спустя Кемаль заставит союзников отказаться от Севрского договора, а вместе с ним и от плана превратить Константинополь в интернациональный город, – это будет решение, которое прямо затронет Фредерика. За свою победу при Сакарье Кемаль, уже избранный турецкой Большой национальной ассамблеей на пост президента в апреле 1920 года, будет повышен до ранга фельдмаршала и получит звание «гази» – «воитель против неверных» – почетное именование, восходящее к османам.

Этот отдаленный рокот войны и эти изменения на геополитической карте Турции еще раз напомнили Фредерику, что пора стать под защиту американского паспорта. Более того, в последние месяцы его финансовое положение наконец-то начало улучшаться. Его доходы возросли, и он смог выплатить большую часть своих прежних долгов. Кроме того, он стал вести себя увереннее с оставшимися кредиторами и американскими дипломатами, иногда даже умудряясь умиротворить Равндаля.

Когда 15 сентября Фредерик отправился в генеральное консульство, чтобы заполнить новую анкету на паспорт, он уже был лучше подготовлен. Принимавший заявление чиновник, Альфред Бурри, ньюйоркец по происхождению, также был намного добросовестнее, чем Аллен два года тому назад. И все равно Фредерик допустил серьезную ошибку, когда дело дошло до решающего документа – «Показания с объяснением длительного проживания за рубежом и опровержением презумпции экспатриации». В порыве откровенности, столь же бессмысленной, сколь и удивительной, он написал: «В настоящее время у меня есть растущее театральное предприятие в Константинополе, и я хотел бы находиться поближе к России, куда я надеюсь поехать, чтобы позаботиться о моей собственности в Москве, при первой же возможности». И, словно это могло быть оценено положительно, признался, что, хотя он и планировал совершить вскоре «деловую поездку» в Соединенные Штаты со своим «старшим мальчиком», «у меня настолько большое дело в Европе и России, что я должен быть рядом с ним еще какое-то время и при этом вместе с моей семьей». Когда Фредерик вышел из генерального консульства, он, возможно, был доволен тем, что покончил с важным делом, но не понимал, что сделал подарок тем в Константинополе и Вашингтоне, кто хотел отказать ему в защите, о которой он просил.

Оценка дела Фредерика, которую сделал Бурри и которую он должен был передать в Государственный департамент, говорит о его смешанных чувствах. Он признает, что Фредерик – очень умный предприниматель, который «владеет и управляет кабаре самого высокого класса» в Константинополе. Он также симпатизирует Фредерику и неявным образом дистанцируется от преобладающего в Америке расового предрассудка.

Строго говоря, это очевидно, что цветной, имеющий белую жену и не страдающий здесь от общественного бойкота или дискриминации, не захочет возвращаться в Соединенные Штаты. Его деловые интересы в России и других частях Европы и его довольно значительный успех будут также удерживать его от возвращения в Соединенные Штаты в ближайшие годы.

Но все это не помешало Бурри использовать против Фредерика его собственные слова, когда он заключил, «что он никогда не вернется с семьей в Соединенные Штаты для постоянного проживания». Окончательный вывод Бурри о заявлении был сокрушителен: «По моему мнению, мистер Томас – родившийся в Америке негр, живущий с внебрачной спутницей, [который] не может удовлетворительно объяснить свое длительное проживание за рубежом, чтобы получить американскую защиту; генеральному консульству следует ему в этой защите отказать».

* * *

Фредерик отделался от заявления на паспорт в интересный период своей жизни, когда он начал строить планы насчет нового, амбициозного предприятия, которое могло, при сопутствующей удаче, сделать его вновь богатым. К середине сентября летний сезон в «Стелле» подходил к концу. Ее «Зимний салон» мог функционировать чуть дольше – в октябре там с большим успехом пел свои декадентские песни Вертинский, – но приближение холодной погоды означало, что Фредерик должен был снова переместить свою деятельность в хорошо отапливаемое помещение. Ему нужно было какое-то свое место, которое он мог бы использовать круглый год.

Фредерик нашел его совсем неподалеку от площади Таксим в Пера, в районе, где было сосредоточено множество развлечений, рядом с северным концом Гранд рю де Пера, на улице Сира Сельви – то есть, в отличие от «Стеллы», в центре европейского квартала. Это место представляло собой цокольный этаж здания, где находился «Мэджик-синема», один из крупнейших и самых роскошных кинотеатров в городе. Широкая, светлая лестница в двадцать ступеней вела от элегантного, украшенного колоннами главного входа к большому, ярко освещенному и с высоким потолком залу, способному вместить несколько сот человек. Дальняя стена имела окна и двери, открывавшиеся на широкую террасу с прекрасным видом на Босфор (это дополнительное преимущество давала рельефная местность, где стояло здание, что также делало возможным входить в зал с нижнего этажа). Фредерик не жалел средств на обновление пространства в роскошном стиле, с декоративными гипсовыми потолками, богато украшенными колоннами, полированным металлом и деревом. Когда теплело, терраса должна была превращаться в просторный сад с дорожками, посыпанными гравием, и кипарисами, обрамляющими вид на Азию. Название нового места – «Максим» – ностальгически отсылало к его предшественнику в Москве, несмотря на то, что масштаб его был более интимным и что он был устроен скорее как классический ночной клуб, нежели театр: небольшая сцена смотрела на танцевальную площадку, окруженную рядами столов; был там и обязательный бар в американском стиле. В следующие пять лет это место будет самым успешным предприятием Фредерика в Константинополе. Более того, оно переживет его еще на пятьдесят лет и навсегда войдет в историю стамбульской ночной жизни.

Новость о планах Фредерика открыть «совершенно особенное развлекательное заведение» появилась в начале октября и была встречена многочисленными поклонниками «Стеллы» с воодушевлением. Фредерик действовал быстро, и к концу месяца нанял барабанщика Гарри А. Картера для управления ансамблем под соблазнительным названием «Шимми о́ркестра» на первый, зимний сезон ночного клуба. Картер, белый американец из Миннесоты, уже несколько лет выступал по всей Европе и в Египте и, видимо, был весьма хорош в своем деле, потому что Фредерик был готов щедро платить ему – 20 т. ф. за восьмичасовой рабочий день, или около 3500 сегодняшних долларов в неделю; его контракт также предусматривал ежевечерний «первоклассный ужин».

«Максим» открылся вечером во вторник, 22 ноября 1921 года. Фредерик оформил его так, чтобы угодить высшим слоям европеизированных турок, левантинцев и иностранцев, и те отреагировали восторженно: «величайшее артистическое событие в Пера… выдающееся проявление таланта… грандиозная роскошь… современный комфорт… богатство, не имеющее аналога… сказочная атмосфера… настоящий джаз-банд». И все это благодаря «симпатичному директору», чьи «организаторские таланты» и «чувство прекрасного» стали залогом «абсолютного успеха». Ни одна превосходная степень не была забыта.

* * *

Слава и успех, которые сразу после открытия снискал «Максим», были обусловлены не только умением Фредерика приготовить и подать пьянящую смесь из первоклассных кухни и напитков, волнующих ритмов джаза, прекрасных русских официанток и ярких эстрадных номеров. Он еще и успешно поместил в центр внимания себя – как лицо и музу «Максима». Одетый в безупречный смокинг, светский, исполненный достоинства, с широкой улыбкой и со словом приветствия для каждого нового гостя, – которое он мог сказать по-французски, по-английски, по-немецки, по-итальянски и по-турецки, – Фредерик наслаждался тем, что создал, не меньше, чем самые восторженные поклонники его ночного клуба.

Редкий посетитель не поддавался его шарму и не отождествлял его с самим «Максимом». «Томас, основатель, хозяин <…> жизнерадостный негр с широкой улыбкой, процветающий в мире развлечений, звуков джаз-банда, ослепительной роскоши, женщин – среди прекрасно сервированных столов, украшенных цветами и хрусталем», – так описывал его левантинский поклонник константинопольских ночных заведений. Даже не столь светский турок был обольщен новой, возбуждающей атмосферой, создаваемой джазом, хотя он и не был в состоянии справиться с нею:

Мы вошли в ярко освещенное подвальное помещение. Здесь-то и играла знаменитая «черная» музыка. Что за грохот ударных инструментов, что за шум, что за какофония звуков. <…> Один бил по тарелкам что есть мочи; другой, охваченный какой-то яростью, все бегал и бегал ногтями по толстострунному инструменту, как будто бы вполне спятивший; с ними смешивались скрипка, пианино, барабаны. <…> Это напомнило мне о диких мистических ритуалах, которые проводят старые [африканские] арабы-паломники по пути в Мекку. <…>

Вскоре свет погас, и два исполнителя – худенькая женщина и мускулистый мужчина, оба полуголые, шагая в такт этой музыке сумасшедших, долго бросались навстречу друг другу – и вновь расходились. Потом перестали, и мы ударили в ладоши и захлопали. Становилось поздно, три часа ночи; к этому времени я уже не вполне владел моими тремя чувствами; ни головой, ни глазами. <…> Я больше ничего не чувствовал, не слышал, не мог идти; в общем, меня уже не было среди живых!

Фредерик покорял гостей своим отношением к ним как к собственному кругу избранных. Он был бонвиваном с «золотым сердцем», как сказал один давний его поклонник, и часто помогал людям в беде. Фикрет Адиль, молодой журналист, наблюдал один такой случай вскоре после открытия «Максима». Дело касалось одной из прекрасных русских официанток Фредерика, что называла себя великой княжной и очаровала молодого богатого турка, заставив его спустить на нее все деньги. Отчаяние молодого человека было столь велико, что его друзья забеспокоились, как бы он не застрелил ее. Но об этой ситуации услышал Фредерик – и решил вмешаться. Он узнал то, что удивило всех: женщина была влюблена в того турка. Но, поскольку тот разорился, а у нее самой почти не осталось денег, их будущее выглядело мрачно. «Тогда Фредерик сделал нечто такое, от чего у меня до сих пор наворачиваются слезы», – вспоминал Адиль.

«Максим» тем вечером был переполнен. Фредерик подождал, пока двое русских не кончат танцевальный номер, а когда те откланялись, вышел в центр танцевальной площадки.

Он утихомирил толпу, помахав своими руками с длинными пальцами так, будто погладил всех, а затем объявил [по-французски]:

«Дамы и господа, сегодня я представляю вам номер, которого вы не увидите; не увидите, но узнаете. Итак, начнем. Молодой человек любит женщину. Он тратит на нее все свое богатство, покуда оно не иссякает. Женщина поначалу притворяется, что любит его, – ради его денег. Но потом и она влюбляется. И сегодня она сказала: «Я буду работать и помогу тебе». Однако молодой человек, потерявший состояние, теперь не хочет потерять и свою честь. Двое влюбленных решают погибнуть».

Томас замолчал и осмотрелся по сторонам.

Первой реакцией публики на эту историю было смущение и оцепенение. «А нам-то что?» – спросил кто-то вслух. И тогда Фредерик ответил: «А вот что: через десять минут они будут мертвы. Мое почтение, дамы и господа!»

Вдруг весь ночной клуб пришел в движение. Слышно было, как кто-то кричит: «Нет! Не может быть! Мы должны помешать им!» Томаса обступили со всех сторон. <…> Какая-то пара подошла к Томасу, почтительно поклонилась и что-то сказала ему.

Томас подозвал официанта, попросил его принести поднос и тем же движением, что и в прошлый раз, усмирил толпу. И сказал:

«Мы решили изменить финал номера, которого вы не увидите, но который узнаете. Они не умрут – они поженятся. А сейчас я соберу деньги, которые вы дадите на их спасение».

Сначала он подошел с подносом к тем людям, что говорили с ним. Сто фунтов, пятьдесят фунтов и более мелкие купюры посыпались на поднос.

После этого мы вернулись в кабинет управляющего. Мы забыли постучать перед тем, как войти, а войдя, увидели влюбленных в объятиях друг друга. Оставив поднос перед ними, мы быстро вышли.

То, что наблюдал Адиль, было присущей Фредерику исключительной смесью расчетливости и доброты, которую тот щедро приправил, воспользовавшись случаем, мелодрамой. Фредерик, вероятно, был искренне тронут, но при этом он укрепил свою репутацию, не потратив на это ни фунта, приукрасил драматическую историю, выдумав сговор влюбленных о самоубийстве, увлек аудиторию собственным представлением и установил такие отношения с клиентами, которые заставят их приходить снова и снова.

* * *

Через несколько месяцев после открытия «Максима» Фредерик наконец смог сказать Равндалю, что дела «идут очень хорошо», но добавил: «принимая во внимание сегодняшние условия». Проблемой, беспокоившей его прежде всего, был экономический кризис, опустошавший город. Но он также очень ясно понимал, что находится в маленьком оазисе, окруженном сонмом угроз, и что его положение все еще было ненадежно сразу с нескольких точек зрения. Валли не сдавалась и продолжала забрасывать американских и британских дипломатов просьбами «заставить моего мужа проявить внимание к своему ребенку и ко мне», на что он ответил небольшой суммой. Еще несколько коммерсантов были недовольны тем, как медленно он платит по счетам. Союзнические военные корабли, заполнявшие Босфор, как и вооруженные патрули межсоюзнической полиции на городских улицах, служили постоянным напоминанием об угрозе, нависшей над городом. После пережитых в России революции и гражданской войны Фредерик серьезно относился к опасности масштабного потрясения – вплоть до того, что поставил условие: его контракт с руководителем джаз-оркестра Картером будет «аннулирован в случае введения военного положения или же закрытия „Максима” по решению властей».

Кроме того, бурные перемены происходили в Константинополе: его многовековая социальная ткань распадалась под оккупацией. Бессилие гражданских институтов султаната, приток сотен тысяч нищих иностранных и турецких беженцев, бесконечно растущая стоимость жизни, тысячи воинственных молодых людей с кораблей и из бараков – все это вело к росту повседневной преступности и публичному насилию. Люди, не сидевшие дома поздними вечерами, такие как Зия-бей и его жена, старались побыстрее пройти по улицам Пера и, в особенности, Галаты, поскольку там было небезопасно. С утра до вечера за прохожими охотились воры-карманники (даже Равндаль лишился таким образом карманных часов), а воры-домушники, взбираясь и спускаясь по водосточным трубам, грабили квартиры, пока хозяев не было дома. Предприятиям приходилось нанимать вооруженных сторожей, которые целыми ночами стучали по тротуару палками, отпугивая грабителей. Греческие, британские и прочие союзнические солдаты напивались и начинали драки на улице, отбивая охоту у некоторых жителей даже выходить из дома после наступления темноты. В один из вечеров в «Максиме» итальянский граф устроил потасовку с «Баблсом» – лейтенантом Фишером из военно-морского флота США и достал из-под пальто пистолет, но тот ловко его обезоружил. Была распространена проституция, и многие несчастные русские женщины стали уличными проститутками. В городе насчитывалось десять тысяч зависимых от кокаина, потреблявших в общей сложности десять килограммов наркотика в день.

Но из всех опасностей, грозивших Фредерику, самая серьезная находилась в далеком Вашингтоне. Гром грянул в начале 1922 года. В январе Государственный департамент закончил рассмотрение его заявления на паспорт, и 21 февраля Равндаль получил ответ. Его помощнику, Джону Рэндольфу, понадобилось лишь одно предложение, чтобы сообщить Фредерику: «В отношении вашего заявления на получение паспорта Департамента должен сообщить, что Государственный департамент отклонил его, и, таким образом, наше ведомство не уполномочено оказывать вам дальнейшую защиту как американскому гражданину». Рэндольф также уведомил Берлин, что положило конец надеждам Валли на паспорт или на содействие в решении ее проблемы с Фредериком.

Письмо Равндалю было подписано Уилбуром Дж. Карром, шестым по важности человеком в Госдепартаменте. Это была достаточно высокая должность, и его ответ имел вес и авторитет американского правительства. Сказанное им едва ли было неожиданностью, учитывая комментарии, которыми сопроводил Фредерик свое прошение. Карр сосредоточился на утверждении Фредерика, что тот не намерен вернуться в Соединенные Штаты из-за своих деловых интересов за рубежом. Он также отдельно упомянул о «проживании во внебрачных отношениях с белой женщиной, которую он [то есть Фредерик] называет своей женой». Однако главным доводом Карра в пользу «отклонения» прошения Фредерика было то, что, «будь он даже в состоянии предоставить свидетельство своего якобы американского происхождения, положительное решение все равно невозможно, поскольку, как следует из вышеизложенных обстоятельств дела, он порвал все связи, какие у него могли быть с Соединенными Штатами».

Удивительно, что при всем своем жизненном опыте Фредерик так и не смог осмыслить этот отказ и считал, будто проблема была в чем-то еще, кроме цвета его кожи и долгого пребывания за границей. В откровенной беседе с молодым офицером военно-морской разведки Робертом Данном он утверждал: причина отказа в том, что он не смог доказать своего американского происхождения. Когда Данн заметил, что предоставление свидетельства о рождении непременно решило бы проблему, Фредерик ответил с «покорным и печальным» выражением лица, словно «замучился с дремучим янки»: «Ну, миста Данн, ты знаешь это так же хорошо, как знаю я: нам, нигерам Миссисипи, и не выдавают никогда эти свидетьства о рождении». Фредерик не преминул посмеяться над собой, прибегнув к этой своего рода языковой карикатуре (а Данн не преминул записать ее), но факт остается фактом: Фредерик считал, что все, что ему нужно, – это подтверждение его американского происхождения.

* * *

Тем временем приближалось начало летнего сезона, а в жизни города произошла новая важная перемена, которой Фредерик захотел воспользоваться, – начался приток американских туристов. С весны 1922 года Константинополь начал возвращать себе статус популярного пункта назначения круизных кораблей, совершающих рейсы по Средиземному морю. За один только март на день-другой сошло на берег около трех тысяч туристов – больше, чем когда-либо с начала войны. Их ярко освещенные корабли оживляли невзрачный галатский причал и изумительно контрастировали с рядом неуклюжих серых военных кораблей, тянувшимся вдоль Босфора. Когда богато выглядящие туристы гуляли по городу, за ними следили подсчитывающими взглядами рестораторы, антиквары, торговцы сувенирами и – русские, у которых еще оставались ювелирные украшения, меха или другие ценности, которые можно было продать.

Одну из верхних строчек в списке туристических интересов – наряду с осмотром чудес древнего Стамбула и покупкой сувениров – занимал стаканчик-другой в стильном месте с музыкой и танцами, то есть то, что на родине было запрещено вот уже два года, с момента принятия «сухого закона». Среди американцев быстро разошлась молва, что «Максим» – самый шикарный ночной клуб в городе, и на следующие несколько лет многие из бывших соотечественников Фредерика сделали это место обязательным для посещения во время своих визитов.

Большую часть времени Фредерик ограничивался тем, что услаждал американцев своей фирменной смесью личного внимания, чарующей атмосферы, высокой кухни, хорошего спиртного, прекрасного джаза, ярких номеров и замечательной танцевальной площадки. Но от случая к случаю он вместе со своим персоналом устраивал особое «экстравагантное шоу», играя на неискушенности туристов и их желании втиснуть в свой поспешный маршрут как можно больше колоритных впечатлений. Нэгли Фарсон, американский предприниматель и писатель, знавший Фредерика в Москве во время войны и снова встретивший его в Константинополе, описывает, что там иногда случалось.

Когда большой лайнер «Уайт стар», заполненный неожиданно разбогатевшими американскими туристами, совершающими кругосветное путешествие, вошел в Константинополь, все русские девочки – официантки Томаса запрыгнули в турецкие шаровары, а Томас надел феску, достал свой молитвенный коврик и стал молиться лицом в сторону Мекки. <…>

Мы видели, как американские туристы целый день носились по Константинополю в шарабанах. Они зашли в «Максим» так, словно сами были ансамблем песни и танца, расселись за столики вокруг танцевальной площадки и уставились на танцовщиц в шароварах.

«Очень по-турецки! – объяснял экскурсовод-переводчик. – Прямо гарем, не правда ли?»

Через полчаса он встал и посмотрел на часы.

«Дамы и господа – на этом наша поездка в Турцию окончена. Корабль отходит через двадцать минут. Транспорт ждет вас у входа. Все на борт! Прямо по курсу – Иерусалим и Святая земля – мы идем по стопам Учителя! <…>

Томас простился с ними по-восточному, сложив ладони и кланяясь: «Прощай, эфенди! Прощай, эфенди!» – Затем он снял свою феску и снова стал славным негром из Миссисипи.

Заключительный эпитет Фарсона может показаться снисходительным, однако он искренне восхищался Фредериком и считал его «весьма утонченным».

Но многие американские туристы не были похожи на Фарсона: они привозили с собой те самые взгляды, с которыми сталкивался Фредерик, когда имел дело с дипломатами в Константинополе и с вашингтонскими бюрократами, – с той лишь разницей, что никто из туристов не сомневался относительно происхождения Фредерика, и все они были рады покупать у него напитки. Самой вопиющей всегда была реакция южан. Миссис Лила Эдвардс Харпер, пятидесятилетняя матрона из Монтгомери, штат Алабама, провела в Константинополе месяц и много говорила с Фредериком. По возвращении домой ей не терпелось рассказать всем, что́ она увидела и услышала. «Фреда Томаса в Константинополе знают все, – восторгалась она. – Это добрый, вежливый негр, купающийся в богатстве, и гостеприимный хозяин. Его карьера – удивительная история, похлеще чем в каком-нибудь романе». Миссис Харпер поразили прежде всего две вещи: история о быстром взлете Фредерика «из грязи в князи», которую он рассказал ей в подробностях (включая ту деталь, что он не сталкивался с «цветным барьером» в России), и то, что его официантками были русские аристократки, которые прежде были его «самыми модными гостями» в Москве. «Никто не сторонится их из-за их несчастья, – добавляла она с удивлением, говорящим о ее душевной низости. – Я видела, как английский консул танцевал с официанткой, обслуживавшей его столик. В прежние времена она была графиней».

Фредерик вел себя с миссис Харпер так же, как и со всеми прочими гостями. Но, глядя на него сквозь призму своего нарциссизма белой южанки, она сочла его изысканность и шарм данью уважения лично ей: «Томас – родом из Миссисипи, и он был бесконечно счастлив встретить южанку из Америки. <…> Никто не возражает против того, что рестораном управляет негр». Она добавляла: «Он один из примерно десятка негров, живущих в Константинополе. Они не зазнайки. Я видела, как Томас сидит за столиком с одной из своих русских танцовщиц, но это была единственная виденная мною странность. Посетители считали его симпатичным, учтивым негром». Слова миссис Харпер звучат так, будто общение с такими, как она, помогало Фредерику не забывать свое место. На самом же деле как раз то, что он знал, как общаться с людьми такого сорта, помогло ему снова стать богатым, и это было лучшей местью.

Фредерик был дружелюбен от природы, а очаровать своих клиентов он старался по той простой причине, что это был простейший способ получить то, чего он от них хотел. Но существовали пределы, и он отнюдь не был неисправимым оптимистом. Особенно нелегко было управляться с многочисленными в Константинополе военными, чья агрессивность подогревалась алкоголем и присутствием привлекательных женщин. Самыми злостными нарушителями спокойствия были англичане – из-за их численности в Пера, из-за того, что в отличие от других союзников они были вооружены, и из-за их высокомерия. Свидетелем этого неприятного сочетания стал в один из вечеров в «Максиме» капитан Дэниэл Мэнникс, бывалый американский морской офицер, недавно прибывший в Константинополь. Ему было любопытно увидеть это заведение и его владельца – «американского негра», потому что он слышал, что Фредерик «много сделал для других беженцев и пользовался всеобщими любовью и уважением». Вскоре после того, как он и его друзья устроились за столиком, Мэнникс заметил, что двое пьяных англичан за что-то ругали русского официанта. Вдруг один из них подался вперед и ударил русского по лицу, но официант лишь сделал шаг назад. Тогда англичанин вытянулся и ударил его еще раз, и на этот раз официант ответил ударом.

Тотчас же обоих англичан охватила ярость, они завопили и в припадке бешенства замахали кулаками. Подошел Томас и мягко поинтересовался, в чем дело. Один из англичан, размахивая кулаком перед лицом Фредерика, закричал: «Он ударил АНГЛИЧАНИНА!» Томас сурово ответил: «Поднесете кулак к моему лицу еще раз – и я тоже ударю». Англичанин отпрянул, раскрыв рот от изумления, а его друг повернулся и, как будто не веря своим ушам, уставился на Томаса. Через несколько секунд они оба уже покидали кафе и все еще выглядели ошарашенными.

Мэнникс счел поведение англичан возмутительным проявлением их чувства национальной неприкосновенности. Но Фредерик не был впечатлен и напуган – и в своем характерном стиле пришел на помощь своему работнику. К тому же он знал, что это не повредит его отношениям с британскими властями – «Максим» был слишком популярен у представителей всех союзнических сил.

Даже адмирал Бристоль, самый высокопоставленный из находившихся в городе американцев, был постоянным посетителем «Максима», особенно из-за танцев. Как правило, музыка и развлечения там были западноевропейскими и русскими. Но в один памятный вечер Бристоль председательствовал на особенной вечеринке с турецкой народной музыкой и танцами, которую Фредерик устроил при помощи молодого журналиста Адиля. Исполнитель был известен как «чемпион Осман, танбурист». Он был виртуозом игры на сазе – традиционном длинногрифовом струнном инструменте, и мастером зейбека, военного народного танца, распространенного в западной Анатолии. Когда Адиль привел его в «Максим», первая реакция Фредерика на крупного, медлительного мужчину в очках, с подкрученными кверху усами и толстыми пальцами была скептической. Но, после того как Осман надел свой костюм, Адиль с облегчением увидел, что лицо Фредерика растянулось в широкой улыбке, вызванной перевоплощением скромного старика.

Прозвучала барабанная дробь, и Осман вышел в центр танцевальной площадки «Максима». Произведенное им впечатление было необычайным благодаря костюму – яркому тюрбану, коротким мешковатым штанам, ятагану, заткнутому за пояс украшенного вышивкой кафтана – и контрасту между его огромным телом и маленьким сазом. Впервые турецкий народный артист появился в ночном клубе Пера. Началась виртуозная импровизация («кошма») – Османа слушали завороженно, едва дыша. По окончании выступления воцарилась такая тишина, что «можно было услышать жужжание комара», как вспоминал Адиль; затем грянули аплодисменты. Осман ответил на них спокойным, величественным поклоном, как будто всю жизнь играл для важных гостей-иностранцев. После сигнала руководителю оркестра, тут же заигравшего мотив зейбека, Осман вытянул руки и пустился в пляс, дополняя танец ловкими движениями, каких даже Адиль прежде не видел. Когда танец был окончен, публика вновь взорвалась аплодисментами. Жена адмирала Бристоля подошла к Осману и пригласила его за столик. Демонстрируя светские манеры, которых никто от него не ожидал, старик подал даме руку и проводил ее на место – к восторгу всех присутствовавших в «Максиме». Когда ему предложили шампанское, он не отказался от него как мусульманин, а поднес бокал к губам и сделал пару маленьких глотков, прежде чем поставить его на стол. Ему предложили сигарету, и он закурил, а докурив, вежливо попросил разрешения уйти.

* * *

Элегантный, недешевый «Максим» занимал в списке развлечений, популярных среди туристов в Константинополе, одно из первых мест. Но в городе было много заведений другого уровня, как иностранных, так и местных, – было из чего выбрать человеку эклектичных вкусов и не слишком строгих правил. Некий американский морской офицер рассказывал, что когда он зашел в один русский ресторан, где «официантками служили сплошь русские беженки, явно выбранные за свою приятную внешность», метрдотель, человек «с черной бородой, похожий на Распутина», повторял: «Вы вольны шалить, как вам заблагорассудится». Клуб Вертинского «Ля роз нуар», где главным официальным развлечением было его пение, закрыли, – по слухам, после полицейской облавы, в результате которой там «обнаружили огромное количество кокаина и стопроцентную заболеваемость сифилисом среди работниц и артистов». Существовали и экзотические «восточные» развлечения, такие как «верблюжьи бои» – животных держали на ипподроме при казармах Макмахона на площади Таксим, недалеко от «Максима».

Кроме того, американские туристы воспринимали как развлечения и некоторые турецкие культурные традиции и ритуалы османского двора, что сохранились под союзнической оккупацией. Еженедельное церемониальное шествие султана в мечеть для отправления обряда собирало толпы зрителей в силу величественности этой картины: выстроенная в линию дворцовая охрана в ярко-красной форме, богато наряженные кавалеристы в красных брюках, гусарских мундирах и каракулевых папахах и с красно-зелеными вымпелами на пиках, султанские лошади в тигровых шкурах и упряжи, украшенной серебром. Особенной популярностью у туристов пользовались дервиши – суфийские аскеты, чем-то похожие на «западных» монахов. Их религиозные практики, варьирующиеся в зависимости от принадлежности к тому или другому течению, включали в себя знаменитое, похожее на танец, «кружение», а также форму коллективной молитвы, которую надменные иностранцы называли «воем». Были еще жуткие формы умерщвления плоти, когда человек прижигал свое тело раскаленным железом, бил себя саблей или металлическим шаром с шипами или даже пронзал кинжалом обе щеки.

Но, пожалуй, самым необычным развлечением в Константинополе были «тараканьи бега», придуманные русскими. Пытаясь взять под контроль азартные игры в городе, в апреле 1921 года союзнические власти запретили азартную игру лото, которую русские беженцы развели по всему Пера. В поисках нового источника дохода некто особенно предприимчивый додумался устраивать гонки с участием широко распространенных насекомых. Они спросили разрешения у главы британской полиции, который, будучи «настоящим спортсменом», охотно его дал. Тогда они нашли просторное, ярко освещенное помещение, поставили в центре огромный стол и покрыли столешницу дорожками, разделенными низенькими барьерами. Реклама нового «кафародрома» – от французского «cafard», то есть «таракан» – была расклеена по всему району. Публика хлынула. Мужчины с лихорадочно горящими глазами и женщины с раскрасневшимися лицами толпились вокруг стола, завороженные видом огромных черных тараканов. У каждого было имя: Мишель, Мечта, Троцкий, Прощай, Люлю. Звон колокольчика оповещал о начале забега. Выпущенные из своих «стартовых боксов» – ящиков из-под сигар, тараканы бежали вперед, волоча за собой крохотные двуколки из проволоки; некоторые из них, ослепленные ярким светом, к отчаянию болельщиков, застывали на месте, неуверенно шевеля усиками. Те же, кто достигал финиша, получали в награду черствые крошки торта. Выигрыш на тотализаторе мог достигать 100 т. ф. – то есть в сегодняшних деньгах нескольких тысяч долларов. Успех первого «кафародрома» был столь велик, что в Пера и Галате стали появляться все новые «беговые дорожки», и молва о них дошла до Стамбула и даже Скутари. Некоторые из организаторов быстро разбогатели и подумывали о том, чтобы перебраться в Париж и начать там новую жизнь. Если были деньги, можно было купить фальшивый паспорт, а если имущество было нетрудно перевезти и в межсоюзнической полиции о тебе не знали, можно было сесть на корабль и бежать.

Глава 9

Султан джаза

В конце лета 1922 года, как раз когда «Максим» стал лучшим ночным клубом в Константинополе и Фредерик наконец добился подлинного финансового успеха, земля истории закачалась под его ногами. Вновь его жизнь и жизнь страны, которую он принял как свою, начали расходиться в противоположных направлениях, точно так же, как это было, когда он достиг пика своего финансового и общественного успеха в России перед Октябрьской революцией. Турецкое Националистическое движение принялось освобождать страну от иностранных захватчиков. И главной целью Мустафы Кемаля было положить конец союзнической оккупации Константинополя, которая и создала тот искусственный оазис, где процветал «Максим».

После победы при Сакарье националисты возобновили в августе 1922 года свою кампанию против греческой армии и начали крупное наступление в западной Анатолии. Греки были сломлены и беспорядочно отступали к Смирне на эгейском побережье, откуда они начали вторжение тремя годами ранее и которую союзники обещали Греции. 9 сентября националисты взяли Смирну, тем самым завершив повторное завоевание азиатской Турции; через несколько дней крупный пожар, начатый, видимо, победившими турками, уничтожил большую часть города, принеся много смертей и страданий греческо-армянскому населению. Последняя часть Турции, остававшаяся в чужих руках, была на европейской стороне проливов на севере, включая Константинополь. Силы Кемаля продолжали наступление и через две недели вошли в считавшуюся союзниками «нейтральной» зону близ Чанака на азиатской стороне Дарданелл, чем спровоцировали кризис, который едва не привел к войне с Великобританией. В последнюю минуту конфликт удалось предотвратить дипломатическими средствами, однако отношения между оккупационными силами и возрождающейся Турцией окончательно изменились.

Новость о том, что в двух сотнях миль наступают националисты, сильно напугала американцев в Константинополе. 23 сентября адмирал Бристоль распространил меморандум, в котором объяснялось, что, если случится военное противостояние между союзническими и турецкими войсками, американцы сохранят нейтралитет, но все равно эвакуируют всех американских граждан, живущих в черте и за чертой города. Был составлен подробный перечень всех 650 американцев (он включал и молодого журналиста по имени Эрнест Хемингуэй), но Фредерика и его семьи, как и следовало ожидать, в нем не было.

Националисты стали хозяевами положения, и ничто не стояло на пути к их цели – вернуть себе остальную часть страны. 11 октября 1922 года Великобритания, Франция и Италия признали претензии Кемаля и подписали Муданийское перемирие. Они также договорились о новой мирной конференции для пересмотра кабального Севрского договора, предусматривавшего разделение Османской империи и интернационализацию Константинополя.

Затем Кемаль переключил свое внимание на внутреннего врага – султана. Мехмед VI, похожий в своих очках на прилежного ученика, унаследовавший трон от брата, с самого начала противостоял националистам и винил их в бедствиях, выпавших на долю Османской империи после войны. Какое-то время его правительство в Константинополе, чьи полномочия уже были жестко ограничены союзниками, продолжало работать независимо от националистского правительства, сформированного в Ангоре. Поначалу националисты попытались сохранить личную лояльность султану, но окончательный разрыв между ними стал неизбежен. 1 ноября 1922 года Кемаль и националисты объявили об упразднении султаната. Через две недели Мехмед VI выскользнул из дворца Долмабахче, сел на британский линкор и бежал на Мальту, а затем в изгнание на Итальянскую Ривьеру.

Во вторник 24 июля 1923 года был подписан Лозаннский мирный договор – и сведения об условиях были худшим вариантом того, чего так боялись иностранные жители Константинополя. Союзники были вынуждены оставить все свои империалистические планы в отношении Турции и вскоре должны были освободить город. Фредерик ждал этой новости и понимал ее серьезность. На следующий же день, в среду 25 июля, он поспешил в американское генконсульство и фактически сдался на милость дипломатов. Несмотря на отказ, полученный им ранее, американцы были его последней надеждой.

Как ни странно, на этот раз американские дипломаты были более восприимчивы к просьбам Фредерика и согласились попытаться ему помочь. Почему? Как показывают их дальнейшие слова и действия, их совесть не была кристально чиста из-за той роли, которую они сыграли в отказе Государственного департамента. К тому же они не были безразличны к удовольствиям, которые доставлял «Максим», – среди них были его постоянные посетители. Наконец, они стали чисто по-человечески симпатизировать Фредерику – видя, с каким трудом он добился успеха, насколько он уязвим из-за резко поменявшейся политической ситуации и как критично его положение.

Сразу после подписания Лозаннского договора турецкие власти объявили, что все находящиеся в Константинополе иностранцы обязаны до 1 августа стать на учет в полиции. Чтобы сделать это, Фредерику нужно было официальное признание в качестве иностранного гражданина; без этого его могли депортировать и лишить собственности. Поскольку до крайнего срока была всего неделя, Равндаль согласился рассмотреть просьбу Фредерика и отправить телеграмму в Вашингтон, хотя и за счет Фредерика, который должен был заплатить авансом.

Равндаль телеграфировал в Государственный департамент в четверг, 26 июля, с просьбой «возобновить» дело Фредерика. Он пояснил, что претензии к нему со стороны кредиторов «практически полностью удовлетворены» и что Фредерик обещает заплатить налог с дохода за несколько предыдущих лет в том случае, если «его признают». Проявляя более чем просто формальный интерес к делу Фредерика, Равндаль даже поискал прецедент в обширном дипломатическом руководстве, касающемся подобных вопросов (в «Дайджесте» Мура), и сослался на одно дело от 1880 года, которое, по его мнению, было похожим.

Но при этом Равндаль был связан политикой Государственного департамента относительно репатриации, и указанные им условия, по которым Фредерику может быть выдано «временное свидетельство о регистрации», были безжалостны. В свидетельство можно было включить его детей, но не «жену» (скептические кавычки принадлежат Равндалю), к тому же Фредерик должен был до мая 1924 года вернуться в Соединенные Штаты и отдать детей в школу. Другими словами, для получения американской протекции Фредерик должен был бросить Эльвиру, оставить «Максим», навсегда согласиться на второразрядный статус чернокожего в Соединенных Штатах и обречь на ту же судьбу сыновей. Тем не менее Фредерик согласился – хотя возможно, что у него были другие идеи насчет того, как он поступит, если добудет паспорт, дающий возможность путешествовать или хотя бы уехать из Константинополя. (Как он, несомненно, уже знал из газет и от разъезжающих артистов, работавших у него, для многих черных американских музыкантов и антрепренеров надежным местом стал Париж.) На следующий день после того, как Равндаль послал телеграмму, Фредерик подписал машинописную расписку. Она гласила, что он был «всегда готов выполнять все обязательства, которые накладывает американское гражданство», и «готов заплатить налог с дохода за эти три года в размере около тысячи долларов [40 000 долларов по сегодняшнему курсу] – как только мне будут переданы документы, касающиеся моего нового гражданства».

Ответ из Вашингтона пришел меньше чем через неделю и был столь же безрадостен, сколь краток: «Настоящим уведомляем, что Департамент не может изменить решение, указанное в его письме от 20 января 1922 г. Сбор: 2 доллара 70 центов».

Но Фредерик все еще не был готов сдаться. В городе у него оставался один влиятельный знакомый – адмирал Марк Бристоль. Твердый на вид человек с решительным взглядом, соответствующим его высоким званию и положению, Бристоль был при этом очень добр и вместе с женой много занимался благотворительностью, помогал русским беженцам и открыл американский госпиталь. Бристоль проявил личный интерес к просьбе Фредерика и попросил Ларри Ру, корреспондента «Чикаго дэйли трибьюн», который тоже знал Фредерика, провести свое расследование. Ру опросил других живших в городе американцев, а также подчиненных Фредерика, и 24 августа 1923 года написал Бристолю серьезное письмо. Он утверждал, что Фредерик – «несомненно, американец»; что после первых неурядиц тот добился в своем деле «завидного» успеха; что его уважают как человечного работодателя; и что Государственный департамент проявил по отношению к Фредерику дискриминацию, отказав ему в паспорте на основании «правила, которым сплошь и рядом пренебрегают ради тех, чьи намерения, гражданство, способ вести дела и принадлежность к американской культуре гораздо более сомнительны». Ру докладывал также, что ни Аллен, ни Равндаль больше не имеют к Фредерику претензий и что оба они «действительно хотят помочь ему выпутаться из этого затруднительного положения». Ру заключал, что если Госдепартамент ничего не сделает, чтобы обезопасить Фредерика от конфискации его собственности турками, то «никакой справедливости просто нет».

В письме Ру есть несколько неточностей, которые, видимо, обусловлены стремлением опрошенных представить свои отношения с Фредериком в максимально положительном свете. Заявление Аллена о его желании помочь Фредерику с трудом согласуется с его центральной ролью в саботаже первых заявлений Фредерика на паспорт, хотя и возможно, что за последующие два года он изменил свое к нему отношение. Сообщение Ру о том, что Равндаль не имеет к Фредерику замечаний, противоречит тому, как Равндаль отозвался об Эльвире в своей телеграмме в Вашингтон от 26 июля. И все же, несмотря на все эти оговорки, примечательно, что столь многие из влиятельных белых американцев, живших в городе, так сплотились вокруг Фредерика.

Бристоль о деле Фредерика не забыл. В конце декабря 1923 года он попросил Эдгара Тёрлингтона, адвоката из Госдепартамента и его официального юридического консультанта, «подробно побеседовать» с Фредериком о его прошлом, с тем чтобы собрать сведения, которые позволят убедить Госдепартамент изменить решение. В итоге у Тёрлингтона получился шестистраничный автобиографический рассказ, в котором описывалась жизнь Фредерика от момента рождения до приезда в Константинополь и который содержал много деталей, до сих пор легко доказуемых. Он также называет нескольких людей, которые могли бы поручиться за американское происхождение Фредерика. Тёрлингтон включил этот рассказ в письмо, адресованное им 8 февраля 1924 года Джорджу Л. Бристу из Службы паспортного контроля Государственного департамента, и добавил, что, хотя сам он не может подтвердить многое из того, что сказал Фредерик:

…У меня нет сомнений, судя по его манерам и общему внешнему облику, что он родился и вырос на юге Соединенных Штатов. И у живущих в Константинополе американцев, насколько я смог понять, также нет никаких сомнений в том, что Томас – американец, и причины отказа Томасу в американском паспорте совершенно неясны.

Но и на этот раз все усилия были напрасны. Брист попросил коллегу проверить записи паспортной службы, но канцелярия опять не нашла, а если нашла, то не представила ни одного из поданных Фредериком заявлений. Еще более вопиющим является то, что Тёрлингтон назвал Бристу имя морского офицера, жившего тогда в Вашингтоне, бывавшего в «Максиме» и знакомого с семьей Чейрс, которая некогда владела родителями Фредерика. Но Брист и его коллеги не последовали и этому простому указанию – или оно их не убедило, или они позволили ему потеряться в бумажных завалах Госдепартамента. В итоге ни Бристоль, ни Ру, ни кто-то еще не смог загладить ущерб, который нанесли ранее делу Фредерика дипломаты в Константинополе и чиновники в Вашингтоне.

* * *

Тем временем ситуация в Константинополе складывалась не настолько плохо, как многие боялись. Крайний срок, 1 августа, прошел, но Фредерика не депортировали и «Максим» не закрыли. Поскольку Турция была в основном мусульманской страной, поначалу там много говорили о запрете на продажу спиртного, который был бы смертелен для «Максима» и других подобных заведений. Так, в октябре 1923 года распространились мрачные слухи о том, что все питейные заведения будут закрыты, а запасы спиртного будут театрально выброшены в море. Но, хотя несколько мест действительно закрыли, сразу же начались призывы отменить эту меру. Многие турки уже привыкли к ночной жизни на западный манер и не желали от нее отказываться. Вскоре нескольким частным клубам официально разрешили продавать своим членам спиртное. В этом ряду избранных выделялся «Максим», уже ставший важной частью городской массовой культуры, которая становилась все более светской. К весне 1924 года клубы, сады, гостиницы, рестораны и казино могли продавать спиртное при условии, что у них есть правительственное разрешение (сам гази Мустафа Кемаль, как поговаривали, был большой любитель выпить).

Перемены в государственном аппарате и городской администрации после Лозаннского договора были стремительны, резки и в историческом плане эпохальны. Но по крайней мере вначале они не затрагивали сколько-нибудь сильно жизни и дела Фредерика. Союзнические силы начали эвакуацию 29 августа 1923 года – через пять дней после подписания договора. Она была завершена во вторник 2 октября, в 11 часов 30 минут, когда военные командующие от Великобритании, Франции и Италии вместе с оставшимися солдатами провели короткую, но впечатляющую церемонию на открытой площади у дворца Долмабахче. В окружении союзнических и турецких подразделений, выстроенных по краям площади, и в присутствии первых лиц, включая иностранных послов и верховных комиссаров, генералы провели смотр своих вооруженных сил; затем вынесли знамена союзников и турок, и союзные войска, маршируя, покинули площадь. «В мгновение ока», как выразился присутствовавший при этом американец, ее заполнила огромная ликующая толпа турок. Союзнический флот ушел в тот же день словно крадучись, – в противоположность своему властному прибытию пятью годами ранее. «Будь у этих кораблей хвосты, – замечал американец, – могу представить, как плотно они были бы у них прижаты между задними лапами». Еще через три дня, 5 октября, армия националистов дошла до азиатской стороны Константинополя; на следующий день она пересекла Босфор и высадилась в Стамбуле близ дворца Топкапы. 13 октября столица была официально перенесена в Ангору. Последний шаг в трансформации страны был сделан 29 октября 1923 года – с провозглашением Турецкой Республики и избранием Мустафы Кемаля ее первым президентом. В 1934 году благодарная нация, которую он создал, даст ему почетное имя Ататюрк – «отец турок».

Первым, что изменилось в Константинополе после ухода союзников, был внешний вид людей на городских улицах. На смену британской, французской, итальянской и американской морской униформе, сплошь и рядом встречавшейся в Пера и Галате, пришла форма турецких армии и флота. Меньше стало на улицах и проституток, поскольку власти закрыли многие «непотребные дома». Магазинные вывески и рекламные растяжки в европейских кварталах стали менять в соответствии с новым постановлением правительства, гласившим, что все теперь должно быть по-турецки, а иностранные буквы разрешались, только если они были меньшего размера.

Осенью 1923 года, после ухода союзников – вот когда, по-видимому, Фредерик отправил своего старшего сына, Михаила, учиться в Прагу. Поскольку шансов получить американское признание уже, казалось, не было, имело смысл оградить его от (потенциальной) опасности, воспользовавшись весьма великодушным предложением чешского правительства дать юным русским эмигрантам бесплатное высшее образование. К 1922 году в Прагу приехало около двух тысяч представителей русской диаспоры из разных мест, включая тех, кто жил в Константинополе. Поскольку Михаил родился в Москве и свободно говорил по-русски, он удовлетворял поставленным критериям. (Возможно также, что он хотел уехать из-за так и не улаженного конфликта с Эльвирой.) Отец и сын больше никогда не увидятся.

* * *

Несмотря на все тектонические сдвиги в политической и культурной жизни города, «Максим» оставался популярен как у жителей, так и у туристов, и на протяжении еще нескольких лет он был очень прибылен. Это, видимо, дало Фредерику пьянящее ощущение свободы и успеха, что высвободило в нем склонность к экстравагантности. Он любил рассказывать приезжим американцам о своей удивительной жизни в Москве, о том, как в Константинополе он преодолел «трудности, которые обычного человека сломали бы», и как он «повторно взобрался на вершину успеха, став владельцем и управляющим самого выдающегося и популярного „дворца развлечений” на Ближнем Востоке». Он хвастался посетителям, что его состояние «по самым скромным оценкам равняется как минимум 250 000 долларов», что сегодня равнялось бы 10 миллионам. Даже если сумма была преувеличена вдвое, втрое или вчетверо, это все равно был впечатляющий успех.

Многие клиенты Фредерика считали частью его «хозяйского» обаяния заразительное личное удовольствие от веселья, которым он «дирижировал» в своем ночном клубе. Сергей Кротков, эмигрировавший из России музыкант, который работал у него несколько лет, вспоминал, что Фредерик мог внезапно решить: настало время для пышного загула. Тогда он надевал цилиндр, ставший его визитной карточкой, и возглавлял шествие работников «Максима» – официантов, посудомоек, музыкантов, поваров, артистов – вниз от площади Таксим по одной из главных улиц Пера, под аккомпанемент собственного ансамбля, состоящий из треска барабанов и лязга тарелок. Они останавливались у каждого встречного бара, и Фредерик угощал всех выпивкой. Даже работая у себя в кабинете в «Максиме», он всегда держал у себя на столе бутылку шампанского в ведерке со льдом и мог предложить бокал всякому, кто заходил к нему. Именно этот стиль поведения привел к тому, что эмигранты видели в нем такую же «широкую» русскую душу, которую ценили в самих себе.

Другая сторона всеобъемлющей щедрости Фредерика заключалась в постоянном требовании личной лояльности от каждого, кого он включал в свой круг. Это позволяло ему завязать с подчиненными отношения, которые были еще одной причиной его успеха, и Кроткову это тоже довелось испытать на себе. Кротков был мастером игры на гавайской укулеле, инструменте, покорявшем мир в начале 1920-х годов, и был очень популярен в «Максиме». Однажды он был приглашен на частную вечеринку в другом заведении, а потом должен был играть в «Максиме» для целого парохода американских туристов. Кротков явился с большим опозданием, и у входа его ждал взбешенный Фредерик: «Твоя сволочь! – вскрикнул он на экспрессивном, но грамматически неправильном русском. – Моя твоя морду будет бить! Американа приехала, твоя не играла, твоя бегай играть!» «Федор Федорович, – взмолился Кротков, – знаю, что опоздал. Извините, взял такси». И он поспешил на сцену. После номера официант попросил его подойти к барной стойке. Там стоял Фредерик, лицо его сияло. «Твоя хорошо играла. Американа слушала и хлопала». Перед ним стояли два стакана с водкой. «Твоя хорошо пила еще?» – спросил он.

Склонность Фредерика к спонтанным проявлениям хорошего настроения побудила его в 1924 году провести в «Максиме» празднование Четвертого июля[24]. Ночной клуб был заполнен американскими предпринимателями, моряками торгового флота, горняками и, как сформулировал один свидетель, прочими «американскими искателями приключений» со всех концов Ближнего Востока. Страсти не на шутку разгорелись, и «жизнерадостный американский негр-хозяин» угощал всех снова и снова. Завершали праздничную атмосферу джаз-банд, игравший «Прошлой ночью на заднем крыльце (Я любил ее больше всего)», и стайка греческих и левантинских танцовщиц.

* * *

Радуясь успеху «Максима» и, несмотря на идущую в Турции полным ходом революционную трансформацию, видя перед собой безоблачное будущее, Фредерик вновь задумался о расширении бизнеса.

Летом в Константинополе температура может неделями держаться на очень высоких отметках, заставляя жителей искать более прохладные места где-нибудь поближе к воде. В начале лета 1924 года Фредерик решил открыть новое место в Бебеке – тихом пригороде с видом на красивую бухту на европейском берегу Босфора, примерно в пяти милях к северу от Галаты. Вместе со старшим работником «Максима», «мистером Берте», он вступил во владение русским рестораном «Лё московит», имевшим террасу у воды. Фредерик переименовал заведение в «Ля потиньер» («Сплетница») и начал заманивать посетителей тем, что составляло его проверенную формулу: обедами и танцами под открытым небом, баром с особыми коктейлями и его прославленной персоной в роли хозяина.

Но погода в Константинополе бывает непостоянна, и тем летом, вскоре после открытия «Ля потиньер», она сделалась ужасной. В конце июня проливные дожди затопили некоторые части города, превратив некоторые улицы в реки, повредив дома, переломав окна и вырубив электричество. Серьезные разрушения были и за чертой города: были смыты мосты в деревнях, сильно пострадали фруктовые и ореховые сады. Стоявший на возвышенности Пера «Максим» был не слишком сильно задет, и его открытая терраса оставалась популярной. Но ливневые дожди, видимо, повредили «Ля потиньер», посетителей в этом заведении было мало, и потому по окончании летнего сезона Фредерик решил больше не открывать его. Он потерял кое-какие вложенные деньги, и подобная неудача была для него необычна. Его, должно быть, раздражало то, что два его конкурента в Бебеке преуспели, а он – нет. Клуб «Ля роз нуар», переходивший из рук в руки не один раз после того, как Вертинский открыл его несколько лет тому назад, также переместился тем летом в Бебек и неожиданно расцвел. А в следующем году имел удачный сезон и возрожденный «Лё московит», теперь рекламировавшийся как «экс-”Потиньер”».

Но впереди было появление более – гораздо более! – серьезного конкурента. Туризм в Константинополе был на подъеме. Заметный скачок случился ранней весной 1925 года, когда каждую неделю стали приезжать сотни американских и британских туристов. За первую половину 1926 года их число составило 21 тысячу, что было почти вдвое больше, чем в предыдущем году за тот же период. Хотя многие туристы задерживались всего на день-два, обегая знаменитые достопримечательности, чтобы поскорее отправиться в Средиземноморье, все же очень быстро потенциал Константинополя разглядели и другие предприниматели, тут же задумавшиеся, как бы его капитализировать.

Самый смелый план состоял в том, чтобы создать на берегах Босфора альтернативу Монте-Карло. В конце лета и осенью 1925 года по Константинополю прошел слух, что синдикат во главе с Марио Серра, агрессивным молодым предпринимателем из Милана, арендовал на тридцать лет дворцовый комплекс Йылдыз, что на северо-восточном краю города, а также – прямо под ним, на берегу Босфора – дворец Чираган. Эта сделка была одобрена на высшем уровне турецкого правительства – Советом министров и самим президентом Кемалем. Жемчужиной комплекса Йылдыз был «Павильон Шале» – дворец, в конце XIX века служивший султанской резиденцией. Его облик совсем не соответствовал Константинополю: снаружи он напоминал гигантское швейцарское шале (отсюда его турецкое название), а внутри был искусно украшен резным мрамором, перламутровой инкрустацией по дереву, фресковой живописью и позолоченным гипсом. Из огромного тронного зала Серра хотел сделать казино, а другие помещения использовать под бары, рестораны и танцевальные залы. В огромном парке, предполагал он, будут спортивные сооружения, «американские горки» и, может быть, поле для гольфа, а для прочих развлечений найдется место у большого озера и в небольших строениях комплекса. В планы относительно дворца Чираган входили реконструкция беломраморного здания, сильно поврежденного пожаром (когда-то это был султанский гарем), и превращение всего этого места в роскошную гостиницу (чем оно и является сегодня). За все это Серра согласился платить турецким властям по 30 000 т. ф. за год аренды – это около 1 миллиона сегодняшних долларов – плюс ежегодный налог в 15 процентов от прибыли. Поскольку у правительства Турецкой Республики не было сентиментальных чувств по поводу османского прошлого, оно также решило продать Серра кое-что из роскошной обстановки, оставшейся во дворце, включая массивную мебель, изготовленные вручную ковры размером в сотни квадратных метров и зеркала, покрывавшие стены в два человеческих роста. Замысел «Йылдыза» был столь велик, что затмевал не только любую другую достопримечательность, которую мог предложить город богатому туристу, но и, возможно, любой другой сравнимый объект в Европе. Поговаривали даже, что он может привести к появлению новой, Турецкой Ривьеры.

Фредерик представлял себе, что́ мог значить для него этот грандиозный план, и понимал, что ему нужно с этим что-то делать. Сначала он, по некоторым свидетельствам, обсуждал с представителями американской нефтяной компании «Стандард ойл», имевшей большие и долголетние финансовые интересы в том регионе, возможность превращения собора Святой Софии в казино или «храм джаза». Сколь бы абсурдно и богохульно ни звучала эта идея – все-таки это было одно из известнейших древних религиозных зданий в мире, – в конце 1926-го – начале 1927 года ее подхватили американские газеты. Одна из них сообщала, будто «группа деловых людей» в Константинополе заключила, что «сооружение непригодно для религиозных служб». Молва об этом распространилась, и компании, желавшие поучаствовать, начали писать в американское генконсульство в Константинополе. «Американская ассоциация джаз-бандов», например, запрашивала «полные акустические характеристики» просторного сооружения (центральный купол которого выше пятнадцатиэтажного здания) и с необыкновенной самоуверенностью, не отступающей ни перед какими культурными и практическими соображениями, обещала «дать самый большой джаз-банд в мире с самым большим количеством самых мощных саксофонов». Однако турецкие власти никогда не рассматривали всерьез эту ужасающую идею, и из нее ничего не вышло. Фредерик решил, что ему нужно развиваться своими силами, и до такого уровня, какой он только может себе позволить. Это казалось не просто возможным, но и вполне логичным, потому что «Максим» продолжал притягивать публику своими проверенными временем развлечениями, которые теперь уже регулярно включали в себя черные джаз-банды.

* * *

Однако история Турецкой Республики не стояла на месте. В рамках продолжающегося процесса секуляризации был отменен халифат (раньше османские султаны также были мусульманскими халифами, но предпринятый республикой эксперимент по отделению одних от других закончился меньше чем через год). Последний представитель династии Османов, халиф Абдул-Меджид II, уехал поездом из Константинополя в Швейцарию 3 марта 1924 года; через неделю за ним последовали несколько задержавшихся принцев и принцесс. Феска была официально отменена в пользу западных шляп. 17 апреля 1924 года посольство Российской империи на Гранд рю де Пера было передано советскому правительству, что свидетельствовало о дружеском отношении турок к Советскому Союзу (и символически подтверждало теперь уже полное отсутствие у Фредерика гражданства).

Были приняты и новые законы, нацеленные на заведения, подобные заведению Фредерика, и отразившие попытку Турецкой Республики найти компромисс между мусульманскими традициями и светской культурой Запада (и получить доход). Были введены налоги на потребление спиртных напитков и на публичные танцы: за последние «Максим» и другие заведения «первого класса» должны были платить сумму, эквивалентную примерно полутора тысячам долларов в месяц. Были также введены ограничения на часы, когда могли работать «дансинги», на мероприятия, которые в них можно было проводить без особого разрешения, и на возраст молодых женщин, которых можно было туда пускать. Облагались налогом магазинные вывески на турецком и каком-либо из иностранных языков, причем размер налога зависел от размера иностранных букв. В период с 1924-го по 1926 год содержание такого заведения, как «Максим», требовало все больше и больше денег.

Жить и работать иностранцам в Константинополе становилось все тяжелее. Когда Турецкая Республика отменила старые привилегии, дарованные европейцам, усилилась ксенофобия. В 1924 году в Константинополе была предпринята неудачная попытка заставить работодателей заменить работников-христиан мусульманами. Двумя годами позже появился закон, обязывающий заменить турецкими рабочими всех иностранцев, включая dames serveuses, официантов, старших официантов, поваров, – словом, весь костяк персонала Фредерика в «Максиме». Возможно, что и ему самому пришлось прикрываться турецкими партнерами. Чтобы проконтролировать исполнение требований, власти принялись по всему городу проверять документы, удостоверяющие личность. В начале 1926 года был введен закон, предписывающий использование турецкого языка в барах, ресторанах и в счетах на оплату заказа; заведения, не желавшие отказываться от французского языка, наказывали.

Все эти нововведения были причиной большого беспокойства и неудобства для многочисленных константинопольских иностранцев, включая несколько тысяч русских беженцев, оставшихся после отъезда около двухсот тысяч таких же. Некоторые из них, в том числе Фредерик, пытались получить турецкое гражданство. После недолгого колебания новая республика решила не давать его большому числу не имеющих гражданства иностранцам, после чего еще больше людей покинуло страну. Что касается русских, даже хотя их удостоверения личности больше не действовали после того, как их родина перестала существовать, они могли путешествовать на основании «нансеновских паспортов», которые Лига наций начала выдавать в 1921 году. Если бы Фредерик не заявлял все это время, что он американец, он, вероятно, тоже мог бы получить такой паспорт. Фритьоф Нансен и Фредерик, кстати, встретились 9 июня 1925 года, когда Нансен, норвежский лауреат Нобелевской премии мира, во время своего визита в Константинополь зашел в «Максим». Но к тому времени для Фредерика уже было слишком поздно говорить правду, да и «Максим» демонстрировал тогда слишком большие успехи, чтобы ему хотелось уехать.

* * *

К весне 1926 года Фредерик нашел заведение, которое будет его ответом на казино «Йылдыз» Серра. Примерно в десяти милях вверх по Босфору от Константинополя, на европейской стороне находится живописная бухта с городом Ферапия (ныне – Тарабья), популярным среди богатых местных жителей и иностранцев убежищем от городского шума и летнего зноя. Богачи строили там роскошные виллы, иностранные дипломаты – «летние посольства». Было в том месте и несколько хороших гостиниц и ресторанов прямо на воде, обдуваемых освежающими бризами.

Свою «Виллу Том» Фредерик открыл там в начале июня; продолжал тем летом работать и «Максим». Фредерик щедро тратился на создание нового места, которое даст представителям константинопольских модных кругов все, чего они могли хотеть: изысканные обеды, танцы на террасе у воды под лунным небом, ансамбль «негритянского джаза», прекрасно иллюминированный сад, полный цветов, и постоянно меняющиеся развлечения: «венецианский вечер», «неаполитанская программа», «аристократический конкурс чарльстона», «гигантский матине». А когда вечернее представление подходило к концу, там устраивали грандиозные фейерверки.

Поначалу открытие «Виллы Том» казалось успехом: городские полуночники приходили, веселились, засиживались до зари. Но заведение было дорого открыть – и недешево содержать. К тому же возникла проблема в связи с его местоположением: Ферапия находилась вдвое дальше от города, чем Бебек, где Фредерик два года тому назад пытался открыть «Ля потиньер», и, похоже, большое расстояние лишало заведение многих клиентов. Фредерик понял, что, если он собирался убедить клиентов совершить поездку, ему нужно потратить дополнительные средства на обеспечение проезда из Константинополя. Через несколько дней после открытия он нанял и прорекламировал «роскошное судно» и обещал вернуть отдыхающих в город к двум часам ночи. Но это не повысило посещаемости. Доходы Фредерика той весной и летом перестали расти. Ему пришлось экономить на выплатах по счетам и других расходах, в точности как это было несколькими годами ранее.

На этот раз одной из его первых «жертв» стала его собственная дочь Ольга. Годом ранее, в июле 1925-го, вместе со своим русским мужем она смогла перебраться из Румынии в Париж, где была зачислена в студенты. В предыдущие три года Фредерик поддерживал ее внушительными ежемесячными суммами, но, когда перед открытием «Виллы Том» его расходы возросли, он перестал посылать ей деньги, и по непонятной причине связь между ними оборвалась. Ольга с беспокойством ждала несколько месяцев, до июля 1926 года, когда она пошла к американскому генконсулу в Париже, Роберту Скиннеру, за помощью – узнать, что случилось с ее отцом. Скиннер, в свою очередь, связался с Алленом в Константинополе, сообщив, что Ольга «очень обеспокоена» и «совершенно без гроша». Ответ Аллена был настолько короток, как того требовал протокол: он подтвердил адрес Фредерика в «Максиме» и объяснил, что поскольку Фредерику было отказано в американской протекции, «наше ведомство <…> не может оказать какого-либо воздействия на него или как-то иначе интересоваться им». После этого обмена письмами в конце июля 1926 года о дальнейшем общении между Ольгой и ее отцом ничего не известно.

Хотя правительство Соединенных Штатов и умыло руки в отношении Фредерика, многие из тех, с кем он вел дела в Константинополе, продолжали считать его американцем. Как следствие, когда он перестал вовремя платить по счетам, некоторые его мелкие и не слишком разбирающиеся кредиторы вновь начали направлять свои жалобы чиновникам в генеральное консульство. Русский официант «Максима», который смог обойти трудовые ограничения, касающиеся иностранцев, направил проникновенную жалобу адмиралу Бристолю на то, что Фредерик перестал выплачивать ему полную зарплату в июне, примерно в то время, когда открылась «Вилла Том», и не платил ему несколько месяцев, несмотря на многочисленные просьбы. Коммерсант, поставлявший цветы в «Виллу Том», описывал, как он прождал в кабинете Фредерика до «трех часов утра», пытаясь получить оставшуюся половину причитающейся ему суммы – примерно 2 000 долларов по нынешнему курсу. Американцы, должно быть, удивились при виде столь знакомых жалоб – и это после их-то ходатайств в пользу Фредерика. Всем они давали один и тот же ответ: «Наше ведомство не может оказать вам какой-либо помощи по взысканию суммы, которую мистер Томас, согласно вашему заявлению, задолжал вам».

Однако был и новый, зловещий поворот: кредиторы покрупнее, со связями, не утруждали себя обращениями в генеральное консульство. Поскольку иностранцы вроде Фредерика уже не имели экстерриториальной протекции, привлекать к делу американских дипломатов нужды не было; теперь на все случаи хватало турецкого законодательства.

Осенью и зимой проблемы Фредерика усугубились. Закрыв на сезон «Виллу Том», он стал пытаться спасти свое финансовое положение, сосредоточившись исключительно на «Максиме». Но 26 сентября 1926 года открылось «муниципальное казино „Йылдыз”», как оно теперь называлось. Открылось не только с помпой, приличествующей его размеру и блеску, но еще и с официальной поддержкой со стороны городской администрации, что сделало из этого еще более громкое событие городской ночной жизни. Были разосланы приглашения от имени префекта Константинополя, и его помощник присоединился к Серра, чтобы поприветствовать шестьсот гостей у входа во дворец и перерезать ленточку в знак открытия игорного салона. Пришел практически весь дипломатический корпус, так же как и военные и гражданские власти города, самые видные члены общества и представители Великой национальной ассамблеи – турецкого парламента в Ангоре. Несмотря на большое количество собравшихся, дворец был столь просторен, что его переполненности не ощущалось. Казино имело мгновенный успех: мужчины и женщины собирались вокруг шести столов для игры в баккара и четырех столов с рулеткой, установленных в помещении, которое один журналист назвал, «возможно, самым роскошным игровым залом в мире».

Азартные игры сделали муниципальное казино «Йылдыз» уникальным местом города, но было там к тому же и все то, чем был знаменит «Максим», и даже в большем количестве – прекрасные рестораны, бары, чайные, черные джаз-банды, танцы днем и балы после ужина вечером, эстрадные представления и огромный, прекрасно иллюминированный парк с видом на Босфор, где каждый мог гулять, ездить верхом, стрелять, играть в теннис. Притом «Йылдыз» работал каждый день с 16:30 до 2:00 ночи и даже дольше; там регулярно проводились пышные торжественные мероприятия; а в довершение всего заведение имело пятнадцать автомобилей для перевозки гостей из дома и из центра города и обратно.

Деньги лились рекой. За первый год работы казино, по некоторым оценкам, заплатило городской администрации 130 000 т. ф., что равнялось бы сегодня почти 3 миллионам долларов; это значит, что синдикат Серра заработал 20 миллионов. «Йылдыз» совершенно затмил «Максим», и клиенты Фредерика начали покидать его в самое неподходящее время. Он пытался держаться, но ничего из предпринятого им не срабатывало – даже торжественные мероприятия, что были исключительно прибыльны в прошлом и которые теперь оказалось очень трудно организовывать. Он объявил о «первом большом гала-представлении» сезона с «балом зонтиков» лишь 18 декабря 1926 года; следующее подобное мероприятие, включавшее в себя бал-маскарад, было только через два месяца, 17 февраля.

Помимо тяготивших его долгов Фредерик был еще обеспокоен новыми и постоянно меняющимися правовыми ограничениями, налогами и взысканиями. Это подчеркивал один англичанин, посетивший Константинополь в 1927 году: «Препятствия ставятся на пути всех иностранцев, ведущих сегодня в Турции коммерческую деятельность. Штрафы налагаются под самыми надуманными предлогами, и всякий раз возмещение вреда сопряжено с бесконечными тяжбами в турецких судах». Что же до самой правовой системы, то «законы и постановления принимаются так быстро, что никто за ними не поспевает». В начале того же года Константинополь захлестнула волна строжайших ограничений, нацеленных на предприятия вроде «Максима». Губернатор провинции огласил запутанные правила относительно того, кто мог и кто не мог посещать публичные танцы, танцевать вместе и брать уроки танца. Спустя неделю сотни кабаре были закрыты, потому что так или иначе, в том или ином отношении нарушали существующие постановления.

* * *

Последний раз мы видим Фредерика и его «Максим» в печальный момент, но этот момент проливает свет на то, что же пошло не так. Карл Грир, предприниматель средних лет из Огайо, совершавший большую поездку по восточному Средиземноморью, в конце апреля 1927 года посетил в Константинополе и сравнил три ночных заведения. Первое было рядом с генеральным консульством и называлось «Гарден-бар», и он описал его как «единственное процветающее кабаре» в городе. Грир заключил, что оно было успешно потому, что там не было «платы за вход или чего-то подобного» и туда приходили самые разные клиенты – от транжир, готовых заплатить сотни долларов за бутылку французского шампанского, до скупердяев, пришедших на выступление и растягивающих один стакан лимонада на целый вечер. Вторым местом был «Максим», который Грир охарактеризовал как «гораздо более нарядное заведение, чем процветающий „Гарден-бар”». Но, несмотря на свой щегольский антураж, он показался Гриру «удручающим» зрелищем, потому что «танцевальная площадка стояла пустой, а ужинающих было меньше, чем музыкантов в развлекающем их оркестре». Гриру было совершенно ясно, что случилось: заработав «огромную сумму денег во время оккупации», Фредерик больше не мог привлекать свою бывшую клиентуру и был теперь «в болезненном процессе потери всех своих доходов». Третье место, которое посетил Грир, – то, куда переместились константинопольские «сливки общества», – казино «Йылдыз», и оно потребовало всего его запаса превосходных степеней: «Достопримечательность среди курортов Востока, если не целого мира… поистине восточное величие… игровой зал, в сравнении с которым любое казино Французской Ривьеры выглядит чем-то заурядным». Он также отметил показательную деталь: вокруг столов казино «Йылдыз» было «триста игроков». Короче говоря, той ниши, которую занимал в ночной жизни города Фредерик, не стало, и он был в западне, не мог приспособиться. «Максим» не мог соревноваться с блеском и аттракционами «Йылдыза», но Фредерик не мог и позволить себе сделать «Максим» доступнее – из-за размера своего долга.

В конце концов он решил бежать. Где-то в начале мая 1927 года, всего через несколько дней после того, как Грир наблюдал последние вздохи «Максима», когда кредиторы уже хотели добиваться его ареста, Фредерик поспешил в Ангору, надеясь, что там его не достанут. Расстояние от Константинополя составляло примерно 300 миль, и поезд полз почти целый день, подолгу задерживаясь на станциях. Это была как будто гротескная пародия на побег Фредерика из Одессы восемью годами ранее. Его последняя надежда была призрачна, он сам, конечно, это прекрасно знал. Но прежде ему удавалось избежать беды, и он был готов попытаться еще раз. Ему теперь было пятьдесят четыре, и это должно было быть нелегко.

Новая турецкая столица создавалась из древнего, но глухого городка в засушливой и холмистой центральной Анатолии, население которого в 1927 году составляло всего 74 тысячи человек. Однако по мере того, как республика расширяла свои бюрократические институты и предоставляла большие возможности предпринимателям, он быстро рос. Фредерику удалось найти «видного» жителя, Мустафу Феми-бея, владельца недвижимости на холмах Енишехира у Чанкая-роуд с прекрасным видом на целый город. Их общий план – что вполне предсказуемо – состоял в том, чтобы превратить это место в «чудесный летний сад», вполне «современное заведение» с «рестораном невиданной роскоши» под названием «Вилла Джан». Приближался летний сезон, следовало торопиться. В силу своих известности и компетентности Фредерик, естественно, должен был отвечать за сооружение нового сада, его организацию и дальнейшее управление им.

Фредерик и его новый партнер дошли только до найма нескольких работников, когда денег – или же денежных перспектив – не стало. Была к тому же жесткая конкуренция с существующими заведениями, которые держали русские эмигранты. Вскоре начались знакомые проблемы: долги, нарушенные договоренности, злые дипломаты. В июне французский генконсул в Ангоре, не знавший о том, что Фредерик не был признан Соединенными Штатами, но знавший о его «печальном», как он сам выразился, прошлом в Константинополе, обратился к американскому коллеге. Некий мистер Галанда, шеф-повар, которого Фредерик нанял, а потом был вынужден уволить, застрял в городе, потому что ему нечем было заплатить за гостиничный номер, – по договору, это должен был сделать Фредерик.

Тем временем в Константинополе случилась ожидаемая беда – кредиторы Фредерика захватили «Максим». (В конце мая они позволили редакторам журнала «Радио» провести в бывшем ночном клубе концерт классической музыки, хотя и подчеркнули, что еда и напитки подаваться не будут.) А через месяц вновь было открыто – новым собственником – бывшее заведение Фредерика в Ферапии. Помнившие прежние времена называли его «экс-„Вилла Том”», а переименовали его теперь – возможно, это был мстительный жест кого-то, кто знал о московском прошлом Фредерика – в «Аквариум».

После краха планов, связанных с «Виллой Джан», Фредерик ненадолго получил работу младшего официанта в одном из ресторанов Ангоры. Но ему не повезло: его бывший константинопольский клиент оказался в новой столице и зашел в этот ресторан. Он увидел Фредерика в его новой роли и был удивлен, что «симпатичный негр» и «бывший хозяин „Максима”» вообще был до сих пор жив. Фредерик повел себя как ни в чем не бывало и даже заявил, что «процветает», но на самом деле он получал всего 30 т. ф. в месяц, что равняется примерно 700 долларам по сегодняшнему курсу. Эта зарплата едва покрывала расходы на жизнь, особенно если он пытался посылать деньги Эльвире и своим двум сыновьям. Фредерик к тому же проявил дерзость, скорее всего в ущерб самому себе: он попросил посетителя передать его кредиторам в Константинополе, что он готов заплатить им, но «при условии, что те приедут в Ангору».

Это ли спровоцировало их или же они сами занимались слежкой, но в середине октября 1927 года кредиторы Фредерика и в самом деле добрались до него. На этот раз не было ни дискуссий, ни переговоров: он был арестован и помещен в тюрьму в Ангоре. Его совокупный долг составлял целых 9 000 т. ф. – примерно 250 000 сегодняшних долларов. Он не только не мог выплатить хотя бы какой-то части этой суммы – у него даже не было денег купить еды, чтобы дополнить скудный тюремный рацион. Друзья и бывшие работники Фредерика в Константинополе произвели сбор пожертвований и послали ему деньги, чтобы он не голодал. Эльвира и мальчики тоже держались во многом благодаря их пожертвованиям. Но вскоре жизнь стала настолько тяжела, что Эльвире пришлось пойти на отчаянный риск, – чтобы найти способ улучшить положение, она отправилась в Европу, оставив сыновей на попечение друзей.

* * *

Ирония судьбы была в том, что конец Фредерика совпал с закатом казино «Йылдыз», успех которого стал для «Максима» поражением. Весной 1927 года турецкое правительство решило обложить Серра новыми налогами, платить которые тот отказался, заявив, что его ежегодная пошлина уже покрывала их. Споры продолжались, пока 12 сентября, в 22:30, когда вечер в «Йылдызе» был в самом разгаре, генеральный прокурор Турецкой Республики неожиданно не появился с несколькими помощниками и не приказал закрыть казино. Его официальным основанием было то, что там играли на деньги турецкие граждане, в том числе женщины; «Йылдыз» – как и казино в Монте-Карло, которое не могли посещать монегаски, – было открыто только для иностранцев. Дело дошло до суда, и быстро поползли слухи, в том числе о том, что сам гази хотел закрыть «Йылдыз», потому что оно приносило слишком много денег иностранцам. Что бы ни происходило за кулисами – казино «Йылдыз» так больше и не открылось, и дворец в конечном счете стал музеем. Нельзя не думать о том, что «Максим» выжил бы, закройся казино ближе к началу 1927 года. Впрочем, возможно, это ничего не изменило бы: урок, извлеченный одним американским дипломатом из дела «Йылдыза», состоял в том, что оно еще раз указало на «трудности, которые были у иностранных концессионеров в их делах с турецкими властями».

О последних месяцах Фредерика известно немногое. К рождеству 1927 года он находился в тюрьме в Константинополе, куда его, вероятно, перевели потому, что в долги он влез именно там. По горькому совпадению новые владельцы вновь открыли его бывший ночной клуб под вывеской «Yeni Maxim» – «Новый Максим» – 22 декабря. Они заманивали гостей тем же сочетанием ингредиентов, которое выработал Фредерик: обеды, танцы, джаз, американский бар. И так будет продолжаться десятилетия.

Условия содержания в турецких тюрьмах были жестоки – где бы те ни располагались. Здания в основном были очень стары – центральная тюрьма в Стамбуле, стоявшая прямо напротив знаменитой мечети Султанахмет, была построена в XIV веке. Как правило, многие арестанты содержались вместе в больших камерах вне зависимости от характера совершенных ими преступлений; осужденный на пятнадцать суток за мелкое правонарушение мог сидеть с закоренелым преступником, которому дали пятнадцать лет. К тому же заключенные часто были предоставлены самим себе. Постельные принадлежности, санитария и медицинское обслуживание были примитивны. Качество и количество еды были непостоянны. Возможность купить дополнительное съестное имела ключевое значение.

В конце мая 1928 года Фредерик заболел, как описывалось в официальном американском консульском докладе, «бронхитом»; скорее всего это был рецидив пневмонии, в свое время уже дважды чуть не убившей его. Состояние его вызывало опасения, и его перевели во французский Госпиталь Пастера в Пера, который находился на Гранд рю де Пера недалеко от площади Таксим и в пяти минутах ходьбы от «Нового Максима». Монахини, содержавшие госпиталь, приняли его на попечение как неимущего.

Фредерик умер там во вторник, 12 июня 1928 года, в возрасте пятидесяти пяти лет. Поскольку Эльвира находилась за границей, всеми похоронными делами занимались его друзья. Одним из них был чернокожий из Северной Каролины Исайя Торн, работавший у Фредерика в «Максиме» и ставший его номинальным душеприказчиком. Другим был мистер Берте, сотрудничавший с Фредериком во время несчастливой авантюры в Бебеке и ставший одним из опекунов мальчиков. Никакого имущества, о котором можно было бы упомянуть, Фредерик после себя не оставил.

На следующий день в 14:30 тело Фредерика отвезли на заупокойную службу в Римско-католический кафедральный собор Святого Духа, что в близлежащем районе Харбий. В тот же день он был похоронен на «Римско-католическом» кладбище в районе Ферикёй к северу от Таксима, недалеко от того места, где он когда-то открыл «Стеллу». Присутствовали его сыновья и еще примерно 60 человек. Денег на постоянное надгробие не было, и точное местоположение могилы Фредерика Брюса Томаса на кладбище, которое до сих пор существует, неизвестно. В одной из немногих появившихся в американских газетах заметок о его смерти он был назван почившим константинопольским «султаном джаза».

Эпилог

Смерть и жизнь

После того как Фредерик попал в тюрьму, жизнь его семьи была очень нелегка. Эльвира узнала о его смерти в Чехословакии, куда она отправилась в безнадежной попытке восстановить свое германское гражданство. (Германия не впускала ее без паспорта, и ближайшим к этой стране местом, куда она смогла добраться, была Чехословакия, делившая с Германией протяженную границу и продолжавшая быть исключительно гостеприимной для русских эмигрантов.) Оставаться в Константинополе Эльвира больше не могла из-за ограничений на работу иностранцев. Усугубляло ее положение то, что она была наполовину инвалидом, и ее состояние не позволяло ей заниматься физическим трудом. Она считала, что если ей удастся вернуть себе германское гражданство, то у нее будет более прочное правовое положение в Турции и она сможет помочь сыновьям.

Но, к своему потрясению, Эльвира выяснила, что, покинув Турцию, она оказалась в очередном правовом аду. «Если бы вы видели все трагические ситуации, в которые обратилась моя жизнь вследствие различного вида трудностей, – писала она по-английски американскому чиновнику, – вы содрогнулись бы от мысли, каким жестоким может быть закон и его применение в случаях, подобных моему». С точки зрения германского правительства, она лишилась гражданства, когда вышла замуж за иностранца, и ей никак было его не вернуть себе, пока тот был жив. Эльвира также обнаружила, что, попав в Чехословакию, она оказалась в ловушке, потому что турецкие власти отказывались впустить ее обратно в Константинополь. Лишь горькая новость о кончине Фредерика принесла ей свободу. В замечательном порыве отваги и решительности она пересекла границу с Германией – незаконно, пешком и без какого-либо удостоверения личности, чтобы ее не выслали обратно в случае поимки, и сдалась властям. Теперь, будучи вдовой, она могла обратиться к германскому правительству с просьбой восстановить ей гражданство. Это займет пять лет, и вернуться к сыновьям в Турцию она сможет лишь в 1933 году.

Тем временем Брюс и Фредерик-младший (или Фред, как его звали по-английски) переживали тяжелые испытания. Когда у отца начались финансовые проблемы, им пришлось оставить школу. Исайя Торн фактически усыновил их на время отсутствия Эльвиры, и работу они могли найти только случайную, с «очень низкой» оплатой, как вспоминал Фред. Они работали в основном официантами в ресторанах Ангоры и Константинополя, включая «Новый Максим». От случая к случаю оба также подрабатывали в ночных клубах «джазовыми певцами».

* * *

А затем случилось то, чего никто не мог предвидеть, – в правящих кругах США что-то переменилось. 25 ноября 1930 года по наущению Торна Фред и Брюс пошли в американское генконсульство подать заявление на паспорт. Торн уговорил их на это, потому что хотел помочь им избежать тягот жизни в Турции и забрать их с собой в Северную Каролину, где у него жила семья.

Консульство было не узнать. Там работали другие люди, а кое-кто из знавших когда-то Фредерика поменял свои убеждения. Недавно прибывший вице-консул Бёртон Й. Берри побеседовал с братьями, тщательно заполнил необходимые анкеты и написал удивительно подробный отчет в поддержку их заявления. Он предположил, что просьба Фредерика о паспорте в 1921 году была отклонена из-за расизма; оправдал желание Фредерика держаться поближе к России ввиду ценного имущества, которым тот обладал в Москве и объяснил с большим сочувствием и историческим пониманием, почему от чернокожего с Юга не стоило требовать документального свидетельства о рождении. Затем, в очень взвешенных выражениях, Берри предположил очевидное – что поиск в архивах Государственного департамента непременно увенчается обнаружением предыдущих заявлений Фредерика на паспорт и что они подкрепят собой прошение его сыновей о признании их американскими гражданами в силу происхождения их отца.

К этому времени сменились люди и подходы также и в Госдепартаменте. На этот раз сотрудники Службы паспортного контроля нашли многочисленные заявления, которые Фредерик подал между 1896 и 1914 годами и которые находились там все это время. 17 января 1931 года они ответили: «Департамент внимательно рассмотрел дело м-ра Томаса и на основании содержащихся в нем данных в отношении его отца, Фредерика Брюса Томаса, пришел к убежденности в его американском гражданстве; соответственно, обсуждаемое заявление одобрено». Уже не имело значения, что Фредерик прожил бо́льшую часть жизни за рубежом или что его сыновья ни разу в жизни не ступали на американскую землю; тайна же его российского подданства осталась скрыта в российских архивах. Чарльз Аллен, который десятилетие тому назад фактически саботировал заявления Фредерика, был теперь «ответственным консулом» в Стамбуле; 17 марта 1931 года он выдал мальчикам паспорта.

Но планы Торна и Эльвиры так и не осуществились. Торну не удалось забрать мальчиков в Соединенные Штаты, потому что ему не хватило денег, а Эльвира, вернувшаяся в Константинополь, не смогла найти работу и помочь сыновьям. Из-за ее слабого здоровья им самим нужно было о ней заботиться.

К 1935 году Эльвира с сыновьями оказалась в тупике. Последняя надежда ее была на то, чтобы обратиться в американское консульство и попросить денег, тогда бы юноши могли уехать в Соединенные Штаты. Но дипломатам средств на подобные цели не выделяли, и все, что они могли сделать, – это посоветовать братьям найти работу на каком-нибудь американском корабле, возвращающемся домой.

Несмотря на рост ксенофобии в Турции, Фреду и Брюсу еще несколько лет удавалось наскрести денег на жизнь для себя и матери, как-то обходя законы, по которым почти любая работа должна была доставаться лишь коренным туркам. В марте 1938 года Фред наконец нашел выход. На американском торговом корабле «Эксцелло», вошедшем в док в Стамбуле, недоставало одного члена команды. Матрос спрыгнул в Греции – и Фред записался на его место в качестве «кухонного рабочего». Корабль отплыл 18 марта и прибыл в Нью-Йорк 26 апреля 1938 года, спустя сорок четыре года после отъезда оттуда Фредерика Брюса Томаса.

О дальнейшей судьбе обоих братьев известно не так много. Вскоре после прибытия в Нью-Йорк Фред нашел работу на Манхэттене. Позже он, возможно, продолжил работать в американском коммерческом флоте. У Брюса вскоре после отъезда Фреда из Стамбула дела пошли вверх: он смог получить контракт на пение в Париже, где он надеялся заработать достаточно для переезда в Соединенные Штаты. Однако начало Второй мировой войны в сентябре 1939 года сорвало его планы, и он остался в Турции, где продолжил вести ненадежное существование, выступая по ночным клубам и работая в ресторанах. В 1943 году он пришел в консульство в Стамбуле, сказав, что хочет поступить на службу в американскую армию, но ему отказали.

Фред восстановил контакт с Брюсом и матерью в Турции лишь после войны. В феврале 1948 года, через десять лет после его отплытия на борту «Эксцелло», две африканско-американских газеты – одна нью-йоркская, другая чикагская – опубликовали письмо от чернокожего американского друга Эльвиры в Стамбуле, просившего всех, кто знал местонахождение Фредерика Томаса-младшего, передать ему, что его мать «инвалид и нуждается в его помощи, [и] очень надеется получить от него весточку». Сообщение, очевидно, дошло до Фреда, потому что в следующем году он попытался заручиться помощью Государственного департамента в выяснении «благополучия» Брюса, а в 1950 году он просил у него (безуспешно) помощи в оплате переезда Брюса из Турции в Соединенные Штаты.

Но в том же году Брюс смог добраться до Соединенных Штатов самостоятельно. Он поехал через Западную Европу и летом 1950 года остановился в Париже, где у него была краткая и несчастливая встреча с Михаилом, его единокровным братом, разговор во время которой вращался вокруг денег; они не виделись четверть века. Затем Брюс сел на корабль, шедший из Роттердама и прибывший в Нью-Йорк 9 сентября 1950 года – через пятьдесят шесть лет после отъезда отца.

Об отношениях братьев в Соединенных Штатах ничего не известно. Брюс умер 13 апреля 1960 года, в возрасте сорока пяти лет, в Лос-Анджелесе, где он прожил последние два года, работая поваром. Фред пережил брата на десятилетие и умер в Рочестере, штате Нью-Йорк, 12 февраля 1970 года, в возрасте пятидесяти пяти лет.

Судьба Эльвиры неизвестна, но, вероятно, она умерла в Стамбуле в конце 1940-х или же в 1950-х годах. След Ольги также обрывается – когда она теряет контакт с Фредериком (тогда, в 1926 году, она жила и училась в Париже).

Участь Ирмы трагична. Сначала, после их побега в Берлин в 1921 году, она жила с Валли, но потом на несколько лет была передана под опеку местного лютеранского пастора. В 1925-м, когда ей было шестнадцать, она обратилась в американское консульство в Берлине за помощью в поиске ее отца, о котором она ничего не знала «несколько лет». В Берлине связались с Равндалем, который сразу же назвал адрес Фредерика в «Максиме». Помогал ли Фредерик Ирме, когда она была в Берлине и когда у него еще были деньги, неизвестно. Ирма так полностью и не оправилась от пережитых в детстве несчастий и трудных отношений с отцом, и спустя несколько лет, уже выйдя замуж и переехав в Люксембург, совершила самоубийство.

Единственным из пятерых детей Фредерика, кто избежал крайней нужды или трагедии, был старший сын, Михаил. Он изучал агрономию в Праге, где увлекся боксом и стал чемпионом среди русских студентов, учившихся в городе. По окончании университета жил в Бельгии, затем в Колумбии и, наконец, поселился во Франции. Во время войны он был связан с Сопротивлением. Позже зарабатывал на жизнь многочисленными маленькими ролями во французских телевизионных сериалах, во французских и иностранных фильмах, порою вместе с крупными звездами, такими как Одри Хепбёрн, Кэри Грант, Уильям Холден и Юл Бриннер. Он пел в знаменитом русском эмигрантском ночном клубе «Шахерезада» в Париже – популярные старые русские и цыганские песни и африканско-американские гимны. По своей культурной ориентации, несмотря на космополитическое прошлое, он во многом был русским. Он скончался в Париже в 1987 году.

Потомки Фредерика живут во Франции по сей день. У Михаила было двое детей, и его сын, Брюс, женился на прославленной французской модельерше, известной как автор высококлассного и игриво-чувственного нижнего белья, – Шанталь Томасс. Она взяла и сохранила его – и Фредерика – фамилию, хотя и видоизменила ее на французский манер. Сейчас эту фамилию можно видеть в названии ее флагманского магазина на Рю Сент-Оноре, одной из знаменитейших торговых улиц Парижа, и ее бутиков в разных других модных местах и городах по всему миру.

Фредерика Брюса Томаса это порадовало бы и заставило улыбнуться.

Благодарности

С удовольствием выражаю благодарность тем, кто помог мне в работе над этой книгой: Евгению А. Александрову, столь замечательно припомнившему множество подробностей, относящихся к далекому прошлому, и расшифровавшему несколько старых немецких рукописей; Дэвиду Бетеа, Полу Бушковичу и Гленде Гилмор, которые, несмотря на всю свою занятость, нашли время ответить на мои вопросы, прочесть черновики и дать ряд профессиональных советов; Джудит Флауэрс и Фло Ларсон – за гостеприимство и большую помощь с разысканиями, проводившимися в округе Коэхома, штат Миссисипи; Татьяне Лоркович – за коллекции микрофильмов со старых русских журналов в Мемориальной библиотеке Стерлинга при Йельском университете, оказавшиеся столь важными для моей работы; Вере Прасоловой и Леониду Вайнтраубу – за большую помощь в работе с российскими архивами, позволившую обнаружить там замечательные документы; Брюсу Томассу – внуку Фредерика Томаса – за гостеприимство и рассказанную мне историю семьи. Я бесконечно признателен Андрашу Ридльмайеру за подсказанные источники, за помощь в работе с коллекциями Библиотеки изобразительных искусств Гарвардского университета, за ответы на вопросы и прочтение черновиков, за найденные им яркие воспоминания о Фредерике Томасе, относящиеся к турецкому периоду, и особенно за любезный перевод их на английский язык.

Я также очень благодарен за советы и предложения по самым разным аспектам работы Эллисон Блейкли, Ленни Боргеру, Джеймсу Коббу, Аллегре ди Бонавентуре, Эдварду Касинецу, Константину Казанскому, Филипу Манселу, Кристине Филлиу, Норману Солу, Борису Савченко, Дэвиду Шиммельпеннинку ван дер Ойе, Мэри Шварц, Вадиму Стакло и Елене Уваровой. Многие помогали мне в проведении исследований в разных местах, близких и далеких, и всем им я очень обязан: Айлин Бесирян, Винсенту Л. Кларку, Андрею Дубинскому, падре Феличе, Кэтрин Фошко, Эдипу Гёльбаши, Камилле Джов, Диане Лашатанер, Анжеле Локателли, сестре Марии, Шэннону М. Мартинесу, Кевину Пачелли, Эндрю Россу, Чарльзу Николасу Саенсу, а также Уильяму и Алисии Ван Алтена.

Поиск информации о Фредерике Томасе приводил меня в многочисленные архивы, библиотеки и прочие хранилища, и особенно мне помогли сотрудники следующих из них (даже в тех случаях, когда направление, казавшееся многообещающим, оказывалось тупиковым): Архивы округа Шелби (Мемфис, штат Теннесси), Бахметьевский архив (Колумбийский университет), Библиотека Гуверовского института (Стэнфордский университет), Библиотека международной современной документации (Нантер, Франция), Библиотека рукописей Сили Г. Мадда (Принстонский университет), Библиотека специальных собраний Раунера (Дартмутский колледж), Городской архив Роттердама (Нидерланды), Государственный архив Российской Федерации (Москва), Имперский военный музей (Лондон), Историческое общество Филсона (Луисвилл, штат Кентукки), Кафедральный собор Святого духа (Стамбул), Мандевилльская библиотека специальных собраний (Калифорнийский университет, Сан-Диего), Массачусетское историческое общество (Бостон), Мемориальная библиотека Стерлинга (Йельский университет), Научно-исследовательский центр Морленда-Спингарна (Говардский университет), Национальное управление архивов и документации II (Колледж-Парк, штат Мэриленд), Национальные архивы (Англия), Суд округа Коэхома (Кларксдейл, штат Миссисипи), Фонд IWO (Буэнос-Айрес, Аргентина), Центр дипломатических архивов в Нанте (Франция), Центр изучения истории иммиграции (Миннесотский университет), Шомбургский центр исследований афроамериканской культуры (Нью-Йорк).

За веру в эту книгу, за мудрые советы, касающиеся ее презентации, и за умелое содействие ее теплому приему я благодарю моего литературного агента Майкла В. Карлайла из «InkWell Management» и его талантливую помощницу Лорен Смайт. Я глубоко признателен моему редактору в «Grove / Atlantic» Джоан Бингем за ее энтузиазм по отношению к «Черному русскому» и за умное и умелое придание книге ее окончательного вида.

И, наконец, спасибо моей жене Сибилле, моим детям Николаю и Софии, моему покойному отцу Евгению А. Александрову и моей покойной матери Наталье Александровой – за их терпение и поддержку на протяжении всех этих лет, когда я работал над «ФТ».

Источники

Архивы и неопубликованные материалы

ГАРФ Государственный архив Российской Федерации, Москва.

Интервью Брюс Томасс, 8 нояб. 2006 г.; 16 и 18 июня 2009 г.; 15 нояб. 2010 г.; Париж.

РГИА Российский государственный исторический архив, С.-Петербург.

Серполетти А. З. Серполетти, «Московские увеселительные сады. Очерк, 1928, 4 окт.». Ф. 533: собрание воспоминаний и дневников. Государственный центральный театральный музей им. А. А. Бахрушина, Москва.

ЦАНТДМ Центральный архив научно-технической документации Москвы.

ЦИАМ Центральный исторический архив Москвы. Ф. 1476: архив евангелическо-лютеранского собора святых Петра и Павла, Москва.

CADN Центр дипломатических архивов в Нанте, Франция.

CC Суд округа Коэхома, архив канцлерского суда, Кларксдейл, штат Миссисипи.

CCD Книги канцелярских досье (затем – номер тома).

CCI Реестры земельных сделок (затем – номер тома).

CCM Книги протоколов канцелярского суда (затем – номер тома).

CCR Реестры свидетельств о сделках (затем – номер тома).

Cemetery «Кладбище Черри-Хилл, округ Коэхома, штат Миссисипи» и «Кладбище Чейрс», машинописные записи о погребениях, сост. Джуди Флауэрс и Грэйдон Флауэрс, Дублин, штат Миссисипи.

CP Консульский архив (затем – город, номер ящика или тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.

CPI Консульский архив, Стамбул (затем – номер тома), Турция, Государственный департамент, RG 84, NARA II.

DF Досье Фредерика Томаса: Passport Correspondence (Cutter File), 1910–1925, box 322, file 130 T 3675, RG 59.

DP Архив дипломатических постов (затем – страна или город, номер тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.

DPT Архив дипломатических постов, Турция (затем – номер тома), Государственный департамент, RG 84, NARA II.

DV Досье Валентины Томас: Passport Correspondence (Cutter File), 1910–1925, box 321, file 130 T 3671, RG 59.

FC Ферикёйское католическое кладбище, журналы учета, Стамбул.

FO Архив министерства иностранных дел, Национальные архивы, Кью, Ричмонд, Суррей, Англия.

Hoover Библиотека Гуверовского института, Стэнфордский университет, Пало-Альто, Калифорния. Fisher: архив Эдгара Дж. Фишера.

LC Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Mabry Малькольм Мабри (ред.), «Район Хопсон-Байю», 1996. Собрание статей Олив Эдвардс из «Это – Кларксдейл» (1980–1983) и др.; тж. дополнительные материалы. Музей Северной Дельты, Фраерс-Пойнт, штат Миссисипи.

MLB Архив Марка Ламберта Бристоля, «Военный дневник», Библиотека Конгресса, Вашингтон.

NARA Национальное управление архивов и документации, Вашингтон.

NARA II Национальное управление архивов и документации II, Колледж-Парк, штат Мэриленд.

North Музей Северной Дельты, Фраерс-Пойнт, штат Миссисипи.

Pence Архив Гарри Пенса, Мандевилльская библиотека специальных собраний, Калифорнийский университет, Сан-Диего.

RG 59 Фонд 59, Государственный департамент, NARA II.

RG 84 Фонд 84, Государственный департамент, NARA II.

SE Римско-католический кафедральный собор Святого Духа, журналы учета, Стамбул.

TT Записанный Эдгаром Тёрлингтоном автобиографический рассказ Фредерика Брюса Томаса – в: Тёрлингтон – Джорджу Л. Бристу, 8 февр. 1924 г., 7 с.: Passport Correspondence (Cutter File), box 322, 130 T 3675, DF, RG 59.

Литература

Алексеев А. Г. Серьезное и смешное. Шестьдесят пять лет в театре и на эстраде. М., 1984.

Альперов Д. На сцене старого цирка. Записки клоуна. М., 1936.

Андреев В. Л. История одного путешествия. Повести. М., 1974.

Анисимов А. В. Театры Москвы. Время и архитектура. М., 1984.

Аргус [М. Железнов]. Слухи и факты // Новое русское слово. 1965. 19 окт. С. 2.

Брыгин Н. Тайны, легенды, жизнь. Факел воображения // Где обрывается Россия. С. 410–488.

Варламов А. Григорий Распутин-Новый. М., 2007.

Вертинский А. Песни и стихи. Вашингтон, 1962.

Вся Москва. М., 1901, 1911, 1913, 1916, 1917.

Где обрывается Россия / Под ред. А. А. Таубеншлака, Е. Л. Яворской [1924]. Одесса, 2003.

Гурко В. И. События в Одессе // Где обрывается Россия. С. 129–154.

Дадамян Г. Г. Театр в культурной жизни России (1914–1917). М., 2000.

Джунковский В. Ф. Воспоминания. В 2-х т. / Под общ. ред. А. Л. Паниной. М., 1997.

Дмитриев Ю. А. «Аквариум» // Эстрада России: Двадцатый век: Лексикон / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М., 2000. С. 20–21.

Долгоруков П. Д. Великая разруха. Мадрид, 1964.

Епископ-негр // Нива: иллюстрированный журнал литературы, политики и современной жизни. 1904. № 44 (30 окт.). С. 880.

Зоркая Н. М. На рубеже столетий: У истоков массового искусства в России 1900–1910 годов. М., 1976.

Ильин П. Глава IV: География культуры Москвы в конце XIX – начале XX века // Москва рубежа XIX и XX столетий. Взгляд в прошлое издалека / Отв. ред. П. Ильин, Б. А. Рубл. М., 2004. С. 131–194.

Ильин П., Каган М. Глава I: Москва на переломе столетий // Москва рубежа XIX и XX столетий. Взгляд в прошлое издалека / Отв. ред. П. Ильин, Б. А. Рубл. М., 2004. С. 18–63.

Ипполитов С. и др. Три столицы изгнания: Константинополь, Берлин, Париж. М., 1999.

Канторович В. Французы в Одессе // Где обрывается Россия. С. 248–265.

Клементьев В. Ф. В большевицкой Москве: (1918–1920). М., 1998.

Кострова В. Лица сквозь годы: События. Встречи. Думы. СПб., 2006.

Кригер В. А. Актерская громада: Русская театральная провинция (1890–1902). М., 1976.

Кузнецов Е. Из прошлого русской эстрады: Исторические очерки. М., 1958.

Курукин И., Никулина Е. Государево кабацкое дело: Очерки питейной политики и традиций в России. М., 2005.

Летопись российского кино. 1863–1929 / Под ред. А. С. Дерябина и др. М., 2004.

Максимов В., Кокорев А. Человек из «Яра». М., 2001.

Маргулиес М. С. Летопись революции. Берлин, 1923.

Монахов Н. Ф. Повесть о жизни. Л., 1936.

Морфесси Ю. Жизнь, любовь, сцена: Воспоминания русского бояна. Париж, 1931.

Окунев Н. П. Дневник москвича. Париж, 1990.

Петросян Ю. А. Русские на берегах Босфора: Исторические очерки. СПб., 1998.

Писарькова Л. Ф. Московская дума в период революции (1905–1917) // Московский архив. Вторая половина XIX – начало XX в. / Под ред. Е. Г. Болдиной и М. М. Горинова. М., 2000. С. 574–591.

Путеводитель по Москве – 1913 [1913] / Под ред. И. П. Машкова. М., 1998.

Радзинский Э. Распутин: жизнь и смерть. М., 2001.

Радунский И. С. Записки старого клоуна / Под ред. Ю. А. Дмитриева. М., 1954.

Ростовцев М. А. Страницы жизни. Л., 1939.

Руга В., Кокорев А. Москва повседневная: Очерки городской жизни начала XX века. М., 2006.

Русская армия на чужбине: Галлиполийская эпопея / Под ред. С. В. Волкова. М., 2003.

Савченко Б. А. Эстрада ретро: Юрий Морфесси, Александр Вертинский, Иза Кремер, Петр Лещенко, Вадим Козин, Изабелла Юрьева. М., 1996.

Слободской А. Среди эмиграции // Белое дело: Константинополь – Галлиполи / Под. ред. С. В. Карпенко. М., 2003. С. 5–102.

Справочная книга о лицах, получивших на 1913 год купеческие и промысловые свидетельства по г. Москве. СПб., 1913.

Старый москвич. Москва в конце века: Из воспоминаний старого москвича: 4. Шарль Омон // Русская мысль [ «La Pensee russe», Париж]. 1967. № 2648 (17 авг.). С. 4; 1967. № 2650 (31 авг.). С. 4.

Труханова Н. И. На сцене и за кулисами: Воспоминания. М., 2003.

Туманов Я. К. Одесса в 1918–1919 гг. // Морские записки / The Naval Records. 1965. Vol. 22. № 1 (59). С. 65–90.

Уварова Е. Д. Эрмитаж // Эстрада России: XX век: Энциклопедия / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М., 2004. С. 764–766.

– Варьете // Эстрада России: XX век: Энциклопедия / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М., 2004. С. 105–107.

– Яр // Эстрада России: XX век: Энциклопедия / Отв. ред. Е. Д. Уварова. М., 2004. С. 788–789.

Ульянова Г. Н., Шацилло М. К. Вступительная статья // Бурышкин П. А. Москва купеческая [1954]. М., 1991. С. 5–36.

Утесов Л. С песней по жизни / Под ред. Ю. Дмитриева. М., 1961.

Шереметьевская Н. Е. Танец на эстраде. М., 1985.

Шнейдер И. Записки старого москвича. М., 1970.

Abbott M. A Woman's Paris: A Handbook of Every-Day Living in the French Capital. Boston, MA, 1900.

Adil F. Gardenbar Geceleri. Istanbul, 1990.

Ahmad F. The Making of Modern Turkey. L., 1993.

Aiken Ch. S. The Cotton Plantation South Since the Civil War. Baltimore, MD, 1998.

Andreyev C., Savicky I. Russia Abroad: Prague and the Russian Diaspora, 1918–1938. New Haven, CT, 2004.

Annals of Our Colonial Ancestors and Their Descendants; or, Our Quaker Forefathers and Their Posterity / Comp. A. M. Shotwell. Lansing, MI, 1895.

Armstrong H. Turkey in Travail: The Birth of a New Nation. L., 1925.

Ascher A. The Revolution of 1905. Vol. 1. Stanford, CA, 1988.

Auditorium. Chicago, IL, 1890.

Baedeker K. Belgium and Holland, Including the Grand-Duchy of Luxembourg: Handbook for Travelers. Leipzic, 1901.

– London and Its Environs: Handbook for Travelers. Leipzic, 1898.

– London and Its Environs: Handbook for Travelers. Leipzig, 1908.

– Paris and Environs, with Routes from London to Paris: Handbook for Travelers. Leipzig, 1904.

– Russia with Teheran, Port Arthur, and Peking: Handbook for Travelers. Leipzig, 1914.

– South-Eastern France, Including Corsica: Handbook for Travelers. Leipzic, 1898.

Baker J. Turkey. N. Y., 1877.

Bareilles B. Constantinople: Ses cites franques et levantines. P., 1918.

Beatty B. The Bogy-Man of the Bosporus // The Century Magazine. 1922. Vol. 104. № 5. P. 705–715.

Bercaw N. Gendered Freedoms. Race, Rights, and the Politics of Household in the Delta, 1861–1875. Gainesville, FL, 2003.

Biographical and Historical Memoirs of Mississippi. Vol. 1. Chicago, IL, 1891.

Biographical Director y of the United States Congress, 1774 – Present – http://bioguide.congress.gov/scripts/biodisplay. pl?index=b000968.

Blakely A. Russia and the Negro: Blacks in Russian History and Thought. Washington, DC, 1986.

Bogart E. L., Mathews J. M. The Centennial History of Illinois. Vol. 5: The Modern Commonwealth, 1893–1918. Springfield, IL, 1920.

Bohon J. W. Brusilov Offensive (4 June to 20 September 1916) // The European Powers in the First World War: An Encyclopedia / Eds. S. C. Tucker et al. N. Y., 1996. P. 145–147.

Bond B. G., Sherman J. Memphis: In Black and White. Charleston, SC, 2003.

Bonner J. A. Propping on a Gooseneck: Boyhood Wanderings of the Last of the White Mississippi Delta Sharecroppers. Coahoma County, Mississippi. Starkville, MS, 2005.

Borovsky V. Chaliapin: A Critical Biography. N. Y., 1988.

Brieger J. F. Hometown, Mississippi. Jackson, MS, 1997.

Brooklyn Daily Eagle Almanac, 1894. Brooklyn, NY, 1894.

Brooklyn Daily Eagle Almanac, 1901. Brooklyn, NY: n. p., 1901.

Bruce, Blanche Kelso. Biographical Directory of the United States Congress, 1774 – Present – http://bioguide.congress.gov/scripts/biodisplay. pl?index=b000968.

Bruce, Blanche Kelso. Black Americans in Congress, Senator, 1875–1881, Republican from Mississippi – http://history.house.gov / People / Detail / 10029 (Aug. 26, 2016).

Burdzhalov E. N. Russia's Second Revolution: The February 1917 Uprising in Petrograd / Trans., ed. D. J. Raleigh. Bloomington, IN, 1987.

Campbell J. Talking at the Gates: A Life of James Baldwin. Berkeley, CA, 1991.

Caron's Directory of the City of Louisville for 1893. Louisville, KY, 1893 [а также последующие ежегодные выпуски за 1894, 1895 и 1896 гг.].

Cheairs C. et al. v. Lucius Smith et al. Reports of Cases Argued and Determined in the High Court of Errors and Appeals, for the State of Mississippi. Vol. 37 / Ed. J. Z. George. Vol. 8, Parts of Terms of April 1859, October 1859. Philadelphia, PA, 1860. P. 646–668.

Cheairs', Calvin, Executors v. Samuel D. Cheairs' Administrators. Report of Cases Decided by the Supreme Court of Mississippi at the October Term 1902. Vol. 81. Reported by T. A. McWillie. Nashville, TN, 1903. P. 662–675.

Chicago by Day and Night: The Pleasure Seeker's Guide to the Paris of America. Chicago, IL, 1892.

Cleveland W. L., Bunton M. A History of the Modern Middle East. Boulder, CO, 2009.

Cobb J. C. The Most Southern Place on Earth: The Mississippi Delta and the Roots of Regional Identity. Oxford, 1992.

Cockfield J. H. Philip Jordan and the October Revolution, 1917 // History Today. 1978. Vol. 28. № 4. P. 220–227.

Cohn D. L. The Mississippi Delta and the World: The Memoirs of David L. Cohn / Ed. J. C. Cobb. Baton Rouge, LA, 1995.

– Where I Was Born and Raised. Boston, MA, 1948.

Constantinople To-Day, or The Pathfinder Survey of Constantinople: A Study in Oriental Social Life / Dir. C. R. Johnson. N. Y., 1922.

Criss N. B. Istanbul Under Allied Occupation, 1918–1923. Leiden, 1999.

Daniels R. Guarding the Golden Door: American Immigration Policy and Immigrants Since 1882. N. Y., 2004.

DeCoy R. H. Jack Johnson: The Big Black Fire. Los Angeles, 1969.

Deleon J. The White Russians in Istanbul. Istanbul, 1995.

Despatches from United States Ministers to Russia, 1808–1906. Record Group 59. Microfilm M-35. Washington, DC: National Archives and Records Service. 1953.

De Windt H. Russia as I Know It. L., 1917.

Dickerson S. et al. v. W. N. Brown (Oct 1873). Reports of Cases Decided by the Supreme Court of Mississippi. Vol. 49, October Term, 1873, April Term, 1874. Vol. 1. Jackson, MS, 1874. P. 357–376.

Dickerson, W. H., v. Lewis T. Thomas (Apr 1890). Reports of Cases Decided by the Supreme Court of Mississippi. Vol. 67, October Term, 1889, April Term, 1890. Philadelphia, PA, 1890. P. 777–789.

– (Oct 1890). Reports of Cases Decided by the Supreme Court of Mississippi. Vol. 68. October Term, 1890, April Term, 1891. Philadelphia, PA, 1891, 156–58.

Dos Passos J. Orient Express. N. Y., 1927.

Dowling T. C. The Brusilov Offensive. Bloomington, IN, 2008.

Dow's Memphis Directory, 1885. Memphis, 1885 [а также последующие ежегодные выпуски за 1886, 1887, 1888, 1889, 1890, 1891 и 1892 гг.].

Drake St. C., Clayton H. R. Black Metropolis: A Study of Negro Life in a Northern City. Revised and enlarged edn. Vol. I. N. Y., 1970.

Drape J. Black Maestro: The Epic Life of an American Legend. N. Y., 2006.

Duke V. Passport to Paris. Boston, MA, 1955.

Dunn R. World Alive: A Personal Story. N. Y., 1956.

Dwight H. G. Constantinople Old and New [1915]. N. Y., 2002.

Edwards O. The Hopson Bayou Neighborhood // Here's Clarksdale. 1980. Vol. 14. № 5. P. 6–8.

– The Hopson Bayou Neighborhood // Here's Clarksdale. 1981. Vol. 15. № 5. P. 6–8.

Elson L. Ch. European Reminiscences, Musical and Otherwise. Philadelphia, PA, 1896.

Engel B. A. Between the Fields and the City: Women, Work, and Family in Russia, 1861–1914. Cambridge, 1994.

Engelstein L. Moscow, 1905: Working-Class Organization and Political Conflict. Stanford, CA, 1982.

Farson N. The Way of a Transgressor. N. Y., 1936.

Fitzpatrick Sh. The Russian Revolution. 3rd edn. N. Y., 2008.

Freedmen's Bureau //Encyclop.dia Britannica Online – https://www.britannica.com/topic / Freedmens-Bureau; http://en.citizendium.org / wiki / Freedmen%27s_Bureau (Aug. 26, 2016).

Fussell P. Uniforms: Why We Are What We Wear. Boston, MA, 2002.

Gaisberg F. W. Music on Record. L., 1946.

Garrigues H. J. A Text-Book of the Science and Art of Obstetrics. 2nd edn. Philadelphia, PA, 1907.

Gilbert M. Alors, Pourquoi? // The Smart Set. 1923. Vol. LXXII. № 3. P. 47–48.

Greer C. R. The Glories of Greece. Philadelphia, PA, 1936.

Griffiths W. R. The Great War. The West Point Military History Series. Garden City Park, NY, 2003.

Hamilton G. P. The Bright Side of Memphis: A Compendium of Information Concerning the Colored People of Memphis, Tennessee, Showing Their Achievements in Business, Industrial and Professional Life and Including Articles of General Interest on the Race. Memphis, TN, 1908.

Hanioğlu M. S. Ataturk: An Intellectual Biography. Princeton, NJ, 2011.

Harris L. M. In the Shadow of Slavery: African Americans in New York City, 1626–1863. Chicago, IL, 2003.

Herlihy P. The Alcoholic Empire: Vodka and Politics in Late Imperial Russia. Oxford, 2002.

Herring G. C. From Colony to Superpower: U. S. Foreign Relations Since 1776. N. Y., 2008.

Heyking B. A. Practical Guide for Russian Consular Officers and Private Persons Having Relations with Russia. L., 1904.

Hildebrand A. S. Blue Water. N. Y., 1923.

Holmes B. Travelogues. With Illustrations from Photographs by the Author. Vol. 8: St. Petersburg. Moscow. The Trans-Siberian Railway. N. Y., 1910.

Holquist P. Making War, Forging Revolution: Russia's Continuum of Crisis, 1914–1921. Cambridge, MA, 2002.

Hotaling E. Wink: The Incredible Life and Epic Journey of Jimmy Winkfield. N. Y., 2005.

Houghteling J. L., Jr. A Diary of the Russian Revolution. N. Y., 1918.

Insurance Maps of Memphis, Tennessee. N. Y.: Sanborn Map and Publishing Company, 1888.

Insurance Maps of Memphis, Tennessee. Vol. 2. N. Y.: Sanborn-Perris Map Company, 1897.

Jahn H. F. Patriotic Culture in Russia During World War I. Ithaca, NY, 1995.

Johnson J. [John Arthur]. Jack Johnson in the Ring and Out. Chicago, IL, 1927.

Johnson W. E. The Liquor Problem in Russia. Westerville, OH, 1915.

Jukes G. The First World War: The Eastern Front, 1914–1918. Oxford, 2002.

Karay R. H. Caz Faslı [1922] // Guguklu Saat. Istanbul, 1940. S. 102–105.

Kazansky K. Cabaret russe. P., 1978.

Keeny S. M. Relief Work in Poland and Russia // American Oxonian. 1922. Vol. 9. № 1. P. 102–107.

Kelly C. Children's World: Growing Up in Russia, 1890–1991. New Haven, CT, 2007.

Kenez P. Civil War in South Russia, 1918: The First Year of the Volunteer Army. Berkeley, CA, 1971.

– Civil War in South Russia, 1919–1920: The Defeat of the Whites. Berkeley, CA, 1977.

– A History of the Soviet Union from the Beginning to the End. 2nd edn. Cambridge, 2006.

Kettle M. Churchill and the Archangel Fiasco: November 1918 – July 1919. N. Y., 1992.

Kitchen K. K. The Night Side of Europe, as Seen by a Broadwayite Abroad. Cleveland, OH, 1914.

Labor Contracts of Freedmen, Records of the Assistant Commissioner for the State of Mississippi, Bureau of Refugees, Freedmen, and Abandoned Lands, 1865–1869. Record Group 105. Microfilm M826, Rolls 43–50. Washington, DC: National Archives Microfilm Publications, 1971.

Langum D. J. Crossing Over the Line: Legislating Morality and the Mann Act. Chicago, IL, 1994.

Lawford S. Youth Uncharted. N. Y., 1935.

LeMoyne Normal Institute, Memphis, Tennessee. 1883–1884. Memphis, 1884 – https://archive.org / details / lemoynenormalins00lemo (Aug 26, 2016).

Lewis B. The Emergence of Modern Turkey. 3rd edn. N. Y., 2002.

Life and Labour of the People of London. Vol. 9 / Ed. Ch. Booth. L., 1897.

Lloyd C. Eugene Bullard. Black Expatriate in Jazz-Age Paris. Athens, GA, 2000.

Lobanov-Rostovsky A. The Grinding Mill: Reminiscences of War and Revolution in Russia, 1913–1920. N. Y., 1936.

Lockhart R. H. B. British Agent. N. Y., 1932.

Lomax A. The Land Where the Blues Began. N. Y., 1993.

Lotz R. E. Black People: Entertainers of African Descent in Europe and Germany. Bonn, 1997.

Mackenzie C. First Athenian Memories. L., 1931.

– My Life and Times: Octave Five, 1915–1923. L., 1966.

Mannix D. P. 3 rd. The Old Navy / Ed. D. P. Mannix 4th. N. Y., 1983.

Mansel P. Constantinople: City of the World's Desire, 1453–1924. L., 1995.

Marcosson I. F. When Constantinople Went Dry // Saturday Evening Post. 1924. Vol. 196. № 36. P. 40–48.

Margo R. A. Race and Schooling in the South, 1880–1950: An Economic History. Chicago, IL, 1990.

McKay C. Soviet Russia and the Negro // Crisis. Dec 1923. P. 61–65.

– Soviet Russia and the Negro (Concluded) // Crisis. Jan 1924. P. 114–118.

McMeekin S. History's Greatest Heist: The Looting of Russia by the Bolsheviks. New Haven, CT, 2009.

Merriman J. A History of Modern Europe: From the French Revolution to the Present. Vol. 2. 2nd edn. N. Y., 2004.

Monkhouse A. Moscow, 1911–1933. Boston, MA, 1934.

Moore J. N. Sound Revolutions: A Biography of Fred Gaisberg, Founding Father of Commercial Sound Recording. L., 1999.

Moore J. B. A Digest of International Law. 8 Vols. Vol. III. Washington, DC, 1906.

Munholland J. K. The French Army and Intervention in Southern Russia // Cahiers du Monde Russe et Sovietique. 1981. Vol. 22. № 1. P. 43–66.

Murat P. L. A French Princess Savours Turkish Delights // Vogue. Apr 1922. P. 70, 76.

Nansen F. Armenia and the Near East. L., 1928.

Nordhoff Ch. The Cotton States in the Spring and Summer of 1875. N. Y., 1876. Rpt. N. Y., n. d.

Oats W. L., Jr. Delta Blues: The History of My Family and Life on the Plantation. St. Louis, MO: Willie Lee Oats, Jr., 1980.

Palmer S. W. Dictatorship of the Air: Aviation Culture and the Fate of Modern Russia. Cambridge, 2006.

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1918, Russia. Vol. 2. Washington, DC, 1932.

Papers Relating to the Foreign Relations of the United States, 1919, Russia. Washington, DC, 1937.

Peffer N. The White Man's Dilemma: Climax of the Age of Imperialism. N. Y., 1927.

Peimani H. Conflict and Security in Central Asia and the Caucasus. Santa Barbara, CA, 2009.

Penn J. My Black Mammy: A True Story of the Southland. [Privately printed, United States, no place: no publisher], 1942.

Pervititch J. Plan Cadastral d'Assurances. Constantinople: S. P. I. Fratelli Haim, July 1923.

Pitcher H. Witnesses of the Russian Revolution. L., 1994.

Polk, R. L., and Company's Memphis Directory, 1892. Vol. II. Memphis, TN, 1892.

Ponafidine E. C. Russia – My Home: An Intimate Record of Personal Experiences Before, During and After the Bolshevist Revolution. Indianapolis, IN, 1931.

Priest L. W. The French Intervention in South Russia, 1918–1919. MA dissertation, Stanford University, 1947.

Puckett N. N. Black Names in America: Origins and Usage / Ed. M. Heller. Boston, MA, 1975.

Raffalovich A. Russia: Its Trade and Commerce. L., 1918.

Redhouse J. W. An English and Turkish Dictionary in Two Parts. Part the First, English and Turkish. L., 1856.

Reed Ch. R. Black Chicago's First Century. Vol. 1: 1833–1900. Columbia, MO, 2005.

Register of the Department of State. May 1, 1922. Washington, DC, 1922.

Register of the Department of State. July 1, 1933. Washington, DC, 1933.

Reshid M. Tourist's Practical Guide to Constantinople and Environs. Pera [Constantinople]: Anglo-American Book and Newsagency, 1928.

Reynolds C. G. On the Warpath in the Pacific: Admiral Jocko Clark and the Fast Carriers. Annapolis, MD, 2005.

Riasanovsky N. V. A History of Russia. 3rd edn. N. Y., 1977.

Rieber A. J. Merchants and Entrepreneurs in Imperial Russia. Chapel Hill, NC, 1982.

Rowan A. I Live Again: Travel, Secret Service and Soldiering in India and the Near East. L., 1938.

Sack A. J. The Birth of the Russian Democracy. N. Y., 1918.

Sackett F. J. Letter to the Boston Daily Globe, quoted in: Negro Lost Fortune in Russia, Got Another in Constantinople // Boston Daily Globe. May 14, 1926. P. 7.

Sacks M. S. Before Harlem: The Black Experience in New York City Before World War I. Philadelphia, PA, 2006.

Saul N. E. Conflict and Concord: The United States and Russia, 1867–1914. Lawrence, KS, 1996.

– Distant Friends: The United States and Russia, 1763–1867. Lawrence, KS, 1991.

– War and Revolution: The United States and Russia, 1914–1921. Lawrence, KS, 2001.

Schimmelpenninck van der Oye D. Russian Orientalism: Asia in the Russian Mind from Peter the Great to the Emigration. New Haven, CT, 2010.

Shaw S. J. From Empire to Republic: The Turkish War of National Liberation 1918–1923, A Documentary Study. Vol. I: The Rise and the Fall of the Ottoman Empire, 1300–1918. Ankara, 2000.

– From Empire to Republic: The Turkish War of National Liberation 1918–1923, A Documentary Study. Vol. II: Turkish Resistance to Allied Occupation, 1318–1920. Ankara, 2000.

– From Empire to Republic: The Turkish War of National Liberation 1918–1923, A Documentary Study. Vol. IV: Final Victory: Emergence of the Turkish Republic, 1922–1923. Ankara, 2000.

Silverlight J. The Victor's Dilemma: Allied Intervention in the Russian Civil War. L., 1970.

Slide A. The Encyclopedia of Vaudeville. Westport, CT, 1994.

Spear A. H. Black Chicago: The Making of a Negro Ghetto, 1890–1920. Chicago, IL, 1967.

Sperco W. Turcs d'hier et d'aujourd'hui (D'Abdul-Hamid a nos jours). P., 1961.

Sydnor Ch. S. Slavery in Mississippi. Gloucester, MA, 1965.

Talmadge I. D. W. Mother Emma // Opportunity: Journal of Negro Life. Aug 1933. P. 245–247.

Teffi N. Constantinople – The Rusty Door to the East // Living Age. 1922. Vol. 312, № 4053. P. 565–569.

The American Slave: A Composite Autobiography. Series One, Vol. 7: Oklahoma and Mississippi Narratives [1941] / Ed. G. P. Rawick. Westport, CT, 1972.

The Department of State Personnel and Organization. Dec 31, 1921. Washington, DC, 1922.

The Fall of Kerensky. Circumstantial Narrative of Capture of the Winter Palace and Kerensky's Escape – The Women Defenders // The New York Times Current History. The European War. Vol. XIV: January – March 1918. N. Y., 1918. P. 302–307.

The Lakeside Annual Directory of the City of Chicago, 1889 / Comp. R. H. Donnelley. Chicago, IL, 1889 [а также последующие ежегодные выпуски за 1890, 1891, 1892 и 1893 гг.].

The Marriage Laws of Soviet Russia. N. Y.: Russian Soviet Government Bureau, 1921.

The People's Commissariat of Finance, Its Financial Policy and the Results of Its Activities for 1917–1919 // Soviet Russia. 1920. 28 Feb. Vol. 2. № 9. P. 218–222.

Thurston R. W. Liberal City, Conservative State: Moscow and Russia's Urban Crisis, 1906–1914. N. Y., 1987.

Tolstoy L. War and Peace / Trans. R. Pevear, L. Volokhonsky. N. Y., 2007.

Trow's New York City Directory. Vol. CVII: For the Year Ending July 1, 1894. N. Y., 1894.

Troyat H. Daily Life in Russia Under the Last Tsar / Trans. M. Barnes. N. Y., 1962.

Tuminez A. S. Russian Nationalism since 1856: Ideology and the Making of Foreign Policy. Lanham, MD, 2000.

United States Bureau of Refugees, Freedmen, and Abandoned Lands. Records of the Assistant Commissioner for the State of Mississippi, 1865–1872. Microfilm, 50 Rolls. Washington, DC: National Archives and Records Service, 1971.

Van Riper B. W. City Life Under the Bolsheviks // Atlantic Monthly. Feb 1919. P. 176–185.

Vecchi J. «The Tavern Is My Drum»: My Autobiography. L., 1948.

Waldron P. Late Imperial Constitutionalism // Late Imperial Russia: Problems and Prospects / Ed. I. D. Thatcher. Manchester, UK, 2005. P. 28–43.

Wallenstein P. Tell the Court I Love My Wife: Race, Marriage, and Law – An American History. Gordonsville, VA, 2004.

Weeks L. Clarksdale and Coahoma County. Clarksdale, MS, 1982.

Wharton V. L. The Negro in Mississippi 1865–1890. The James Sprunt Studies in History and Political Science, Vol. 28. Chapel Hill, NC, 1947.

White T. W. Guests of the Unspeakable: The Odyssey of an Australian Airman – Being a Record of Captivity and Escape in Turkey. L., 1928.

Wilder C. S. A Covenant with Color: Race and Social Power in Brooklyn. N. Y., 2000.

Williams E. V. The Bells of Russia: History and Technology. Princeton, NJ, 1985.

Williamson J. A Rage for Order: Black / White Relations in the American South Since Emancipation. N. Y., 1986.

Willis J. C. Forgotten Time: The Yazoo-Mississippi Delta After the Civil War. Charlottesville, VA, 2000.

Wood R. K. The Tourist's Russia. N. Y., 1912.

Xydias J. L'Intervention francaise en Russie: 1918–1919. Souvenirs d'un temoin. P., 1927.

Yildiz, the Municipal Casino of Constantinople: The Historical Past of the Palace and Park of Yildiz. Constantinople: A. Ihsan, 1926.

Zia Bey Mufty-Zade K. Speaking of the Turks. N. Y., 1922.

Zurcher E. J. Turkey: A Modern History. L., 1993.

Примечания

Сокращения

ЛЮДИ:

Фредерик – Фредерик Брюс Томас

Хедвиг – Хедвиг Томас

Валли – Валентина (Валли) Томас

Эльвира – Эльвира Юнгман; с 1918 г. – Эльвира Томас

БВК – Британский верховный комиссар, Константинополь

ВКСШ – Верховный комиссар Соединенных Штатов, Константинополь

БГС – Британский государственный секретарь

ГССШ – Государственный секретарь Соединенных Штатов

НАЗВАНИЯ

АЗ – «Артист и зритель»

АиС – «Артист и сцена»

АМ – «Артистический мир»

ВМ – «Вся Москва»

ВП – «Вечерняя пресса»

ВЦ – «Варьете и цирк»

МВ – «Московские ведомости»

НРС – «Новое русское слово»

П – «Программа»

РЖ – «Ресторанная жизнь»

РиЖ – «Рампа и жизнь»

СА – «Сцена и арена»

ТГ – «Театральная газета»

ТИ – «Театр и искусство»

ТК – «Театр и кино»

AC – «Atlanta Constitution»

B – «Le Bosphore»

BDG – «Boston Daily Globe»

BG – «Boston Globe»

CD – «Chicago Daily»

CDe – «Chicago Defender»

CDE – «Columbus Daily Enquirer»

CDM – «Charleston Daily Mail»

CDT – «Chicago Daily Tribune»

CM – «Constantinople-Matin»

CT – «Chicago Tribune»

DNT – «Duluth News-Tribune»

EN – «Evening News»

ES – «Eastern Spectator / Le Spectateur d'Orient»

HC – «Hartford Courant»

ICC – «Iowa City Citizen»

JO – «Le Journal d'Orient»

LAT – «Los Angeles Times»

MG – «Manchester Guardian»

NYT – «New York Times»

NYTr – «New York Tribune»

ON – «Orient News»

S – «Stamboul»

SFN – «San Francisco Chronicle»

WP – «Washington Post»

Пролог

10–12 Дженкинс: Дженкинс – ГССШ, 6 и 22 апр. 1919 г.; Бурри об Одессе в CP Odessa, box 1, RG 84. условиявОдессе: Papers Relating 1919, 751, 753; Munholland, 49–50, 53; Брыгин, 478; Xydias, 302. д'Ансельм: Munholland, 56–58; см. также Margulies, 307; Канторович, 261; Kettle, 249–253; Priest, 90. Багге: БВК – БГС, 26 апр. 1919 г.; интервью Багге с д'Эспере, 20 апр. 1919 г., в FO 371 / 3964, 362–365, NA.

12–13 украденный паспорт Фредерика: Фредерик – Равндалю, 10 мая 1921 г., в CPI 337. российское подданство: прошение в Министерство внутренних дел Российской империи, 2 авг. 1914 г., в РГИА ф. 1284, оп. 247, д. 26. 1914–1915 гг. (5 с.); прошение представлено Николаю II и одобрено им: РГИА ф. 1276 (Совет министров), оп. 17, д. 345, лл. 134–35 об.

14–16 эвакуация: доклады Дженкинса ГССШ в CP Odessa, box 1, RG 84. Ольга: БВК – ВКСШ, 26 февр. 1920 г., в DPT 411. утрата Фредериком его состояния, одесские банки: Sackett; Гурко, 147; Kettle, 253. Доклады Дженкинса ГССШ, там же. Интервью Багге с д'Эспере, 20 апр. 1919 г., Багге – Грэхему, 8, 10 и 12 мая 1919 г., письмо и меморандум об эвакуации из Одессы в FO 371 / 3964, 362–397, NA.

16–18 задержки отправления «Императора Николая», объявление д'Ансельма, «Лондон-отель»: Lobanov-Rostovsky, 332–333; Kettle, 253; Канторович, 263. неописуемая сумятица: доклады Дженкинса ГССШ в CP Odessa, box 1, RG 84; Silverlight, 207. Кук: БВК – БГС, 25 апр. 1919 г.; Кук об эвакуации из Одессы в FO 371 / 3964, 337–361, NA; Kettle, 254, 255–257. MLB, 10 апр. 1919 г., «Особый доклад об одесской эвакуации». отправление «Императора Николая», приход большевиков, облик Одессы: доклады Дженкинса ГССШ, там же. Lobanov-Rostovsky, 338; Канторович, 264; Туманов, 85; Kettle, 256.

18–19 «Император Николай» и условия на нем: Lobanov-Rostovsky, 338; Kettle, 256. Багге – Грэхему об эвакуации из Одессы в FO 371 / 3964, 366–397, NA. путешествие «Императора Николая»: Шевильи – верховному комиссару, 7 апр. 1919 г.; Биго – Винсану, 21 апр. 1919 г.; д'Эспере – верховному комиссару, 6, 7 и 16 апр. 1919 г.; Винсан – Пулону, 22 апр. 1919 г., в Ankara (ambassade), lot № 2, Haut-Commissariat français à Constantinople, année 1919, boxes 2, 38, CADN.

20 «дезинсекция»: это было обычным делом в тех местах: Туманов, 87; Н. Кормилев, «Прощай, Одесса!–2» в НРС, 8 мая 1975 г., 3; И. Гарднер, «Бредовый хоровод' в НРС, 15 июля 1977 г., 2.

21–22 д'Эспере и французские порядки: д'Эспере – верховному комиссару, 6 и 16 апр. 1919 г.; Винсан – Пулону, 22 апр. 1919 г., в Ankara (ambassade), lot № 2, Haut-Commissariat français à Constantinople, année 1919, boxes 2, 38, CADN. Винсан – британскому морскому атташе, 14 апр. 1919 г., в FO 371 / 3964, 415–418. большевики в Одессе: Papers Relating 1919, 768; Где обрывается Россия, «Обложение буржуазии», 272. Томасы прибыли в Константинополь: DF. «нервный срыв»: Дженкинс – ГССШ, «срочная» телеграмма, 29 мая 1919 г., в Department of State, Decimal File, box 1460 (123J 411 / 65), RG 59.

22–23 КонстантинопольиБосфор: «City of Minarets and Mud» в NYT, Nov. 5, 1922, 4, 13; «Constantinople, Where East Met West» в AC, Aug. 5, 1923, 21; Marcosson; Armstrong, 71–72.

Глава 1

24 «Самое южное место на земле»: Cobb. Ханна и Льюис 4 ноября 1872 года: информация о родителях Фредерика и дате его рождения собрана из разных источников: из TT, CC, U. S. Census data за 1870 (семью Томасов по ошибке посчитали дважды) и 1880 гг., а также его заявлений на паспорт. они были рабами: TT; Sackett. черных было больше, чем белых, большинство черных не владели ничем: 1870 U. S. Census, Schedule 1: Population, and Schedule 3: Productions of Agriculture, Coahoma and Tallahatchie Counties, Mississippi; Cobb, 30; Weeks, 34; Aiken, 9–10, 17.

24–25 аукцион 1869 года: CCR S, 19. Льюис, согласно записям, собрал к 1 июня 1870 г. 48 тюков хлопка (U. S. Census, Schedule 3, Productions of Agriculture, District № 5, Tallahatchie County, Mississippi), а это значит, что он вступил во владение землей до весны 1869 г. братья Чейрс: TT; Edwards, 1981, 6–7; Edwards, in Mabry, 1, 59. Члены семьи Чейрс продолжали проявлять активность в том районе в 1880–1890-х гг.: Calvin Cheairs' Executors v. Samuel D. Cheairs' Administrators, 671; 1880 U. S. Census, Special Schedules of Manufactures, № 7 and 8, District № 110, Tallahatchie County, Mississippi. экономический кризис, стоимость земли: Cobb, 54–55, 74; Willis, 45–46. первый сезон Томасов: 1870 U. S. Census, Schedule 3, Tallahatchie, там же.

25–27 облик и нрав округа Коэхома, его заселение: Cobb, VII, 5, 8, 10, 14, 30, 43, 78; Weeks, 3, 9, 34; Bonner, 31–32; Edwards, 1980, 7. стиль жизни богатых: Cobb, 16. жизнь рабов, комары, детская смертность среди черных: Cobb, 20–22; 13, 45; Weeks, 7; Williamson, 47. рабов держали неграмотными: Margo, 7–8.

27–28 вольноотпущенники, испольщина, белые против арендования земли: Cobb, 51, 55, 60, 71; Aiken, 17; Williamson, 46.

28 братья, сестры и родители Фредерика: U. S. Censuses, 1870, 1880. В судебных документах от 1890 и 1891 гг. Индия упоминала только Фредерика и свою дочь – его единокровную сестру, Офелию.

29–30 характер Льюиса: см. ниже, заметки из мемфисских газет от октября 1890 г.; Dickerson v. Thomas (April 1890), 781. грамотность родителей: Индия была грамотна: CC, 1880 U. S. Federal Census for Coahoma County, MS. Льюисбылнеграмотен: 1870 U. S. Federal Census, Tallahatchie County, MS. Во всех документах CC он «ставит свою отметку». имена: Puckett; я также признателен за дополнительные сведения профессору Гленде Гилмор. Брюс: Biographical Directory; «Blanche Kelso Bruce».

31–32 детство Фредерика, охота, рыбалка, животные: Cobb, 15, 44; Weeks, 7; Bonner, 32, 59, 2; Cohn, 1948, 26. запахи и звуки: Bonner, 56–61, 128, 127; Oats, 2; Cohn, 1995, 2.

32–33 перепись 1870 года: Schedule 3, Productions of Agriculture in District № 5, Tallahatchie County. 48 тюков: приблизительное число на основе данных переписи 1870 г. наемныеработники: 1880 U. S. Census, Schedule 2, Productions of Agriculture in District 101, Coahoma County – в описании хозяйства Томаса значатся «Кей» и «Ральф Флорида».

33–34 земельныесделки: CCR: I, 295–296; L, 229–230; Q, 69–70, 615–617; R, 269–270; S, 19–20, 306–307; V, 412–416; W, 258–259; CCR CC, 155–158. CCD 1: case 655, 317; case 900, 446. CCM 3: 113, 211, 249, 300, 365–366, 368, 378–380, 492–493, 510–511, 543–544, 582–583, 595–597, 628–629. CCM 4, 1893–1905: 33, 218, 221–223, 231–232. CCD [без номера], Probate Side: 230, 510. CCI E: 282–285. белыйангличанин-партнер: CCR L: 229–230; George Rudman: Ancestry.com, Incoming U. S. Passenger Lists; 1880 U. S. Census.

35–36 Томасыпожертвовализемлю: CCR S: 306–307. черныеицеркви: Aiken, 21; Lomax, 70; Wharton, 256–257, 262; Williamson, 47, 172–173. бревенчатаяхижина: Sydnor, 41. АфриканскаяметодистскаяепископальнаяцерковьвоФраерс-Пойнте: Уилли Оутс-мл. – Флоренс Ларсон, 12 авг. 1996 г., в North. церковь Черри-Хилл: Edwards, 1980; Edwards, in Mabry, 22; Nicholas, in Mabry, 33, 34; Brieger, 167. братьяЧейрс: Сэмюэль и другие члены семьи похоронены на кладбище Черри-Хилл: Cemetery. церквивМиссисипи: Williamson, 53; Aiken, 26; Wharton, 248; Weeks, 143. О белых школах в округе Коэхома в 1870 г., а также первой белой школе в Кларксдейле в 1884 г. см. Weeks, 142. Бюро по делам беженцев: «Freedmen's Bureau». обучение черных: Wharton, 249; Margo, 6.

37–40 втораябольшаяперемена: Dickerson v. Thomas (April 1890) и Dickerson v. Thomas (October 1890). Процитированные фразы и конкретные детали взяты из опубликованных источников. Между заключением верховного суда штата и гораздо более подробным изложением в CC есть расхождения; я использовал и те, и другие документы. богатство Дикерсона: Biographical and Historical Memoirs, 647–668. «не было смысла подниматься»: цит. по Sacks, 13.

40–41 Мэйнард и братья Кутреры: CCD 1: case 655, 317; Weeks, 92, 165–166. Преступление Кутрера широко освещалось: «Slandered Once Too Often» в BDG, July 31, 1890, 4; «The Shooting of Editor F. F. Chew» в CDT, Aug. 1, 1890, 5; «An Editor Fatally Shot», July 31, 1890 в NYT, 5. семейные корни Дикерсона: Weeks, VII, 73; U. S. Census Slave Schedule, 1860; U. S. Censuses, 1870, 1880. первый скандал: Dickerson et al. v. Brown; Wallenstein, 82–84; Bercaw, 158–161. До Гражданской войны освобождение ребенка, рожденного от рабыни, было в Миссисипи незаконно. См. Cheairs et al. v. Smith et al. – отказ в подтверждении завещания, в котором белый плантатор пытался освободить двух детей-мулатов. 115 000 долларов: U. S. Census, 1870.

42–44 газета в Джексоне: цит. по Bercaw, 160. клан Дикерсонов: U. S. Censuses 1880, 1900. дело Льюиса против Дикерсона: CCD 1: case 655, 317; CCM 3: 113, 211, 249, 300, 365–366, 368, 378–380, 492–493; обобщено в: Dickerson v. Thomas (April 1890). пансион: TT. решение суда от 19 апреля 1889 года: CCM 3: 378–380. «ввел в заблуждение»: Dickerson v. Thomas (April 1890), 783. местоположение суда: Weeks, 175. основатель Кларксдейла: «John Clark» в Biographical and Historical Memoirs, 553–554. Дэниэл Скотт, враждующие группировки: «A Mob in Mississippi» в BDG, July 8, 1887, 1. Дикерсон и железнодорожная станция: Weeks, 73.

44–45 «заключение» суда: Dickerson v. Thomas (April 1890), 784, 781. «приказ о вводе во владение»: CCM 3: 492–493.

45–46 Томасы передали половину фермы: CCR CC: 155–158. «„самосудный” штат»: Cobb, 91. Томасы переехали в Мемфис летом 1890 года: такой вывод можно сделать из TT; Dow's Memphis, 1891, 120–121; в округе Коэхома последствия вердикта ощущались с апреля 1889 г. до октября 1890 г., а особенно в июне 1890 г. Согласно учетной документации по округу Шелби, Льюис являлся жителем Мемфиса с 1887 г.; это, по-видимому, ошибка, хотя возможно, что он приезжал в этот город неоднократно.

46–47 60 тысяч, самый большой рынок хлопка, расистский мятеж 1866 года, учащение случаев линчевания: Dow's Memphis, 1889, 47; Bond – Sherman, 46, 70–71. аренда дома: Memphis Avalanche, Oct. 29, 1890, 1; Dow's Memphis,1891, 920–921. дом и его местоположение: Insurance Maps of Memphis, 1888 и 1897. работа Льюиса: Dow's Memphis, 1891, 920–921, а также рекламное объявление после с. 968; TT; статьи из мемфисских газет (см. ниже).

47–48 работа Фредерика: TT. рынок Уира: Dow's Memphis,1891, 968. Институт имени Хау: TT, где он называет школу «Университетом Хау»; Bond – Sherman, 94; Annals, 162. Истбрук был директором примерно с 1888 по 1892 г. учебная программа в институте имени Хау: Bond – Sherman, 42, 71, 94. На Институт имени Хау, вероятно, был похож Институт имени Лемойна, см. LeMoyne Normal Institute, 1883–1884.

48–51 квартиранты Льюиса и Индии, дальнейшие события: местные газеты широко освещали эти события, часто с жуткими подробностями: Memphis Appeal, Oct. 29, 1890, 4; Oct. 31, 1890, 5; Memphis Avalanche, Oct. 29, 1890, 1; Oct. 31, 1890, 1; Nov. 2, 1890, 11; Memphis Public Ledger, Oct. 28, 1890, 1; Oct. 29, 1890, 2; Nov. 1, 1890, 5; Memphis Daily Commercial, Oct. 29, 1890, 5; Oct. 31, 1890, 5. Между этими заметками есть кое-какие расхождения. В ряде случаев я цитирую газетные публикации дословно.

51–53 мотивировка верховного суда: Dickerson v. Thomas (October 1890), 158. заявление Индии: CCM: 510–511; CCD Probate Side: case 431, 230. возобновление ею судебного разбирательства: CCM 3: 543–544. повороты в развитии процесса: CCM 3: 595–597, 628–629; в судебных документах есть некоторая путаница относительно размера и местонахождения собственности. В 1891 г. Индия возобновила второй процесс, некогда начатый Льюисом против Джеймса А. Писа: CCR Q: 69–70; CCM 3: case 900, 582–583; Weeks, 32, 61, 63, 83. смерть Дикерсона: CCM 4: case 655, 218; U. S. Census 1880. постановление Коэхомского канцелярского суда: CCM 4: 221–223, 231–232; CCI E: 282–285. Индия в Мемфисе: она переехала, вероятно вместе с Офелией, в дом поменьше по адресу: Клей-стрит, 417: Polk's Memphis Directory for 1892, 963, 1108, 1148; Insurance Maps of Memphis, 1897. Индия переехала в Луисвилл: она работала в семье Уильяма Кендрика: Caron's Directory 1893, 616, 1092; 1894, 616, 1089; 1895, 604, 1078; 1896, 646, 1154 (ее имя ошибочно указано как «Индиана»). «желание путешествовать»: TT.

Глава 2

54–57 Фредерик покинул Юг: в те годы молодой афроамериканец из деревни, покидая дом, обычно искал работу в южных городах; Williamson, 59. описаниеАрканзаса: Nordhoff, 37. «занесло», Сент-Луис, 1890 год: TT. Сент-Луис: https://www.stlouis-mo.gov / archive / history-physical-growth-stlouis / (Aug. 26, 2016). история Чикаго, его описание: Spear, 1–4, 140–141. черные в Чикаго: Reed, 65, 230, 241, 249, 359. Галлагер: TT; Chicago by Day and Night, 208; The Lakeside Annual Directory, 1889, 655; 1890, 2573; 1891, 843; 1893, 1947. гостиница «Аудиториум»: TT; «Two Jolts for Jack Johnson» в CDT, Nov. 2, 1912, 8; Auditorium, 11ff., 77, 86.

58–59 Колумбова выставка, паника 1893 года: Bogart – Mathews, 394–401, 398–399. Фредерик в Нью-Йорке: TT. Нью-Йорк: Wilder, 116–119, 269 n. 29; Sacks, 3–5, 22–23, 26, 32–36, 42–43, 45–46. черные и Бруклин: Harris, 279–288.

59–60 гостиница «Кларендон»: TT; Brooklyn Daily, 1894, 105. Уильямс: TT; Slide, 559; Trow's New York City Directory, 1894, 1506. Герман: TT. пениеФредерика: Penn, 24–28.

61 корабли, поездказаграницу: TT; «Marine Intelligence» в NYT, Sept ff. 1894; Baedeker, «London», 1898, 2. отъездФредерика, прибытиевАнглию: заявления на паспорт; UK Incoming Passenger Lists, Oct. 16, 1894, Ancestry.com; Baedeker, «London», 2–3.

62–63 англичанеирасовыепредрассудки: «The Negro Abroad» в BDG, Feb. 2, 1902, 44; «Victoria's Black Knight» в NYTr, July 30, 1893, 18. предвзятыйамериканец: «The Negro's Paradise» в CDT, Sept. 26, 1891, 10. Драйсдейл: «London Overrun with Dark-Skinned Colonials» в NYT, June 20, 1897, 20.

63–64 «музыкальная консерватория»: TT. Фредерик мог иметь в виду Консерваторию музыки в Западном Лондоне, где действительно учили пению, как и игре на музыкальных инструментах: The Musical Times and Singing Class Circular, Aug. 1, 1896, 508. пансион, ресторан: TT. заклад участка Индией: CCR E: 282–285.

64–65 Париж: TT. письмо-представление: Юстис – префекту полиции, 12 июля 1895 г., в DP France 588, RG 84. переправа: Baedeker, «London», 1898, 5. изучениефранцузского: Baedeker, «Paris», XI. уверенность в себе и экстравертный характер Фредерика: см. Lloyd, 47–о другом чернокожем, успешно изучающем французский. адреса Фредерика: заявление Фредерика на паспорт от 1896 г., Юстис – префекту полиции, там же.

66–67 Джонсон: цит. по Lloyd, 38–39. меньшаяозабоченность французов классовыми различиями: Abbott, 27, 8; Life and Labour, 149–150; Elson, 279. романтические приключения: «Negroes Have a Chance» в EN, Dec. 28, 1898, 7.

67–69 паспорт, второйсекретарьипосол—южане: March 17, 1896, Emergency Passport Applications, 1877–1907, NARA microfilm publication M1834, roll 11. «Death of James B. Eustis» в NYT, Sept. 10, 1899, 11. Брюссель, Остенде, Канны, ресторан «Куба», Германия: TT; Baedeker, «Belgium», 193; Baedeker, «South-Eastern France», 257–258. строгаядисциплинавГермании: Vecchi, 20–23, 24.

69–75 Драйсдейл в Монако: его первая статья, где упомянут Фредерик: «A Glimpse of Monte Carlo», March 6, 1898 [dated Feb. 10], 16; некоторые обороты Драйсдейла я повторяю дословно. Драйсдейл родился в Пенсильвании: «William Drysdale Dead» в NYT, Sept. 21, 1901, 7. романтизация Юга: Sacks, 43–45. настоящее имя Фредерика: доказательство того, что «Джордж» – это Фредерик, основано на ряде источников: Penn, 28–30; TT; заявления Фредерика на паспорт и его ранние фотографии; Drysdale, «Gambling at High Noon» в NYT, March 20, 1898, 17. проводники в пульмановских вагонах: Reed, 194–195. французский Фредерика: Drysdale, «Monaco a Venerable City» в NYT, April 3, 1898, 16. изучение языка: Abbott, 37–38. Фредерик о способностях местных работников: Drysdale, «Monte Carlo and Monaco» в NYT, March 13, 1898, 16.

76–77 переездФредерика в Италию: TT; «Monaco a Venerable City» в NYT, April 3, 1898 [dated March 7], 16. великий князь: Penn, 29–30. авторитарная Российская империя: Heyking, 51–55. паспорт Фредерика: May 13, 1899, Emergency Passport Applications, 1877–1907, NARA microfilm publication M1834, roll 14, Vol. 22, NARA.

77–78 Дрейфус: Merriman, 810–812. русские крестьяне: Riasanovsky, 409–415.

Глава 3

79–81 формальности по приезде, обычаи, досмотр, униформа, поезд до Москвы: Baedeker, «Russia», XVIII–XXI; Troyat, 13–17; De Windt, 2–3; Holmes, 7–11; Fussell, 16–17.

81–83 первый год в России: TT; B. P. S., «Московский обзор варьете и цирка» в ВЦ, 1 окт. 1912 г., 5. Санкт-Петербург, Одесса, Москва: Baedeker, «Russia», 99, 89, XVI, 395, 277. московские храмы: Путеводитель по Москве, 323. Бонапарт: Tolstoy, 871–исторически точное описание. Кремль, «над Москвой…»: Baedeker, «Russia», 278.

83–85 «звуковой ландшафт»: Williams, XV–XVI; Shneider, 79. электрический трамвай, лошади: Ильин – Каган, 40. облик москвичей: Baedeker, «Russia», 277; De Windt, 26–27; Shneider, 81; Wood, 111. примесь азиатской крови: Schimmelpenninck, 3–4. черные в России: см. незаменимое исследование Blakely.

85 Маккей: McKay, 1924, 114, 115; McKay, 1923, 65. Харрис: Talmadge, 247. См. также: Епископ-негр; Drape, 114; Hotaling, 91. О черных артистах в России см Lotz. «южнаяженщина»: «Constantinople Café Owned by Southern Negro» в CDE, Oct. 7, 1922, 7.

86–87 московские адреса Фредерика, Триумфальнаяплощадь: Ильин – Каган, 42; Ильин, 134, 141–142; заявление Фредерика на паспорт от 29 июня 1907 г. в CPM 534. слуга: Marcosson, 44; «Russian Nobility Now Work for Ex-Servant in Turkey» в CDe, April 12, 1924, A1; Kitchen, 88. Хедвиг, свадьба, дети: свадьба Фредерика: ЦИАМ, ф. 1476, оп. 2, д. 14, л. 311 об.; заявление Хедвиг на паспорт от 17 дек. 1909 г. в CPM 534. Чухинский переулок: ВМ 1901, 453, 272, 393, 1112. впечатление провинциального городка: Ильин – Каган, 49–50.

88–89 «Аквариум»: «Старый москвич»; Дмитриев, 20; Радунский, 49; Монахов, 36–38; Кригер, 168; Анисимов, 84–88. Омон: Уварова, «Варьете», 106; Руга – Кокорев, 426.

89–91 Труханова: Труханова, 23, 48–49, 52, 53, 57, 58–59.

91–92 Русско-японская война, американский историк: Riasanovsky, 445–447. российско-американские отношения: Saul, 1991, 339–396; 1996, 484–485, 509–511. антикитайский расизм: Daniels, 3, 12–26. «американцам не пристало критиковать»: Herring, 352; Saul, 1996, 476–477, 523–527.

93–95 Революция 1905 года: Riasanovsky, 450–451; Merriman, 789–791. осада «Аквариума»: Engelstein, 49, 197–198, 220; Ascher, 315–322. телеграмма посла: Despatches from United States, reel 65, Dec. 11, 1905. убийства и казни: Riasanovsky, 458; Fitzpatrick, 35.

95–96 список американцев: Despatches from United States, reel 65, Dec. 26, 1905. пояснения Фредерика спустя десятилетие: DF. более подробный вариант: «Many Ugly Women Still Retain the Veil» в CDM, Aug. 13, 1926, 2. связи в Берлине: американское консульство (Данциг) – американскому посольству (Берлин), 13 сент. 1909 г., в CP Danzig 17, p. 25, RG 84. В заявлении Фредерика на паспорт от 14 сент. 1909 г. содержится объяснение причин его поездки в Германию (Emergency Passport Applications, 1907–1910, Vol. 1, Germany, RG 59). у Фредерика мог быть ресторан в Берлине: «Two Jolts for Jack Johnson» в CDT, Nov. 2, 1912, 8.

96–99 проблемы Омона: Уварова, «Варьете», 106; Дмитриев, 20; Кригер, 173–174. «Яр», Судаков: Уварова, «Яр»; Максимов – Кокорев, 91–92, 125, 127, 195, 196, 200, 209, 211, 213. Фредерик переехал с семьей: ВМ 1911, 571; ВМ 1901, 89; ВМ 1917, 101. ипподром: Максимов – Кокорев, 131. самолеты: Palmer, 18. Натрускин: Максимов – Кокорев, 91–92; РиЖ, 1 нояб. 1913 г., 6; 15 нояб. 1913 г., 7–9; 1 дек. 1913 г., 6–7. Руга – Кокорев, 414. поздравление Судакова, празднование: Максимов – Кокорев, 194–202.

100–101 Гайсберг: Gaisberg, 34; Moore, 161; Borovsky, 546–548. Гайсберг допускает в отношении Фредерика ряд ошибок. кутежи на широкую ногу: Максимов – Кокорев, 223–224. Нортон: Roy Norton, «Spendthrifts» в NYTr, July 6, 1913, SM 3–4, 19; цит. на с. 4. Нортон допускает в отношении Фредерика ряд ошибок.

101–102 Ирма: ЦИАМ, ф. 1476, оп. 2, д. 24, лл. 5 об.–6; Translation, Pastoral Certificate, Sts. Peter and Paul Lutheran Church, Moscow, CPI 337 (Corresp. 1921). смертьХедвиг: Report, American Consular Service, Moscow, Feb. 10, 1910, Numerical and Minor Files of the Department of State, 1906–1910, NARA Microfilm Publication M 862, roll 1152, RG 59; Интервью, 18 июня 2009 г.; потомки Фредерика не знали настоящего имени его первой жены. Garrigues, «Abnormal Labor», 376 ff; Wilcox, 197–206.

102–103 Валли: ЦИАМ, ф. 1476, оп. 2, д. 22, лл. 255 об.–256; ее отношения с Фредериком подробно задокументированы в DV. Написание ее имени в документах варьируется в зависимости от способа транслитерации. терроризм и насилие: Tuminez, 140–141.

Глава 4

105–106 возобновление работы «Аквариума»: АиС, нояб. – дек. 1911 г., 5; Серполетти, 54 / 56; П, июль 1912 г., 10–12; АиС, 1 мая (?) 1911 г., 11–12; АиС, сент. – окт. 1910 г., 18; Дмитриев. проклятие Омона: АиС, июнь (?) 1911 г., № 5, 14. АиС выходил нерегулярно; в случаях, когда месяц точно не известен, я указываю его со знаком вопроса. имя и отчество Мартынова: ВМ 1901, 273; ВМ 1917, 319. Царев был метрдотелем: АиС, июль – авг. (?) 1911 г., № 15, 7. поездка Фредерика: АМ, февр. 1912 г., 1, 2; АМ, март 1912 г., 2; заявление Фредерика на паспорт от 7 мая 1912 г. в DP Berlin 352, RG 84. Очень вероятно, что его поездка была похожа на поездку Якова Щукина (владельца московского «Сада Эрмитаж» – единственного реального соперника «Аквариума» [Уварова, «Эрмитаж», 764–765]), описанную в: Монахов, 117–121. Фредерик платил слишком много: Гамма, «Аквариум», П, июль 1912 г., 11–12. Дункан и Брукс: CDe, Feb. 3, 1923, 13.

107–109 первый сезон нового «Аквариума»: АМ, май 1912 г., 3, 17. освещавшие московскую театральную жизнь журналисты: АМ, июнь 1912 г., 2, 3; Гамма, «Аквариум», П, июль 1912 г., 10–12; ВЦ, 1 окт. 1912 г., 4. другие развлекательные заведения Москвы: Baedeker, «Russia», 273–274.

109–110 постоянный посетитель: РЖ, 15 мая 1913 г., 4.

110–113 Локхарт: Lockhart, 70–72; он ошибочно называет Фредерика британцем.

113–114 Фредерик богат: АМ, сент. 1912 г., 5. Гамма о расе Фредерика: Гамма, «Аквариум», П, июль 1912 г., 10–12. чикагцы: «Two Jolts for Jack Johnson» в CDT, Nov. 2, 1912, 8.

114–116 сентябрь 1912 года: АМ, сент. 1912 г., 5. «Дворец коньков»: реклама в П, окт. 1912 г., 24. «Шантеклер» и Адель: Серполетти, 57 / 59; П, июль 1912 г., 15; АМ, сент. 1912 г., 12; ТГ, 9 февр. 1914 г., 12; ВЦ, 28 февр. 1914, 8–9. москвичи возликовали: АМ, сент. 1912 г., 12; АиС, май [?] 1912 г., № 10, 16; ВЦ: 1 окт. 1912, 6; 27 окт. 1912 г., 5; 10 нояб. 1912 г., 6. «Максим», ремонтные работы: АМ, окт. 1912 г., 2; «Об оценке владения, принадлежащего суконной и кожевенной фабрики „Алексея Бахрушина Сыновья”» в ЦИАМ, ф. 179, оп. 62, д. 16118, л. 10; «Максим», 1912, в ЦИАМ, ф. 179, оп. 63, д. 16142, лл. 1, 3; интерьер готов к середине октября 1912 года: ВЦ, 14 окт. 1912 г., 6. Дункан и Брукс: CDe, Feb. 3, 1923, 13. открытие 20 октября: ВЦ, 20 окт. 1912, 5; АМ, окт. 1912 г., 2.

116–118 препятствие: ВЦ, 14 окт. 1912 г., 6. храмы: планы Москвы от 1902 и 1914 гг. церковь настаивала: например, ВЦ, 6 апр. 1914 г., 12. светские власти Москвы: МВ, 11 сент. 1913 г., 2. трудности Аделя: РЖ, 13 сент. 1913 г., 7; РиЖ, 13 июня 1910 г., 395. Адрианов: Джунковский, II, 65. «кто-то», не названный по имени: РЖ, 13 сент. 1913 г., 7; Kitchen, 89–90–Фредерик говорил ему о дружеских отношениях с несколькими великими князьями. открытие «Максима»: РиЖ, 11 нояб. 1912 г., 9; АМ, нояб. 1912 г., 7. «первоклассный театр-варьете»: АМ, нояб. 1912 г., оборот передней стороны обложки.

118–119 реклама Фредерика: например, РиЖ, 25 нояб. 1912 г., 3. «салон-кафе Гарем»: Shneider, 85; РЖ, 13 сент. 1913 г., 7; ТГ, 29 сент. 1913 г., 2. один комментатор: РЖ, 13 сент. 1913 г., 7; 1 апр. 1913 г., 8.

120–121 пневмония: П, июнь 1912 г., 14. отношения Фредерика с Валли: Интервью, 8 нояб. 2006 г. 16 и 18 июня 2009 г. Устная история семьи Томассов значительно отличается от того, что можно реконструировать о жизни Фредерика по опубликованным и неопубликованным документам. свадьба: в разных источниках указываются разные даты, а местом бракосочетания называется Москва: 5 янв. 1913 г. в ЦИАМ, ф. 1476, оп. 2, д. 22, лл. 255 об.–256; 22 янв. 1913 г. в DV. фотография: Валли – Равндалю, 13 февр. 1922 г., в CPI 352.

121–122 переезд семейства: адреса были такие: ул. Большая Козихинская, 39: ВМ 1913, 575; и дом, принадлежавший церкви св. Ермолая, на ул. Садовая-Кудринская: Справочная книга о лицах, 273. восьмикомнатная квартира: СА, 15 февр. 1915 г., 15; Dunn, 421; ВМ 1916, 361; ВМ 1917, 491. образование в России: Thurston, 158, 160. иностранныеязыки, наказание слуги: Интервью, 8 нояб. 2006 г.; в семейном предании Томассов слуга в результате умер, а Фредерик это скрыл, что представляется неправдоподобным.

122–123 Эльвира: Валли – Равндалю, 13 февр. 1922 г., в CPI 352; Эльвира – Аллену, 8 марта 1933 г., в CPI 443; TT; Reynolds, 52; «In the Days of the High Commissioners» в Asia, Dec. 1923, 952; «Turkish Delight» в Outlook, Oct. 25, 1922, 329; Аргус. певица и танцовщица: «Negro Lost Fortune in Russia» в BDG, May 14, 1926, 7; «Russian Princesses and Duchesses Earn a Living in Constantinople» в Syracuse Herald, Oct. 7, 1922, 3. Герлах: http://www.tpa-project.info / body_index. html. американская девушка-ковбой: ВЦ, 25 дек. 1913 г., 10. языки, которыми владела Эльвира: Эльвира – Аллену, 8 марта 1933 г. – см. выше, а также в July 2, 1935, DPT 629; ON, June 16, 25, 1920, 4; «Spectacles et Concerts» в S, June 17, June 20, July 8, 1920, 3; уведомление Эльвиры о смерти Фредерика в S, June 13, 1928, 3. роман Фредерика и Эльвиры: рождение их первенца в сентябре 1914 г. говорит о том, что роман начался не позже, чем в январе 1914 г.: заявление Фредерика на паспорт от 15 сент. 1921 г., DF. дата рождения Фредерика-младшего: там же; Государственный департамент – американскому консулу, Стамбул, 17 янв. 1931 г., в DPT 430. дата рождения Брюса: 12 апр. 1915 г. – так указано в заявлении Фредерика на паспорт от 15 сент. 1921 г., DF, Государственный департамент – американскому консулу, Стамбул, 17 янв. 1931 г. – см. выше. Но эта дата, должно быть, ошибочна, если дата рождения Фредерика-младшего верна, поскольку разница между ними меньше девяти месяцев.

123–124 работа с Царевым: РЖ, 15 мая 1913 г., 3, и 10 июня 1913 г., 6; ТГ, 29 сент. 1913 г., 2. Мартынов: ВЦ, 1 июля 1913 г., 3; АМ, сент. 1913 г., 4. Театральное акционерное общество: РЖ, 10 июня 1913 г., 6; 15 янв. 1914 г., 7–8; ТГ, 1 июня 1914 г., 6–7; «Сведения» в РГИА, ф. 1276, оп. 17, д. 345, л. 135 об.

124–126 Китчен: Kitchen, 87–90.

127–130 музыкальные договора, Конский: преследование Фредерика Конским подробно описано в письмах, которые последний писал своему нанимателю в 1913–1917 гг.: CADN, Fonds Saint-Pétersbourg, Série cartons et registres, Numéro d'article 538, pp. 204–207, 212, 213, 244–247, 249, 251, 279–285, 287, 302, 303, 347, 372, 378, 401, 402, 406, 407, 458.

130–133 «самый знаменитый», Джек Джонсон: Кен Бёрнс в его документальном фильме «Непростительная чернота: взлеты и падения Джека Джонсона» (2005), цит. по http://en.wikipedia.org / wiki / Jack_Johnson_ (boxer). Джонсони «законМанна»: Langum, 179–186. предложениеФредерика: «Moscow, Russia, Offers Jack Johnson His Only Chance to Fight Again» в SFN, Oct. 30, 1912, 13; «Jack Johnson Wants to Leave City of Chicago» в DNT, Nov. 1, 1912, 1; «This Is Tough on Chicago» в Kansas City Star, Nov. 1, 1912, 5B; «Johnson Will Go to Russia» в Grand Forks (North Dakota) Daily Herald, Nov. 2, 1912, 2; «Two Jolts for Jack Johnson» в CDT, Nov. 2, 1912, 8; «Johnson's Saloon Closed» в NYT, Nov. 2, 1912, 1; «Jack Johnson Signs for Fight in Russia» в EN (San Jose, California), Nov. 1, 1912, 5. Клегин, «передалвруки»: «Johnson Would Go to Russia» в LAT, Oct. 25, 1912, III3 (dispatch dated Oct. 23). вЕвропеидругихстранах: например, «Jack Johnson Charged with Abduction» в MG, Oct. 19, 1912, 18; «Attempt to Lynch Jack Johnson» в Observer (England), Oct. 20, 1912, 9; Le Figaro (France), Oct. 19, 1912, 1. «негр по имени Томас»: «Two Jolts for Jack Johnson», там же.

133–134 Джонсон в России: Johnson, 92; МВ, 12 / 25 июля 1914 г., 4. Возможно, что Фредерик уже встречал Джонсона в Западной Европе: ТГ, 23 марта 1914 г., 12. Джонсон по ошибке называет Фредерика Джорджем. В добавление к собственным ошибкам Джонсона и его преувеличениям по поводу Фредерика, еще более запредельные встречаются в deCoy, 180–183.

Глава 5

136–137 последствия событий 1905 года: Riasanovsky, 472–474, 479–482; McMeekin, XVI–XVIII. Сараево, война: Merriman, 964 ff; Riasanovsky, 464. «одной крови и веры»: МВ, 16 / 29 июля 1914 г., 3.

138–140 прошение Фредерика: РГИА, ф. 1284, оп. 247, д. 26. 1914–1915. записка Адрианова: РГИА, Департамент общих дел (1811–1917 гг.), ф. 1284, оп. 247, д. 26. 1914–1915. главную часть прошения составляла анкета: РГИА, Совет министров (1905–1917 гг.), ф. 1276, оп. 17, д. 345, л. 135 об. одобрение Николая: РГИА, ф. 1276 (Совет министров), оп. 17, д. 345, лл. 45, 46, 47, 50, 134, 135 об.

140–141 продлениепаспортаФредерика: June 24, 1914, Emergency Passport Applications Filed at Diplomatic Posts Abroad, RG59. семейнаяисторияТомасов: Интервью. признание младших сыновей американцами: Государственный департамент – генеральному консулу, Стамбул, 17 сент. 1935 г., в Decimal File, 367.1115– Thomas, Bruce and Frederick / 2, RG 59. заявлениеВаллиот 1916 года: July 27 / Aug. 9, 1916, DV.

142–143 демонстрации в Москве: МВ, 16 / 29 июля 1914 г., 3. экономические связи с Германией: Raffalovich, 311. благотворительный вечер: РиЖ, 16 / 29 авг. 1914 г., 1, 4; ТГ, 17 / 30 авг. 1914 г., 2.

143–144 немцы у Парижа: Merriman, 975–977, 986–988; Riasanovsky, 464. поезда с пленными: «Austria's Heavy Losses» в Scotsman, Sept. 9, 1914, 6.

144–145 «сухой закон», запрос Сената Соединенных Штатов: Курукин – Никулина, 224–230; Herlihy, 64–65; Johnson, «The Liquor Problem», 194–195, 202–204. «иностранные наблюдатели заключали…»: «One Man's Work Sobers Russia» в NYTr, Nov. 19, 1914, 3; «Exit Vodka» в Mg, Dec. 7, 1914, 5; «Russia Without Vodka» в Mg, March 10, 1915, 12; «Russians Sell Last Belongings for Liquor» в HC, Nov. 15, 1914, 3. законный способ: «The Truth About Vodka» в Bonfort's Wine and Spirit Circular, March 25, 1915, 391. незаконные дистилляторы: «Russia Without Vodka» в Mg, там же; «Russia Totally „Dry”» в WP, Jan. 2, 1915, 3.

145–146 подкупы, незаконная продажа, употребление: Альперов, 381–382; Максимов – Кокорев, 237–239. Жичковский: Курукин – Никулина, 228–230; имя и отчество – из ВМ 1917, 181. французское шампанское: Алексеев, 89. успех Фредерика: АМ, авг. 1915 г., 2; ТИ, 28 июня 1915 г., 463.

147–149 январь 1915 года, Перемышль: Griffiths, 54. Османская империя, Константинополь: Riasanovsky, 464–466. «Российской армии»: РиЖ, 18 янв. 1915 г., 8; 1, 8 февр. 1915 г. 3; ТГ, 8 февр. 1915 г., 5. закрытие «Максима»: АМ, апр. 1915 г., 4. «Максим» также ненадолго закрывался осенью 1914 г., но к январю 1915 г. он снова работал, и, как писали, успешно: АМ, янв. 1915 г., 5. Фредерик продолжал «энергично готовиться»: АМ, апр. 1915 г., 4. рождение Брюса: заявление Фредерика на паспорт от 15 сент. 1921 г. в DF.

149–150 Серполетти: АМ, апр. 1915 г., 7–8. рассказ Серполетти: И. Ядов, «„Европеец”. Директор из Петрограда» в АМ, апр. 1916 г., 8.

150–152 германское наступление, «безумная вакханалия»: Merriman, 988; «На табак солдату»: РиЖ, 19 мая 1915 г., 10; МВ, 20 мая 1915 г., 3; 21 мая 1915 г., 3 (фамилия Фредерика ошибочно указана как Томсон); СА, 2 июня 1915 г., 9, 12. купеческая благотворительность: Ульянова – Шацилло, 22.

152–153 погромщики, политические последствия: МВ, 31 мая 1915 г., 4; Джунковский, II, 59–61, 563–566. англичанин-очевидец: Houghteling, 48. магазин Циммермана: Альперов, 369; Джунковский, II, 562–563. оценка ущерба: «Blames Germans for Riots in Russia» в NYT, Oct. 19, 1915, 3.

153–154 первая годовщина войны, увольнение великого князя, Галлиполи: Merriman, 990; Riasanovsky, 466–467. «Цирк Чинизелли»: ТГ, 7 июня 1915 г., 8. старейшее заведение такого рода: «Санкт-Петербургская энциклопедия», http://www.circus.spb.ru / ru / istorija / (26 авг. 2016 г.). аукцион: ТГ, 7 июня 1915 г., 8; ТИ, 15 дек. 1915 г., 945–946; АМ, дек. 1915 г., 3; март 1916 г., 3; СА, 26 дек. 1915 г., 19–20.

154–155 Одесса: Baedeker, «Russia», 386, 395–396. поездки Фредерика: ТК, 6 февр. 1916 г., 5–6; 2 апр. 1916 г., 7; 16 июля 1916 г., 9; 30 июля 1916 г., 9. вилла: АМ, март 1917 г., 5.

155–157 второй год войны: ТИ, 6 сент. 1915 г., 661; ТИ, 13 сент. 1915 г., 694; ТИ, 20 сент. 1915 г., 705; АМ, окт. 1915 г., 5; СА, 5 окт. 1915 г., 13; СА, 25 дек. 1915 г., 16; СА, 14 мая 1916, 16; АМ, окт. 1916 г., 2; Максимов – Кокорев, 246–247. обязанности антрепренеров в войну: ТИ, 1 нояб. 1915 г., 307–308; ТИ, 8 нояб. 1915 г., 838; ТИ, 6 дек. 1915 г., 919; ВЦ, 25 дек. 1916 г., 7; ТИ, 31 янв. 1916 г., 95; ТИ, 14 февр. 1916 г., 134. царица Александра: Riasanovky, 466–467; «министерская чехарда»: Waldron, 34.

157–158 мода на танго: ВЦ, 25 дек. 1913 г., 10; ТГ,12 янв. 1914 г., 12; ВЦ, 15 янв. 1914 г., 4; РиЖ, 23 февр. 1914 г., 3; АМ, март 1914 г., 13; РиЖ, 23 марта 1914 г., оборот передней сторонки обложки. «королевство танго»: ВЦ, 25 дек. 1913 г., 10. «Танго смерти»: Шереметьевская, 24–25; «Кровавое танго Вильгельма»: Jahn, 103. «кокаиноманьяки»: ВЦ, 25 дек. 1915 г., 6. Вертинский: ТГ, 3 янв. 1916 г., 7–8; ВЦ, янв. 1917 г., 6. «Кокаинетка»: Вертинский, 78. «Танго-гашиш»: ТГ, 3 марта 1918 г., 6.

158–160 военные потери, бастующие рабочие: Merriman, 1019, 1021–1022; Burdzhalov, 29; Peimani, 194; Monkhouse, 51. Распутин: Джунковский, II, 555, 563; Варламов, 457–470; Радзинский, 330–334. Фредерик и Распутин: deCoy, 180–183.

161–162 Брусиловский прорыв: Dowling, XV; Bohon, 147; Jukes, 45. дефицит: ТИ, 9 окт. 1916 г., 829, 820. рестораны заполнены: СА, 10 янв. 1916 г., 15. Фредерик сдает театры в аренду: ТИ, 10 янв. 1916 г., 32; РиЖ, 31 янв. 1916 г., 9; ТГ, 3 апр. 1916 г., 5; РиЖ, 10 апр. 1916 г., 13; ТГ, 1 янв. 1917 г., 6; ТГ, 5 февр. 1917 г., 3. Фредерик вознаграждает работников: АМ, янв. 1917, 7; ТИ, 1 янв. 1917 г., 6; СА, 17 янв. 1917 г., 6.

162 покупка домов, предыдущие владельцы: АМ, март 1917 г., 5. «Об оценке владения, принадлежащего Брус-Томас Федору Фридриховичу, бывшему гражданину Северо-Американских штатов, Сретенской части 1 участка № 216 / 204 по Каретному ряду, Среднему и Малому Спасским переулкам, д. 2, 1, 2» в ЦИАМ, «Фонд Московских городских думы и управы», ф. 179, оп. 63, д. 12896, л. 1–4; ЦАНТДМ, План владений князей Кантакузиных, графов Сперанских, ф. 1, оп. 13, ед. х. 109, д. 19, л. 5 об. «Miss Julia Grant Married» в NYT, Sept. 25, 1899, 7. 425 000рублей: к 12 февр. 1917 г. обменный курс упал с 2 до 3.3 рублей за доллар: Houghteling, 25.

Глава 6

163–164 Февральская революция, «почти без стона»: Merriman, 1022–1030; Riasanovsky, 505–508.

165–166 московские демонстрации: Sack, 235–236; Писарькова, 583. «парад свободы», собственники в опасности: Houghteling, 174–178; Rieber, 405; Окунев, 19. «Приказ № 1»: Kenez, «History», 18–19; Merriman, 1026–1027.

167–168 московская театральная жизнь: Дадамян, 161; ТГ, 12 марта 1917 г., 6, 9. купец первой гильдии: ЦИАМ, Фонд московской купеческой управы, «О причислении в купечество бывшего северо-американского подданного Федора-Фридриха Томаса с дочерью Ольгою» (1917 год), ф. 3, оп. 4, д. 4678, лл. 1–3. титул Фредерика: Rieber, 13, 36, 87, 124; Ульянова – Шацилло, 20.

168–170 бедственные исторические события: Merriman, 1030–1033; Riasanovsky, 508–511. Фредерик и Московский совет: ТГ, 17 сент. 1917 г., 5; АЗ, 1 окт. 1917 г., 12; РиЖ, 8 окт. 1917 г., 9; ТГ, 17 окт. 1917 г., 10. Фредерик подстроился первым: ТГ, 25 окт. 1917 г., 10. аренда «Максима»: ТГ, 24 сент., 17 окт. 1917 г., 1; РиЖ, 1, 22 окт. 1917 г., оборот передней сторонки обложки.

170–171 большевистский удар: Riasanovsky, 511–512, 528; Merriman, 1033–1037; The Fall of Kerensky, 305; Pitcher, 238–239. англичанин: Monkhouse, 61.

171–172 10 и 20 ноября, напуганный горожанин: Окунев, 99–100, 104, 106; Van Riper, 176–178. повреждение Кремля: РиЖ, 19 нояб. 1917 г., 7; Окунев, 106. американец описывал: Van Riper, 183. тревожное время: Monkhouse, 62. старый репертуар «Максима»: РиЖ, 8 и 22 окт., 19 нояб., 3 и 16 дек. 1917 г., оборот передней сторонки обложки; янв. 1918, 1. благородная программа «Аквариума»: ТГ, 21 нояб. 1917 г., 6.

173–174 предложение большевиков опрекращении огня, Брест-Литовск: Riasanovsky, 528–529; Merriman, 1037. американец, большевики ненавидели американцев: Van Riper, 177, 182.

174–176 любовник Валли: Фредерик – Равндалю, американскому генконсулу, Константинополь, 10 мая 1921 г., в CPI 337. немцы в Одессе: Papers Relating, 1918, 676. отклоненное заявление Фредерика, разрешение для Эльвиры: Sackett. знакомый Фредерика: Dunn, 421. Фредерик был чуть не убит: Фредерик – Равндалю, 10 мая 1921 г., там же. изменение семейного законодательства: The Marriage Laws, 5, 42, 36, 55. Фредерик разводится и женится повторно: TT, Фредерик – Равндалю, 10 мая 1921 г., там же.

177–178 «белые»: Riasanovsky, 532. анархистские группировки: Окунев, 168. русские надеялись на германскую оккупацию: «Making Allies Out of Enemies» в Independent, May 31, 1919, 312; Kenez, «Civil War 1918», 162. маневры Фредерика: РиЖ, 19 / 6 февр. 1918 г., 6–7, 1, 10; ТГ, 3 марта 1918 г., 3. новый арендный договор Фредерика, Евелинов: ТИ, 14 янв. 1918 г., 24; СА, 23 янв. 1918 г., 2; ТГ, 28 янв. 1918 г., 3; РиЖ, февр. 1918 г., 1; ТИ, 17 февр. 1918 г., 50; 21 / 8 апр. 1918 г., 129. несбывшиеся надежды Фредерика: РиЖ, февр. 1918 г., 1; ТГ, 3 марта 1918 г., 3; РиЖ, 30 / 17 марта 1918 г., 2, 11; Kazansky, 110. ситуация с «Аквариумом» окончилась плохо: СА, 15 февр. 1918 г., 4, 12; ТИ, 17 февр. 1918 г., 50; РиЖ, 21 / 6 февр. 1918 г., 9; ТИ, 5 / 22 мая 1918 г., 148–149. запрет «буржуазных» фарсов: ТИ, 5 / 22 мая 1918 г., 148–149, 150. классический балет: РиЖ, 2 июня / 20 мая 1918 г., 8.

179–180 большевистские преобразования: McMeekin, 35–38; Riasanovsky, 529–530; The People's Commissariat of Finance, 219. экспроприация собственности: Окунев, 160.

180–181 грабежи: Окунев, 138, 164. неэффективность полиции: Клементьев, 5. Суходольский: ТГ, 3 марта 1918 г., 6; о деловых отношениях братьев Суходольских с «Аквариумом» см. РиЖ, 4 мая 1914 г., 10. захват банков, от 100 до 150 млрд. долларов: McMeekin, 17, 19, 20–21, 50. Царев в Киеве: РиЖ, 29 / 16 июня 1918 г., 8. июньский запрет на посредников в городских театрах: ТГ, 9 июня 1918 г., 6; Kazansky, 120. холера: Окунев, 202. социалисты-революционеры: Holquist, 168–169. убийство Николая II: Окунев, 202. последний источник дохода Фредерика: Sackett. «мешочники»: Ponafidine, 101; Окунев, 150; Долгоруков, 103–104.

182–183 побег Фредерика: письмо Валли в Госдепартамент, 16 янв. 1921 г., в DV; Sackett. стоимость паспорта, поведение немцев на границе: Долгоруков, 113–116. блокирование поездов: Клементьев, 6. условия в поездах, грабеж на станциях, молодые женщины в опасности: Кострова, 20–26.

184–186 прибытие американца на германскую территорию: по аналогии с англичанином – см. White, 298. австро-германская оккупация, большевистская партизанская война: White, 300; Багге – Кларку, 4 февр. 1919 г., в FO 371 / 3963. большевики открывают тюрьмы: Туманов, 69. уважаемый юрист: Margulies, 159. Фредерик в газетах: Савченко, 196, а также электронное письмо от Бориса А. Савченко от 2 мая 2010 г. пир во время чумы: Туманов, 68–70; Lobanov-Rostovsky, 330. московские антрепренеры, артисты: Савченко, 195–196; Утесов, 78–79. частные банки: Xydias, 301–302; Гурко, 147; Дженкинс – ГССШ, 22 апр. 1919 г., в CP Odessa, box 1, RG 84.

187–188 возбужденные толпы: White, 309. великолепно снаряженная армия, экзотическая внешность солдат: Канторович, 254–255, 259, 261–262; Брыгин, 432; Xydias, 186; Silverlight, 107; Munholland, 55. По разным оценкам, число военных составляло от 30 до 80 тысяч. союзнические войска вокруг Одессы: Lobanov-Rostovsky, 329; Канторович, 258–259. французская оккупация приободрила Одессу: Туманов, 78–79. спекулянты заняты работой, ситуация ухудшалась: Papers Relating, 1919, 751–754; Munholland, 49–50, 53; Xydias, 261–262.

Глава 7

189–190 галатская пристань, гостиница «Пера Палас», Фредерик и Кодолбан: Bareilles, 4; http://www.dailymail.co.uk / travel / article-1317348 / Istanbuls-Pera-Palace-Hotel-restored-Agatha-Christie-era-grandeur. html (Aug 26, 2016); Kazansky, 120–122.

191–194 пестроенаселениеПера: Constantinople To-Day, 18; Criss, 21. Фредерик обнаружил сходства: Kazansky, 122. звуковой ландшафт, «Аллах акбар»: http://islam.about.com / cs / prayer / f / adhan_english. htm. звукииобликгорода: Armstrong, 72–73; Frank G. Carpenter, «Colorful Life Along the Bosporus» в LAT, April 13, 1924, J11, J22. Армстронг: Armstrong, 73–74. Галатскиймост, Стамбул: «Turk Capital Inert Under Enemy Rule» в NYT, June 26, 1922, 18; «City of Minarets and Mud» в NYT, Nov. 5, 1922, 4, 13; «Constantinople, Where East Met West» в AC, Aug. 5, 1923, 21; Carpenter, см. выше; Reshid, 75, 86–87; Dwight, 4–10, 14, 16–17; Андреев, 192.

194 союзническаяоккупация: Shaw, I, 144–145. разделениеОсманскойимперии: Criss, 1, 8–9, 14; Zürcher, 138–139, 145–146, 149–153. иностранцывПера: «British Constantinople» в NYT, June 19, 1921, 35.

195 турки о расе: выражаю признательность за эти сведения доктору Андрасу Ридлмайеру из Центра документации программы «Ага-хан» Библиотеки изобразительных искусств Гарвардского университета: электронное письмо от 6 авг. 2010 г. не было слова «негр»: Redhouse, 217. Болдуин: Campbell, 210.

195–198 мало западных развлечений: Teffi, 566; «От редактора» в ON, Aug. 14, 1919, 1. несколько заведений в европейском стиле: см., например, рекламу в CM, Nov. 10, 1918, 2; Dec. 18, 1918, 335; March 22, 1919, 340; April 6, 1919, 341; S, Nov. 22, Dec. 13, 1918, 4; ES, March 22, May 2, 1919, 2. портовая часть Галаты, традиционные турецкие обычаи: Constantinople To-Day, 356–357, 261–263; Armstrong, 74; Teffi, 567. кредиторы, ростовщический процент: Ру – Бристолю, 24 авг. 1923 г., в DPT 470. Рейзер и Проктор: записка Бурри от 26 нояб. 1920 г. в CPI 327. 3000 турецких фунтов: сумма, заплаченная новым партнером за долю Рейзера и Проктор (записка Бурри – см. выше). Обменный курс в 1920–1922 гг. приблизительно составлял 70 американских центов за 1 турецкий фунт: ON, Dec. 1, 1920, 3; March 11, 1921, 3; Feb. 7, 1922, 3. Проктор, «первый английский шпион», «политическая „шепчущая галерея” мира»: Gilbert, 47–48; Mackenzie, «First Athenian», 331–333; Mackenzie, «My Life», 119–120; Rowan, 147; Dunn, 282–283, 288, 299, 420; Lawford, 130; White, 317.

198–200 «Англо-американ гарден-вилла», «Стелла-клаб»: ES, June 14, 1919. пустыри, Чичли: Pervititch. старые густые деревья: «Spectacles et Concerts» в S, June 17, 1920, 3. мини-«Аквариум»: Zia Bey, 158. Morfessi, 150–описание сада-конкурента, открытого в 1920 г.; они, вероятно, были похожи. «Стелла-клаб» на втором этаже: ES, June 14, 1919, 2. открытие 24 июня 1919 года: реклама в ON, 4. «Друзья салоникийской армии», «московский метрдотель»: ON, July 20, 27, 1919, 4. проблемы из-за погоды: ON, Sept. 19, 1919, 3. уникальная комбинация: реклама в ON, July 20, Aug. 12, 1919, 4; Sept. 7, 1919, 3.

200 первыйджаз: ON, Aug. 31, 1919, 3; ON, Sept. 23, 1919, 4. успех «Виллы»: ON, Sept. 27, 1919, 1; ON, Oct. 31, 1919, 3; Nov. 13, 1919, 3.

201–202 паспорт, АлленизКентукки: Register, 1922, 86; «The Political Graveyard: Index to Politicians: Allen, C to D», http://politicalgraveyard.com / bio / allen2. html#0XZ1CO0HD. анкетыФредерикаичтоснимистало: DF. выдуманнаясестраФредерика: Фредерик больше ни разу не говорил о ней американским властям. гостеприимныйПариж: Lloyd, 75–76, 87ff. константинопольскиегазетыобамериканскойрасовойполитике: ON, June 19, 1920, 2; March 30, 1921, 3; «La question nègre aux États-Unis» в B, Oct. 20, 1921, 1. ФредерикиФилиппины: «Many Ugly Women Still Retain Veil» в CDM, Aug. 13, 1926, 2.

203–204 дороговизна: «Turk Capital Inert Under Enemy Rule» в NYT, June 26, 1922, 18. капитуляции: Constantinople To-Day, 95–96, 329–330. Матакиас: DPT 403. прошлоеРавндаля: Register, 1922, 170. Менделино, болгарин(Бочкаров), булочник: CPI 320, DPT 412. ещеодин: CPI 327. французскаяфирма («Huisman»): CPI 327. вмешательствоРавндаля: Равндаль – Фредерику, 19 дек. 1919 г., в CPI 320.

205–208 поискиОльги: DPT 411. «Ройялдансингклаб»: ON, Jan. 20, 24, 25, 29, 30, Feb. 6, 11, 20, March 6, 1920, 3. баккара; «Бертинбар»: Gilbert, 47–48.

208–209 отношения Фредерика с Бертой и Рейзером: ON, May 13, 1919, 3–«Бертин бар» назван, а на следующий день его нет: B, May 14, 1920, 4; заметки и корреспонденция в CPI 327. Фредерик – Равндалю; помощь Эльвиры: там же.

209–211 военное положение: Criss, 2, 16, 65, 71; Shaw, II, 808, 829–831; Zürcher, 142. Врангель: Kenez, «Civil War South», 1977, 261, 265–267; S, April 7, 1920, 2. РусскиересторанывПера: ON, April 2, 1920, 4; April 30, 1920, 2; March 6, 1920, 4. «Стрельня»: Morfessi, 66, 147–152.

212–213 «dameserveuse»: Mannix, 27. кавказские рубашки, «проповедницы порока», письмо британского посла, карикатура: Mansel, 398–399. Бодлер: ON, Oct. 21, 1920, 2. субретки: Murat, 70. турист из Дулута: DNT, Oct. 22, 1922, 12. русский офицер целует руку официантке: S, June 10, 1920, 2. Мюра: Murat, 76.

214–215 Зия-бей: Zia Bey, 154–160.

216–218 измышления о Фредерике: Ру – Бристолю, 24 авг. 1923 г., в DPT 470. гала-представления для официанток: ON, April 4, 1922, 3. благотворительный фестиваль: S, July 20, 1920, 4; ON, July 23, 28, 1920, 2.

Глава 8

219–221 новые кредиторы, тон Аллена и Равндаля, Завадский: CPI 327, DPT 412. появление Валли: Уилер – ГССШ, 18 июля 1920 г., в Central Decimal File, 361.11 / 3465, RG 59. Валли в Берлине: CPI 326, 337, 352. заявление Валли на паспорт, сопутствующая переписка, консул в Берлине, заявление Валли не зарегистрировано: DV. жизнь в Берлине: «Exchange Decline Depresses Berlin» в NYT, Sept. 17, 1920, 26. письма Валли американскому генконсулу и в британское посольство: CPI, 326, 337; FO 782 / 15, Correspondence Register, British Embassy, Constantinople, Nov. 16, 1921; Jan. 9, 23, 1922; Feb. 20, 1922. «Прошу вас указать»: CPI 326.

222–224 эвакуация Врангеля, беженцы: Петросян, 162–172; Русская армия на чужбине, 7–9; Ипполитов, 6–26; Андреев, 191–228. импровизированное жилье, занятость, менялы: Слободской, 80–90; Андреев, 173, 175, 187, 193–196. офицеры продают медали: ON, July 24, 1921, 2. Дос Пассос: Dos Passos, 13. вкус к искусству: Deleon, 66–67. театр «Альгамбра»: S, Nov. 20, 22, 26, 27, Dec. 2, 1920, 3. еда у Фредерика: Аргус.

225–226 пневмония: ON, Dec. 14, 1920, 2. заявление на паспорт, записка Аллена: DF. дипломаты задокументировали отношения: CPI 327. Куинлан – Изли, ответКарра: DF; The Department of State Personnel and Organization, 30, 31, 25.

226–227 документы Валли: DV. Равндаль и «ваш муж», «ваша жена в Германии», письмо Фредерика: CPI 337. «внебрачная спутница»: DF.

227–229 Ольга: CPI 337; CP Paris 837; Архивы полицейской префектуры Парижа, запрос по телефону 16 дек. 2007 г. наряды Эльвиры: CPI 338. американский турист: Sackett. англоязычные школы: «British school» в ON, Aug. 24, 1920, 3; «Bowen School for Boys» в ON, April 1, 1921, 4; «American School for Boys» в B, Aug. 21, 1921, 3. Михаил в Праге: Интервью, 8 нояб. 2006 г.

230–231 победы при Сакарье, Кемаль – фельдмаршал, «гази»: Cleveland, 177–178; Hanioğlu, 127; Lewis, 253–254. улучшение ситуации Фредерика: CPI 339, 354. новое заявление на паспорт, заключение Бурри: DF; в анкете есть ошибки. Бурри – ньюйоркец: http://politicalgraveyard.com / bio / burrage-burrowes. html.

232–234 Вертинский: ON, Oct. 2, 1921, 3. новое предприятие «Максим»: B, Nov. 21, 1921, 2; Karay, 104–105; Hildebrand, 280; Аргус. «совершенно особенное развлекательное заведение»: ON, Oct. 8, 1921, 2; JO, Dec. 18, 1921, 3. Картер: CPI 344. «величайшее артистическое событие»: B, Nov. 21, 1921, 2.

232–234 «Томас, основатель…», «золотое сердце»: Sperco, 144. не столь светский турок: Karay, 104–105. Адиль: Adil, 8–10. Выражаю признательность доктору Андрасу Ридлмайеру из Центра документации программы «Ага-хан» Библиотеки изобразительных искусств Гарвардского университета за то, что он обратил мое внимание на воспоминания Карая и Адиля о «Максиме», а особенно за любезный перевод их на английский язык (его формулировки были мною изменены).

234–236 «идут очень хорошо»: CPI 354. Валли забрасывает дипломатов письмами: CPI 352; Валли о Фредерике – в британское посольство в Константинополе, 14 февр. 1922 г., FO 782 / 15. жалобы коммерсантов: CPI 338, 354. условие в договоре с Картером: CPI 344. преступность: Zia Bey, 159; «Turk Capital Inert Under Enemy Rule» в NYT, June 26, 1922, 18; «Constantinople Crime City» в WP, Oct. 24, 1920, 66. часы Равндаля: CPI 320. итальянский граф: Reynolds, 52. зависимые от кокаина: B, Aug. 26, 1921, 2.

236–237 рассмотрение заявления на паспорт в Государственном департаменте, письмо Рэндольфа, Рэндольф уведомляет Берлин, Карр: CPI 348. Department of State Personnel, 25. Данн: Dunn 420–421; «He Knew the Country» в Kingston (New York) Daily Freeman, Oct. 24, 1922, 3.

237–240 американские туристы: ON, March 2, 3, 8, April 2, 1922, 2; Beatty, 705–706. Фарсон: Farson, 442–443. миссис Лила Эдвардс Харпер: «Constantinople Cafe Owned by Southern Negro» в Columbus (Georgia) Daily Enquirer, Oct. 7, 1922, 7.

240–241 Мэнникс: Mannix, 275.

241–242 Адиль, «чемпион Осман»: Adil, 37–38. Выражаю признательность доктору Андрасу Ридлмайеру из Центра документации программы «Ага-хан» Библиотеки изобразительных искусств Гарвардского университета за то, что он обратил мое внимание на этот источник, а особенно за любезный перевод его на английский язык (его формулировки были мною изменены).

242–244 «шалить, как вам заблагорассудится»: Mannix, 270; «Ля роз нуар» Вертинского: Duke, 77. верблюжьи бои: ON, March 4, 1922, 3. шествие султана, дервиши: Dwight, 304–307; Sperco, 87, 113; Mannix 271–273. тараканьи бега: «Тараканьи бега» в Зарницах, 8–15 мая 1921 г., 28–29.

Глава 9

245–246 турецкоенаступление: Lewis, 253–254. меморандумБристоля: Sept. 23, 1922: Hoover, Frank Golden Papers, box 36, file 15, Turkey / Americans in Constantinople; CPI 472. 650 американцев: «List of Americans in Constantinople», Nov. 15, 1922, Pence, MSS 144, box 7, folder 7. Мехмед VI: Zürcher, 142; Lewis, 251–253, 257–259.

247–248 Фредерикпоспешилвконсульство, реакциядипломатов: DF; CPI 151, 363; Moore, «Digest», 927, 936. Париж как убежище: Lloyd, 74–75, 91, 95–96, 101–102, ff. записка Фредерика, ответ из Вашингтона: CPI 363.

248–250 вмешательство Бристоля: March 4, Nov. 13, 1923, MLB. Ру – Бристолю: DPT 470. Тёрлингтон: http://www.scribd.com / doc / 45752619 / Rhodes-Scholars-Roster [1911]; TT. Брист попросил коллегу: DF.

251–252 нерешительность запрета: ВП, 8, 9, 10, 16, 17, 24, 25 окт. 1923, 3; Hoover, Fisher, Oct. 30, 1923, 3–4; письмо Равндаля во Всемирную лигу против алкоголизма от 1 дек. 1923 г. в CPI 370; S, March 19, 1924, 1; May 25, 1925, 2; March 6, 1926, 2; Jan. 11, 1927, 2. эпохальные исторические перемены: Shaw, IV, 1963–1964; Lewis, 261–262; присутствовавший американец: Hoover, Fisher, Oct. 7, 1923, 3–4. люди на улицах: Hoover, Fisher, Oct. 30, 1923, 4. магазинные вывески: ВП, 9 окт. 1923 г., 3. Михаил уезжает в Прагу: Интервью, 8 нояб. 2006 г.; Andreyev – Savický, 41, 53, 65; Keeny.

253–254 хвастовство Фредерика: Sackett. Кротков, «широкая» русская душа Фредерика: Аргус (ударные инструменты музыкального ансамбля – это более правдоподобно, чем «котелки и сковородки» Кроткова). Четвертоеиюля: «Gallant Yanks Organize a Klan to Rescue Pearl» в CDT, July 27, 1924, 16.

255–256 Бебек, ливни и разрушения: S, June 14, 15, 22, 24, 26–28, 1924; Jan. 20, 1925, 2. «Лярознуар»: S, June 26, 1924, 3; July 19, 1925, 3; «Лёмосковит»: S, April 30, May 7, 1925, 3.

256–258 росттуризма: S, March 2, 5, 10, 1925, 2; July 3, 1926, 2; Hoover, Fisher, March 20, 1925. «самый смелый план»: S, Aug. 25, Nov. 27, 1925, 2; S, July 2, 1926, 2. финансовая операция Серра: S, April 29, 1927, 2; Yildiz; DPT 539. собор Святой Софии: Интервью, 16 июня 2009 г. американские компании пишут в генконсульство: CPI 398. «Американская ассоциация джаз-бандов»: «Would Jazz in St. Sophia» в NYT, Jan. 12, 1927, 6; «Sophia Mosque for Dances» в NYT, Dec. 16, 1926, 10. развлечения в «Максиме»: S, July 2; Aug. 5, 25, 31; Nov. 7, 11, 13; Dec. 24, 1925, 3; Jan. 28, 1926, 3; Feb. 11, March 10, 1926, 2; La République, Nov. 26, 1925, 3.

256–258 отъезд халифа: Shaw, IV, 1965; S, March 10, 1924, 2. отмена фески, Советский Союз забирает посольство: Hoover, Fisher, Sept. 26, 1925; Lewis, 253, 283–284. новые законы: S, March 12, May 25, 1924; May 25, 1925; Feb. 28, March 6, 11, 1926, 2; Hoover, Fisher, Feb. 1, 1924; ВП, 2 февр. 1925 г., 3. ограничения на иностранных работников: Hoover, Anna V. S. Mitchell Papers, Stokes to Bouimistrow, Feb. 18, 1926, box 1. турецкая языковая политика: S, Jan. 18, 1926, 2. Нансен: Nansen, 36.

258–259 «ВиллаТом»: S, May 6; June 24; July 14, 21, 27, 1926, 2; June 10, July 1, 1926, 4; Aug. 19, 1926, 3. Ольга: CPI 393. официант «Максима», поставщик цветов: CPI 403.

260–265 «муниципальное казино „Йылдыз”»: DPT 539; Greer, 318–320. Фредерик пытается держаться: S, Dec. 18, 1926; Jan. 2, 10, 11, 1927; Feb. 17, 1927, 2. англичанин: «Finds Trade Dull in Constantinople» в NYT, July 31, 1927, E2. новые ограничения: S, Jan. 2, 11, 19, 1927, 2. Грир: Greer, 319–320.

265–266 побег Фредерика в Ангору, описание города и население, «Вилла Джан»: S, May 5, 1927, 2; Ahmad, 91. конкуренция: Аргус; «Angora Made into a City of Jazz Bands» в CDM, Oct. 6, 1926, 14; «Life Is Less Hectic in Constantinople» в NYT, July 8, 1928, 50. французский генконсул: французский консул – американскому консулу, 18 июня 1927 г. в DPT 660. кредиторы захватывают «Максим»: S, May 18, 19, 21; Dec. 19, 1927, 2; June 17, 1927, 3. «экс-„Вилла Том”»: S, June 17, 1927, 3. работа в Ангоре: «Mr. Thomas de Maxim invite ses créanciers à Angora» в P'st, April 26, 1928, 3; заметка датирована 1 апреля и содержит упоминание о том, что сообщение о виденном в Ангоре Фредерике «запоздало»; по другому свидетельству, эта встреча произошла во второй половине 1927 г.

267 вангорскойтюрьме: «Dancing Negro in Angora Jail for Old Debts» в Milwaukee Journal (The Green Sheet), Monday, Jan. 16, 1928, n. p.; Аллен – ГССШ, 1 нояб. 1928 г., в CPI 409; Эльвира – Аллену, 8 марта 1933 г., в CPI 443; Аргус. закат казино «Йылдыз»: Кросби – ГССШ, 28 сент. 1927 г., в DPT 539; Гру – ГССШ, 24 окт. 1927 г., в DPT 539.

268–269 константинопольская тюрьма: «Sultan of Jazz Dies in Poverty» в Boston Post, July 9, 1928, 10. условия в тюрьме: Constantinople To-Day, 336–343; S, Nov. 20, Dec. 22, 1927, 2; «Prison Life Is Easy in Constantinople» в NYT, Feb. 2, 1930, 53. болезнь: Аллен – Уэсту, 20 июля 1928 г., в CPI 409. смерть и похороны: S, June 13, 1928, 3; Sperco, 144; SE; FC. «султанджаза»: W. G. Tinckom-Fernandez, «Life Is Less Hectic in Constantinople» в NYT, July 8, 1928, 50.

Эпилог

270–271 Эльвира в Чехословакии, ограничения в трудоустройстве, правовые проблемы, поездка в Германию, возвращение в Константинополь: Эльвира – Аллену, 8 марта 1933 г., в CPI 443.

271–272 переживаемые братьями испытания, заявления Фреда на паспорт, в правящих кругах США что-то переменилось: DPT 423, 430, 629.

272–273 просьба Эльвиры: DPT 629; ГССШ – генконсулу, 17 сент. 1935 г., в Central Decimal File, box 577, 367.1115, Thomas, Bruce, and Frederick / 2, RG 59. «Эксцелло»: Bruce Thomas, Application for Passport Renewal, June 20, 1938, box 16, General Records, U. S. Consulate General, Istanbul, RG 84. работаФреданаМанхэттене: Frederick Thomas Jr.»s application for Social Security Number, Sept. 1, 1938. Брюспытаетсяпоступитьнаслужбувармию: Central Name Index, 1940–1944, box 1219, RG 59. африканско-американские газеты: New York Amsterdam News, February 7, 1948, 2; искаженный вариант появился в CDe, February 14, 1948, 7. Фред просит помощи у Госдепартамента: Central Name Index, 1945–1949, box 456; 1950–1954, box 463, RG 59.

275–275 Брюс едет в Соединенные Штаты: Central Name Index, 1950–1954, box 463, RG 59. встреча с Михаилом: Интервью, 8 нояб. 2006 г. смертьБрюса: Bruce Thomas Certificate of Death, State of California, County of Los Angeles, Registrar-Recorder / County Clerk. смертьФреда: Death Notice, February 12, 1970, Democrat and Chronicle (Rochester, NY), 7B; электронное письмо из «Younglove-Smith & Ryan Funeral Home», Рочестер, Нью-Йорк, 30 окт. 2008 г. следОльги: Интервью, 8 нояб. 2006 г. участь Ирмы: CPI 383; Интервью, 8 нояб. 2006 г.; 16 и 18 июня 2009 г. жизнь Михаила, Шанталь Томасс: Интервью, 8 нояб. 2006 г.; http://www.chantalthomass.fr.

Иллюстрации

Гостиница «Аудиториум» на Мичиган-авеню в Чикаго, где Фредерик Томас начинал работать официантом, ок. 1892 г., ныне – Университет Рузвельта. (Auditorium)

Кремль и собор Василия Блаженного на Красной площади в Москве, какими их видел Фредерик Томас, ок. 1900 г. (Библиотека Конгресса США)

Вид на Тверскую улицу в Москве – одну из главных центральных улиц города с характерными для него малоэтажной застройкой и гужевым транспортом, ок. 1900 г. (Библиотека Конгресса США)

Московский «Яр» – один из известнейших в России ресторанов, в котором Фредерик Томас работал метрдотелем и помощником владельца, – после реконструкции в 1910 г.

Фредерик Томас и его русские партнеры – Матвей Филиппович Мартынов (слева) и Михаил Прокофьевич Царев – в саду «Аквариум» весной 1912 г., накануне своего первого (и триумфального) сезона.

(С разрешения Ярослава Царева)

Главный вход в сад «Аквариум», Москва, ок. 1912 г. – т. е. когда он перешел под управление «Томаса и К°». (Собрание автора)

Фредерик Томас вскоре после вступления 5 января 1913 г. во второй брак (с Валли) и его дети от первого брака (с Хедвиг): Ирма (4 года), Ольга (11 лет) и Михаил (6 с половиной). Рядом с Фредериком стоят, по-видимому, родственники его новой жены. (NARA II)

Фредерик Томас (второй справа в нижнем ряду) с актерами в московском саду «Аквариум». («Сцена и арена», 29 мая 1914 г.)

Реклама показательных боев американского боксера – чемпиона в тяжелом весе Джека Джонсона в Москве за две недели до начала Великой войны. («Сцена и арена», 15 июля 1914 г.)

Реклама московского театра-варьете «Максим», содержащая изображение «Федора Федоровича Томаса» в качестве одной из «звезд», и список отечественных и зарубежных эстрадных номеров. («Сцена и арена», 4 нояб. 1915 г.)

Открытки с изображением Эльвиры Юнгман – немецкой артистки, которая в Москве стала любовницей, а затем и женой Фредерика Томаса. (Собрание автора)

Вид на исторический стамбульский квартал в Константинополе, каким его застал Фредерик, приехав туда в 1919 г. (Библиотека Конгресса)

Галатский мост в Константинополе, вид со стороны Стамбула на Галату и Пера – европейские кварталы города. (Библиотека Конгресса)

Иллюстрация того, как выглядело первое предприятие Фредерика Томаса в Константинополе в 1919 г. – «Англо-американ вилла», также известная как «Стелла-клаб»: открытая сцена с танцовщицей, эстрада для оркестра слева, клиенты (гражданские и военные – представители союзнических сил) за столиками. («Альманах “Наши дни” / Almanach “Nos jours”», № 10 [ок. 1920 г.])

Реклама популярного ночного клуба «Максим» на площади Таксим (Константинополь) из британской военной газеты «Ориент ньюс» (2 апр. 1922 г.), сообщающая о выступлении американского джаз-банда и об особом статусе, присвоенном этому заведению британскими оккупационными силами. Фредерик Томас временно включил в рекламу название своего прежнего заведения – увеселительного сада, чтобы бывшие клиенты могли ассоциировать его с «Максимом».

Визитная карточка Фредерика Томаса, на которой он по-французски указан как директор и владелец «Максима» в Константинополе. (NARA II)

Эльвира, третья жена Фредерика; Михаил, его старший сын; и сыновья от Эльвиры – Фредерик-младший и Брюс, ок. 1920 г., Константинополь. (NARA II)

Примечания

1

Великая война (англ. The Great War) – так называли Первую мировую войну 1914–1918 гг. в описываемый период (до Второй мировой). – Прим. ред.

2

Гражданская война в США (война Севера и Юга), 1861–1865 гг. Двадцать нерабовладельческих и четыре рабовладельческих штата Севера воевали против одиннадцати рабовладельческих штатов Юга. – Прим. ред.

3

1 акр – 0,405 га. – Прим. ред.

4

1 фут приблизительно равен 0,3 м. – Прим. ред.

5

1 кв. миля приблизительно равна 2,6 км^2. – Прим. ред.

6

Ку-клукс-клан – тайная расистская террористическая организация в США, основанная на Юге бывшими солдатами-южанами после конца Гражданской войны. – Прим. ред.

7

Фунт – 0,45 кг. – Прим. ред.

8

Бушель – мера для твердых товаров (эквивалент 35,2 л). – Прим. ред.

9

Реконструкция Юга – период после окончания Гражданской войны, 1865–1877 гг., когда происходила реинтеграция южных штатов Конфедерации в состав США и отмена рабовладельческой системы на всей территории страны. – Прим. ред.

10

Бунты в Нью-Йорке из-за призыва (11–16 июля 1863 г.) – гражданские беспорядки в Нью-Йорке из-за недовольства новыми законами о призыве на военную службу во время Гражданской войны. – Прим. ред.

11

Здесь и далее передается «неправильность» американской негритянской речи. – Прим. ред.

12

Са́мбо – в разных странах и в разные времена термин имел различные значения. Старые словари определяют его как помесь негра и мулатки или негритянки и мулата. В США часто употреблялось в XIX в. как стереотипное имя для чернокожих. – Прим. ред.

13

Т.е. примерно 173 см. – Прим. ред.

14

Даго – уничижительный американский термин для итальянцев. – Прим. ред.

15

Вивёр (фр. viveur) – прожигатель жизни, гуляка, жуир. – Прим. ред.

16

Прекрасная эпоха (фр. Belle Époque) – период европейской (в первую очередь французской и бельгийской) истории между последними десятилетиями XIX в. и 1914 г. – Прим. ред.

17

Доходный дом Вешнякова на Малой Бронной, 32 был построен в 1912–1913 гг. по проекту архитектора И. Г. Кондратенко (считается одной из его лучших работ) совместно с архитектором С. А. Дорошенко в неорусском стиле. – Прим. ред.

18

Цитируется по оригиналу с сохранением орфографии и пунктуации. – Прим. пер.

19

Феликс Юсупов (младший), граф Сумароков-Эльстон; великий князь Дмитрий Павлович и В. М. Пуришкевич, один из лидеров черносотенного движения. – Прим. ред.

20

Светское общество (фр.). – Прим. пер.

21

Морских унтер-офицеров (фр.). – Прим. пер.

22

В переводе не сохраняются все своеобразности и ошибки орфографии английского оригинала. – Прим. пер.

23

Госпожа официантка (фр.). – Прим. пер.

24

День Независимости США. – Прим. ред.

Content

Владимир Александров
Черный русский. История одной судьбы

Условные обозначения

Пролог Жизнь или смерть

Глава 1 Самое южное место на земле

Глава 2 Путешествия и перевоплощение

Глава 3 Ничего превыше Москвы

Глава 4 Первый успех

Глава 5 Превращение в русского

Глава 6 Крах и бегство

Глава 7 Пересоздание себя в Константинополе

Глава 8 Борьба за признание

Глава 9 Султан джаза

Эпилог Смерть и жизнь

Благодарности

Источники

Примечания

Иллюстрации

Примечания