Александра Петрова

Аппендикс

© А. Петрова, 2016

© Stefano Esposito, фото на обложке, 2012

© ООО «Новое литературное обозрение», 2016

Новая легкость Меркурия

Да, не надо было вчера объедаться. Но ведь объедались все! Гости, мать, сестра, бабушка и тетя.

«Мама, – с усилием, наконец, выговорилось сухим ртом, – пожалуйста, вот там». Взглядом я попыталась указать направление: «Обещай похоронить меня вот под той березкой». Деревья склонялись надо мной и шумели, тень рябью охлаждала кожу.

В глазах сфокусировалось пятно приближающейся сестры. Она подошла к окну с раскидаем[1], распахнула окно и посмотрела вниз в наш тусклый двор-колодец. Села на подоконник полубоком и стала подтягивать раскидай на резинке. Ее белые гольфы перекликались со стволами берез.

«Никаких берез тут нет», – сказала она.

Я попыталась приподняться, и меня снова стало конвульсивно рвать. Склизкие осьминоги и кривые пиратские ножи, которые мне зашили этой ночью в живот, старались вылезти через горло. Та девочка, у которой нашлись бы силы ответить на подобную полемичность сестры, почти изошла.

Вчера я проснулась еще в сумерках, и в полуоткрытые веки залетела утренняя тень тюльпанов в огромной вазе. Неужели все-таки этот день наступил? Осторожно я опустила руку вниз, нащупывая подарки. Подтянув один сверток, я попыталась угадать, что же в нем, и снова заснула.

А в девять утра, врываясь в недавно помытые окна, отражаясь от широких досок натертого к празднику паркета, солнце заглядывало вместе со мной в раскрываемые пакеты и коробки, разбросанные по кровати. Уже в десять мы готовили салат за салатом, мать отбивала колотушкой мясо, засовывала его в мясорубку по кусочкам, и из нее через дырочки выползали бледно-красные червяки.

Несколько убитых поместилось вчера в мое брюхо. Часть свиньи и коровы, курица и селедка, гусь, увеличенную печень которого растерли во вкусный паштет. Они утопали там в пюре и взбитых сливках, в киселе, в разжиженном бисквите, в желудочном и также яблочном соке из трехлитровой банки с жестяной крышкой, толстая резинка которой пахла кислятиной.

Когда гости ушли, оставалась еще гора салата оливье, чуть свекольного и несколько кусков торта. Опустошив салатницы, я прикончила и торт и продолжала убирать со стола.

Конец праздника всегда отвратителен. Как прекрасно было утро, а еще лучше – предыдущая лунная ночь, в которой все время мерещилось шуршание подарочной бумаги.

Такое впечатление, что жизнь была придумана кем-то очень ограниченным: начало-конец, есть-какать, пить-писать, играть-спать, мать-отец. Или, например, дома обязательно росли вверх и стояли кубиками. Если мне удавалось заметить хоть какие-то отклонения, они как избранные тайные любимцы входили в мое сознание, и я понимала, что возможностей на самом деле намного больше, но для того, чтобы вдруг остановиться, когда катишься с горы, нужно слишком большое усилие, в котором чаще всего нет практического смысла.

Сняли льняную скатерть со свекольными и винными пятнами, женскими силами сложили дубовый старинный стол. Комната увеличилась и опустела. Тоска начала подходить тухловатой отрыжкой.

Сестра включила радио. Как всегда, дождалась гимна Советского Союза и пошла спать. Гимн придавал ей какую-то уверенность.

У меня же не было уверенности ни в гимне, ни в плюшевом осле, которого мне подарил отец перед тем, как я пошла в школу, и с которым спала в обнимку, может, потому, что это был последний подарок отца, ни даже в том, что в один прекрасный момент наш дом, да и весь мир с ним в придачу, не разрушится. Я специально сходила вниз к соседке, чтоб посмотреть, куда я упаду, когда провалится пол, и передвинула свою кровать так, чтоб, если что, оказаться прямо в ее. Я никогда не могла запомнить того, что говорили по радио, или понять смысл взрослого разговора. Дочитав книгу, я никогда бы не могла сказать, о чем она. Некая суть вещей, логика банальности ускользали от меня, словно мой организм не принимал ее, выталкивал, как он делал это сейчас с зеленым горошком, огурцами и кусочками ветчины, которые изрыгались из меня и почему-то никак не могли снова сложиться в свинью, курицу или стать прекрасным салатом в стеклянной миске, украшенным кустиками укропа. Почему-то мне надо было терпеть эти вонючие муки. Именно мне, а сестра в белых гольфах могла играть раскидаем, сидя на прохладном подоконнике.

Я совсем не боялась смерти, а сейчас мне казалось, что она была бы даже освежающей, как вода.

Когда по нашей бесконечной лестнице я наконец сползла во всегда сумрачный двор и меня положили на раскладушку скорой помощи, перед тем как захлопнули машину, я впервые заметила, что дверь нашего дома покрашена серой краской и что кое-где она облупилась и там виден другой, более светлый слой.

И все же во дворе, который, как мне казалось, я оставляю навсегда, разрозненно стояли, что бы там ни говорили некоторые, белые стволы деревьев со взнесенной сетью ветвей, в которую уже попались первые весенние листочки. И даже если кому-то их не было видно, это не означало, что их там быть не могло, пусть в асфальте пока для них и не нашлось ни клочка земли.

А по больничной лестнице я поднималась горизонтально. Я была тяжелой, да и все-таки вчера мне исполнилось двенадцать лет.

Живот больше не болел. На мне была рубашка, подаренная вчера тетей Лялей, которую мать называла комбинашкой. Малахитового цвета, прозрачная, с кружевами, – такой не было ни у сестры, ни даже у матери. Мать, чуть презрительно и как всегда отстраненно по отношению к отцовской родне, заметила, что «комбинашка мне не по годам», но я решила остаться в ней и на ночь, потому что она наделяла меня особой магической силой. В больнице никто ее с меня не снял, но, увы, врачи-убийцы стащили с меня трусы, и вот сейчас розовощекий молодой доктор бережно нес меня напоказ с голой писькой, на которой уже появился чуть заметный темный пушок. Волок меня аж на четвертый этаж, лифт у них не работал, а поскольку внутри меня могло что-то лопнуть, мне нельзя, оказывается, было ходить.

В стекло-металлическом зале отражений меня положили на ледяной катафалк прямо в этой комбинации. Только теперь стало выясняться, что мне запрещено было даже двигаться. Врачи суетились и сразу же, не дав промолвить ни слова, натянули на меня маску-намордник. Задохнувшись на втором вдохе, я слышала, как голоса улетали куда-то все дальше, вверх, вверх, пока не слились в один общий гул и пустоту.

Уже через мгновение я открыла глаза в большой палате, живот рвало и жгло, боль-боль-больно, – я закричала.

Пришли врачи и под видом ощупывания всадили мне укол. Когда я проснулась снова, мать, опять сидящая надо мной, сказала, что я спала очень долго, что меня оперировали четыре часа и мыли кишку за кишкой, что у меня был огромный аппендикс, – восемнадцать сантиметров, вообще-то в моем возрасте таких не бывает, – и что его положили в банку со спиртом, хоть он и разорвался, и что он будет теперь в музейной больнице. Я так и лежала в комбинашке, которая была теперь залита чем-то коричневым по всему животу и из-за этой гадости потеряла, конечно, добрую часть своей магии.

Еще больше мне было жаль аппендикса. Мне повторяли: «Не глотай косточки, очищай семечки от кожуры, прежде чем запустишь их в рот, а не то воспалится аппендикс». Я же втайне поглощала не только обыкновенные вишневые косточки, но и страницы любимых книг (и не зря говорили, что я буквально их проглатывала), красивые бусины, кусочки земли – в общем, все неопасное, но прекрасное. Идея того, что это где-то сохраняется, в каком-то неведомом мешочке внутри меня, мне нравилась.

У оленя Мюнхаузена однажды из вишневой косточки прямо на голове выросло дерево. Вполне возможно, и во мне находились ростки деревьев, которые когда-нибудь могли прорасти сквозь и благоухать надо мной во время ежедневных занятий. Особенно страшные или любимые места из сказок оказывались внутри, чтоб когда-нибудь самым неожиданным образом выйти наружу. Мерцающие отшлифованные стекляшки бусин освещали собой тьму моего нутра.

Когда-то наши предки питались только травой и корешками, и кишечник поэтому был гораздо длиннее. Вещественное воспоминание об этом и заключалось в аппендиксе. Хотя люди с удовольствием пили кровь и жевали мясо почти таких же существ, как они сами, и этот длинный шланг для травы никому был уже не нужен, почему-то, словно в напоминание о неорганичности пожирания плоти, он продолжал настойчиво появляться у каждой человеческой особи. Его называли атавизмом. Стыд запросто может превратиться в атавизм. Как-то раз на школьной экскурсии нас возили в концлагерь. Люди обитали поблизости, стряпали, стояли в очереди за батоном примерно так же, как и тогда, когда здесь неподвижно стоял едкий дым от еврейского и цыганского паленого мяса. Может быть, кого-то и подташнивало, но эта тошнота уже не требовала ответа о своей причине.

Они отрезали кусок меня, пусть даже тот, который в ходе эволюции был больше не нужен. Вернее, считалось, что он не нужен, но я уже давно знала, что, если встать с другой стороны написанного на ситце лозунга, можно прочесть нечто невообразимое. Люди чаще всего глядели на мир, не замечая его многосферности. Едва выйдя из детского возраста, мы начинали все более походить один на другого. Почти всегда можно было предсказать слова во фразах взрослых, начиная с третьего, а иногда даже второго. В этом тощем мире необходимо было задуматься об изготовлении трамплина, бункера, дирижабля, гнезда или просто научиться быстро бегать. Быстрее, чем мотороллер и свет. В сумочке моего аппендикса как раз и были сложены материалы для изготовления летательных аппаратов, там было мое приданое. Силой заключенных в ней вещей мне передавалось знание, что вовсе не всегда обязательно, чтобы в двенадцать ночи звучал гимн, что где-то не нужно вежливо проситься выйти из-за стола или ограничивать лето лишь тремя, да и то относительно, месяцами. Да и никаких месяцев в том мире не было, то есть даже иногда один какой-нибудь мог и быть, но как имацясем, или как мессссяц, или как змея. Но вот теперь мое святая святых, мой трамплин, мой фонарик выставили в банке на всеобщее обозрение. Моя сила отныне тайно пребывала в анонимном музее и мне не принадлежала. Аппендикс был мой, бусины и страницы из сказок братьев Гримм внутри него были моими, но я теперь не имела на них права. Прошлая жизнь была бесповоротно отрезана.

В новой, с одной стороны, начались фантомные боли от ампутации того, на что прежде можно было положиться (уверенность азартного игрока при мысли о счете в швейцарском банке или хомяка, засовывающего зерно за щеку). С другой, – я ощутила и новую легкость. Потеря багажа помогает наращиванию крыльев за спиной или на сандалиях, как у Меркурия.

В общем, отныне надо было отказаться от прямого накопительства, которое могло быть всегда трагически прервано, и строиться заново, полагаясь только на себя.

По краям

О божества, говорю, что живут в тех домах,

боги, которых я должен

оставить, храмы, что мои глаза никогда не увидят,

размещенные в граде

высоком, с вами прощусь я навеки.

Овидий. Тристии

Когда никого не любишь, невозможно с точностью вспомнить, как оно все было раньше. То есть, не отрицаешь полностью сам факт, что что-то было, но не можешь понять почему. Наверное, чувства крутятся вокруг нами же выдуманного центра, который нас притягивает, как водосток – легкий мусор. Но вот однажды зимним утром, нехотя выпеленываясь из одеяла, или летом, вытирая простыней пот на груди, ты просыпаешься в новом пространстве, где центростремительность отменена, где про нее даже никогда и не слышали. Время, в течение которого, словно какой-нибудь аромат, держалась эта т. н. любовь, истекло. Поменялся состав твоей крови, что-то неуловимое произошло в природе, и из кино своей жизни ты выпадаешь в реалистичность телевизионной съемки, без сфумато и шероховатостей.

Незнакомые окраины, поросшие высокой травой. Возможно, там даже есть какие-то обитатели, но с ними не получается установить контакт. Они проходят мимо, не замечая твоих жестов, не слыша твоих обращений. После нескольких попыток ты остаешься в пустоте, теряя уверенность в реальности собственного существования. В зеркале неуютного бара среди незнакомых лиц с трудом различаешь свое, напоминающее бескровную маску больного Вакха. Не узнаешь своих движений. Руки – голые сучья деревьев, заваленные снегом. Вкус во рту и запах, который от тебя исходит, никак не могут принадлежать тебе. Они омерзительны. Ты сам себе делаешься чужим. И, как посторонний, как надсмотрщик, понукаешь себя: «Ну, ну же, двигайся, силь вовремя мускулы» (улыбка, внимательность, участие). Огорчение. Радость. Постепенно ты забываешь, что это новое существо внутри – лишь результат отсутствия, пока однажды не посмотришь на себя с отстраненным удивлением вдруг почувствовавшего голод удава и не вспомнишь, как просыпался от счастья, что начинается новый день.

Моя любовь, которая, как любая другая, должна была и не могла быть вечной, кончилась еще до того, как я это поняла. Ускользающая от описаний с помощью грамматического прошедшего времени, показавшаяся вскоре никогда и не существовавшей, она уходила параллельно с моими иллюзиями отыскать иллюзорную или утраченную родину.

Нужна ли она нам, или ее идея выдумана политиками националпартий? Чем левая часть болота, где разместилось одно племя, лучше его правой стороны, где обитатели устраивают ритуал жертвоприношений чуть по-другому? Или именно левый берег, его особая растительность и обилие сочных комаров делают лягушачье пение настолько живительным, что оно моделирует умы и души обитателей, напитывая их неизменной нежностью и страстью к своему уголку?

Александра Петрова

Комары родных Синявинских болот помнились своей увертливостью и убийственной хваткой, но все же было что-то особенное в тех малинниках детства и всегда сбивающемся подсчете распева кукушки. Что-то, что, возможно, как раз и стоило бы назвать родиной, находилось когда-то под теплым боком, западавшим во вмятины передаваемой по наследству тахты. Где, кстати, она сейчас, эта родная и ненавистная lectus genialis?[2] Трепет по отношению к ней, конечно, был меньше, чем охват взора с Синявинских высот, и все же оба этих места, пусть и в разных пропорциях, заставляли задуматься о смертном подвиге и твоей, пусть и минимальной, просто математической, языковой к нему принадлежности.

Почему я не та, кто живет, где умрет, кто родилась не там, где (плохо) училась, и не та, которая училась там же, где (не) служит? Почему выпадаю из списков, не вишу на доске почета? Не хожу на отеческие могилы. Да и на работу тоже…

Когда есть реальная, подтвержденная свидетелями жизнь, ее легко сделать всеобщим достоянием. Подпитанная гипертекстом комментов на миражных страницах, она становится еще реальнее, как героический миф или черновики к агиографии. Может быть, родина – это когда есть с кем и о ком позлословить? Когда помнишь, как вот этот неприметный тип с залысинами играл рядом с тобой в песочнице, и когда он знает о тебе все загодя (настолько, что и ты думаешь, что о себе все знаешь)? Говорят, его любовница наконец сумела, обманув ожидания, открыть свою лавочку. И вот залюбили, «залайкали», защекотали ее виртуальными поцелуями. Fervet olla, vivit amicitia, да здравствует дружба, пока чан на огне! Между прочим, именно это и есть компания, объединение близких по духу, культурный контекст и подтекст. А что до авантюр, то можно иногда и за границу, или там еще куда, и развешивать опять же фотки: у исторического фонтана со статусным мужем, одна с правильной сумочкой, снова одна (но снимает-то он, это понятно) в солнечных самых модных очках сезона. Очень романтичная, кстати, фотка. Действительно, нет никакого смысла в личке, если ее не выставлять напоказ.

Эта личка, вышедшая прогуляться во вселенную, чтобы все знали, что все идет по-человечески и даже на зависть, сделавшись достоянием общества, становится безличной, сливается с пестротой миллиардов других изображений и описаний. Спрессованные галереи спонтанных автопортретов под углом треугольного взгляда, с точки зрения совокупности оказываются неожиданно для их авторов новым витком отказа от личности. Бесплотное совокупление интеллектов и амбиций еще до физической смерти и попадания в иные миры. Жизнь. Ее следы. Жизнь как ремесло. Даже в почве виртуального «ничто» кто-то их оставляет глубже, а кто-то скользит незамеченным. И все же, продолжая быть мясным человечком с веточками гнильцы, через коллективное любой из нас может стать вездесущим, разрастись до космических размеров, и тогда, спрашивается, к чему оставлять насиженное? Заросли бледно-розовой мальвы на даче, статус, стульчак, помнящий тепло твоих ляжек, плюшевые тапки, купленные однажды членом семьи, заскорузлую, замыленную, милую домашность, запах (ну и что, что немецкого?) порошка – «просто и чисто». Почему бы не приютиться наконец у руля благосостоятельности, зачем усложнять? Упростить бы все как раз таки. А щи? Этот кислый запах сметаны, разносящийся по комнатам и застревающий навсегда в щелях мебели? Или мифические кулебяка да каравай, язык, балык, кадык, по которому многозначительно щелкают? Нематериальные медали, награды, взаимопонимание, намеки, поддержка, подножка. Да-да, ведь даже ее обычно подставляют ближнему, даже – ближайшему. Куда это все? С собой ведь не возьмешь, не провезешь через таможню инакости, – ведь даже в виртуальности стоят своеобразные кордоны. И чего ради? Что за подрывной космополитизм? Ведь там, в другом мире, все соберется и потечет точно так же, только с большими усилиями и без этих родных, понятных вещей. Там, в том новом, приукрашенном фантазией мире живут такие же существа, пусть в немного других тапках, но с той же доморощенной иерархией, это правила жизни, и не принимают их лишь повредившиеся в уме. Разница только в том, что, оказавшись по ту сторону, ты будешь лишен своего распаханного многолетним трудом, однажды застолбленного места. С тебя будут вычтены элементарное тепло и человечность, а если с тобой что случится, а ведь со всяким может и даже должно, то и стакан воды, и т. д. Придется бороться за какое-нибудь еле теплое вместилище или утираться подстилкой у чьих-либо ног, крючиться под тяжелым портфелем хозяина, стирая зубы поноской. А что касается заграничных моющих средств, так они уже везде одинаковые, ото всех потом одинаково чешешься, и если даже ты патриот, совсем необязательно мыться отечественными Цветами любви. В принципе, на своей территории можно поедать хоть змеиное мясо и рыбу фугу или уплетать дрыгающиеся щупальца живых осьминогов, все равно у них будет тот же уравновешенный и хорошо знакомый вкус национального домашнего блюда. Да если приглядеться, весь мир уже давно причесан под одну гребенку, и если уж так неловко вышло, что пришлось расстаться с родимым, можно клонировать свой дом хоть в пустыне и жить как раньше, по тем же законам метрополии.

Да нет же, дурашка, no, ноу. Удаление от кровного ради неизвестного надолго выбивает из собственного мешка по прыжкам. Только теперь, вдали от своего языка, ты понимаешь, что не можешь больше говорить о прекрасном, а можешь – только о возвышенном, да и то лишь в самом крайнем случае, – жестами (дай пожрать, мне нужно срочно позвонить с твоего мобильника, где тут туалет, как пройти на улицу такую-то, вот смотри тут на бумажке – значки, ты мне тоже нравишься, я тебя (не) хочу, мне холодно, какой прекрасный день, что за самозабвенный Скарлатти в этой приходской церкви; старенький маэстро, этот буржуазный старпер, готовится к рождественскому концерту, а что, тебе тоже некуда идти?). Оказывается, счастье было как раз в возможности поговорить о прекрасном, разделить его с большинством, а о возвышенном, для которого не нужен конкретный язык, в общем-то не говорят. Это просто неприлично. Но ты почему-то ни за что не хочешь вернуться к подобному счастью, хотя не так-то и страшно быть женщиной на первую половину, а рыбой – на вторую (Русалочка была наверняка достойным собеседником), но вот рыбой – на первую, а женщиной на вторую – это безбожно. Ведь в новых краях раскрывать рот будет незачем: никто здесь ничего не сможет вспомнить о тысяче мелочей, которые окажутся такими важными как раз тогда, когда станет очевидным, что о них никому не известно. У них там будут свои герои, но они не достигнут твоего сердца.

Даже когда в конце прошлого века политический фрондер начинал звучать пленительным вражьим голосом, меняющим навсегда судьбу своих детских радиослушателей, он, хоть и трудился на постоянной ставке холодной войны, хоть и возрастал в собственных и чужих глазах, повторяя, что может смотреть на звезды с любого места на земле, внутри-то себя он знал, что он есть отщепенец, а щепки отлетают как ненужное и летят по ветерку одиноко и неорганизованно, и не птицами белыми, а древесной мелочью. Потом, когда разделявшая мир стена рассыпалась в сувенирные пестрые бирюльки, а ее картинки из поп-арта преобразились в китч, ореол изгнанника потускнел, а сам он докатился до блудного сына. Ну а новым все еще перемещающимся зачем-то лицам, не нашедшим возможности или не желающим конвертировать прошлое в постоянную ставку или хотя бы во временные гранты, оставалось его похерить. Так же, как свой круг, квадрат, октаэдр, любую форму вообще. Клонация дома была больше невозможна. К тому же не только от уехавшего самого по себе (статус, недвижимость, материальное положение) зависело, останется ли мир за пересеченной границей домашним или нет, но и от благосклонности тех, кто все еще в нем обитал. Зеркала, в которых ты отражалась, в знак траура или просто по рассеянности занавесились черным сукном пыли.

Крысе, сбежавшей с корабля, больше не будет колбасных обрезков! А что? Ты хотела жрать их и там, и там? Столовая – только по прописке!

И правильно, что продадут, выбросят, раздарят твои бебехи, даже не спрашивая, хотя разрешение на это в наш летучий век так легко, если нужно, получить. Ведь если приятели начинают считать чей-то, в основном книжный, скарб, который по причине бездомности пока негде было приютить, своим, хотя бы потому, что у них тесно, а они так долго и бескорыстно держали это барахло у себя, то нужно понять, что друг и приятель – это не заведующий складом. Посланные теперь уже ушедшими письма, подаренные ими стихи, фотографии, навсегда сброшенные в подвалы и оставленые на обочинах, все равно кто-нибудь увидит и прочтет. Плесень или микроб поселятся в них, бродячий пес писнет в них лунной желтизной, жизнь продолжится!

Понятно, что подобный подход выпадает обычно на долю умерших, ведь спрашивать у них ничего не нужно, и очевидно, что в глазах тех, кто, преувеличенный лупой памяти, был для тебя живее всех живых, сам-то ты сдох, переселился в лучший мир, где уже не до книг и не до старинных семейных объектов. Что ж, все мы начинаем умирать с рождения, но ведь понятно это только умозрительно. Ну кому хочется быть похороненным заживо? И вот даже без статуса заморского журналиста или профессора все возишься, норовишь высунуться каким-нибудь локтем или коленкой из-под насыпаемого забвения. Однако, если умершие – это те, кто, обливаясь водой Леты, похерили память, то у перешедших черту, у переживших разрыв наблюдаются, наоборот, взвинченные мнемонические способности. Особенно далекое прошлое, даже чуть ли не внутриутробное, они начинают различать галлюцинистически выпукло и детально, так что, скорее, они не мертвецы в чистом виде, а зомби или оборотни, которые, будучи похоронены друзьями на родине, непредвиденно проживают более или менее полнокровную вторую жизнь на стороне, и тогда страх по отношению к ним / нам вполне понятен.

И все же среди миллионов покидающих свою землю не все оказываются злонамеренными нетопырями. Большинство из них никогда не мечтало предать самих себя, хотя кто-то, чтобы развязать себе язык и руки, не желая оставлять отпечатков, выжигал прошлое, как морщины на фалангах пальцев. Эти обычно не оглядывались назад. Кто-то, утомившись ерзать между двух стульев, проваливался в никуда. Кто-то довольствовался официальной бинарностью. И лишь немногие отрезали куски от самих себя, чтобы накормить пролетающих мимо хищных птиц в надежде, что те вынесут их из ямы. Тянули из собственного прошлого нити, превращая его вместо скинии в каменоломню, строили непредсказуемые, точные и эфемерные конструкции настоящего, бредовые, как проекты Пиранези, манящие, словно переливающийся брусничный костюм авантюриста Чичикова.

Кажется, все началось, когда мне было пять лет. Это тогда в молозивной пелене полуполярного лета, пока все остальные пятьдесят сопляков, вроде меня, спали в железных кроватках, яркая красная звезда находила меня и пульсирующим шаром выбрасывала вдаль свои сообщения (вариант: сверху звезда видела все сразу. Она являлась для всех детей, но, благодаря бессоннице, вечно воспаленному, неугомонному сознанию, только я могла входить с ней в общение). «Это диктат времени, – посылала волны звезда, – двигаться, меняться, спотыкаться, спотыка, спотык, прием, прием, – говорит звезда, – начинать сначала. А кто чистоплюй, тот, – прием прием…» Тут неожиданно включался рассвет или соседняя девочка, проснувшись, просила пластмассовой формочкой в виде рыбки почесать ей попу: глисты, острицы нашего детства; песок Балтийского моря выпадал из формочки на простыню, освещаемую мутноватым белком сходящей на нет белой ночи.

– Ну вот… Что еще за неуместная ностальгия? Ведь начала о звезде, а кончила, прости господи, глистами… И почему, если не могла сидеть на месте, теперь жалуешься? Кстати, эти упомянутые тобой друзья (ну кто вообще в таком возрасте верит в дружбу?) тебе самой не кажутся ли слишком зашоренными, не начинаешь ли порой скучать в их присутствии, потому что они не могут разделить потусторонний опыт и твою параллельную жизнь? А вообще-то ведь ты не родилась каким-то там Кристофором Колумбом, не можешь все-таки обойтись без идеологии, вспомни получше: тебя просто выблевало свободной, наконец, от преград волной, как и несколько миллионов других.

– А вот и нет! В детстве еще я повторяла грузинский алфавит по бутылочным наклейкам, неожиданно знала назубок армянский эпос, а потом уехала в Чухонию за духовностью. Мне всегда хотелось охватить разные точки зрения, в том числе и незрячего, мертвого, нематерьяльного.

– А может, ты просто от тоски рванула, куда глаза поглядели? Бросили тебя, девочка, бросили, отец бросил, мать бросила, а ты вот за это родину, болотную, бесформенную, синеокую бабень, позабыла в широких полях. Так ведь, родная, родства не знающая?

– Ошибка! Служу своей родине, служу, пусть и издалека, миссия у меня такая, претерпеть в разлуке и любоваться издалека ее непомерным телом. О ней все мои мысли, к ней обращены, в непонимании ее твердолобости, а то, что другую мать себе искала, потому лишь, что ласки хотела. А это не запрещено. Я клятв никаких никому не давала. И, кстати, вовсе не мы нужны этой родине. Это мы сами без нее рискуем оказаться пустым местом. А мне как раз и хотелось почувствовать пустоту и понять, могу ли я жить без этой мамаши. Снять помочи языка и ментальности, подвигов и почестей, раздеться, но не для фотографий, а для того, чтобы почувствовать холод и понять, где проходит граница реальности.

Да, такие вот бессмысленные, противоречивые диалоги разыгрывались порой в моей фантазии. Не то чтоб мне не с кем было общаться, но на своем первом языке мне это было делать практически не с кем.

В ту римскую ночь мне казалось, что город перед рассветом похож на негра, у которого от холода и страха схлынула краска с лица. Было и правда зябко, и в этом Фиате восьмидесятых подогрев не работал.

Из темноты глухих улиц с фасадами мрачных подъездов мы выскочили под слепящие зенки фонарей большого проспекта. Навстречу поблескивали десятки, чуть ли не сотни ног на каблуках, и фары выхватывали рельеф мелькающих голых и обтянутых чулками мускулистых икр. Резкий театральный свет придавал им преувеличенное совершенство. Веселые трансвеститы то наклоняясь к нашему стеклу, то – издали, стайками, посылали воздушные поцелуи. Стоящие линией оцепления трансшлюшки устало помахивали. В этих караваждиевских, искаженных влажностью вспышках их юные черты приобретали особую драматичность.

Однако человеку, предпочитающему факты, подобные персонажи, одетые вовсе не по моде дня, никак не помогли бы определить дату происходящего, и потому он мог бы вместе со мной близоруко пролистывать ежедневник молескин под тусклой лампочкой гремящего дворниками тарантаса в поисках одного телефона, записанного наспех карандашом, и вместе со мной грустно убедиться, что пустых страниц у года осталась лишь тонкая полоса, а на самой первой скромно напечатано «2007».

В найденной после стольких лет скитаний Итаке, с которой я теперь не знала что делать, как с неожиданно вернувшимся с войны мужем, моросил дождь. Мы лавировали между припарковавшимися в два ряда по обе стороны машинами и, стараясь не влипнуть в густое движение, свернули в одну из глухих улиц. На островке парковки, откусившей кусок неуютного двора, некто, цепляясь за скользкий корпус автомобиля, с усилием приподнимался с асфальта и снова падал на спину. Будто новорожденный жеребенок, он путался в собственных конечностях и заваливался набок. Его длинная шея не могла удержать голову, и черная грива снова и снова падала на мокрый асфальт. Свет фар изредка проносящихся машин дорисовывал надутую, охваченную декольтированным платьицем грудь и трепетный, кирпичного цвета член меж закинутыми безволосыми поджарыми ногами в грязных потеках и синяках. Вблизи крупным планом сверкнуло его разбитое в кровь лицо с распахнутым ртом. Крика не было слышно, но все равно он стоял в ушах, звенел изнутри проводами передач. Дверца «шевроле» была приоткрыта, и мне показалось, что кто-то сидит внутри.

Но, право же, это было местечко не для остановок. Часто даже таксисты отказывались ждать здесь подолгу. Ну а клиенты приезжали на своих, в худшем случае – на государственных машинах.

– Остановиться, что ли? – полуспросил Чиччо, проезжая дальше. – Хотя кто знает, что ждет за поворотом?

– Главное, чтоб не ввязалась полиция, ведь я не гражданка твоей родины мандолин. Отловят, как шелудивую собаку, и отправят в Ребиббию.

Однако давние уроки школьного политдела уже приподняли уровень чувства справедливости в моей крови, словно вяжущая рот барбариска. Это ведь только в Америке люди не останавливаются, если кто-то упадет на улице! Изможденные бродяги в лохмотьях или вполне приличные обессиленные старички пластиковыми бутылками плашмя валились на асфальт, отпрессовываясь бесконечным потоком машин.

«Остановитесь, там товарищ погибает», – пионеры дружно притормозили поток людского движения. Я в белой рубашке и синей юбке стояла рядом со знаменосцем, пока Чиччо искал, как вернуться к валяющемуся на дороге трансу.

На развороте он, упиваясь своим чувственным баритоном, объяснял, что вспыхнувшая мода на трансвеститов и транссексуалов есть отражение нашего мутирующего, непостоянного времени и его протеистической устремленности: «Я тоже не знаю толком, кто я».

Мелодраматично. Хм. Мне-то Чиччо казался упитанным, уверенным в себе лысоватым мужчиной за пятьдесят. Не хватало ему только пропеллера за спиной.

«Чичетто, это я не знаю, кто я, откуда я родом и надо ли еще задумываться о таких вещах, или же это больше неактуально, как книгопечатание», – хотела было сказать я ему, но не успела.

«В Ребиббию тебя не посадят, – мелкие смешки отдавались в руль, тонущий в мякоти его живота, – окажешься в каком-нибудь центре по установлению личности. Я буду тебя навещать по воскресеньям, приносить тебе апельсины на Рождество».

У него было странное и, как заметил бы какой-нибудь французский путешественник девятнадцатого столетия, типично калабрийское чувство юмора, плюс – никакой самоиронии. Эта упомянутая им тюрьма находилась в другой части выселок за последней остановкой синей линии метро Би и была мне прекрасно известна, потому что я, по совпадению, как раз жила недалеко от нее. Называлась она так же, как и район, в котором была построена.

Топонимически Ребиббия появилась в шестнадцатом веке благодаря Главному Инквизитору, кардиналу Сципиону Ребибе, купившему здесь землю для своей виллы. Через четыреста лет его жуткое имя притянуло решение возвести на ней тюрьму. Эта небольшая часть города имела обычные географические границы, но в потустороннем, высшем смысле она была лишь одной из составляющих другой, огромной и безграничной территории, которую я, любя переворачивать все с ног на голову, называла Яилати.

По-русски получалось, что это слово включало в себя местоимение «я», союз «и» и неких «лати». «Я и лати». «Лати», возможно, и был народ, который обосновался в этих местах, помимо меня. Но если нас надо было соединять с помощью союза «и», получалось, что мы все-таки не были едины. По-итальянски же Ailati означало нечто, «отданное лати». Или – «по краям», что еще лучше передавало суть дела.

Уже в вагоне метро становилось понятно, что Италия кончается где-то на середине пути от центра, а страна, куда движется поезд, должна носить совсем другое имя. И если в будние дни среди пассажиров могли оказаться и аборигены, то в выходные, и особенно в канун Рождества или Пасхи, увидеть их здесь было абсолютно невозможно. В дни своих главных праздников местные считали эту страну мало интересной для туризма, а те из них, кто все-таки там жил, ездили на машинах или просто сидели дома.

Яилатцы были народом в основном изгнанным или бежавшим с собственных мест, нуждающимся, затерявшимся во времени и географии. Я же, не будучи изгнанницей, не была уверена в том, что обладаю постоянным гражданством этого государства. Возможно, я была только его парламентером, военным репортером или даже дезертиром. Страна, в которой я родилась, не сгорела под рукой нахального врага и не исчезла. Она просто вдруг видоизменилась. Хотя ее возглавляли те же люди, которые раньше старались помешать любым переменам, она мутировала практически до неузнаваемости. Сместилась ее география, названия улиц заменились другими, друзья поменяли привычки и ценности. Здесь не было ничего из ряда вон выходящего. Такое уже происходило с сотнями государств, среди которых мое занимало всего лишь почетное место: его потенциал к внешней мутации и саморазрушению был особенно высок, хотя сущность его, жуткая черная косточка, сгнивший корешок, оставалась всегда на месте. Нет, моя страна не была выпита, как с блюдца, и донышко ее вовсе не блестело. И что это за водохлеб, что за дракон, который время от времени покушался на нее? Чай из блюдца вбирали, полоскали им рот и выплевывали назад, просто чаинки бесновались при каждом извержении чуть по-другому. И разве Совок не напоминал о метле опричника?

Уезжая, взяла ли я с собой добрых духов – Лары и Пенаты?

На всех изображениях троицы, бегущей из Трои, Пенаты находились у отца Энея, Анхиза.

Полуостров, куда я по любви приехала несколько лет назад (зеркально отражающий Яилати, куда я как раз попала случайно) организовался в виде страны благодаря восточному беженцу-миссионеру, и вся его культура подчеркивала ориентацию на заимствование. Вот уж кто натаскался по миру, так это Эней. Но в многолетних мытарствах этого малоазийца была четкая цель, продиктованная ему из политбюро богов. Он был устремлен, а я лишь недоуменно смотрела на погребальные костры, устроенные в честь моего бегства, случившегося вовсе не по божественному приказу.

Мраморный, апатичный от старости Анхиз неаполитанского иммигранта Бернини, с сильно (будто он всю жизнь прозябал за конторкой) выступающими позвонками сколиозно перекошенной спины и обвислой кожей, угнездился на плечах чувственного, полного сил сына, а над лысоватой головой, упрямо выставив бороденку, держал домик с двумя выглядывающими оттуда фигурками. Пенаты. Это все, что у них осталось.

Как-то преподаватель латинской литературы пригрозил: «Только не путайте Лары, Пенаты и Гения места». Ну уж ни за что бы не перепутала! Millus locus sine Genio. Нет ни одного, даже самого захудалого места, у которого не было бы своего гения. Гений места строчит петербургские тексты, изощряется в римском маньеризме и устраивает Гуситские войны, ну а Лары – это духи предков, которые по косной привычке крутятся вокруг мест постоянного жительства своих потомков и могил собственных хозяев.

Предков своих я почти не знала, а их могилы были разбросаны на протяжении тысяч километров. Из-за такой разреженности захоронений Лары просто не могли бы создаться. Как грибам – концентрация влажности, Ларам для существования необходима концентрация смерти в одном месте. Так что кочевала я одна, без предков, без их изображений, без их праха и без их поддержки. В отличие от Энея я не взяла с собой и своего отца, он остался в том же городе, где родился. Не было и пожара. Во всяком случае, почти никто его не заметил.

– Так почему же вы убежали? А что насчет голоса богов?

– Нет. Тоже не было. Может быть, очень тихий голос Аполлона, надевшего маску мыши, но не уверена, что это был он, а не пищевод.

– Чтобы не слышать голоса́, вам давалась инструкция закрыть слух. Вы просто шпионская сучка и хотели узнать, как целуются за границей.

– Я ведь не поняла, что пересекла границу мне дозволенного (и таким образом перестала быть собой). А за границей, правда, целуются лучше. Хотя бы потому, что это делается вне привычного.

– Слушай, кончай-ка со своими поцелуями. В этом тексте вообще не должно быть секса.

– Ой! А ты кто такая? И в каком еще тексте?! И кстати, насчет секса, кто тут первый полез целоваться? – растерялась я.

– Сомнение выдает самозванца. Должна бы знать про текст. Энею был не только глас богов, но он и сам был сыном богини. Понятно, что это не твой случай, – сказал мне кто-то очень знакомый.

– Однако Лары, ну, эти домашние боги, – для смертных?

– Они там, где – традиция. А разве к тебе не подкатывала тоска и безысходность при одном только слове «семья»? Мы ж беспамятные. У нас традиция то бога прищучивать, то черножопых с жидами из щелей выколупывать, топором налево-направо махать то на иноков, то на инаких, а то вдруг с похмела ходить с цепями да крестами на шее и верить, что мы самый богобоязненный и дружненький народ. А насчет архивов, пусть даже чужих, во-первых, не трясись, во-вторых, ведь знаешь сама, что между тем миром и этим до сих пор пролегает река смерти, здесь никакой Интернет не указ. Умерла так умерла, плюнь, vivos voca[3], а в-третьих, вспомни лучше, как друг, правда, конечно, уже и сам зомби, спасал твои бумаги, потопленные хлынувшим в его мастерскую говном, как отмывал каждую страничку. А что до статуса (ты вон ныла, что без него склизлой землей засыпают), то коленки можно и так показывать, и могут вполне даже заметить, но не приличнее ли поэту висеть на виселице, чем на доске почета?

– Оля, это ты, что ли? Где ты сейчас? Давай поболтаем. Я по-русски (ved my sejchas po-russki govorim, pravda?) уже ни с кем не говорю больше года. А если вдруг поговорю, то сразу портится настроение. Вот и сейчас. Услышала тебя, и завтра не захочется утром вылезать на свет божий.

Но голос мне больше не отвечал. Да и не мудрено: в таком шуме и грохоте даже ангел не мог бы докричаться.

Чужое

«Ну, тронулись», – сказал мужчина у окна.

«Поехали! – воскликнула мать. – Смотри, смотри, деревья бегут!»

И правда, тощие березки пятились, отступали в даль, терялись из виду.

Моему неугомонному чувству дороги, так глубоко и противоречиво развитому у моих соотечественников, был дан толчок в один из сереньких зимних деньков наших северных мест.

Вокзал был намного больше, чем он был. Народ спешил во всех направлениях. Бежали и мы. Вернее, мать бежала и тащила меня за собой.

Наш поезд дрыгал ногами в нетерпении, паровоз пыхтел и подскакивал. С чемоданами из прессованного картона мы взбирались по металлической лестнице. Под блеклым небом у дверей вагонов были расставлены женщины в одинаковой форме с оранжевыми, розовыми и красными губами на пасмурных бледных лицах. Женщин называли проводница, и они напомнили мне медсестер в поликлинике, что сосредоточенно и безучастно высасывали кровь из пальцев детей с помощью стеклянных трубочек.

За перемещающимся окном лежал неподвижный снег. Иногда ночью поезд подолгу стоял, и голубовато-холодные огни станции скользили по белой простыне.

Гудок паровоза казался хрипом ведьм, недовольных рассветом.

Проводница с алыми губами снова приносила чай и высокие куски сахара на блюдце. Сосед в тренировочных штанах доедал колбасу. Он расправлял газету с пятнами жира и читал ее вдоль и поперек. На газете было написано «Правда». Это слово было одно из трех, которые я уже умела читать.

В окне откуда ни возьмись, как вылетающие из-под большого пальца картинки, являлись то заснеженные деревеньки и пустынные станции, то неприступно растущие стены хвойного леса. По ним мог бы забраться разве что пират с крюком вместо руки, но он увидел бы только железных птиц, выковыривающих слюду из слепых камней. Проносились рощи с прозрачными остовами облетевших деревьев и безмолвные города, в которых тоже, наверное, жили, и может быть, где-нибудь там, за желтым стеклом пустынной избы, сидела девочка с именем-ледышкой «Оля», которая меня восхищала и пугала одновременно.

Иногда поезд замедлял трясение и останавливался. Пассажиры выходили на улицу, и в душное купе врывался холодный воздух и гомон больших вокзалов или полустанков со спешащими к нам бабами в серых шерстяных платках, распеленывающими еще теплые капустные и яблочные пироги и ватрушки. Обвешанные авоськами с прошлогодней морозной антоновкой и домашними сырами, они заполняли коридор вагона до первого вздрагивания поезда, а потом выходили налегке в свое неведомое, туманное пространство и растворялись, поглощенные линией горизонта.

Почти три дня мы ехали в поезде, хрустя зелеными яблоками и мечтая о каждый час приближающемся тепле. Через окно в купе врезались клинья солнца с мельтешащими позолоченными пылинками. Снова и снова звенели граненые стаканы в стальных подстаканниках, вносили жидкий чай, мы доставали печенье Мария. Это было мое любимое, с ямочками, твердо-слоящееся и почти пресное, не то что бесхребетное Детское, которое давали в больнице с кипяченым молоком. Кстати, ночью наш сосед по купе, который днем читал газету, а вечером прятал ее под матрас, показал мне в окне коридора Млечный Путь, Полярную звезду и Марс. Он спросил, сколько лет моему дедушке. Тогда бабушке. Мать помогла мне и сказала, что, в общем, ей было очень много лет. «Так вот, – продолжил сосед, – чтоб долететь дотуда, нужно намного больше, но, когда ты вырастешь, ты сможешь там побывать и, может, даже туда переехать. Юрий Гагарин уже туда летал и увидел оттуда всю Землю, как на ладони. А в твое время можно будет уже долететь до самого Солнца».

Перед сном он подарил мне стеклянный шарик, внутри которого было красное пятнышко. «Это огонь, который живет внутри земли», – шепнул он.

В поезде был туалет. Он был грязным, и с помощью матери я залезала на него в своих мальчишеских ботинках, в которые переобулась в поезде из валенок с галошами. Жидкость вытекала из меня прямо на рельсы. Как отдельный мир или организм, по ним рвался куда-то поезд, выдыхая дым и извергая из себя мусор и нечистоты.

Шавки Белка и Стрелка, как и Гагарин, тоже побывали в космосе. Интересно, как они разрешили это дело и куда из них вытекало и плюхалось? Неужели прямо в небо? И если они должны были писать вниз головой над круглым земным шаром, не проливалось ли все на них самих? Интересовало меня также, долетели ли они до этого млечного пути, который был связан каким-то образом с молоком, и еще не там ли находилась страна с молочными реками и кисельными берегами.

Лайка тоже улетела на ракете, но она никогда не вернулась.

После места, где цветы росли зимой и море было соленым, мне хотелось доехать и до тех загадочных далей и, может быть, даже никогда не вернуться.

Когда от газеты соседа почти ничего не осталось, в один прекрасный день под финальный звон стаканов поезд совсем остановился. На подстаканнике под лучом яркого солнца блеснули выпуклые спутник и ракета. Пока они, сияя, продолжали мчаться, а я – смотреть на них не отрываясь, мать, продвигаясь с чемоданом и сумками вперед, сказала, что теперь для меня начнется новая жизнь.

Привыкшие к тесноте купе и ритму дороги, мы, покачиваясь, как матросы, вышли на волю в распахнутых шубах и увидели загорелых носильщиков в одних рубашках и штанах. Здесь все говорили громко, а двигались медленно. Воздух был будоражащим и сладковатым, и сразу же – властно, не спрашивая разрешения, он начал горячо дышать в мое заиндевевшее нутро.

От вокзала много часов мы ехали в такси. Снег был покоробившийся, серый, повсюду стояли далекие темные горы, а на деревьях почему-то росли цветы. Мать говорила, что мы, наконец, в сказочной стране моря и солнца, а во мне поднималась рвота. Такси то и дело останавливалось, меня клали на наст, который грязной коркой прикрывал зеленую траву. Я лизала его и потом заглатывала, не жуя. Только он и был родным в этом пейзаже.

Однако море я уже видела прежде. В порту нашего города, до которого мы изредка доезжали с отцом, были корабли, бочки, канаты, спешащий народ, почтальоны с тележками. Там всегда был ветер, и то, наше море, было серым, строгим, холодным.

И вообще город, из которого мы ехали в страну счастья, был если не прямо городом моря, то уж конечно городом воды. Она была там повсюду, а любой кусок земли мог оказаться островом или мостом.

Мать не знала, вернемся ли мы еще туда, и пока наша жизнь должна была продолжиться в этом другом морском месте, которое называлось Ялта.

Такси петляло, рывками карабкалось на холмы, а потом, бурля мотором, сжигая воздух выхлопами бензина, падало вниз. То и дело вдали, то слева, то почему-то справа выпрыгивала лазурная полоса, и мать с улыбкой Петрушки от уха до уха восклицала: «Смотри, смотри: море!»

Значит, все-таки это оказалось правдой: в мире существует такое место, где всегда лето, повсюду растут цветы, без конца поют птицы, люди никогда не плачут, а море такое горячее, что в нем можно сварить яйцо.

Кружила машина, деревья и горы вокруг мелькали все быстрее.

Я вспомнила, как однажды, давно, меня посадили на белую улыбающуюся лошадь с золотой гривой. Карусель помчалась, и сквозь закрытые веки я ощущала яркий свет с регулярно возвращаемой тенью ветвей, по которой можно было бы сосчитать количество сделанных витков.

Наконец от мысли о вареном яйце меня все-таки вырвало прямо внутри салона. Таксист ругался, ужасно воняло, и я ненавидела страну солнца и моря.

Римские монстры

Паренек из народа, поешь

здесь, в Ребиббии, на берегу убогом

Аньене новую песенку, что ж,

конечно, этим ты превозносишь древнее,

праздничное

легкомыслие простоты. Но вместе с тем

что за уверенность ты вызываешь

в неминуемом мятеже посередь о том

ничего не ведающих

лачуг и высоток, ты, веселое семя

в грустном сердце народного мира.

Пьер Паоло Пазолини

Этот район, где я жила уже полтора года, считался не ахти. Во-первых, из-за удаленности от центра, а во-вторых, ясное дело, из-за близости тюрьмы. Правда, из моего окна на седьмом этаже видны были только горы, высотки и перекрещивающиеся, врывающиеся в то, что осталось от недавних поселков, трассы. Лет пятьдесят назад вытравленные теперь поселки точно так же вытеснили деревни и поля. Как раз тогда здесь жил Пазолини. Он поселился между эвакуированными, безработными, крестьянами, рабочими и люмпенами и ездил несколько раз в неделю в душном автобусе в город. Пахло мужским и сверкали из-под темных чубов яркие глаза неотесанных мальчишек. Свободный эротизм, не прикрытый буржуазным ханжеством, хитреца и простота в одно и то же время. Они могли и за алтын, за какую-нибудь штуковину из магазина, за просто разговор с профессором. Это было живое, неподконтрольное, вне партийных установок на самосовершенствование и чисто выметенные углы. Живя в этом месте, он как будто оказывался в самом сердце народного мира с назревающим в нем, словно нарыв, мятежом.

Меня мало интересовал мятеж (невозможный, на мой сторонний взгляд, в этой среде) и народ как абстракция. Я никогда не могла толком понять, что же это такое, и если я по какой-то ошибке и была им, то все же каким-то несъедобным боком. Ребиббия была для меня просто очередным временным жилищем, чья цена пока искупала все остальные недостатки и чьим главным достоинством было метро неподалеку.

Из подземки, носящей то же название, что и самая большая итальянская тюрьма, выскакивали деловитые люди и неуверенные яилатцы. Зыркая глазами, прохаживались балканские цыганки, а их пацаны и девчонки с работящим видом то и дело цеплялись за карманы и рюкзаки прохожих. В сквере у здания метро густо росли сосны и пинии, и в летнюю жару, рассевшись прямо на устланной иглами земле вблизи питьевого фонтанчика (носатика, как его тут называли), цыганские семьи коротали свои дни.

За сквером по многоуровневым дорогам днем и ночью мчались легковушки и грузовики. На разделяющих движение островках росла высокая, неприхотливо дышащая выхлопными газами и гарью трава. Летом она выцветала, и казалось, что это мелкие, заброшенные наделы пшеницы.

Слева и справа лязгал и гремел новый век, а внутри тесно застроенных жилых блоков текла домашняя поселковая жизнь. Народ в шлепанцах и в халатах в теплое время года, в каких-то хламидах – в холод, перекрикивался с одной стороны улицы на другую, группировался у магазинчиков, обсуждая местные события, играл в карты и распивал разливное вино в небольших заведениях.

Через аллеи и пустыри, мимо стоящих в теплое время на улице хромоногих столиков, а зимой – впритык в тесных тратториях со всегда открытыми дверьми, мимо палисадников с одноэтажными домиками шла дорога к тюрьме.

Недалеко от нее начинался огромный парк, где вилась говнотечка Аньене. Собираясь постепенно из множества ручьев, зарождалась она в Стране Дождя (как древние называли горы Симбруини). В середине ее течения, там, где она взлетала вверх более чем на сто пятьдесят метров и, необузданная, срывалась множеством каскадов, все еще стояли руины античных вилл, в том числе принадлежащих нескольким великим поэтам, один из которых видел ее прозрачней кристалла. Когда-то течение Аньене использовали для акведуков, для мельниц, потом для электростанций и, наконец, для слива и сбрасывания отходов. Хотя на спуске к Риму река теряла свою дикарскую силу и ее обмелевшие воды слыли теперь жидкой помойкой, вокруг нее бурлила еще одна параллельная жизнь. В хибарах и бараках из подручного материала обитали албанцы, сербы, румыны. Да кого тут только не было! Преобладали все же миттельевропейцы. Они вели здесь основательное хозяйство, в адской реке ловили форель и раков и под блеск лилово-пурпурных закатов жарили их на кострах, различаемых из окон приокружных высоток. Стирали и сушили белье, играли на гитарах или устраивали пирушки под включенный транзистор. Рядом, но немного отдельно жили появившиеся здесь во время войн в Югославии или пришедшие в девяностые годы из Румынии цыгане.

Давая место новым обитателям, барачный городок спонтанно разрастался, пока некоторые из его жителей перекочевывали в тюрьму по соседству. Ее окольцовывали низко раскинувшиеся холмы, из-за подвижных островков овечьих стад казавшиеся пятнистыми от снега, вставленного в голубую оправу далеких Тибуртинских гор.

Наверное, все это видел и Валерио по прозвищу Вал, что снимал комнату недалеко от тюремных блоков. Может быть, и у него был огородик, и там росли листья салата, красный перец, помидоры различных сортов, петрушка. Цвели розы, не подозревающие о сомнениях.

Было около шести вечера, когда в одном из баров района Пьетралата на границе Италии и Яилати меня представили человеку с гордо посаженной головой, прямым торсом, горящим изнутри каких-то потайных гротов и в то же время беспомощным взглядом. Борода с нечеткой линией указывала на то, что вряд ли он был педантом, а коротко постриженные усы, приоткрывавшие верхнюю бледно-коралловую губу, за которой виднелись два больших прокуренных зуба с хулиганской щелью посредине, – о том, что он не чужд удовольствий и хорошо знает себе цену: ведь длинные усы старят и мешают поцелуям.

Пока на улице Чиччо мусолил свою неизменную Савинелли, а Вал успел прикончить две сигареты, через стекло бара я исподтишка разглядывала незнакомца. Фланелевая рубашка в синюю и фиолетовую клетку была не заправлена в широкие джинсы, изношенная ткань которых на одной из коленок ненамеренно превращалась в модную дыру, потрепанный пиджак казался то коричневым, то густо-синим. Пиджак-хамелеон. Ноги были крепкими и чуть колесом. Когда наконец, войдя в бар, Вал сел, джинсы обтянули его колени и обнаружили их квадратную форму. Волнистые, густые темно-каштановые волосы с рыжиной и проседью доходили до мочек ушей, и надо лбом, обнажая его классическую высоту, поднималась непослушная прядь. Все в нем было небрежно и в то же время сногсшибательно точно. Он показался мне духом цветочного поля, на которое с полуденной высоты смотрят белые облака. Однако, хоть я и абсолютно не смогла сосредоточиться на смысле отрывочного разговора, который продолжался между Валом и Чиччо, волнующее впечатление от сельваджо[4] в тот момент все-таки не смогло пробить мою бесчувственность улитки, наступившую вследствие осознания одной совершенной несколько лет назад ошибки. Иногда я называла ее судьбоносной. Но если она была таковой в действительности, то, получалось, ошибкой тогда не была?

На все мои последующие вопросы о его приятеле Чиччо отвечал уклончиво. Упомянул только вскользь, что сейчас он подрабатывает, как может: что-то чинит, что-то строит, где-то штукатурит и красит. «А вообще, какая тебе разница, как человек, пусть даже и в пятьдесят лет, пусть даже в сто, зарабатывает себе на жизнь?»

В Чиччо не было никакой душевности, он был весьма избирателен и дорожил своим временем, но вместе с тем высоко ценил идею дружбы, и от меня не ускользнула его трепетная привязанность к настолько на него не похожему человеку.

Около семи, когда температура стала резко падать с дневных семнадцати до девяти сумеречных градусов, мы с Чиччо на его полуразбитой тачке выехали из страны Яилати. На этот раз мы спешили к мадьярам, чтоб смотреть у них бесплатный фильм, после которого к тому же был объявлен фуршет, и делом чести для Чиччо было занять места пораньше.

С углов дворца, в котором располагалась Венгерская академия, тщетно пытаясь встретиться взглядами, смотрели клювоносые кариатиды с женской грудью.

– Простите, – обратилась я к ним, задрав голову, – не скажете ли, как пройти к высшей точке блаженства? Снизу такое впечатление, что вы можете знать туда дорогу.

– Вафанкуло, иди в жопу, – ответила мне одна из них на чистом романаччо, даже не взглянув. Другая меня не удостоила и этим, а просто продолжала смотреть сквозь, в пустоту.

«Ничтожные химеры», – и я сделала вид, что они меня вовсе не интересуют, хотя их создатель, покончивший с опостылевшей ему жизнью здесь неподалеку, был для меня носителем тайн пространства.

Сатиры, пигмеи, единороги, кентавры, циклопы, сирены, гарпии, бестии всяких видов давно и прочно прижились в этом городишке, и с ними приходилось считаться.

Закончился даровой показ, Чиччо перехватил что-то из почти сразу исчезнувшего угощения (казалось, на этот фильм собрались все голодающие Рима), успев притащить мне пластиковый стаканчик неплохого красного и пирожок с сыром, и мы рванули к автозаправке недалеко от Народной (а может, Тополиной) площади. Потом, залившись бензином, искали какой-нибудь пока не закрытый симпатичный бар, потому что Чиччо перед ужином, который он запланировал себе по возвращении домой, хотел выпить почему-то именно вермута. Порой, особенно в дождливые дни, с ним случались подобные капризы. Подавай ему вермут, и все тут! Нужный бар никак не подворачивался, и так, крутясь-вертясь, мы проскочили через район EUR[5]. Изо всех своих выхолощенных национал-социалистических жил он все еще пытался дотянуться гранитом и мрамором пустых офисных дворцов до античных пропилей и подиумов. На вымерших площадях вокруг фонтанов с их восхваляющими труд мозаиками под киношно-триумфальной подсветкой ветер гонял бумажно-пластиковые следы дневного присутствия клерков.

Неожиданно для себя мы пересекли границу и, оказавшись уже в Яилати, наткнулись на того избитого человека. И вот, черт возьми, теперь, сделав крюк, нужно было проехать всю эту широченную улицу в обратном направлении, чтобы хоть как-то успокоить свою совесть.

Кружа, словно потерявшая шоры лошадь, наш допотопный Фиатка выскочил на еще одну площадь и оказался в стае своих беспрестанно прибывающих четвероколесных близких и дальних родственников. Послушно пристроившись к выводку, мы не сразу поняли, что продвигаемся к фантасмагорически причесанным и накрашенным девочкам. Одалиски поигрывали узкими бедрами, машины, довольно урча, ползли вперед, и свет голубой мигалки от дежурившей неподалеку полицейской тачки гулял по их покрышкам, создавая иллюзию грозы. Клиентов на этом распахнутом всем ветрам пространстве было явно намного больше, чем на предыдущих улицах. Решив не дожидаться нашей очереди, вырулив из процессии и проплывая мимо стены темных стекол, мы угадывали за ними вырвавшихся на свободу женихов, мужей и отцов семейств, замерших в ожидании своих пятнадцати минут в компании созданий, которые сочетали в себе лучшее обоих полов. Какая-нибудь латиноамериканская Агата, Аличе, Беа, Джулия с выступающей из корсета, словно конфеты баччио перуджино, смуглой грудью, достигая верхним краем голенища груди прячущегося в ее тени клиента, могла, с одной стороны, вставить этим старперам или юнцам по самые яйца, а с другой – принимать их добро полными губами, вбирать сильным ртом, прикрывая сладкие глаза пушистыми ресницами. Девчонки-конюхи с нежными женскими именами кокетливо и почти скромно играли длинными локонами и загадочно улыбались. Они выслушивали проблемы мужика, как мужики, и заласкивали его, как бабы. Не только протеистическая эпоха, как говорил Чиччо, подумалось мне, а и наша победа в эмансипации: самец, грубый захватчик, наконец, повержен с помощью девчачьих наросших мускулов, и милый друг идет к тому, кто, с одной стороны, главным похож на него, а с другой – кажется тем манящим осколком женского идеала, что размножен до бесконечности кинолентами, литературой и рыцарскими легендами.

Примерно через полчаса мы все-таки подъехали туда, где только что кто-то, кажется, умирал, но там никого уже не было, хотя серый Шевроле, за который он цеплялся и под которым корчился от боли, стоял на том же месте.

Мы вышли из винтажного красного драндулета Чиччо и подошли поближе. Все еще накрапывал дождь. Табло моего мобильника тускло осветило кровавые следы на покрышке машины. Убедившись, что на асфальте были лужицы той же жидкости, мы поспешно ретировались.

В прострации Чиччо повернул на восток. Ему вдруг захотелось показать мне окна своего дома. Нет, не зайти, но просто – его точку зрения на мир.

По дороге мы проехали неподалеку от древнего города Габии, где до сих пор среди поля травы стояли стены храма Юноны, богини семьи и благополучных родов, и где, говорят, Ромул и Рем научились читать. Асфальт блестел тысячами сброшенных, словно змеиная кожа, презервативов, а по краям одной из самых злачных улиц этого города, прикрытые сверху куртками и почти совсем оголенные внизу, маячили на этот раз настоящие биологические девчонки. При виде приближающейся машины некоторые зябнущие птички автоматически крутились вокруг себя, как скоростные планеты, иные застывали, выставив кое-как прикрытую попку навстречу фарам. По обочинам валялись грязные матрасы с лохмотьями.

Этот город извечно славился своими шлюхами, куртизанками, фаворитками, лупанарами и борделями, которые, в отличие от другой Европы, не ограничивались одним-двумя кварталами, а вырастали из любого угла. Но совсем необязательно было chercher в этом la femme, шерсти не шерсти, но еще в пору Античности во время семейных трапез свита женственных длинноволосых мальчиков, игнорируя подавленное выражение лица жены хозяина дома, то наливала ему вино, то подавала наперегонки любимое блюдо, а он с мягкой улыбкой ловил манящие невинностью и сладострастием взгляды юнцов. В христианское время сильный перевес мужского населения над женским, в основном из-за концентрации монастырей, церквей и присутствия папского двора, порождал огромный спрос на девочек, в которых уже четыреста лет назад охотно переодевались и мальчики, весьма необходимые и сами по себе.

По подсказке апостола Павла, девочке тогда не разрешалось петь в церковном хоре, и живи Блок в Риме, он заменил бы ее на мальчика, а с шестнадцатого по начало девятнадцатого века переделал бы в travesti – ангелоподобного кастрата. Несмотря на папский запрет для женщин плясать и петь в театрах, они туда все-таки просачивались, но не вызывали таких восторженных рыданий и оваций, как их коллеги, не говоря уже о пении во славу Господню. Церковь, осторожно поощряя бедных и талантливых малолеток к музыкальной карьере сопрано и набирая их, уже изувеченных, в Сикстинскую капеллу, одной рукой утирала благостные слезы, другой – клеймила оскопление.

Пусть евнухи и вышли из моды, но Рим, который в четырнадцатом веке представился Аврааму из «Декамерона» местом скорее дьявольских, чем Божьих начинаний, изменился не так сильно, как это могло показаться при приземлении во Фьюмичино[6].

Как обычно, с паузами и важностью, будто какой-то чтец, Чиччо продекламировал, что он не ханжа, но лучше, наверное, было показать мне его дом днем. И он уповает на то, что этот молодой человек или эта девица, в общем, это человеческое существо, которое вот так трагически мучилось только что на панели, или точнее и корректнее было бы сказать на асфальте, сейчас в добром здравии, ну или хотя бы останется живо.

Только в заведении на площади В. мы немного пришли в себя. Здесь все казалось неизменным. Как всегда, полоумные чайки, перенесшие сон на более спокойное утреннее время, деловито кружили над тепло подсвечиваемой махиной мрамора. Прямоугольные гвельфские зубцы темного ренессансного палаццо отражались в своей гибеллинской карикатуре, построенной четыреста лет спустя. Вдалеке белела колонна с серпантином древних мраморных комиксов, как первый вектор в силовых соотношениях власти, расставленных на этом территорриально карликовом и бесконечном по смыслу пространстве.

Несмотря на то, что было уже около трех ночи, Чиччо заказал все-таки свой вермут. Эту идею фикс он объяснил, наконец, тем, что в тот день я напоминала ему Артемиду, в честь которой называлась горькая трава артемизия, по-немецки Wermut, необходимая для этого напитка, придуманного в восемнадцатом веке одним туринцем.

Ох, наверное, вид у меня был слишком строгий, коль бедному Чиччо напомнила эту жестокую богиню, эту зверюгу, эту медведицу.

Под ярким светом люстр Чиччо изображал мне взгляд девочки из свиты Дианы Доменикино, сидящей голышом в воде, который он сравнивал со взглядом василиска, а я пыталась понять, где проходят границы дозволенного и как их заранее распознать. Где начинается божественный гнев, который может ни с того ни с сего обрушиться на простого смертного, как это случилось во время охоты с собачником Актеоном, искренне восхитившимся хорошей фигурой богини, и что делать, чтобы его на себя не навлечь? Увлечешься вот так чем-нибудь и неожиданно будешь разорван собственными псами или другими близкими.

Отражения Чиччо двигались сразу в трех зеркалах и накладывались на силуэты различных любителей абсента, который лет сто назад изготовляли из той же травы.

Двери были открыты. В них задувало ветром, подхватившим повышенную влажность на терренских берегах. Разумеется, не топили. До конца ноября об этом не стоило даже мечтать, и сквозняк, который, кажется, никого, кроме меня, не тревожил, как полудомашний кот, гулял под столами. Как всегда в этих зябких местах, я сидела, не сняв куртки и замотав шею шарфом, глотая бледную жидкость, выдаваемую за чай, которую подливала себе из маленькой жестянки с пакетиком липтона на дне.

Заведение работало круглосуточно. В первом отсеке баристы в белых колпаках и фартуках, с черно-желтыми огромными галстуками-бабочками под желтыми воротниками вились и крутились ради никак не уменьшающейся, несмотря на странный час, клиентуры, состоявшей в основном из мужчин. Кто-то уже покупал горячие корнетто и каппуччино, а кто-то догуливал ночь над стаканчиком спиртного. Несколько человек, как заколдованные, застряли во втором отсеке, где были табачная лавка, газетный киоск и автоматы. Из нутра этих закормленных монетами мойдодыров выплевывались билеты мгновенной лотереи. В киоске можно было приобрести также «гратта и винчи» («поскреби и выиграй»). На деревянной подвесной полке истово соскребали серую чешую надежд, а потом, как правило, выбрасывали оголенную карточку. Кто-то, впрочем, хоть и понемногу, выигрывал. Что скрывать? И мне нравилось с замиранием скрести и узнавать свою судьбу. Несколько раз под серебряной краской меня ждала небольшая, но спасительная цифра. Правда, не в этом баре. В одном местечке, о котором можно – только по секрету, потому что там всегда выигрываешь и оно мне еще может пригодиться. Надо же оставить себе что-то на черный день, тем более русские люди в этот город обычно приезжают не за мелким выигрышем, а за скидками, так что, наверное, это никому и не интересно.

Как назло, только мы высунулись на улицу, опять зачастил дождь. Чиччо поднял воротник плаща. Все-таки он был с Юга.

«А вот почему тебе, северянке, здесь холодно, никак не могу понять», – повторил он в сотый раз. Как будто бы я ему уже не объясняла, что поставщикам газа и нефти гораздо реже приходится сидеть в нетопленых помещениях, даже если они оказались ими лишь по рождению и никого не спихивали с народной гадовой трубы.

Мы ехали по очередному проспекту, названному в честь их первого короля-лилипута, образ которого только что пытался архитектурно доминировать на оставленной нами площади.

В нескольких шагах от злосчастного балкона, с которого не так давно зазнавшийся мордастый паяц дирижировал волей рьяно молящихся на него человечков, горел свет в здании нового тирана. Стояли машины карабинеров, и они, скучая, несли несменный караул, как солдаты у Вечного огня, что горел по соседству.

С моста мы увидели, как поднялась вода. Когда-то, когда границы охраняли боги, Тибр разделял мир на два – этрусский и римский, а теперь его правая и левая стороны мало отличались. Обе набережные были еще сухими, и на обеих спящие под многочисленными мостами, в арках клоаки и нишах древних складов могли быть пока спокойны.

Окошко того, кого называли почему-то «папой», было темно. Как и бомжи, он ложился и вставал рано, жизнь, как и они, вел рабочую и, как почти все они, был иностранцем. Жаль, что он не мог пригласить таких похожих на него людей в один из миллионов домов, принадлежавших его церкви. Даже на поверхностный взгляд, приютов и вложенных в них денег явно не хватало.

Отвратительные загородки стояли вокруг площади, а ведь я помнила, как все было до одиннадцатого сентября две тысячи первого года. Как будто госаппараты всего мира только и ждали этой трагедии, чтобы понаставить заборов.

Медленно въезжая на безлюдный холм бога Всего Нового, мы смотрели, как слева, весь в светящихся, умноженных влажностью огоньках, постепенно открывался перед нами черный город. Он пах свежей ночной выпечкой и молоком волчицы, стекающим по пухлым ртам близнецов, еще не знающих, что один из них убьет другого.

От Трастевере мы повернули на северо-восток и уже через несколько минут мчались по пустынному проспекту. Беловатые бетонные стены тюрьмы, окрашенные холодным лунным блеском, показывались за поворотом то одной, то другой улицы. Ребиббия еще спала, хотя уже кое-где слышался грохот открываемых решеток баров и газетных киосков.

При прощании Чиччо заметил свежее пятно крови на манжете своего и так бордового, давно не стиранного пуловера и закрыл входную дверь моего временного жилища на том, что он чувствует себя римским монстром.

Взбегая по неуютной лестнице на свой седьмой этаж, сквозь немытые стекла я выхватывала его обремененную пузом, но все же легкую фигуру в длинном плаще, пока она, уменьшаясь, не исчезла совсем на пульсирующей желтыми светофорами улице, уже подсвеченной трусоватым, почти зимним восходом.

Море

Казалось, раскачиваясь над землей, я все еще гляжу сквозь грани стакана на свешивающиеся ноги соседа. На мчащиеся поля и безлистные кроны за окном, и они раскатываются в синюю ленту моря и белую – неба.

Наконец полосы остановились и оказались тельняшкой, обхватившей широченную грудь незнакомого моряка. Открылась дверь в комнату, подо мной проплыл стол и несколько стульев, и через секунду, выпраставшись из моряцких рук, я уже спала в высокой кровати.

Белизна ситцевой занавески резанула приоткрывшийся зрачок. Солнце заполняло собой все пространство, кругло обходя углы и превращая его в золотой шар. На пустой высокой подушке рядом со мной спиралью серебрился длинный волос.

Опять распахнулась дверь, и в комнату впорхнула Надя.

Она носила на голове тиару из блестящей, мелко вьющейся седины и ходила с носка на пятку, почти не давя на землю. Никогда не сутулилась. Все, до чего она дотрагивалась, получало качество дополнительной легкости. Все, что она готовила, было воздушным, и только ей удавались такие высокие взбитые сливки, такие тающие пироги и тягучие безе, при первом надкусывании которых едок, теряя земные ориентиры, все глубже и глубже проваливался в облака.

Точным движением балерины Надя отдернула тяжелые шторы и вернулась к кровати, где я медвежонком сидела, закутавшись в огромное одеяло. От ее кожи, волос и очков, за которыми плыли увеличенные стеклами серые глаза, исходило множество лучей. Они покалывали, как при электрофорезе.

Из-за света, вошедшего через высокое окно, комната теперь сделалась квадратной. На столе сияли две белые тарелки, масленка с ножиком, тарелочка с печеньем Мария и две чашки с блюдцами. На льняных белых салфетках застыли ложки. Всего было по два. «Значит, мамы опять не будет», – промелькнула тень чувства.

Но Надя умело управилась с моей грустью, которая мгновенно перешла в беспричинное веселье. Так трудно понять чувства головастиков! Мой крутой лоб то и дело перевешивал тяжесть тела. При таких частых встрясках он был всегда в шишках, а заключенное в голове было похоже на дом, полный неостановимо летящего птичьего пуха. Правда, я была уверена, что мое темя время от времени открывалось, вроде чайника, пух вылетал наружу, а внутрь залетали разные идеи, как, например, длинный коридор, по которому уже в следующее мгновение я шла, подскакивая. Вел он в общественную уборную, где я была со смехом обрызгана, растормошена, отмыта от дремы, чтобы потом за завтраком воспитанно поедать позолоченную большим куском сливочного масла манную кашу и с медленно нарождающимся восторгом вплавляться в новую жизнь.

Началась она с того, что мы вышли из общежития моряков и оказались перед бездной воды, которая вчера сверху мне явилась лазурным псом, гоняющимся за кончиком собственного хвоста.

Теперь, на мой синий взгляд, море было синим, хотя все называли его черным. Я уже заметила, что названия почти никогда не соответствовали сути. Слова были одеждой событий или явлений. За семью замками, за тридевять земель была запрятана истина. Сточить множество железных посохов и победить нескольких драконов, чтоб однажды увидеть мир обнаженным, – ради этого стоило принимать правила других: доедать все, что дают, подолгу не видеть мать и не жаловаться.

Море было намного больше, чем вокзал. Может быть, даже оно было бесконечным. Один из белых кораблей-башен двинулся и загудел хриплым, срывающимся басом. Я закрыла уши ладонями, и неожиданно брызнувшие слезы обожгли. Надя смеялась, и прядь ее волос выбилась из-под шляпы. Выпутавшись из ярких бесформенных пятен света, зрение обрело четкость, ударилось о качающиеся лодки. В одной из них, как будто бы на расстоянии вытянутой руки, стояли два мальчика и загорелый старик в ослепительно-белой майке. Он держал в руке сеть, которая тяжело падала на деревянное дно.

Все было медленно и бессвязно, как когда начинаешь проваливаться в сон. Народ фланировал по набережной, встречался, раскланивался, расходился. Девушки, обнявшись по двое или по трое, смеялись. Они хихикали и чуть оглядывались, когда моряки, проходившие группками, что-то им говорили, а я гордилась, что нас с Надей поселили в морском общежитии.

По стенам невысоких домов росла борода вьющейся зелени.

«Плющ», – промолвила Надя. Даже змеиные слова она умела выпевать, как птичка.

Вслед за ней я подняла взгляд и наткнулась на женщин в цветастых халатах и мужчин в майках и полосатых пижамах, повисших прямо над нами на открытых балконах. Они смотрели на прохожих и громко переговаривались.

Вокруг моря толпились горы, и они тоже были синие. Запахи и насыщенность света были непереносимы.

Плотные фиолетовые аллеи оказались сиренью. Еще какие-то лиловые цветы свисали с кустов. «Глициния», – назвала их Надя и привстала на цыпочки, чтобы понюхать. На земле валялась упавшая гроздь, и, подняв ее, я подумала, что вот так должен был выглядеть дворец Дюймовочки.

Белые шапки были у миндаля, а розовые – у персика.

Когда, возвращаясь, мы шли по тусклому коридору общежития, я чувствовала себя переполненной цвето-светом, и пока Надя готовила обед, я нарисовала синим карандашом море, а красным – поезд.

Там, где он входил в море, оно становилось фиолетовым.

Гротески

Пустота кругом окрепила меня, дала время собраться, я отвыкал от людей, то есть не искал с ними истинного сближения; я и не избегал никого, но лица мне сделались равнодушны. Я увидел, что серьезно-глубоких связей у меня нет.

А. Герцен. Былое и думы.

Заметив мое смущение, работница оптики умело разговорилась и уже через несколько минут казалась мне проверенной подружкой. В конце она подарила мне две коробочки с искусственными глазами.

Преувеличивая сходство с раненым существом, брошенным около недели назад на дороге, я всматривалась в ее лицо с крупными резкими чертами и мощную фигуру биатлониста. Повернувшись ко мне спиной, она хрипло щебетала и выцарапывала из зеркальных ящиков реконструированными черными ногтями маленькие коробочки с линзами.

– Песочный человек, – рассказала я ей, – когда-то унес мои глаза. Уже много лет обращаюсь в магазины за другими, но мой взгляд на мир никогда не менялся.

– Можно быть слепым и иметь очень яркий взгляд на мир, – ответила мне окулистка, на высокой скуле которой просвечивал умело запудренный синяк.

Ее ответ застал меня врасплох. Свет ослепшей в конце жизни Биче Ладзари, шариками цвета ползший по ртутным лучам ее картин, дополз до моего горла.

Да, окулистка была права, но была ли она просто окулисткой, или все-таки именно он (а) корчилась вчера от боли под корпусом машины, и именно на нее / него кто-то, не двигаясь, смотрел через стекло, пока мы искали парковку?

А впрочем, как можно было найти этого несчастного после лишь нескольких мутнеющих образов, которые оставила ночь? Совесть посылала мне ложные сигналы, чтобы я не забыла об умирающем двусмысленном божестве, валявшемся несколько часов назад на задворках, а сейчас из сеней моей памяти стучавшемся кулаками в здоровый мир.

Через три дня, под предлогом того, что мои пластиковые глаза сносились, я снова вернулась на длинную кишку улицы Биссолати. Это имя почему-то мне казалось знакомым, но я не могла вспомнить, где именно я его уже слышала.

В то время мое одиночество доходило до того, что порой за теплым словом, за улыбкой продавщицы или продавца, за шуткой, пусть даже и надо мной, я заходила в первые попавшиеся магазины и лавочки. Если улыбка никак не клеилась, я просто следила за инсценированными перепалками, внимая политическим разглагольствованиям или сплетням плебса. Это была жизнь. Мне нравилось возвращаться на старые места, где меня любили, пока я выбирала товар или заказывала чашечку кофе. И чем гуще позвякивало в моем кошельке, тем радостней мне было от полученной в ответ теплоты.

Но когда уже не было ни гроша, можно было попробовать отыскать понимание в каком-нибудь роскошном магазине. Переступив однажды его порог, я попадала под ослепительные, усиленные зеркалами софиты и сразу же обретала вторую тень. На каблуках, в черном костюме или платье, идеально причесанная, преданная, как хичкоковская миссис Денверс своей хозяйке, она спрашивала, не нужна ли мне помощь, и я, чуть посомневавшись для вида, с достоинством ее принимала. Тогда, окинув меня профессиональным взглядом и чуть порозовев лицом, она принималась набирать лежащее стопками на прилавках тряпье, снимать его с вешалок и кое-что доставать из закромов. Ее прохладные, быстрые руки вдевали меня в пиджаки и упихивали в узкие платья. «Ну как, ну как?» – звала иногда она на помощь товарок. Они группировались и в праздничном ажиотаже дышали около кабинки, словно какие-нибудь состоятельные тетушки, посвящающие себя молоденькой племяннице. Совместные взгляды в зеркало, повороты, наклоны, слова восторга и одобрения. С улыбками восхищения добрые родственницы, продолжая жонглировать комплиментами, продвигались к кассе и легонько подталкивали к ней и меня. Здесь между нами возникала самая главная схватка. Я должна была убедить их отпустить товар восвояси, не лишившись при этом их неуемной любви. Способы были различны и зависели от настроения и места: попросить визитку, чтоб непременно вернуться, сказать, что аллергия на что-то, из чего сделаны одежки, что внезапно вспомнила, что такое у меня уже есть или что забыла кредитку. Наконец женственная мишура, стоящая, например, два месяца квартирной платы, возвращалась в свою первозданную анонимность. Последние объятия, и я вылетала на свежий воздух, напитавшись восхвалениями, полученными от двоюродных сестер манекенов. Их кратковременное внимание превращало меня в любимицу дружной семьи. Ну и что, что они хотели мне всунуть барахло обнаглевших коммерсантов и дизайнеров, которые за половую тряпку запрашивали последние деньги, отложенные на улучшение всего мира! Ну и что, что каждый раз, когда я собиралась даже теоретически себе что-либо купить, мир становился хуже из-за моей несамодостаточности! Малолетние китайцы и индийцы, получая ранения, снова и снова влезали своими игольчатыми тельцами в тряпки Гуччи и Армани, вытягивая петельку за петелькой, стежок за стежком. Святые отшельники отворачивались, а пионеры-герои безмолвно плакали. Их строгие лица смертников еще больше темнели. Прекрасно сознавая, что можно обойтись и тремя рубахами из мешковины, в подобные моменты слабости я была просто коррумпированным потребителем, убеждающим себя, что и мода есть средство измерения эпохи. О, в этот момент я не хотела ничего знать о том, что она вполне может быть соткана из нитей ада.

Но если уж и гореть в аду, то лучше это делать не в маленьком черном платье, а в светлом, приталенном широкой вставкой-поясом, с длинной юбкой, по которой ползет коралловый лангуст. Да и в любом другом платье или пиджаке, сделанных забытой соперницей Коко Шанель. В том, например, где рука вышитой женщины с золотящими один рукав волосами, прижавшись к талии живой хозяйки пиджака, держит серебряный бант. Или в пальто, на спинке которого два профиля под небом из крупных венчиков роз тянут друг к другу губы. Если присмотреться внимательней, то окажется, что два лица вычерчивают собой контур увенчанной розами вазы. В гробу я хотела бы лежать в таком пальто. Ну а по улицам пока приходится бегать в мальчиковом. Это совсем не к тому, что Эльза Скиапарелли была только shoкирующе розовой. Она была еще и практичной. Ну что бы мы делали без ее брюк и, главное, без ее застежки-молнии? Она была практична, как практична безудержная фантазия, бегущая впереди своего времени, ибо только ее легко повсюду носить с собой.

Хотя, на первый взгляд, у Эльзы было мало общего с Римом, она все же родилась в этом городе и прожила в нем двадцать лет. В ее вещах было полно обманок, гротесков, барочного преодоления формы и материала, эротизма, асимметрии, чувственности и фейервеков. Ее конструкции были остроумны, добротны и фееричны. Город, коллаж эпох на лицах его домов, в чревах церквей, его мертвые части, приспособленные для живого, любой материал, подвернувшийся ему под руку, дабы заделать образовавшуюся дыру, – все это перешло и в ее наряды. И уж если доисторическая шерсть давно свалялась и не греет, почему бы не украсить себя природой, словами и сластями? Однако Эльзин авангардизм претил послевоенному здравому смыслу и желанию роскоши новых буржуа. Оставив шутовство и разборки с подсознанием, костюм снова стал выражением иерархии и власти, а в наш век чуть ли не за каждой его линией маячила машина, лязгающая и плюющая единообразием и разложившимися, хотя порой и привлекательными останками госпожи Моды, чей труп поддерживался в отличном состоянии бесчисленным количеством прислуги и поклонников, за которыми то и дело увязывалась и я, как дети за военным оркестром.

Великанша из оптики была явно из примкнувших. Словно одна из обитающих в надушенных и безликих шкатулках ярко накрашенных тетушек, в этот день она была вся в черном и напомнила мне кукловода или машиниста сцены. Она сразу же узнала меня, замахала ногтями. Сегодня они были красными с белыми полосками.

«Привет, красавица», – пропела она высоким, томительным баритоном, и мое сердце растаяло. Безусловно, и она жила в стране Яилати, ведь только люди, обитавшие там, умели быть такими искренними.

Приоткрыв было рот, чтоб сделать мне еще один комплимент или широко улыбнуться в ответ на мой, гигантша вдруг насупилась. Обернувшись, я увидела мужчину, собирающегося войти в магазинчик. Смазливый тип. Немного петушиная элегантность, красный шарф, длинное синее пальто, глаза-жуки, черные усики.

– Кармине, у меня клиенты, ты что, не видишь? – недружелюбно встретила она типчика с порога.

– Ничего, ничего, не беспокойся, я подожду внутри, – бросил он и промаслился внутрь зеркальной дверцы, находившейся за прилавком.

Хотя после его появления моя краля сделалась недоступной, не так-то легко было меня выпроводить. В тот день я еще недополучила своей порции нежности, душа же моя уже была отворена ногтями этого постороннего существа и ждала хоть какого-то продолжения. Конечно, я могла зайти в бар за углом, заказать кофе с капелькой молока («Горячего?» – «Да, горячего, пожалуйста»), а потом поменять заказ на молоко с капелькой кофе, и так сам по себе получился бы довольно интересный разговор, но я уже выпила свой кофе, и деньги оставались только на искусственные глаза. И, пожалуй, надо было бы купить такие, чтоб держались месяц, это дешевле, чем вышвыривать каждый день старые в туалет.

– Какой маникюр отличный ты себе сделала, – между тем похвалила я ее, бесстыдно демонстрируя свои руки с мальчишескими голыми ногтями.

– Если хочешь, дам тебе телефон заведения, это здесь, за углом. Можешь выбрать себе любой рисунок. Мне вот нравятся лилии, – не выдержала она моего напора.

– Даже не знаю, подойдут ли мне рисунки, – и как бы смущенно я посмотрела на свои голубоватые ломкие ногти.

– Ой, что ты, ты такая красулечка, такая экзотючка, тебе, по-моему, очень подошли бы бабочки. К глазам.

– Прости, – поднимая взгляд, я заметила острое адамово яблоко на ее шее, – забыла, как тебя зовут.

– Лавиния, – и гигантша присела в полукниксене. Ее кисть полностью покрыла мою. Худая лапка девчонки скрылась в этом мужском и щедром пожатии.

Итак, педаль была нажата правильно.

– Я сделала наращивание с аппликацией, – продолжала она с ужимками показывать свои ручищи.

Тепло начало разливаться по моему телу, но тут, как назло, в задней комнате раздался какой-то скрип и шорох, и она бурно рванулась туда, даже не извинившись. Дальше до меня донеслись три голоса: ее лирический баритон, второй, исходивший от этого сального красавчика – с верхними нотками фальцета, и неожиданный третий, по-мальчишески нежный, в конце фразы надтреснутый, будто чашка ценного фарфора с еле заметным черным штрихом. Голоса становились громче, и я расслышала, что Лавиния и «подросток» говорят по-португальски. «Бразильцы. Понятно». Трансы из Бразилии почему-то здесь имели численный перевес.

Оставшись одна, я покрутилась в тесном зеркальном пространстве, осмотрев себя со всех сторон сперва критическим, а потом, от нечего делать, почти влюбленным взглядом. Голоса, однако, не утихали. Даже наоборот, – реплики Лавинии и смазливца становились все скандальнее. «Сутенер» – так я почему-то про себя прозвала красавчика – говорил по-итальянски, но слова доходили только отрывками, и смысл ускользал.

Может, и к лучшему, что не потратилась на линзы. Пора уже было перестать прихорашиваться. Настало время явиться миру в тщете своей плоти и безыскусности.

Да и к чему эти приукрашивания? Бездомные, сумасшедшие, забытые островитяне, бедняки – вот кто сегодня мог считаться настоящим, они размещались непосредственно внутри бытия, а мы были лишь артефактами нашей тупиковой эпохи инженерных и биологических открытий. Женщины надували себе всевозможные губы и сиськи, делали подтяжку, высасывали жир, становясь в ряды роботообразных бабенок вроде тех, которые выпускались как человекообразные сексуальные машины. Пока секс-агрегаты не умели еще быть коварными, как в рассказах Погорельского, Гофмана и Буковского, но уже умели вовремя выделять смазку из силиконовой пизды и заманивать приятным металлическим голоском, похожим на тот, что приходится слышать в автоответчиках бесплатной информации. Понятно, что на фоне такого перфекционизма человеку оставалось блистать лишь своим несовершенством. Дряблостью, целлюлитом, висящими грудями, малой пипкой (ведь готовилась к продаже и кукла Роберто, у которого был предмет трех размеров на выбор, как у трехглавого дракона-извращенца. Он как-то там видоизменялся с помощью поддува. Но все три размера у него были о-го-го).

Были у меня дальние знакомые, которые, как и я, думали в том же направлении, но зашли гораздо дальше. Они объединялись в сообщества разнообразных уродств, с чьей помощью несовершенство получало право на существование. В виртуальном мире они становились народными любимцами, отвечали на вопросы публики и печатали свои интимные фотографии. Течение было сразу же подхвачено и стало эзотерически модным. Но это тоже был хоть и революционный и как бы в отместку, но эксгибиционизм, и потому я пока не решалась к нему примкнуть.

Несмотря на возмущение античных арт-критиков, изображения всевозможных монстров были весьма любимы еще в Древнем Риме. Ими расписывали дома аристократов и императоров, а потом, как всегда, моду подхватил и кто попроще. В пятнадцатом веке их выудили из забытья, и снова химерические непристойные фигурки, которые запестрели на стенах даже папских апартаментов и церквей, стали бесить защитников рациональности. Возможно, декоративно-фантастический мир еще сильней подчеркивал силу гармонии общественных идеалов, но для кого-то открытое существование подобной эксцентричности означало свободу от догм и фигу в кармане. Обилие монстров по контрасту наращивало силу гармонии и в то же время подчеркивало монструозность регулярности и красоты омертвевшей.

К сожалению, на фоне гротесков я оказывалась совершенно банальным существом и, скорее, даже походила некоторыми местами, хотя, правда, без специальных усилий, на глянцевый прототип нашей эпохи. Так я была создана по какому-то умыслу, но в назидание мне были даны не внешние, а внутренние отклонения и бесконечные испытания. Видимо, во мне соединился дух всех вольно и невольно абортированных шлемазлов, и они осаждали меня в виде анекдотической судьбы и кармы.

Лавиния была еще большим преувеличением. Она не просто улучшила, а заново создала свое тело. Вознося, словно хоругви, секс-штампы нашей эпохи, она доводила их до абсурда и все больше превращалась в квинтэссенцию женщины. В природе таких не существовало. Все, что совершала Лавиния, рассказывалось о них в книгах, кино, операх и в анекдотах. Может быть, слитые воедино сотни фемин и могли бы составить ее одну. Но в них, даже в самых невзрачных, была пусть даже неосознанная уверенность в том, что они – женщины. Как раз ее-то и недоставало моей новой знакомой. Как я узнала позже, вина в этом, по ее мнению, падала на кусочек кожи, под которой скрывалось сплетение трубочек, в нужный и ненужный момент наполняющихся кровью и безобразно выдающих в Лавинии иное.

Когда я была уже у выхода, в результате без линз и без необходимого мне хотя бы казенного тепла, по ту сторону грохнул деревом то ли отодвинутый стол, то ли шкаф. Выйдя из узкой кишки оптики, чтоб отвлечь их внимание от начинающейся ссоры или даже, как мне представлялось, потасовки, я нажала на звонок и быстро пошла вверх по улице.

Народ, вырвавшийся из офисов, толпился в барах. От него исходило гудение, позвякивание кофейных чашечек, стаканов, ложечек и вся та радость жизни, которая могла безотчетно править в течение часового перерыва, положенного на обед.

Как будто невидимая, я проходила мимо этого праздника со своим, карманным. Вне отведенных часов еды, подъема и сна, постоянной работы, дома, привычек. Так и должно быть, – объясняла я себе, – потому что я есть идущий. Идущий сквозь. Мимо. Через. Наперерез. Вдоль. «Может быть, такой характер сгодился бы для героя какого-нибудь плутовского романа», – льстила я самой себе, но в то же время догадывалась, что мой жанр должен был быть каким-то другим. Каким именно, мне самой пока еще не было ясно.

Солнце будет всегда

Уже целую вечность я смотрела на них через стены стеклянной глухой комнатки, обустроенной трубками и кранами. Из трубок выходил сладковатый воздух, и он пах солнцем и дождем.

Моя стеклянная коробка размещалась внутри огромной палаты, где они напоказ, но беззвучно играли и дрались, смеялись и ревели. На меня они никогда не смотрели, потому что я была, наверное, для них невидима. Зато сама я могла весь день глазеть на то, как они прыгали на кроватях. Как кувыркались, как ели за низкими столиками. Вставали в очередь за лекарствами. Сидели на горшках, теребя игрушки и письки. Окна у них были высокие, без занавесок, с большими фрамугами, которые распахивали каждый день, навязывая им перед этим на головы сложенные треугольником белые хлопчатобумажные пеленки. Во время проветривания они должны были залезать под одеяла в этих белых платках, пока за окнами шел снег или дождь, птицы садились на лысые деревья и проходила настоящая жизнь. Ночью нянька открывала дверь в мой бокс, чтобы проверить горшок, и было слышно, как громыхали последние идущие в депо трамваи. Заглядывая в огромные незанавешенные окна с улицы, ходил свет по потолку и стенам. Чудо являлось почти равнодушно, и у него был запах государственного предприятия.

Каждое утро начиналось с укола и спиртовой ватки. Вытащить ее из-под повлажневших трусов, где все еще ноет, спрятать в кулаке, положив его между поджатыми коленками под самым подбородком, и, поднюхивая, сладко полудремать, пока не начнут постукивать белые каталки с кашей и с кофе с молоком. Его аромат и позвякивание ложек отмечали порядок жизни. В восемь утра снова входила нянька, ставила белый столик в ноги, взбивала подушки за спиной, усаживала повыше. Проходило еще неизмеримое время, и она возвращалась за посудой. Совсем не хотелось, чтоб она оставалась надолго: при чужих, как утверждала медсестра, Летун набирал в рот воды. Красная грива, желтые уши, синие глаза, а вместо крыльев – качалка, соединяющая четыре ноги. Таким был мой верный друг, и верхом на нем я проносилась мимо кощеев бессмертных, волков, сидящих в зарослях, и хитрых лис, стремящихся сбить нас с пути.

Шло время, и ход вещей раскачивался неизменно, пока однажды после обеда (щи со сметаной, нежное пюре, котлета, наваристый компот) в большую комнату, за которой мы с Летуном, как всегда, наблюдали через стекло, не вошла фея. На ней не было привычного белого халата. В одной руке, через которую была перекинута черная шуба, она держала большой бумажный пакет, в другой – букет розовых гвоздик. Фея оглядывалась по сторонам, полнилась своей лучезарностью и улыбалась. Останавливалась рядом с детьми и о чем-то с ними беседовала. Снисходительно и лукаво. Слов было, как всегда, не слышно. Так рыбы в аквариуме говорят, а вверх поднимаются пузыри. Фея открывала рот и улыбалась. Потом уселась на стульчик перед столом, а дети выстроились в очередь. Наверное, они встали за поцелуями или подарками. Откуда-то она достала бумагу и начала складывать ее и так и эдак. Потом она подняла руку, и оказалось, что там – белая птица. Птица двигала широкими крыльями и наклоняла голову. Дети стали толкаться, некоторые бежали за бумагой, и фея складывала ее снова и снова. Уже в палате был целый птичник. Птицы щебетали, дети галдели, но я ничего не слышала. Мой бокс был звуконепроницаем. Ах, как и нам хотелось такую птицу! – подумали мы с Летуном, в тот момент, как госпожа поднялась и пересекла по диагонали солнечное пространство.

Уже через несколько минут вместе с шумной вереницей врачей она переступила порог именно нашей комнатки, а дверь все открывалась и открывалась, чтобы впустить еще кого-то. Мы услышали мгновенные гудки и лязг трамваев, щебет птиц и режущие голоса детей.

Птичница была в лиловом платье. Цветы она отдала врачу, а пакет поставила у входа, положив на него шубу. Они долго обсуждали что-то, врач поглядывал в папку, которую всегда носил с собой, и восклицал непонятное. Он притрагивался холодной железкой к моей груди и говорил мне «Дыши», а потом: «Не дыши». Он стучал по мне и слушал легкие, и они отвечали ему эхом. Внутри меня что-то было. Может быть, далекие синие горы или страна за тридевять земель. Наконец он встал, незнакомка подошла близко, и врач сказал: «Ну вот, мы тебя выписываем, твоя мама пришла за тобой».

Я не знала, как себя теперь вести. Мама? Почему именно сейчас? И почему именно за мной?

Птицы могли быть сороками, грачами, щеглами, воробьями, лебедями, утками, гусями, дятлами, сойками, синицами, журавлями. Они могли быть и кукушками. Перепелочка. Бедная. Бедная перепелочка. Кукушка, подложившая яйцо к перепелочке. Кукушонок должен убить своих братьев. Может быть, я была кукушонком? Конечно, у кукушонка была мама, но кукушонок ее не мог помнить. Должна ли она была вдруг появиться?

Фея положила пакет на тумбочку, обняла меня и сказала: «Одевайся, вот сейчас мы поедем в далекую страну солнца и моря».

В некой точке, где сужалось пространство, море встречалось с солнцем, и они становились одним и тем же.

Я уже не помнила, как одеваются, и меня одела нянька, беря вещи из большого пакета. А дама пошла снова мастерить птиц и говорить с детьми в солнечной комнате.

Как всегда, нянька включила радио, и там снова запели песню, которая меня злила. «Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет небо, пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я!» – начищенный фальшивой радостью мужской бас, пронзительный мальчишеский голос и хор детворы просил, а значит, сомневался в очевидном. И мама, и небо были всегда, их отсутствие в мире исключалось, солнца не бывало лишь по ночам, но каждый день оно как миленькое возвращалось, а я… Разве не есмь аз то, без чего невозможно и все остальное?

Здесь, в больнице, с умилением я глядела на ползунков и сосунков. Было видно, что они куда-то растут, беспрестанно увеличиваясь из малого. Значит, можно было предположить, что когда-то они были меньше этого самого малого и были невидимы. Неловко было думать, что и я когда-то так же беспомощно кряхтела, отрыгивая белую кашицу и беспрестанно накладывая в штаны, но сестра, которую я, правда, уже давно не видела, говорила, что несколько лет назад мои пальцы были меньше букашки и что она помнит прекрасные времена, когда я еще не возникла.

Что ж, пусть вокруг все росло и увеличивалось, но откуда тогда взялись сами маленькие букашки? Зачем они появлялись и как проходила их жизнь потом? И где я была до того, как уже полноценная сестра могла посмотреть на меня сверху?

Я никак не могла этого вспомнить. Иногда какая-то ясность вдруг озаряла меня, и я созерцала подробности своей догрудничковой жизни, но обычно рутина дней быстро затягивала все пленкой, и тогда нужны были большие усилия, чтоб в сознание вернулись далекие движущиеся образы.

Но все это касалось прошлого. Будущее же, на мой взгляд, должно было быть точно таким, как настоящее, то есть неизменным. В общем-то в больнице почти все так и происходило. А когда случались какие-то перемены, как, например, исчезновение кого-нибудь из детской палаты, они досаждали мне и портили настроение.

«Пусть всегда будет мама», – настаивал наглый мужчина.

Когда малыши вырастают в нормальных детей, мама у них остается, и даже когда они ходят в школу, мама все равно у них есть. Вот и у меня появилась мама, которая, конечно, была всегда, но просто не могла меня найти. В этой песне подвергалось сомнению само вселенское устройство, но ее наигранность не могла провести меня. Нельзя сомневаться в том, что мама будет всегда, как всегда будут солнце, небо и Летун.

«Поедем в страну солнца и моря. Собирайся», – сказала я ему. Он был как раз очень рад. Он тоже был солнечным, а глаза были из моря.

Наконец меня вывели в новой одежде, с больно тянущими кожу тугими зелеными бантами, прихватившими две коски-рогалики, и все они теперь просто уставились на меня, хотя раньше этого никогда не случалось. Все хотели подойти и стоять рядом со мной. А я прижимала его крепко к животу. И женщина птиц сказала: «Теперь мы уезжаем далеко-далеко». Они стали приближаться к ней, некоторые брать за руки, а один мальчик даже карабкаться на нее, и просили взять их с собой.

Мне казалось странным, что она ведет себя с ними таким образом, и если она и правда была моей мамой, как говорил доктор, то почему она была с ними так накоротке? Мальчик с голубыми узкими глазами стал хныкать, и она сказала: «Попрощайся и оставь ему лошадку, он же младше тебя». Я прижала его еще тесней, подняв повыше к груди, и молчала, глядя в пол. В общем-то и это было интересно. Пол был из разноцветных каменных квадратов, и над ними летала светящаяся пыль.

«Оставь лошадь, – донесся голос сверху. – Ну не будь же жадиной!»

Жадиной? Я?! Это не лошадь, – хотела я сказать им. Я ненавидела этого мальчика, который в робком и в то же время уверенном ожидании подошел ближе.

«Ну посмотри, как Теме нравится лошадка!»

Я ждала, что мой конь, наконец, скажет что-нибудь или вырвется, но он молчал. Что же, видно, и ему казалось это правильным, или он просто онемел от горя. Но уж точно это был самый неподходящий момент, чтобы набирать воды в рот. И где вообще он ее находил? Или, может быть, он захлебнулся слезами?

До того как закрыть за собой дверь, я посмотрела на него еще раз. Он косил на меня, повернувшись вполоборота. А я уже перешагнула через порог светлого зала, который все эти боксовые месяцы мне казался сном и где теперь, ослепнув от света, оставляла друга, но все продолжала, оглядываясь, придерживать тяжелую дверь. Сперва Летун был виден в ее проеме. Потом лишь в узкой щели. Крестовине черной тени на полу, падавшей от рамы окна, и желтым квадратам, отражающим солнечный блеск стекол, до него не хватало лишь нескольких сантиметров. Дверь продолжала закрываться, и дальше отражения окна уже не было видно, а он еще был. Потом от него остались только часть гривы и лицо, а еще чуть позже – только голубой глаз.

Внутри меня вырезался контур Летуна, он угодил прямо в легкие с их синими горами и, словно эхо, долетел до самого нутра.

Зачем мне эта страна, если там не будет его? Моя мама нашла меня, но за это мне нужно было расстаться с ним.

«Надо оставлять игрушки, когда уезжаешь из больницы, ведь другие дети остаются!» – сказали мне опять сверху.

Я шла по бесконечным высоким коридорам, спускалась вниз по множеству мраморных ступеней, пока, наконец, не открылась последняя дверь и я не увидела стволы деревьев в саду. Теперь, чтобы посмотреть на их ветви, мне пришлось запрокинуть голову.

Мама держала меня за руку, которая помнила рельеф морды Летуна, но я крепко сжимала его и во втором кулаке, засунутом в варежку. Теперь он навсегда должен был сохраниться на моей ладони.

Я резко вдохнула в себя мартовский, сверлящий холодом воздух, и голова закружилась совсем не так, как от больничного кислорода.

Ольга

Так же и здесь узнаю я черные нити судьбы,

потянувшиеся с рожденья,

черные нити шерсти овечьей моих неурядиц.

Овидий. Тристии

– И до сих пор помнишь? Ну и кто же ты после этого, как не жадина? – послышался мне голос Оли.

– Да нет же, – попыталась я оправдаться, – просто эта лошадка была проводником любви и жизни для одинокого ребенка.

– Ха-ха, ну и слова, – хмыкнула Оля. – Почему же, если эта деревяшка была проводником, ты не могла ее заменить на нематериальный образ?

– Но ведь мне было только три года.

– О’кей, – и верхний железный жевательный зуб Оли блеснул неодобрительно, – но сейчас-то почему обременяешь нас такими воспоминаниями? Не знала, что ли, что надо делиться? Всем-всем. Тем, что уже есть, и тем, что только намечается. Жизнь – бесконечный обмен, органами своими поделись, пока они у тебя здоровые. Дети в африках от жажды высыхают, от голода на них обвисает кожа, как на изможденных слонах из Ленинградского зоопарка, а ты развела тут нюни о своем потерянном детстве. Ведь сама знаешь, что китайчата, трудясь для тебя на фабриках, вместе с нитками оставляют в одежде кусочки своей ткани, раня себя до крови. Маленькие сомалийцы, засиженные мухами, мрут с голоду, а ты… Правильно мать тебя прижучила, видела твою сучью натуру. И правильно от тебя потом решила отделаться. А если б в любви выросла, что б из тебя вышло? Ты же видишь этих, выросших в любви? Понастроили вокруг башни самовлюбленной пошлости. В советской стране тебя должна была растить советская родина и отечество, а не отец или, еще хуже того, – мать. Эксперимент получился чистым.

Ты права, Ольчик, помню, как уже в полгода я неподвижно лежала раком на кроватке с высокой сеткой в одной из больниц, прирастая соплями к ледяной клеенке. Заборы, загородки, боксы, стены. Когда подросла, мать, провожая в очередную больницу, перед дверью, разделяющей нас, как мне казалось, навсегда, увещевала: «Ведь ты не будешь плакать? Обещай! Ты мой оловянный солдатик, да?» – «Ну конечно, милая мамо, оловянный, и расплавлюсь, если надо, для такой балерины, как ты».

– И что, правда не плакала?

– Тайно. Вместе с собакой Патраш выла у мертвого тела бродяжки из любимой книги. Была сентиментальной до маниакальности. Каждую ночь половину неудобной кровати оставляла образу матери. Так и привыкла – на самом краю. В шесть утра, летом – горном, а зимой – окриком медсестры́ нас вытряхивали из теплых постелей санатория, и сквозь сизый взгляд я видела муки своих палачей, корчившихся в огне, распаляемом моей фантазией.

– Злая ты. Они ж для тебя стрались. Гада из тебя выдавливали, слюнтяя и собственника.

– Да никакой собственности у нас не было, – огрызнулась я и заметила, что «г» она произносит странно мягко, с придыханием. – Зубная щетка с эмалированной кружкой в умывалке, в тумбочке перлюстрируемые письма, ручка, бумага, может быть, какая-то игрушка, расческа, библиотечная книга. Но и это в любой момент могло быть обобществлено. Только мысли могли быть личными.

– Но все-таки грех жалеть себя, это отяжеляет. Скитальчеством тебя спасли от твоего собственничества, – подвела мораль Оленька. Забрела и ты в этот трущобный город. Ведь за красотой приехала? А красота – она во всем, расширяй горизонты. Вот я их так расширила, что мой дружок мою манду с площадью нашего апостола путает.

Мы разговаривали, стоя на рампе, соединявшей два холма над безликим проспектом, названным в честь одного из двухсот шестидесяти четырех официально признанных пап. В нескольких шагах от нас ютилась маленькая железнодорожная станция – шесть перронов, небольшой бар, одна почти всегда закрытая касса, несколько вмонтированных стульев, постоянная выставка, посвященная детям пигмеев и африканским ремеслам, с вмурованным в стену жестяным коробом для пожертвований. Отсюда каждые полчаса с частыми остановками шли поезда в сторону городка Витербо. Позже она мне рассказала, как порой любила забраться в первый попавшийся. Во время дороги подбирала полистать какую-нибудь оставленную газету, смотрела в окно на раздолья Лацио и слушала разговоры. Словно дятел засевшего в глубине червяка, она всегда выуживала из них что-то полезное. На верхнем этаже обычно ездили те, кто помоложе, и иммигранты. В дневные часы народу там было мало, и контролер туда не добирался.

Как правило, она доезжала до конечной и ждала обратного поезда, – автобусы в пригородах ходили нерегулярно и стоили дорого. Однажды, отправившись с другого перрона, она заснула и оказалась в Пизе, где осталась ночевать прямо у станции, а утром села в обратный поезд, проведя половину пути в туалете из страха перед контролером. «Зато побывала в Пи́з(д)е», – говорила она, сочетая куражный вызов и смирение.

Жила Оля на крутом, неприступном, даже зимой густо заросшем и необитаемом холме. Купол самого большого собора отсюда казался снятым крупным планом. Внизу простирался район, который мог считаться одним из лучших в городе. В том смысле, что туристы и паломники подавали здесь хорошо, как нигде, и на работу ей ходить было близко.

Это я узнала от нее самой уже в первый день нашего, казалось бы, случайного знакомства.

– Слезай, сука, пошла отсюда, гадина! – Не так-то и часто в те годы приходилось слышать здесь чистую русскую речь, тем более вдали от туристических развлечений, чтобы действительно вот так вот сразу согласиться убраться. Женский и почему-то, как мне казалось, знакомый голос из надрывного крика переходил в визг. Пустая бутылка, едва не задев меня, разбилась внизу. – Срань заунывная, а ну упиздыхала отсюда быстро! Пшла, блядина, пшла отсюда!

– Прекратите кидаться, – громко пропищала я в ответ, со скоростью мыши слезая с еле заметной приставленной к холму стремянки как раз тогда, когда вслед за первой бутылкой просвистела другая. – И я не срань вам, я странь, или на худой конец – ссань, да и то для вас в крайнем случае, – все-таки мне не хотелось потерять последнее лицо, но я не успела броситься на амбразуру.

Сперва наступило молчание, а потом голос, откашлявшись, обрел человечность.

– Русская, что ли? Место ищешь? Тут уже живут, занято, понимаешь, мандавошка?

Стоя на нижней планке лестницы и обещая себе больше никогда не соваться в это логово, я увидела, как некое существо в свалявшемся ватнике, с полупустой бутылкой в руке опасливо, но и с какой-то неожиданной для подобной ситуации грацией выходило из зарослей.

Я втянула голову в плечи и, скрючившись, боясь упасть, прикрылась руками, ожидая нового нападения.

– Ладно, прости, – сказало оно примирительно, подошло еще ближе и оказалось женщиной за сорок, – ходит тут кто ни попадя, приходится оборонять жилье, а то повадились. А ты, ладно, как там тебя, заходи, можешь и со мной спать, теплее будет, я ж не знала, что ты тут тоже. На, выпей, бери, половина осталась, я своих не гоню, – и она протянула мне одновременно бутылку и руку, приглашая снова забраться наверх, а потом представилась: «Ольга».

Как и почти все русские, она умела смотреть, не мигая, прямо в глаза и была безупречно щедрой.

На веревке, натянутой между сооруженной из подсобного материала доурбанической лачугой и полуоблетевшим вязом, уютно висело белье. Пол домишки был устлан разномастными столешницами и досками. Устроившись за настоящим столом и на вполне удобном стуле, при огне двух огарков я разглядывала ее.

Несомненно, можно было назвать ее красивой, хотя она и выгдядела старше своего возраста, который назвала на то ли рассеянном, то ли тягостном выдохе. Над высокими скулами зябко сквозил какой-то неистовый (а не просто пьяный, как подумалось в первый момент) блеск широко расставленных ледниково-озерных глаз. Пшеничные, прямые длинные волосы поблескивали проседью. Загрубевшая на открытом воздухе светлая кожа, что издалека мне показалась девичьей, вблизи рассыпалась ветхой фреской, проступили морщины на лбу, у глаз, вокруг рта. Худая и легкая. Наверное, занималась танцами. Но высоковата для балерины.

Неожиданно она включила свет. Оказалось, что свеча была просто для душевности, – аккумулятор превосходно снабжал электричеством всю времянку. Ее интерьер определяли деревянные ящики, в которых обычно привозят фрукты-овощи. Поставленные друг на друга, они становились шкафом, подвешенные – полкой. На постаменте из них же лежал матрас, прикрытый одеялом, покрывалом и полиэтиленовой пленкой от возможного дождя. На шатучих стенах были прикноплены аккуратно вырезанные из бесплатных путеводителей репродукции картин и фотографии города.

В отдельном мини-отсеке размещалась своеобразная кухня с пластиковым ведром и бутылками, электрической плиткой, чайником и парой сияющих кастрюль. Таких домохозяйственных бомжей я еще не видела и в порыве ученичества фиксировала этот временный, но наверняка стоивший больших трудов уют.

Оля, конечно, была пьяна, но не настолько, чтобы наша светская беседа не подвела к угощению настоящим малиновым вареньем, трехлитровую банку которого ей подарили случайные знакомые в не так давно отстроенной русской церкви по соседству. Сервировано наше чаепитие было на огромном керамическом осколке с еле видным лунообразным клеймом. Согласно ему, этот поднос был куском черепицы от дома какого-нибудь третьего века.

Хотя я отхлебывала горячий чай, не сняв пальто, колотун все наглей скользил по мне своими влажными щупальцами. Ветер грохотал фанерными листами, ломил ветви дубов, и желуди, будто пулеметная дробь, изредка рассыпались по крыше в нескольких сантиметрах от наших голов. Немного послушав клацанье моих зубов, Оля, как ни в чем не бывало подошла к небольшому подиуму из кирпичей, на котором, оказывается, громоздилась настоящая буржуйка.

Хотя труба выходила на улицу, дым мгновенно заползал через щели обратно. Его пелена искажала узоры огня, раздваивая и утраивая их, так что казалось, что он – повсюду. Под дровяной треск, превозмогая кашель и утирая слезы, я ждала, что вот-вот в дверь постучит Мальчик-с-пальчик, и грохнет вслед за ним костяной ногой в фанерную стену баба Яга. Окружавшие нас добротные дома и самый раскрученный в мире храм с его ледяным чревом и кровавыми тайнами, хамовато-циничными служителями порядка и теткой, которая предупреждала с небес на нескольких языках, что в подобном месте нельзя ходить нагишом и орать благим матом, по сравнению с Олиной избушкой казались просто самонадеянной фантазией.

Оля забралась в найденное на помойке синее плюшевое кресло пятидесятых, которое в каком-нибудь антикварном магазине, о чем она вряд ли догадывалась, могло уйти за кругленькую сумму. Уютно она прихлебывала из чашки с проходящей по лицу Папы-поляка трещиной. Под сладкое разговорилась, понятное дело, о жизни и о любви.

Жизнь ее, как и у всех, состояла из препятствий, которые мне, в тот момент ностальгически нежившей между нёбом и языком цельную ягоду, словно кошка – живую рыбку перед тем как ею хрустнуть, показались не такими уж и ужасными.

Ну да, у нее украли деньги и документы, но с кем не случалось? Документы восстановимы, деньги – наживаемы. Любовь казалась делом прошлым, и о ней почти ничего в тот раз не было сказано.

«Собираю на обратную дорогу», – пожаловалась Ольга. Нос и глаза у нее покраснели, и, выбравшись из кресла, она взяла с кровати задуманного когда-то давным-давно белым медвежонка, чтобы им утереться. Но, видно, она была права насчет того, что жалость к себе утяжеляет. Больше она не проронила ни слова, и я поняла, что мне пора, тем более что в этой фанерной лачуге можно было окочуриться от холода. Дуло изо всех щелей, и, несмотря на печурку, сырость холодной пленкой покрывала любой предмет. Я попрощалась, как только на горизонте для меня замаячила пытка спускания штанов над темной природой. Пользоваться пластиковым ведром за занавеской мне казалось пока уж слишком фамильярным.

Отогреваясь быстрой ходьбой на улице, я подумала, что в своей манере говорить, уставившись не на собеседника, а вдаль, выглядывая там что-то, припоминая и откладывая, может быть, на другой раз, она напоминала сказительницу и что слова «правда» и «ложь» применительно к ней были бы неорганичны.

Купол собора сиял изнутри: гигантский фонтан света, расплескивающийся по миру. Уставленным в ночь глазом циклопа башенный фонарь шарил во тьме. Он нащупывал сырость ближнего парка, скользил по кирпичным границам самой богатой в мире страны с гулькин нос, дотрагивался до безымянных фасадов, натыкался на устроившихся как попало на покой съежившихся тружеников и тунеядцев колоссальной страны Яилати. Один из них, завернувшись в плед, бесформенно застыл, прислонившись головой к превращенному в питьевой фонтанчик саркофагу рядом с дверьми столовой для бедных. Изъеденное морщинами лицо спящего было счастливым. Возможно, уже во сне он предвкушал завтрашний обед.

Тоска

«Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я тебя успела позабыть», – пела Надя, идя со мной в ванную по длинному коридору, где порой мы встречали красивого матроса с влажными волосами и вафельным полотенцем на голом плече.

Она пела, когда застилала постель, пела, когда убирала или кипятила воду на маленькой плитке, пела, когда взбивала яичный белок.

«Виседельарте, висседамор», – стенала девушка-то́ска, которая не хотела больше жить, потому что «тоскавала» по любимому, которого коварно убили. Как только тоска об этом узнала, она, как следует разбежавшись, выпрыгнула из замка и разбилась насмерть.

Вместо тоска́ Надя говорила то́ска, и мне нравилось это, как все неправильное. Тоска изъяснялась на непонятном языке. Точно как я, когда чувствам не находилось места и только нездешние, ритмичные слова могли их передать.

История Травиаты была не менее грустна. Я устраивала влажную теплицу в мягких высоченных подушках и раздумывала над тем, что горе Травиаты тоже было в любви. Она поссорилась со своим любимым и больше не хотела гулять с ним по набережной и нюхать глицинию, как мы с Надей. Не улыбалась больше при виде матросов, не плясала твист и не ела жареную кукурузу с солью. Она заразилась от то́ски и заболела чихоткой: начала чихать и не могла остановиться. Эта чихотка изводила ее до того, что она не могла ни есть, ни спать, и только любимый мог бы ее прекратить, но когда, наконец, он все-таки появился, было слишком поздно: она исчихалась до смерти.

В любви таилась гибель, но в то же время в ней было что-то влекущее, иначе почему Надя отдавалась своему пению с таким глубоким чувством?

Мне нравилось следить за Надей, делая вид, что я сплю. Она носила неповторимые платья и древние кофточки из шелка, всегда прикрепляя к вырезу брошку, за которой пряталась заколка с маленькой, размещающейся за пазухой пластмассовой коробочкой.

Каждое утро она доставала из высоких круглых коробок три шляпы, выбирая, какую надеть.

Предметы, деревья и цветы при ней обнажали свою суть, и я зачарованно смотрела на ее бежевые шелковые чулки и легкие туфли на невысоком каблуке, когда она учила меня ходить, ступая с носка на пятку.

Однажды Джокер из ее колоды, загадочный гном в красном колпаке, которого она хватилась, оказался у меня под подушкой, и Надя взглянула на меня загадочно.

Когда мы прогуливались по набережной, все взоры устремлялись на Надю, и я, «необыкновенно красивый ребенок» в новом матросском костюмчике, оттеняла ее аристократизм.

Здесь, в Ялте, она восхищала меня еще больше, чем в нашем городе.

Там она жила на одном острове, и по пути к ее дому ветер трепал пешехода со всех сторон. На этом острове всегда стоял особенный свет, так что иногда он складывался в фантастические картины, хотя на первый взгляд казалось, что все там было совершенно обычно и предсказуемо, как и до перехода через мост.

На одной из самых обычных улиц темнела не отличавшаяся от остальных сырая парадная. Разбитые ступени лестницы вели на третий этаж. Открывалась такая же точно, как другие, двойная огромная дверь с десятком кнопок звонков и табличками имен и фамилий, и ты оказывался в сумерках длинного коридора с несколькими тусклыми лампочками без абажуров, по стенам которого росли выключатели и гнездились белые пробки где ни попадя. Теснились шкафы и тумбочки. Под самым потолком висели алюминиевое корыто и двухколесный велосипед «Урал». На другом, трехколесном, в присползших колготках и фланелевой выцветшей кофте туда-сюда разъезжал соседский мальчишка и орал: «Жми на педали!»

Через каждые несколько метров в темной кишке коридора маячила дверь, ведущая в семейный бункер. В конце коридор раздавался вширь и выталкивался в гулкий высокий зал кухни. Там было около десяти плит и стояла жгущая слизистую и глаза гарь от маргарина и подсолнечного масла. Когда в огромном чану кипятили белье, весь дом сладковато и гаденько застилало хозяйственно-мыльным духом. Порой в его парах под деятельными взглядами светло-коричневых тараканов-разведчиков случались показательные потасовки с тасканием друг друга за патлы, визгом, скулежом и подвываниями, пока не приносилась какая-нибудь коллективная жертва и не воцарялся временный мир.

Мужчины в схватках и жертвоприношениях участвовали редко. Их занимала более высокая стратегия. В физкультурных штанах и майках они сидели по своим комнатам. На продавленных диванах, за уже накрытыми столами под шорох газеты и трели радио ожидали они вносящих еду хозяюшек. Рассеянно играли в поддавки с детьми и внуками и поглядывали на холодильник, где, запотевшая, ожидала своего царственного момента бутылка с прозрачной и жаркой жидкостью.

Часто кто-нибудь, облокотившись о стену, говорил в трубку черного подвесного телефона, стряхивая пепел в алюминиевую пепельницу. Голос не помещался в тесное, нарезанное на клети пространство и был слышен повсюду, даже в моей собственной голове.

Когда-то вся эта квартира принадлежала Надиным родителям, ей и ее брату, а теперь дела шли по-другому. То и дело соседи развлечения ради устраивали друг другу пакости, и чаще всего они доставались именно Наде. Но даже если в ее пироге оказывался таракан, завернутый в бумажку с надписью жидыпаршивые или просто сам по себе, она хладнокровно выкидывала его без единого вопля. Когда она смеялась, лиловые колокольчики звенели в солнечном поле. Когда же хохотали ее соседки, жирные жабы выскакивали из их ртов, плюхались на плиточный пол, а там ищи-свищи. Одну я пыталась поймать сачком для ловли бабочек, но она грузно проскакала в туалет и там уже превратилась в обычную крысу.

В туалете, над унитазом, на кафельной стене висел улей деревянных ящиков: у каждого лежали свои куски Правды, Смены или Известий для подтирания. Утром туда всегда была очередь, поэтому, если я оставалась ночевать у Нади, мы вставали ни свет ни заря и пробирались, таясь, по коридору с нашим мылом, полотенцем и зубным порошком.

Кажется, ни бабушкой, ни няней не была мне Надя. Может, подругой, потому что здесь, в Ялте, спала рядом в огромной кровати, гуляла со мной и мне пела.

Мать однажды сказала, что после войны она снимала у Нади угол в ее небольшой комнате. Там и тогда стоял стол, две кровати за ширмами, секретер с книгами и нотами и всякими странными вещицами, вроде фарфоровых статуэток пастуха и пастушки и играющих шкатулок. Однако основным обитателем тех стен был, конечно, рояль. Все остальное на его фоне казалось легковесным и временным, и даже сама Надя могла сойти за фарфоровую фигурку. Однажды ночью я услышала, как она говорила с кем-то. Пастушок прижался к ее щеке. Подержав у губ, она переставила его на черную трехногую громадину, и перед попаданием в облачную зону сна я смотрела, как она беззвучно и нежно, будто это было чье-то лицо или рука, поглаживала белый оскал громадного зверя.

В общежитии рояля не было, но зато не было соседок и очереди в туалет и в ванную, и мы могли вставать, когда нам хочется, а именно, как полагается трудолюбивым детям и их взрослым, не позже восьми утра.

Каждое утро по набережной прохаживались соломенные шляпы и матросские костюмчики, сменившие апрельские кримпленовые пальто и плащи болонья. Из рупора звучали соблазнительные песни. Играли танго, румбу и твист. Женщины в светлых платьях с затянутой талией, в пышных юбках-татьянках или юбках-колоколах до колен, с высокими взбитыми в коконы волосами, поправляли круглые солнечные очки и через несколько шагов чуть оглядывались на проходящих.

На площадке в конце набережной все приседали и нанизывались штопором, шуровали локтями изо всех сил, вертелись, пока море и небо не начинали свистеть раскручиваемым бирюзовым обручем. Летс твист эгэйн, твист эгэйн, айм гона синг май сонг. Ча-ча-ча-ча твист! «Идем-ка, Чабби Чекер», – отыскивала меня Надя среди одержимых.

Продавали лимонад и газировку прямо на улице. Дымный запах от припеченных початков кукурузы поднимался к балконам. Теперь оттуда на нас смотрели полураздетые люди. Улыбки были беззастенчивы, солнце грело все жарче. Цветы, птицы и деревья приручали.

«Надечка, спой мне Розину», – попросила я как-то утром, вылезши разнеженной гусеницей из туннеля огромного одеяла.

Она уже проснулась и сидела ко мне полубоком, надевая белый лифчик. Черное родимое пятно на ее правой белоснежной груди напомнило мне о тайной черноте синего моря.

«Унаво́че по́кофа́» была моя любимая утренняя песня, и Розина была гораздо лучше Травиаты и Тоски.

«Спой, пожалуйста», – повторила я тихо.

Но Надя не отзывалась. Она застегнула лифчик и стала надевать шелковую рубашку.

«Надя, ты слышишь меня?»

Даже не оглянувшись, она продолжала одеваться, и я быстро заползла в нору из подушек и одеяла, пытаясь вспомнить, в чем же я провинилась. Когда я оттуда, наконец, выбралась за глотком свежего воздуха, она стояла надо мной как ни в чем не бывало, улыбалась и уговаривала поскорей проснуться.

Часто мне снился один и тот же сон. С детьми на северном море, в тяжелый из-за нависшего серого неба, но теплый день мы строим город из песка и бегаем в сосновую рощицу набрать иголок и шишек, напарываясь на осколки стекла и кусочки железа. Один из появившихся из лощины взрослых приказывает нам построиться в затылок лицом к нему, достает пистолет и прицеливается в первого. Очередь перестраивается несколько раз. Каждый раз ребенок, стоящий впереди, уходит назад. Я тоже не хочу быть первой и встаю сзади. Но я самая высокая, и второй взрослый выводит меня вперед. Раздается выстрел, пуля пролетает насквозь.

В ту ночь я опять проснулась от собственного вопля.

Надя в ночной рубашке раскладывала пасьянс. Ее седые волосы струились вниз пружинной проволокой, поблескивали под светляком лампочки.

– Мне очень страшно, – вырвался из моего нутра хриплый шепот, но Надя и не пошевелилась.

– Надя, приди ко мне, пожалуйста, – попросила я чуть громче, но она даже не подняла голову от карт, с которых ей зловеще улыбались какие-то древние дамы и кавалеры.

– Надя, Надя! – заорала я во всю мочь, села на кровати и увидела свою огромную тень на стене. Только тогда она встрепенулась и подошла.

– Тебе что-то приснилось? Не бойся, детка, спи, спи.

– Меня убили, – выдохнула я и упала на спину поперек кровати.

Она улыбнулась и тихо запела мне «баю-бай», сперва про серенького волчка, который должен был прийти и укусить меня за бок, а потом про то, как спит Садко и как девица ходит по бережку. Это такая нежная была песня, что я заплакала. Я не понимала, почему Надя порой так меняется и не хочет меня замечать, но в тот момент я любила ее еще больше.

Подвалы

И может только я один еще знаю что он жил

Унгаретти. В память Локвиц 30 сентября 1910

Минуя здания, первые этажи которых были спошь заняты витринами, мимо низких деревьец, позолоченных клементинами, оставив подозрительную оптику за спиной, я бодро вышла к площади Общего дела. Она была ладно охвачена полуобручем здания конца девятнадцатого века, появившегося на месте исчезнувшей экседры начала четвертого. В ту давнюю пору в портиках и перед ними проходили театральные представления для посетителей гигантского комплекса бань.

Через это неуютное пространство, где так хаотично были расставлены постройки с разницей в пятнадцать веков, я ходила в сицилийскую кондитерскую. Заглотить мини канноло, поглядеть на разноцветные марципаны, попугайничающие в витрине в виде всевозможных фруктов, или послушать болтовню у барной стойки, наслаждаясь колкими выпадами тамошнего пожилого бармена. Откусывалась хрустящая сласть, смаковалась рикотта, падали крошки, и жизнь продвигалась вперед. Кофе, кстати, там готовили скверно, официанты и продавцы выглядели измученными, а деньги драли преувеличенно.

Дальше размещался бар, в котором кофе был лучше и дешевле, но по незнанию тебе могли предложить шлюший куш или спросить беленького. Попадались там бывшие наши девчонки, липкие местные и отражающиеся друг у друга в темных очках, похожие на боровов молодчики-балканцы с короткими славянскими носами и с оттопыренным карманом куртки, в котором как будто бы просто так лежала правая рука.

Именно там я узнала, что человека с вопрошающим, тяжелым взглядом светлых, глубоко ввинченных глаз-ледышек, которого я, кажется, уже где-то мельком видела, звали Флорин. Приятно окунувшись в это имя, напомнившее мне букетик незабудок или клумбу с анютиными глазками, я рассеянно слушала его небыструю речь с легким акцентом и перед пустотой кофейной чашки представляла, как тысячу семьсот лет назад на этом месте люди нежились в горячей воде и целовались в пару. Ну и визг же и крик стоял тогда в банях! «Держи вора!» «Брею, брею подмышки!» «Кому потереть спинку?» В то же самое время в каком-нибудь удаленном углу портиков мальчишки слушали учителя и записывали его слова на покрытых темным воском деревянных дощечках. Кто-то, впрочем, как и я, считал ворон.

Мы были примерно одного возраста, и, хотя слово Трансильвания напомнило мне смутно о заколдованных замках и насильственных донорах крови, он показался мне сразу выросшим дружком из моего детства. К тому же он так по-человечески пах потом и чесноком, что я уверилась, что передо мной точно не стригой[7]. Наверное, и он ждал от меня чего-то вроде танца вприсядку с матрешкой под мышкой, потому что сразу предложил вместе выпить.

– Тебя это, наверное, изумит, но по статистике русские по потреблению алкоголя идут вслед за финнами, австралийцами и чехами. – Вот как виртуозно я смогла отстоять национальное достоинство, благодаря карманному справочнику Мир в цифрах, который время от времени пролистывала в минуту ожидания поезда метро. – Румыния, между прочим, там тоже в начале второй или даже в конце первой десятки. – Так-то тебе, Дракула!

И все-таки для бодрости, которой так не хватало ввиду отступающего тепла, наплевав на статистику, я заказала себе еще один, но уже откорректированный чем надо кофе.

Позже я поняла, что и мой приятель мечтал о том, чтобы тот мир, в котором ему довелось родиться и где мелькали кривые отражения утопии, поскорей разбился. Теперь его больше не существовало, и мы оба оказались в нелепом положении людей вне топографии и времени, с сомнительным прошлым, но с тоской по списанным родинам, в чье далекое существование все трудней становилось верить и которых, согласно экономическим теориям, вообще, кажется, не должно было бы быть никогда.

– За встречу! – улыбнулся он нежно и поднял рюмку с коричневой жидкостью, пахшей чем-то аптечным.

– Фернет Бранка – превыше всего[8], – ответил за меня бармен.

Невысокий, со скуластым лицом, которое постоянно исходило волнами чувств, мой новый знакомый упрямо морщил лоб и планомерно вскипал от эмоций. Дойдя до какой-то неведомой риски таймера, он остывал, будто от брошенного в кипяток льда, чтоб забурлить через короткое время вновь.

Взбудораженные знакомством, мы вышли на шумную площадь.

Нужно было родиться или по крайней мере основательно сделаться римцем, чтобы научиться переходить ее как ни в чем не бывало. Так, будто ты и не думаешь, что резко поворачивающие машины мчатся прямо на тебя. Даже спустя годы я все еще робко застревала где-то на середине пути, вместо того чтобы быстренько, но с достоинством, как живучий грызун, которыми кишел этот город, шмыгать меж мотоциклами. Зато за растянутое моей трусостью время перехода я успевала мысленно подсмотреть за гладкокожими после бритья и депиляции (или, как теперь говорили, ваксинга) юношами, когда-то плескавшимися на этом месте в мраморных ваннах или играющими в trigon: трое соблазнительных игроков под ведущийся наблюдателями счет бросали друг другу, обманывая взаимные ожидания, расшитый яркими ленточками жесткий маленький мяч, набитый тканью и обрезками кожи. В следующем отсеке надушенные благовониями матроны снимали с голов огромные, в рост карлика, парики на медных каркасах, пока другие уже совершали омовения в сотнях мраморных ванн под гул и плеск, умноженный высотой потолков. Из-за толстых стен еле слышно звучали трубы, предваряющие представления гимнастов перед термами.

На этот раз быстро, без помех достигнув центра площади, мы присели на бордюр фонтана, и на случайную точку нашего временного пересечения стал наматываться клубок прошлого вместе со всем тем, что называют «отношениями».

Когда-то очень давно Флорин собирался стать учителем истории и даже написал статью о войнах Траяна, теперь же, хоть он уже давно ничего не писал, главным его увлечением сделалась тема варварских завоеваний и падения Рима. Было очевидно, что он оказался здесь не по культурному обмену, не как благополучный стипендиат какой-нибудь академии, а скорее всего по банальным для нашего поколения драматическим стечениям обстоятельств и потому обустроил свою жизнь на территории разрушения цивилизаций. С легкостью фокусника и быстротой репортера он пересекал тысячелетия, отщелкивая на ходу несфокусированные кадры древности, которые, словно папиросная бумага, накладывались на настоящее.

А в настоящем бронзовые птицы, звери и голые люди фонтана точно так же, как всегда, подвергались обливаниям, как будто не чувствуя с каждым днем набиравшего силу холода. Мы смотрели на руины терм и вспоминали о сыне писца-вольноотпущенника, о балканском парне Диокле, которому их посвятили по случаю его единственного визита в Рим как раз перед его отречением от августовской власти.

– Рим, тот потрясающий город третьего века, его разочаровал, и больше он в него ни разу не вернулся, – изумлялся Флорин. – А что он ожидал увидеть? Кстати, скорее всего это именно он, а не тот, на которого потом свалили вину, убил юного поэта-императора Нумериана. Он прятал его, якобы все еще хворого, в повозке до тех пор, пока смердение не вышло наружу, – при воспоминании об ужасном запахе Флорин с ребячливым видом морщил короткий нос над каштановыми усами, сливающимися с не особенно ухоженной бородой в редких блестящих нитях седины.

Логика детектива заставляла нас увериться, что Диокл убил и подозреваемого в убийстве, не дав тому времени оправдаться. Его восхождение было стремительным. Сын бывшего раба неожиданно для себя стал властителем примерно ста двадцати милионов человек, увесистой части земного шара и тысячелетней культуры, которую он вряд ли понимал. Пока половина народа коленопреклоненно славословила наряженного в золото и шелк правителя-солдата за наведенный в стране порядок, другая гнила в тюрьмах и братских могилах. С поощрения администрации на дрожжах страха росла армия стукачей, помогающих господину и богу Диоклу-Диоклетиану спасать исчезающий мир от варваров. Однако его внезапное отречение от престола сразу же по-новому осветило всю его напыщенную фигуру, превратив из властителя чуть ли не в мудреца и отшельника.

Мой новый приятель тоже казался мне загадочным. Как в доме с плохо пригнанными рамами, по нему гулял сквозняк несоответствий. Например, движения, замедленные и бережные, полные какого-то древнего, крестьянского достоинства, совершались как будто бы одним человеком, а говорение, пусть на чужом языке, но все же почти изысканное, – другим. Словно дубленую шкуру быка пустили не на кобуру, ремни и седла, а на женские перчатки. В его жестах проскальзывало удальство, но каким-то образом оно совмещалось с размеренностью и осторожностью. За силой сквозил надлом, а его экспрессивная мимика и чувственный рот должны были бы принадлежать другому лицу, если этому принадлежал неподвижный и порой леденящий взгляд.

Взмахом сильной руки, которую скульптурно облегал белый бязевый рукав с темной подталиной на подмышке, он описал синусоиду по линии кирпичных стен:

– Балканцы более всего пригодны для войны. Это поняли уже давным-давно. А в третьем и четвертом веках простой солдат мог стать главой Рима, понимай – мира. – Взглядом я успела потрогать мозоли на его ладонях.

Руины бань за фонтаном вовсе не походили на фасад церкви шестнадцатого века, за которые их выдавали. Возможно, американцев в шортах с бутербродами и колой или бродяг с мешками, сидевших вокруг, не интересовало, что это – бывшая абсида разрушенного кальдариума[9] эпохи заката Империи, но они служили своеобразным мерилом времени и пропорций. И хотя я ничего не знала о нем, Флорин мне тоже стал казаться мерилом или даже знаком нашего времени.

– То, что чужак когда-то управлял Римской империей, было нормальным делом. В том Риме иностранец не был таким изгоем, как в Риме сегодняшнем. А я вот вряд ли смогу сделаться мэром Рима.

– Да уж, а рабы? Они ведь всегда оставались чужаками.

Первый день в школе после долгой болезни. Свитер, в котором разрешили сидеть, пах (или вонял?) вчерашними банками. Натянула его на голую леопардовой раскраски спину сразу после. Очень красивый, модный, индийский, в сине-красную клетку, с молнией на груди. Подарок отца. Нет, он не покупал, на его деньги. Все равно. Проходили рабство в античном мире.

Слова учительницы истории уже давно затерялись в прошлом, но сейчас вдруг выплыли, прилетели из космоса, и прямо на них записывался голос Флорина:

– Рабы не обязательно были иностранцами. Сплачивала территория, а не какая-то абстрактная на то время идея национальности. Экспансия требует минимальной политкорректности. Иногда она может походить на мультикультурализм. Не иностранцам самим по себе, а тем, у кого не было гражданства, приходилось туго. Так что свободные иностранцы в надежде на его получение порой сами продавались в рабство.

Он говорил так, будто поверял мне самые сокровенные чувства, а не размахивал флажками собственной эрудиции. Так дети показывают закопанный секретик. Мы смотрели друг другу в глаза. В его, согревшихся сейчас до серо-зеленых, стояли стволы деревьев, передвигались фигуры, летели щепки, пахло смолой. Но пробегала тень, светлый слой цвета подергивался клубящейся дымкой. Там, в строительной пыли, среди недостроенных стен, он сидел на земле, держась за сперва вцепившуюся в него, а потом еле сжимающую руку.

«Лучше бы это был я, – говорил его взгляд, и, сгущаясь, серый туман застилал радужку, бледнил зрачок. – Как я мог это пережить?»

Напрягаясь, я тщетно пробовала считать обрывки странных образов и вернуть его в более мне понятное сегодня:

– Овощные магазины скуплены бангладешцами и египтянами, Чайна таун пожирает новые кварталы, подбираясь все ближе к сердцу города, хотя вообще-то толком никто не знает, где именно оно располагается и есть ли оно вообще. В современном Риме не меньший мультикультурализм, чем в античном.

Флорин пренебрежительно собирал кожу на лбу. Широкие брови поднимались двумя тимпанами. – Он и сам был рабом и знает, что в древнем рабовладельческом обществе рабы обходились чуть ли не дороже, чем сейчас. То, что я вижу, – просто верхушка айсберга.

Он окунал руку в фонтан, и она раздувалась, как надувная игрушка. Так и его прошлое: чем глубже он пытался погрузить его внутрь самого себя, тем непомерней оно казалось.

Он почти ничего не знал о том пареньке. Амастан еще не успел как следует заговорить на местном, и Флорин скорей угадывал, чем понимал на своем итало-румынском его итало-французский марокканской прививки. За три рабочих месяца без выходных они создали свой гибридный диалект. Курили, шутили, иногда объяснялись жестами, хотя и без слов было понятно, что мальчишка раньше ничего не строил. Он загадочно улыбался, когда Флорин объяснял ему, как делать проем двери и чуть ли не зачем нужен фундамент. Смотрел внимательно, но казалось, что в траншеи и бугорки его извилин раствор знаний по строительной технике никак не заливается. Он утекал в какое-то неуловимое пространство, и на поверхности оставались лишь черные блестящие глаза, нефтяные скважины, отражающие и не впускающие мир в себя. Вежливо следуя за движениями Флорина, он в то же время был прикован к чему-то другому, что казалось несоизмеримо большим и значительным. Поработав с час, он садился у порога, доставал табак, неспешно сооружал самокрутку и, забывая затягиваться, смотрел вдаль, зрачками пробуравливая тесный пейзаж с затесавшимися в него постройками и выжженной растительностью. «Ему бы в бурнусе с какого-нибудь бархана на верблюде следить за переливами красных оттенков заката. У костра под лютню рассказывать легенды и поверья предков», – чуть раздраженно наблюдал за марокканцем Флорин и иногда на пять минут присаживался рядом. Он не собирался вмешиваться. Изображать из себя прораба среди рабов – какая чушь, наверняка мыслями – он еще на другом континенте, а там все замедленно, – объяснял себе он, но черт возьми, и это не могло быть незамеченным: парень был до боли красив. Красив той красотой, которая так привлекает северных людей: солнечной, гибкой, спонтанной, может быть, даже коварной, безудержной. Когда капрал[10] привел Амастана, Флорин дольше, чем это было нужно, задержался на его выпуклых глазах. Словно шмель, его наболевший взор застрял в густых стрельчатых ресницах африканского пацана, и он это запомнил. Всякий раз, когда он с удивлением восстанавливал в памяти эту секунду, чувство неловкости и досады забрасывали удивление куда подальше. «Еще этого не хватало, – отмахивался он, – видно, совсем я здесь заржавел».

С первых минут он принял тон более опытного, пожившего, и хоть возраст для эмигранта имеет другие отсчеты, он и правда был старше почти вдвое. Амастан же, когда оказалось, что Флорин слышал что-то о берберах, почувствовал, что теперь он чуть менее одинок в этом островном городе.

Город прижимался к вулкану и, расправляя позвоночник широких улиц, любовно вписывал его в свою перспективу.

Главная площадь трепыхалась, подпрыгивала от воздушных шаров, героев и чудищ на веревочках, ударяющихся друг об друга в ожидании маленьких покупателей, играла музыка, прохаживались группками и поодиночке, сновали на великах загорелые люди. Пожалуй, оба они чувствовали себя здесь почти как дома. Вот и слон согласно кивал своей добродушной мордой из лавы, когда они уплетали золотистые аранчини[11] из Престипино, обжирались мороженым, задирая головы, разглядывали щекастых монстров и выражения лиц амуров, что поддерживали балконы с коваными балюстрадами, а один раз даже проехались в маленьком электрическом турпоезде в компании седовласых туристов.

По вечерам сползали в яму. Там, на семиметровой глубине, жарили еду на гриле под слабым светом, доходящим до жаровень из дверей, дыр и проемов жилищ. В склизкой глине за высоким забором из листового железа на пятистах квадратных метрах лепились самодельные бараки бидонвиля. Когда-то этот вырытый в двух шагах от центра котлован мэрия приготовила для фундаментов многоэтажек. Деньги на постройку были почти сразу растрачены, и здесь возникла неофициальная жизнь.

Лачуга Флорина больше остальных походила на дом. Переселившись в него из своей полной бездомности, Амастан не переставал дивиться перемене участи. Он клал подушки от ярко-розового дивана на настил из досок и под утро смотрел розовые сны. В них ямный город превращался в освещенный восходом ксар. Пока он видел ксары только на картинках, но в мечтах уже не раз оказался вместе с Ркией в оазисах Сахары. Флорин стелил себе на диване. Снов он не помнил, и только от одного проснулся посередине короткой ночи.

Был теплый день, и среди травы, деревьев, лестниц виднелись одноэтажные странные конструкции. Его аккуратный белый домик был со всех сторон обнесен застекленной верандой, а сам он отдыхал на разложенной подстилке под теплым весенним светом, когда еще издалека увидел в траве рыжего, отвратительного морского котика. Он полз неуклюже, но невероятно быстро, и Флорин вскочил закрыть двери: было очевидно, что существо явно нацелилось на его домик. Он успел захлопнуть только две пары дверей, когда котик уже подполз к третьим, с другой стороны, которую Флорин не мог видеть. Теперь надо было срочно отделить от чудовища часть здания хотя бы изнутри, и он заскочил в первую комнату. Вдруг вся она вместе с просторной верандой наполнилась множеством белых лебедей, гусей, уток. Они галдели, поднимали крылья, натыкались друг на друга, и Флорин понял, что и они тоже спасаются от морского котика. К счастью, в этот момент сон прервался. Ему хотелось в туалет. Их, конечно, в городке не было. Тут уж каждый справлялся, как мог. Были негласные зоны, и как-то сами по себе они разделились на «М» и «Ж», так что в хорошую погоду можно было за думкой и расслабиться, кто умел это делать на корточках. Зато при церкви была душевая. Приходилось иногда подолгу ждать, но можно было хотя бы выговориться.

По вечерам ошивались на паперти в надежде быть арендованными.

Улыбчивая и даже смешливая природа Амастана позволяла вдоволь налюбоваться его оттеняющими смуглую кожу зубами, а футболка так ладно обтягивала сухой, мускулистый торс, что его купили очень быстро. И вовсе не для того, чтобы с его помощью продавать поддельные сумки или пиратские музыкальные диски. У гастарбайтера не должно быть ни капризов, ни предпочтений, он, конечно, пошел бы куда угодно, но он был счастливчиком, и новый друг с бирюзовыми, будто озера на вулканических плоскогорьях его родных мест, глазами был тому первым свидетельством. А во-вторых, на стройке платили примерно по три евро в час, и это было больше, чем то, что получалось от прибыли бродячего продавца на пляжах.

В конце третьего месяца хозяин решил отказаться от одной пилястры. Он сам, – сказал он, – учился на техника-проектировщика, и здесь вполне можно сэкономить.

Несмотря на обещанные почасовые, они работали сдельно, разумеется, по-черному, и гнали до черноты перед глазами.

Не делать пилястру было проще, чем делать, но Флорин заартачился: тогда упадет стена, он готов поручиться. Хозяин настоял, а Флорин, намекнув, что может уйти, все же остался. Идти было некуда, а деньги нужны были позарез, хотя скорей и не ему.

В тот день они вкалывали вдвоем: уволили двоих молдаван, которые в конце концов оказались ненужными. Молдаване просились назад, долго стояли у ворот. Флорин не вмешивался. Каждый имеет право на личную жизнь. Здесь самому бы выжить. А молдаване все топтались и смотрели, и капрал сказал: «Ладно, приходите через неделю», – а потом подмигнул Флорину, будто в шутку. Скорей всего, это и была только шутка, и Флорин махнул рукой Амастану, чтобы тот перестал пялиться. Под вечер молдаване ушли. Назавтра должен был заступить рабочий с бетономешалкой, Флорин готовил арматуру, и задержались дольше обычного. Именно тогда Флорин узнал, что Амастан никогда, кроме как по ТВ и еще на картинках, где под барханами шла порой объяснительная надпись «Марокко», не видел пустыни, в которой он его все время воображал. Амастан меж тем тоже удивился, поняв, что румынский совсем не похож на русский. Пытаясь объяснить ему как можно лучше эту деталь, Флорин подумал, что, несмотря на различия и отсутствие знаний друг о друге, их притягивало похожее соотношение закрытости и открытости, спонтанности и планомерности, а главное – они оба почему-то позволяли себе роскошь не подделываться. Его чуть волновало только то, что даже этого было недостаточно для избыточной нежности к совершенно чужому мальчишке. Вот и сегодня он приготовил сюрприз – две бутылки Моретти[12] и два бутерброда с ветчиной, как только закончат. Может, вместе – в Рим? Нет, все же в его заботливости не было ничего странного, даже в животном мире зрелые самцы в момент опасности покровительствуют юным, – убеждал он себя.

– Эй, я собираюсь в Рим, знаешь? Поедешь со мной? В Рим.

– В Рим? С тобой? Конечно! – улыбнулся Амастан, как будто на снежные горы упали лучи солнца, и в тот же момент исчез. На его месте стояли пыльные клубы.

Дело было даже не в том, что хозяин экономил на касках. Стена брызнула, как цунами, подавила, засыпала и, возможно, расплющила бы даже и с касками. Флорин расчистил завал, но чужая жизнь, не оборачиваясь, уходила на его глазах.

А ведь это мог быть и он. «Лучше, если бы это был я, это, безусловно, должен был быть я», – кристаллизовалась в нем неуничтожаемым осадком любого действия едкая мысль, – ведь он знал, что это может случиться, и ничего не сделал. Он, конечно, предупредил Амастана, но что означала его улыбка, эта его ненужная, наводящая слепоту улыбка, которая создавала впечатление, что парень немного не в себе, и напоминала о том, что Марокко – один из главных экспортеров кайфа? Или все-таки не предупредил? Почему он, который мог бы вот так же случайно исчезнуть, не оставив почти никакого следа (хотя возможно ли это – не оставить следа, следа, сле, сл, с?), винит себя, когда настоящие убийцы устраивают свои пищеварительные делишки и весело проживают хапнутые жизни?

Флорин пошарил в карманах джинсов и рубашки, но ничего там не нашел. Всеми порами мы вдыхали дизель и бессвинцовый бензин, который изрыгали машины и подпрыгивающие на брусчатке мотороллеры. Пробовали друг друга на взгляд и на слух. Его мотоциклетная куртка свисала с гранита фонтана, из кармана виднелась пачка. Перехватив мой взгляд, он наконец заметил то, что искал. Фортуна[13] было написано вертикально белыми буквами на синем небесном фоне картона. Курение наносит вред тебе и тому, кто находится рядом, – черным, более мелким шрифтом по горизонтали. С зажигалки томно взглянула голая грация, и он, прикуривая, прикрыл ее ладонью. Распущенными волосами она напомнила мне Марию Магдалину, а из ее черного кустика волос тоже мог говорить бог.

Капрал – наниматель-надсмотрщик и владелец стройки никак не смогли оторваться от своих вечерних дел. Побегав вокруг стройплощадки, Флорин никого не встретил, кроме пса хаски (другой глаз, правда, у него был черным), и, вернувшись, так и просидел над Амастаном до утра. Потом он не мог вспомнить, вставал ли он хоть раз помочиться, наверное, нет, а может, и да, когда пошел помыть руки (не от крови, ее как раз не было, а от известки, пыли и грязи) и заодно принести воды.

Непоправимое происходит ежесекундно, но обычно с человеком случаются непоправимые мелочи. Например, он оставляет перчатки в магазине. Произошла лишь ничтожная оплошность, которую он сразу же исправил – примчался, захрюкавшись, назад, и, значит, они должны были бы лежать здесь, как лежали. Никак не верится, что даже в такой интимный сюжет, как принявшие форму рук перчатки, так долго воплощавшие и увековечивавшие его самого, мог вмешаться кто-то посторонний. Однако это очевидно: он не может больше ими обладать, греться в них, запихивать в карманы, теребить их кожу. Они остаются только в зрительной памяти. Досада гложет, и непонятно, на кого больше: на себя ли, на вора. Но уже через несколько дней их образ тускнеет, ошибка исправляется забвением, на смену вещи спешит другая.

Или автобус, сбежавший из-под носа. Черт, если бы владелец канцелярского магазина не сделал вид, что он не от мира сего, и не стал бы, не слыша возражений, делать фотокопии десяти страниц вместо одной, сейчас можно было бы, поднявшись на подножку, смотреть на удаляющиеся фасады, а не стоять с опять двойкой на физии и близоруко вглядываться в безнадежную даль урбанистики. Но вот подкатывает пыхтящий, набитый людом домик, и все позабыто, даже если бюрократические хлопоты и откладываются на после праздника.

И Флорин сразу же подключил все жильные канаты, всю силу мускульного насоса, чтобы оплошность была исправлена. Орал, пока не охрип, звал на помощь кого угодно. Несколько раз набирал номера хозяина и капрала и под резкое дыхание Амастана слушал их автоответчики.

«Ну что еще?» – спросил недовольно хозяин, ответив на первый звонок. Наверняка вспомнил недавние пререкания. Флорин на секунду почувствовал себя неудобно. На другом конце звякнула посуда. «Больше никуда не звони. Если нужно, отвезем его в больницу, подожди», – хозяин что-то жевал заодно со словами. Флорин ждал, пока хватило сил, а потом стал снова звонить. По предложению вызывающего тошноту и головокружение искусственного голоса оставил по три сообщения каждому: первое – с просьбой напомнить номер скорой, второе – растерянное (кажется, в ней уже не было необходимости), третье – сбивчивое, с паузами. В четвертый раз он просто молчал в трубку, и деньги закончились.

А оплошность набирала силу, и в определенный миг он осознал, что остался против нее в одиночку, что она растет и уже начинает выпихивать его в склизлую тень. Он сам, будто тяжело заболевший врач, холодно констатировал свое состояние. Сознание расщеплялось. С одной стороны, он еще оставался тем, кем был прежде, с другой – стремительно превращался в свидетеля или даже в героя трагедии, до последнего отбиваясь от признания того, что она разыгрывается именно при его участии. А она меж тем, перебирая гусеницами и лопастями, подползала все ближе и не хуже рухнувшей стены готовилась раздавить вместе со всеми его слепыми и зрячими кишками, с серым, белым, розовым и каким угодно веществом. И тогда он вцепился в руку Амастана. Она была живой, и все то, что свернулось в спираль ближайшего будущего и уже готово было развернуться в неизбежное настоящее, еще можно было остановить. Он грел ее и сжимал изо всех сил, он говорил без умолку, но рука ослабевала, течение в ней мелело. По сравнению с тем, что происходило сейчас с этой рукой, его собственные слова глушили фальшью, и он подавился их последним звуком. Тишина спустилась на них, как занавес посреди сорванного спектакля, развернулась пустым экраном компьютера, наткнувшегося на вирус, и Флорин растворился, целиком отдавшись исчезающему времени человека, которое выбрало в свидетели почему-то именно его. Под низкой красной луной, что тяжело нависла над каменной выщербиной первого и последнего дома Амастана, он осознал, что парню (было) почти двадцать один год, что у него была невеста, Ркия, что он вовсе никакой не бербер. Он – из народа имазигхен, и это означает свободный. Свободный. А бер-бер – это просто дразнилка древних римлян для тех, кто не говорил на их латыни. В самом деле, как можно было об этом забыть и какое же это было все-таки глупое слово! Только он отдал бы сейчас все, чтобы вернуться к тому времени, когда он об этом не задумывался.

Из имазигхена выходили теперь только скрип, всхлипы, рычание. Боль вгрызалась все глубже. Позже Флорин не нашел ответа на вопрос, как же сам он сумел что-либо понять, – ведь по-французски Амастан не смог вспомнить больше ни слова. Неужели он овладел вдруг арабским или даже языком тамазигхт? Или, может быть, смерть, уносившая парня, приподняла над самим собой и его?

«Двадцать один год» – десять дрогнувших пальцев рук два раза и еще один с трудом двинувшийся, «свобода» – предпоследний взгляд в небо, «невеста» – тень улыбки, попытка поднять руку, чтоб приложить ее так по-детски, нелепо, к сердцу. Пока не начал хрипло и резко дышать и на лице не проступил голубоватый узор.

На рассвете, перед тем как для Амастана вырыли гнилостную яму (puticulae) и бросили, в чем был, на дно, засыпав известкой (точно так же, как веков десять назад это совершали при захоронении рабов), он вытащил из кармана его мокрых в паху китайских джинсов мобильный с пятью номерами – его, капрала и еще кого-то, два черных камушка, – и он вспомнил, как однажды Амастан над одним из них произнес что-то вроде заклинания, блокнотик с самодельным итало-франко-арабским словариком и с маленькой вложенной в него фотографией узколицей и большеглазой девчушки, на обратной стороне которой вязью затерлась надпись, пятьдесят евро разменными, зажатые скрепкой, и два евро мелочью.

«Запомни, что он сам упал, что я никогда его не видел, что его вообще никогда не было, – объяснял хозяин, орудуя лопатой под первыми лучами еще холодного солнца. «Morte» по-румынски – «moarte», и они прекрасно понимали друг друга. – Я не виноват в его глупости, а ты, конечно, не хочешь в центр временного нахождения, где будешь торчать, пока тебя не репатриируют».

Флорин не хотел, и он подумал, что хозяин в чем-то прав: Амастана в самом деле могло никогда не существовать. Рука, которую он так долго держал в своей, исчезала под слоями земли.

Мужские слезы, или Сравнительные жизнеописания

И среди этих морских бурь высокому небу было угодно открыть нам землю, новые страны и неведомый мир. При лицезрении всего этого мы исполнились такой радости, которую каждый может понять, когда представит себе, что происходит с теми, к кому после различных несчастий и превратностей судьбы приходит спасение.

Из письма Америго Веспуччи

Паренек Амастан сам сжег свои документы и свое прошлое перед тем, как сесть в рыбачью лодку, что чудом доплыла до острова, где лет пятьсот назад пираты враждебных армий мирно пополняли свои запасы. В тот момент, когда головой вперед его вытаскивали из тонувшей шаланды и его глаза устало сморгнули мертвую женщину, у ног которой, погруженный в воду, валялся кулек с изводившим всю дорогу плачем и теперь навсегда успокоившимся ребенком, он уже перестал понимать, кто он и зачем начал этот путь.

Вначале барка шла быстро. Кап Бон, который лапой своего мыса указывал на теленка-Италию, вожделенную землю богатых и счастливых людей, казался ему в темноте ночи загадочным. Веселый Карим хвастался только что сделанной суперновым мобильником фотографией: в прорытых еще древними римлянами скалах тепло-коричневого песчаника темнели бесконечные галереи.

Говорили, что в ясные дни из деревушки Эль Хаурия, которую сейчас закат красил в лимонный и оттенки красного, можно было различить Сицилию и ближние башни Европы. Несмотря на ворох обязательных образов, эта Европа всегда представлялась ему ржаво-коричневым, вросшим в скалы городом-крепостью, вроде Айт-Бен-Хадду. А Латиф утверждал, что Сицилия когда-то давным-давно была частью Африки, а потом оторвалась от нее, как ребенок от матери.

Море в тот вечер ходило ходуном, но все же начальство решилось дать старт, в надежде, что проверок будет меньше. Кораблик мгновенно заполнился, их было здесь явно больше, чем он мог вместить и чем обещали организаторы этой экспедиции бедняков. Амастана сразу же зажали с обеих сторон, ноги уперлись в спины впереди сидящих, сзади тоже давили чьи-то колени.

Вот уже два месяца, как, продвигаясь по направлению к цели, он не мог глубоко вдохнуть: легкие заполнялись воздухом только на какую-то малую часть. Влага Атлантического океана и сады его высоко забравшегося в горы городка отступали все дальше.

Как давно он уехал оттуда! Тогда только начали говорить о предстоящем празднике вишни, и деревья, будто джигиты, стояли в белых рубахах. Заключенная в стены Quad Aggay бесилась, как и каждую весну. Крушила и молотила в щепки все, что встречала на дороге, а потом снова пыталась вскарабкаться в город, который терпеливо смотрел на нее с десятиметровых стен и мостов. И Амастан ждал вместе со всеми, хотя на этот раз ему не хотелось, чтобы река возвращалась в русло. Ведь и ее успокоение, как любое другое календарное событие, приближало его к рубежу отъезда.

Когда покидаешь город, то спускаешься вниз. Или же, наоборот, поднимаешься еще выше, – в зависимости от того, куда лежит твой путь. Оглянувшись же, видишь только деревья, повисшие в воздухе. Висячие сады в небе, корону кедровых лесов неразличимого среди гор града. Вознесшийся на восемьсот метров, пахнущий листьями апельсинов и лимонов, духмяными травами его Сефру – это место, где кладезь, зрительно отступал вдаль и с каждой минутой разрастался в сознании.

Рулевой шлюпки испугался первым. Бледный, он вышел на палубу и с трудом протиснулся меж пассажирами поближе к воздуху. Так стало очевидно, что курс потерян или что никто из них не знает, каким он должен быть.

Под утро Азиз, который, видимо, повредился в уме и убеждал, что нужно перестать есть и пить, коль они не представляют себе, как долго им еще придется странствовать, стал лупить рулевого и пытался выхватить у него руль. Он кричал и плакал, не таясь, как будто стыд уже перестал иметь для него какое-либо значение. Тот, кто был ближе, оттащил Азиза прочь. Все-таки этот рулевой мог хоть как-то рулить и сверяться с компасом, и никто другой не решался встать у штурвала, тем более что мотор хрипел, как эпилептик, как сын красильщика тканей, что каждый год приходил с родителями к чудесному источнику Лалла Рекия, излечивающему умалишенных. Несколько раз казалось, что сердце шлюпки, теперь их общее сердце, вот-вот заглохнет, но через какое-то время дыхание налаживалось, чтобы снова потом давиться синкопами, так что после первых часов дружно скрываемого ужаса все привыкли и даже начали почтительно посматривать на кабинку.

– Доберемся, братья, иншаллах! – воскликнул статный Карим слева.

– Иншаллах! – воодушевился Амастан.

Латиф, который, кажется, знал все на свете и напоминал ему одного марабута из деревни неподалеку от его родных мест, оторвал руки от лица и открыл ясные глаза. Ему нужно было оказаться в Лионе, где жила его уже месяц не отвечавшая на звонки разведенная дочь с маленькой внучкой, но до этого, если, конечно, получится, он мечтал хоть глазком увидеть один сицилийский городок, название которого Амастан не запомнил. Оттуда в тридцатых годах со своими бежавшими от бедности родителями отец лучшего друга Латифа приплыл на барке в Тунис. Тогда он еще не умел даже ходить.

– Так что мой друг оказался наполовину итальянцем, – гордо и в то же время смущенно рассказывал Латиф. – Отцу друга не разрешили жениться на избраннице, потому что, Бог их всех простит, она уже была замужем за тем человеком, который его вырастил и которого он всю жизнь считал своим отцом. Только после смерти этого неродного, как оказалось, отца друг узнал правду.

Конечно, Латиф ни за что бы не признался, что эта история произошла не с матерью его друга, а с его собственной. Четырнадцатилетнюю Фатиму выдали замуж за дальнего родственника, у которого в то время батрачил молодой сицилиец, и Латиф родился как раз тогда, когда его новоявленный отец садился на корабль, чтобы вернуться в Италию, которую он, как и многие пассажиры, в спешке бежавшие после отдачи колоний французами, в общем-то не знал.

– Это была настоящая любовь, – пытался перекричать Латиф грохот мотора, и лучи крупных звезд стекали по его лицу вместе с водой.

В конце той ночи Амастан очнулся от дремоты. Бледные, с закрытыми глазами лица соседей были намазаны глинистым тусклым светом. Их тела медленно покачивались. Стояла странная тишина. Только рулевой возился, заливая масло в поршень, опорожняя пластиковые бутылки. Он стянул мотор веревками, но мотор молчал, а вода в лодке, наоброт, ожила и начала расти, достигнув уровня их наболевших от долгого сидения коленей. Кто успел, передал свой легкий скарб наверх, где над кабинкой рулевого разместились более везучие. Вскоре море начало крутить и раскачивать кораблик себе на потеху. Взъярялось, хлестало, пыталось затащить внутрь. Латиф, стиснутый с краю, крепко обнял Амастана, защищая от обжигающих пощечин и тумаков воды.

– Все минует, – тихо бормотал он, – море успокоится, оно не всегда такое. Море – это жизнь, сынок, это просто еще одно испытание, вот увидишь, уже завтра мы будем смеяться над ним.

Но когда через какое-то непонятное количество времени окоченевший Амастан открыл глаза, Латифа рядом не было. Карим слева, белый, как морская пена, то молился, то проклинал кого-то.

– Брат, – обратился он со странной нежностью к Амастану, – видно, Аллаху угодно позвать меня, я больше не могу сопротивляться смерти. Море заберет и меня, как оно забрало Латифа, но обещай, если ты вдруг доплывешь, передать моим, что они у меня здесь навсегда, – и он притронулся рукой к груди.

Амастан не успел спросить, где жил Карим и как звали его родителей. Его мутило, тошнота заполняла собой все тело. Он пытался выкарабкаться из нее, но не находил точки опоры, рябь из воспоминаний и расслаивающихся мыслей выталкивала в рыхлую пустоту. Когда ненадолго он вынырнул, море как раз обхватило Карима гибкими руками и, убаюкивая, понесло сперва над собой, а потом, покрыв слоями из разноцветных одеял, увлекло в пучину. Из разговора в начале пути он запомнил только, что Карим (как и почти все остальные – тунисец) мог настроить любую компьютерную программу и даже придумал одну игру. А еще как он пожал ему руку: «Каждый чужеземец другому – родственник» – и улыбнулся.

Азиз сам бросился в воду. Обычно если он не помогал отцу в баре, то гонял с ребятами мяч или смотрел матчи по телику. Он знал игроков всех команд мира и был лучшим футболистом своего поселка. Не раз их команда обыгрывала соседние. «Твое место – точно в Италии, – говорили ему. – Нападающие вроде тебя там богаты и знамениты. Да и вообще, судя по ящику, это всем там удается легко».

– Скоро увидимся, – и Азиз встал на корму.

Земля уже близко, а он, машаллах, умеет плавать не хуже дельфина.

Но земли не было видно еще целый день, а Азиза уже никогда.

Людоедка Тсериэль обитала в прекрасных садах. Но, видно, и в море у нее были свои владения. Его Амастан увидел в этом году впервые. Когда-то, следя за направлением отцовской руки, он старался различить море вдали, но натыкался лишь на заснеженные верхушки гор. В бабушкиных сказках закрома Тсериэль переполнялись финиками, инжиром, циновками, и заблудившийся в колдовском мире странник мог надеяться там немного передохнуть и подкрепиться. Может, и тем, кто попадал в ее морское царство, могло что-нибудь перепасть? Но найдутся ли у морской Тсериэль компьютеры для Карима и мячи для Азиза? Ему же самому – не фиников и не финикового сиропа, а хватило бы чана чистой воды. Та, что змеилась вокруг, постоянно меняла цвет, и даже когда он закрывал глаза, его преследовал режущий, скачущий свет и его резкие, тошнотворные оттенки.

Два тела он сам и тот, кто раньше сидел вместе с ними впереди, выбросили за борт, лишь только они перестали дышать. Как долго мучился один из них! Амастан падал в забытье и возвращался, а агония смешного, низкорослого паренька все длилась и длилась. Откуда он был, как его звали, почему он плыл в Европу? Амастан ничего не знал о нем. К счастью, он сам не пил из моря. Латиф оставил ему глоток воды в своей литровой бутылке, хотя потом все-таки, как и все, кроме Ами, которая решительно отказалась это делать, он принуждал себя, словно лекарство, глотать собственную мочу.

Пить, пить, золотые шары апельсинов их сада… Прошлой зимой он срывал их, не понимая, что одного этого уже достаточно для счастья.

Говорили, что туристы доплывают до Сицилии за четыре часа, а их плавучий гроб кружило уже несколько дней.

Да и все его путешествие неожиданно растянулось. Всего-то, казалось бы, и расстояния от Сефру до Кап Бон, но между ними замешалась начинка из Феца, Маракеша, Рабата, Туниса, Суса. Когда из разных городов он звонил домой, в оставшиеся минуты младший брат успевал приглушенно и слишком быстро бросить несколько слов про Ркию. Виноградины ее глаз, пронзенные дневным светом, губы сочнее алой черешни, тонкие запястья и руки, которые во время их последней встречи у каскада были так изысканно изукрашены красной хной. Наверное, этим она хотела вселить в него надежду. Придет день, и ее понесут в носилках новобрачной ему навстречу! О, он прекрасно расслышал восклицание Латифа, потому что все, что с ним происходило в течение последнего года, было подчинено любви. Еще до той секунды, когда два года назад он увидел Ркию, он узнал бы ее среди девяноста девяти других девушек, и странным, пожалуй, даже невероятным ему казалось, что то же женское божество могло обитать и в других, что кто-то мог любить какую-нибудь обыкновенную женщину так же, как он – свою Ркию.

Ами сидела у носа корабля, и малыш ерзал у ее груди. Теперь вместо яркого тюрбана и пестрого хлопчатобумажного платья на ней были широкие спортивные штаны и бесформенная черная куртка с капюшоном, но не узнать ее было бы невозможно. Не только потому, что женщин в лагере в Сусе было гораздо меньше, но прежде всего благодаря некой азбуке преувеличенной радости, которую, помимо ее собственного желания и вопреки обстоятельствам, во всех направлениях рассылало ее тело.

Он вспомнил пересуды дядьев о том, что если женщина в одиночку отправлялась в Европу, то она скорее всего занималась там дурными делами, и потом даже по возвращении домой у нее не могло быть шансов найти себе достойного мужа. Но с тех пор, как он покинул дом, много чего произошло, и уж конечно, его больше не мог смутить прямой женский взгляд.

В Маракеше не только Мбарек, сын больного дядьки, позвавшего дать свою часть взноса на дорогу, втайне от отца торговал собой, но повсюду – в ночных барах, у рынка, практически на любом углу этого города даже скромно выглядевшие девушки и юноши предлагали себя за двадцать-пятьдесят дирхамов.

В последний день он забрел в район, где встретил только двух мальчишек, спросил дорогу и понял, что опять заблудился. Отчаявшись, начал плутать и пошел на запах корицы, куркумы, тмина, бадьяна, кориандра, гвоздики, перца, мяты, кожи, навоза, лежалого мяса, пота и всего этого вместе. Запахи бередили, отвлекали от маршрута, зазывали в прошлое, и оно казалось настолько полновесным, что точно не могло больше принадлежать тому, кто сегодня был так печален. Вскоре пряные и зловонные улицы заполнились потоком людей. Они вели навьюченных ослов, толкали повозки, катили велосипеды. У рядов лавок со специями дымок жареной рыбы напомнил о голоде и, подурачив чуть-чуть, вывел, наконец, на площадь. Снова он увидел заклинателя змей и акробатов, а в стороне – старика в темных круглых очках. Он был похож на слепого, но сразу же передразнил Амастана, изобразив гримасу, которая, должно быть, напоминала его растерянный вид: «Кажется, этот парень потерял своего осла, или осел с помощью магии напялил на себя личину парня», – проскандировал он. Народ засмеялся, старик ударил в бубен, и оркестрик подхватил ритм.

После вечерней молитвы пришел Мбарек и, побродив вокруг ломящихся от морской снеди прилавков, пройдя мимо сцепившихся на грязном ковре малолетних боксеров, они загляделись на танцовщиц в длинных платьях со звенящими подвесками. Музыка, их откровенные движения и самопоглаживания, распутство их толкающих на немыслимое взглядов, запахи этого города, веселый рокот голосов, упругие волны людей, треск куда-то спешащих мотороллеров казались сегодня объемнее, чем вчера или третьего дня и, словно опухоль, распирали изнутри, саднили, будто заноза. Невидимая, прозрачная стена отделяла его от всех остальных. Завтра эти люди будут точно так же высасывать сладковатый сок из клешней зажаренных на гриле крабов, подтрунивать друг над другом, расспрашивать о городских новостях, спешить домой с еще теплым хлебом, а его уже здесь не будет. Он вбирал в себя напоследок блеск глаз из-под платков, складки тканей, огруглость плеч, трепыхание грудей, все самое неуловимое и особенно все то, что напоминало ему о Ркие. Любая женщина сегодня казалась ему слабым отражением ее красоты и грации, танцовщицы же под светом газовых фонарей волновали и лишали его последнего мужества.

«Да как ты мог разглядеть, что они тебе улыбаются из-под никабов? – Смех кузена на мгновение перенес его в один из далеких дней празднования рождения Пророка, когда они взрывали петарды, хохотали без причины и набивали карманы сластями. – И разве ты не видишь, что это мужчины? Белены, что ли, объелся? Ну и деревенщина! А ведь сам мог бы зарабатывать, как они, ну или хотя бы, раз не умеешь так здорово танцевать, как я. Коль уж ты собрался ишачить на европейцев, не лучше ли это делать у себя дома и без особого труда?»

У роскошных гостиниц и ночных клубов фланировали по-европейски одетые юноши, подкарауливая какого-нибудь иностранца или богатого местного. «Погоди, познакомлю тебя с друзьями, – кузен подбадривающе хлопнул Амастана по спине, оставив свою руку висеть на его плече, – что делать, – работа как работа, ведь другой иногда просто нет. Утром можно учиться и подрабатывать, вечером встречаться со своей девушкой, а кому-то это даже нравится, не строй из себя невинного, и нечего судить других, это – грех».

Так что, когда негритянка в лагере перед отправкой около трех дней назад (или сколько их уже прошло с тех пор?) весело окликнула его по-французски, он не стал гадать, стоило ли с ней заговаривать и что сказали бы об этом дядьки. Другое дело, что его приготовления к отъезду из дома совпали с усиливающимися слухами о «черной опасности», о темнокожих перевозчиках наркоты, о ворах и, конечно, о проститутках. Занятый в ту пору своей предстоящей разлукой с Ркией, он не особенно вслушивался в новости и разговоры, и вот теперь эта опасность бесстыдно стояла перед ним.

– Не поможешь поднести вещи, а? – И Ами властно указала ему на коробку. – Там теплая одежда для малыша. Говорят, ночью в пути может быть холодно.

Всю дорогу в сторону спальных мест Ами болтала. Из этого чертова Марокко ей удалось достичь Испании, но испанцы депортировали ее обратно. «Наивная, если бы попасть в Испанию было так просто, он сам не прозябал бы сейчас в Тунисе», – подумал Амастан с привычным чувством превосходства над черной Африкой, ставя коробку на землю.

В отличие от него она имела право на статус беженки, – ответила, смерив его взглядом опытной женщины, Ами, которая вряд ли была старше его, но, оказывается, умела читать мысли. Она из Сенегала, и ее село – как раз на границе, где война. О, он, наверное, ничего не слышал об этом. Конечно, это же так далеко! А между тем с тех пор, как она родилась, она постоянно слышала стрельбу и плач смерти, которая не смела приблизиться к ней, пока однажды две ее сестры, возвращаясь домой в повозке, не подорвались на мине. А потом в один самый обыкновенный день вооруженные люди ворвались в их дом. Она видела, как ее муж упал, видела кровь, которая вытекала из его рта, носа, из лба, может быть, он был еще жив, но она не могла закрыть ему глаза, плакать над его телом и захоронить его, она должна была оставить его там, где он лежал. Может быть, он лежал там несколько дней. Она не знает. Кажется, с этой минуты она вообще больше не останавливалась. Но она думала не только о себе. В ней был Абду, и уже поэтому ее обязаны были впустить в Испанию. А вместо этого она оказалась в тюрьме. Ребенок вот-вот должен был родиться. И, слава богу, именно это спасло ее от насилия.

– Красавчик, тебе никогда не приходилось быть выебанным сразу несколькими марокканскими полицейскими? А вот моим подругам – да, и клянусь тебе, они этому были совсем не рады, – Ами больше не собиралась демонстрировать почтение перед любым мужчиной, Аллах был велик, но эти белые, хоть и считались мусульманами, не следовали его законам.

– Сестра, – Амастан опустил глаза, чтобы не впасть в искушение при виде ритмичных движений ее остро пахнущего тела, – думаю, что перед этим великим путешествием мы должны простить нашим врагам и смотреть с надеждой в завтрашний день.

– Конечно. Она давно простила им всем, хотя поубивала бы каждого в отдельности, – и Ами хитро засмеялась, ослепив его своим ртом. – Благодаря тому, что кобели бросились изувечивать своими отвертками ее подруг, ей снова удалось убежать. Она родила в Марокко, в лесу, и почти сразу пустилась в путь. – Ами гордо прижала к себе Абду, свесившего ножки с ее полной руки. Курчавому, как черный барашек, глазастику на вид было уже около полугода.

Так как же в результате она попала в Тунис? И неужели ей понадобилось столько времени на то, на что он, долетев из Рабата, потратил полдня, хотя, если бы продались другие материны ковры, особенно тот самый красивый, что она ткала, когда ждала несчастного Массиниссу, мог бы из аэропорта Касабланки долететь и за два часа?

Ами отмахнулась. «Что вы, белые, можете понимать в наших страданиях, – было написано на ее лице. – Если ты не знаешь, как мы добираемся через пустыню до ваших стран, как сдыхаем от удушья и жажды по дороге, прячась в грузовиках, как платим своим телом и здоровьем за кусок лепешки ради того, чтобы идти дальше, то виной тому твое равнодушие».

Все-таки, – подумал Амастан, – она, конечно, красива. Пусть не так, как Ркия, но жизнь так мощно пульсирует в ней, что эта сила пробивается через ее кожу и согревает мир.

Однажды, в тысячный раз взглянув на Ами, которая, привязав себя веревками к барке, вызвала на бой само море, он понял, что оказался последним, кто видел ее улыбку, и что ее тело уже никогда не сможет никого искусить или сделать счастливым. Абду, укутанный в чьи-то вещи, что чудом остались сухими, пытался разбудить мать, дополз до ее лица, прикорнул на груди и затих.

Кажется, именно той ночью рыбаки увидели фонарь их медленно тонувшей калоши и помогли нескольким выжившим пересесть в свою лодку.

Через тяжелые веки входили темные прибрежные силуэты людей и машин.

«Неужели мы опять в Тунисе? – промелькнуло у него апатичное подозрение. Несмотря на то что рыбаки не говорили по-арабски, его сознание отказывалось выстраивать логические связи. – Если так, – не избежать тюрьмы и отправки домой. А дядья? Ведь на семейном совете было решено, что он, после внезапной смерти отца оставшись за старшего для двоих братьев, четырех сестер и первой отцовской жены, должен был добраться до Европы и помочь всей семье вернуть былое влияние. Что они скажут, узнав, как он бездарно потратил собранные по крупицам и доверенные ему на это деньги? Хоть Латиф и говорил, что две с половиной тысячи евро в Европе – почти ничто, их семья могла бы жить на них, может быть, даже два года. Но уж лучше обратно в Тунис, чем в Ливию. Из ливийской тюрьмы если и выберешься живым, точно останешься калекой, не физическим, так моральным. Мохуд никогда не вернулся оттуда, а Камаль стал увечным».

Он лежал на песке, и кто-то растирал ему ноги, пытался согреть своим телом, укутывал в одеяла, давал воды.

Когда в носилках он поплыл прочь от проклятого моря на руках незнакомцев, ему казалось, что он по-прежнему в шлюпке. Голова горела, колотил озноб, и все еще мутило.

Минуя узкие переходы, он пробегал под высокими, как в детстве, стрельчатыми арками, дотягиваясь, пил из фонтана. Снова бежал и бежал, но в белых домах с террасами и даже на рынке, на главной площади, не было ни души. Только в мелла[14] на пустой площади среди обшарпанных и давным-давно заброшенных домов с асимметричными окнами у голубой двери сидел мальчик с закрытым лицом. Может, это еврейский мальчик вернулся домой? – подумал он, и хоть ему было страшно из-за его позы и этого платка, он все же подошел: «Где все?» – собирался спросить он, но мальчик отнял платок от лица и оказался его сестрой. Молча она указала ему за порог полуоткрытой двери, в темноту двора. Привыкнув к ней, через низкое оконце он различил два неподвижных тела на каменном полу – мать, как он ее помнил уже взрослым, в ее любимом бирюзовом платье, и новорожденного, умершего через два дня после нее. Сестра взяла его за руку, и они вошли внутрь. Там было сыро, холодно, из-под пола и из-под земли сада проступала темная вода. Он ринулся к телам, но вода поднималась все выше, и, приглядевшись, он понял, что она вытекала именно из них. Сестра, или кто-то похожий на нее, вдруг оказался по другую сторону окна, позвал его с улицы, но он не успел выбежать, по стенам пробежал полупрозрачный геккон, и там, где он только что лепился своими лапками, начали разверзаться черные трещины, стены накренялись, падали, превращались в пыль. Тьма густела все больше, и воздух превращался в свинец.

«Фин хна?»[15] – закричал он сестре, пытаясь различить блеск окна в клубах поднявшейся земли.

– Si a Lampidusa, picciottu[16], – ответил ему мужской голос впереди.

– Je suis en Italie?[17] – сделал усилие приподняться на носилках Амастан.

– Ma quali Italia e Italia, – добавил другой, лица которого было не видно в темноте, – cca ntall’Africa semu![18]

– Laissez-moi partir![19] – воскликнул Амастан, резко сев и шаря руками в поисках вещей. Только сейчас он понял, что на нем была совсем другая одежда.

– Ma chi ci cunti? – снова раздался голос идущего впереди. – Ora accuminci a spiegarici’a geografia a’stu disgraziatu? In Italia sei, bello, in Italie, in Italie, oui, oui, stai tranquillo![20] – повернул он голову в сторону Амастана, чуть накреняя носилки влево.

Про этот островок Амастан уже знал понаслышке. В его мечтах он представлялся цветущим островом свободы, и теперь неприступная бетонная стена с колючей проволокой, делящей разные зоны лагеря на клетки, казались продолжением морского бреда.

В туалете ноги тонули в зловонной лиловой жиже, и все толчки и очки были заполнены до отказа. Чтобы войти туда, нужно было перестать дышать, иначе можно было свалиться там же без сознания. Он поискал, но не нашел ни бумаги, ни кувшинов с водой.

Уже на следующий день он привык к тому, что все делалось на виду. На третий – почти перестал ощущать зловоние. Условности, удобство и целомудрие не полагались такому сорту людей, как они.

Полицейские кричали по-английски, а иногда раздавали пощечины или тумаки, придумывая разные мелкие издевательства и испытания, чтобы не скучать.

Мухи застилали трепещущими толстыми покрывалами их подстилки, обсыпали черной сыпью лица и тела неподвижно лежащих.

Зачесалось в паху и под мышками. «Блохи», – равнодушно пояснил рыжий Хадир. «Как много он знает», – не уставал дивиться Амастан. С помощью Хадира Амастан освоил и первые необходимые слова и теперь с гордостью хорошего ученика различал их в речи полицейских. Учение проходило без помех. Слова и фразы были однообразны.

Aricchiuni – гей, finuocchiu – голубой, arrusu – педик, cuinnutu – рогатый, cugghiuni – кретин, minchia – хуй, minchiuni – балда, testa i minchia, testa i cazzu – хуеголовка, figghiu di sucaminchia – сын хуесоса, scassaminchia – козел, pulla, buttana – проститутка, pezz’i mieidda – говняшка, magnacciu – сутенер, bastardu – ублюдок, va sucati un prunu – пойди пососи, сaiuordu, zaurdu – грязнуля, rugnusu – шелудивый, —

такой вот словарик первой необходимости.

Его мудрый учитель Хадир был настоящим парадоксом. Хадиром вообще-то он был раньше, а теперь его звали совсем по-другому. В своей прошлой жизни, еще Хадиром, он прожил в Италии три года. Работал в порту, и у него даже появились документы. Но однажды его забрали прямо на улице, обвинив в том, что на пункте установления личности он назвался ложным именем. Когда за три года до этого его вытащили ночью из ветхой кое-как доползшей из Зуары каракатицы-лодки и доставили в лагерь, на вопрос об имени он выдавил из себя лишь «Хадир бен Ахмад». В деревне его называли просто Хадиром, а когда нужно было отличить от второго Хадира, добавляли «бен Ахмад» или «Рыжий», фамилия ему пока ни разу не пригодилась. Говорил он так тихо и хрипло, что, не расслышав первой части имени, его записали только Ахмадом. Однако перед получением удостоверения он с гордостью собственноручно написал латиницей свое полное имя и фамилию. Вот тут-то его и вывели на чистую воду. Разве вначале он не назвал себя Ахмадом, а вовсе не Хадиром бен Ахмадом ибн Махмудом? Он уже неплохо говорил по-итальянски, но даже с помощью переводчика его захлебывающиеся от растерянности объяснения не достигали слуха судилища. Он мог наесться гвоздей (что он и сделал, и его отправили в больницу, а потом снова вернули в лагерь, отложив депортацию) или поджечь себя на глазах своих судей (кишка оказалась тонка), но они все равно продолжали бы твердить (и продолжали), что он – это не он, что он или не он поступил не по закону и за это должен быть выдворен.

Здравствуйте. У моей золотой рыбки оранды растет нарост на голове, в связи с чем на один глаз она полностью ослепла, так как он его закрыл. И на второй наполовину тоже… Что можно с этим сделать? С чем это связано? Помогите, пожалуйста. Спасибо.

Если на тебя надевают наручники, значит, боятся твоих рук. Если налепляют скотч на лицо, значит, не хотят, чтобы изо рта вдруг вырвался огонь. Если тебя привязывают скотчем к сиденью, значит, ты необходим именно на этом месте. Сиди и не двигайся, а то будет трудно дышать. Сейчас тебя отвезут домой, как маленького шаловливого беглеца. Ай-яй-яй! Ну? Набегался? Если тебе не заклеили глаза, значит, они не представляют никакой опасности, и тебе разрешено разглядывать окружающих пассажиров, встречаться с ними взглядами, подмигивать им, если хочешь. Можешь плакать. Это никому не опасно. Слезные канальцы, как видно, у тебя еще не засорились и хорошо натренированы. В самолете холодно? А кто тебя просил вообще здесь материализовываться, чтобы потом таскаться по пляжам и городам, надоедая людям, которые тоже вот с немалыми жертвами выбрались подышать воздухом среди груды тел загорающих соотечественников или просто идут, в отчаянии подсчитывая, что осталось после налогов, взносов и выплат: «Синьора, синьора, ну купите фенечку». «Начальник красивый, приобрети сережки для своей любимой».

Недалеко от Хадира сидел Маттия. Ему тоже был двадцать один год. Прекрасный возраст. Он летел на каникулы в Ливию к своему отцу-предпринимателю и всю дорогу не сводил глаз с Хадира. Маттия был добрым юношей, и даже преступников ему было жалко. Ведь если человека держат в такой броне, значит, он по меньшей мере убийца, а по большей, может быть, даже террорист.

Маттия хотел мира на земле и любил рыбок. Его золотая рыбка оранда страдала наростом, и он разослал по миру клич о ее спасении.

Рыбка будет спасена, – стучало сердце Маттии, готового к объятиям отца.

Хадиру тоже очень повезло в Ливии. Ему сломали только два ребра. Его кровь осталась на стенах, которые были уже испачканы высохшей кровью других, но она была восстановима, у Хадира наверняка были хорошие анализы. «Даже без двух передних зубов он все равно видный парень», – решила Алзахра, когда через два месяца Хадир вернулся из Трипольской тюрьмы. «Хадир светоносный, он указывает путь, он дал напиться пророку Мусе, он узнал тайны мира», – повторяла мать и плакала то ли над сыном, то ли от счастья, что он вернулся.

Чтобы набрать денег на первый отъезд Хадира, его семья продала двух коров, и теперь однорукий отец ходил по улицам, как слепой, опуская глаза перед теми, кому задолжал, так что Хадир вернулся, только чтобы снова уехать. За год работы в Ливии он накопил денег и снова приплыл в Италию. Зато теперь не только язык, даже руки не могли выдать его подноготную. Он называл себя палестинским беженцем, и на его пальцах не было морщин. Больше отпечатки прошлого не могли запачкать его будущее.

«Будем продвигаться в Северную Европу, – составлял план Хадир за день до того, как его увели в наручниках в сторону грохочущего ночи напролет самолетными винтами, дышащего дизелем в окна их бараков аэропорта, откуда отправлялся самолет в Ливию. – Наплюй, что почти не кормят, что в такую жару дают лишь одну литровую бутылку воды в день на двоих, терпи, придется ждать. Может быть, придется ждать очень долго, но главное – мы выжили и будем свободны».

«Кто знает, доплывет ли он в третий раз?» – смотрел Амастан вслед конвою. Медная копна волос Хадира, словно корона, поблескивала под солнцем, пока, все уменьшаясь, не стала дрожать в его глазах, превратившись в зеленоватое пятно, – впервые за долгое время, набухшие в тучах отстраненности, грянули слезы. Он задыхался, уткнувшись от стыда в тонкий, засаленный поролоновый лежак на полу. Но никто здесь не обращал внимания на нервные срывы, люди привыкли не замечать друг друга, если дело, конечно, не касалось одного обмылка, выданного на двадцать человек, желающих помыться. В лагере можно было повсюду наткнуться на тех, кто покончил с условностями общения. Если они и говорили с кем-то, то только с тенями и духами. Словно привидения, шаркая выданными резиновыми шлепанцами, переступая босыми ногами, если их не досталось, бродили они взад и вперед, проваливаясь взглядом в пустоту, молились на разных языках, пели со слезами псалмы, восхваляя Господа за спасение от погибели. Из Гамбии, Гвинеи, Сьерра-Леоне, Ганы, Либерии, плавающая в старых тазах по морям, путешествующая в набитых грузовиках и во внедорожниках через пустыню, здесь была, кажется, вся Африка, и впервые Амастан начал ощущать себя ее частью.

У меня такая проблема. Я боюсь ослепнуть. Зрение у меня стопроцентное, но я все равно думаю только об этом. Подскажите, что делать? Как с этим справиться?

«Может быть, и лучше, что он исчез так рано», – однажды поймал за серое крыло вылетевшую мысль Флорин. Прижавшись к иве, он вытирал влажные руки и лицо о кору. Он не отследил, когда же именно выдохлась его ненависть к хозяину и капралу. Теперь он был просто неприятен сам себе, но, пожалуй, у него больше не осталось воли, чтобы разбираться в собственных чувствах. Он разучился отличать соль островного моря от тамошней горьковатой речной воды и своих слез. Брел, как в полусне, и даже не в своем, а в тягучем сне, который снился кому-то другому. Сон пустыни, сон гор, сон случайно повстречавшегося амазигха, туманный mj-трип.

Мобильник Амастана зазвонил только однажды, но он не ответил. Что он мог сказать? Что он недавно закопал его труп? Номер не читался. Может, это были его родные? Днем раньше пришло СМС на непонятном языке латиницей. Этот номер был тот же, что один из записанных в мобильнике. Кто-то из его катанских соотечественников? Он брал телефон в руки, крутил его в нерешительности, пока через несколько дней в нем не закончилась подзарядка.

Лицо не высыхало, и он, как когда-то в детстве, двинул по иве кулаком, стукнулся об нее башкой, пнул, забрыкал ногами. «Эй, клопы и паучки, птицы перелетные, энергия космоса, в чем именно я провинился? Когда отошел от своего пути? Укажите мне, как вернуться на ту развилку, как перепрограммироваться с последней доошибочной точки. Слышите, прошу вас, уроды и гады, выдайте тайну, поделитесь, любимые суки-сволочи, я жить хочу, жить, а не так!»

Нет-нет, безусловно, этому марокканцу даже повезло. Он не успел понять, что не только не был свободным, но вряд ли мог им когда-либо стать. Исчез юным, влюбленным, как полубог. Ну какая еще невеста, которая ждет, в наше время? Нашлось бы терпение подождать следующего автобуса или зеленого света светофора! Разве не лучше, что парень не дотянул до разочарования?

Ива молчала, молчали тамариски и озерный камыш. Только река шептала что-то. По ней скользили утки, огари и казарки, а за дюнами стояли болота, и шум от тысячи перелетных птиц казался ветром.

Он не понимал слов реки, да и вообще иногда не понимал ни одного слова. Это был не его язык, и у него не было сил напрягаться. Он шлялся по городу, не замечая жары полновесного солнца, по нескольку раз за день протискивался туда и обратно через тесный рынок, уже не удивляясь розовой цветной капусте или желтым изнутри арбузам, брел вдоль арок стены к вокзалу и, пока еще оставались деньги, в закутке за гроши покупал бутерброд с огромной конской котлетой. Где-то забивали старых кляч, и их мясо, политое уксусом, щедро приправленное жареным луком, отдавало теплотой человечности. Иногда брал несколько помидоров у мужика, сонно застывшего рядом с овощным фургончиком, и мыл их на вокзале. Можно было бы съесть их и так, но поход на вокзал был почти делом. Какое-то время он еще придумывал себе дела, чтобы не свильнуть с тропки разума. На вокзале до закрытия кемарили сумасшедшие или больные, и с ними можно было перекинуться парой слов, хотя Флорин ограничивался просто приветствием. Это они научили его проскакивать в туалет вслед за посетителем, бросившим жетон.

Вокруг вокзала, в скверах, тоже тусовались бездомные. Многих он знал еще по тусовке, которая собиралась у питьевого фонтанчика постирать и помыться.

Вылезали узкие вонючие улочки. В открытых дверях, в сумерках тесных комнат сидели шлюхи. Иногда он останавливался послушать, как они бранятся между собой.

Худая ухоженная трансвеститка казалась королевой среди беззубых и выцветших био. Ее костлявые плечи покрывал легкий топ, мускулистая длинная рука с коралловыми ногтями плавно обмахивала точеное лицо красным веером. Как-то раз они разговорились, и она рассказала ему о черной, как ее волосы, лаве, которая, триста лет назад поднявшись на несколько метров, навсегда застыла на соседней улице. Их город потом буквально восстал из пепла. И Флорин подумал, стоит ли ему грезить о дне, когда он сможет выбраться из-под пепла, или лучше ждать, чтоб тот засыпал его совсем.

В другой раз полушепотом она поведала ему о подземных коридорах, в которых бесследно пропал не один человек.

Сутенер, каждый день обходящий комнаты, приметил его и позвал выпить по соседству.

– Тебе нравится Габриелла?

Флорин шумно сглотнул.

– Ну-ну, не смущайся, сговоримся, если не хватает, – успокоил его сутенер.

Одышка, сбивчивость бытия. Кто бы мог когда-нибудь подумать, что Флоринел, этот примерный ученик, ответственный сын, муж и отец, будет сидеть за столиком с сутенером? Он был здесь просто от усталости, из равнодушия, – хотел ответить Флорин, но потерял нить разговора. Кончились деньги, и хотелось есть. От воли, изношенной до лоскутов, пора было избавляться. В век, когда билет на самолет стоил примерно столько же, сколько ужин в пиццерии, когда каждый день стада мигрантов, развлечения ради перемещаясь из стороны в сторону, молниеносно скакали по давно не паханным полям культуры и выносились из Сикстинской капеллы, Уффици и Лувра, словно саранча в сахарной пудре на конвейере, у него не получалось добраться до места, которое было практически за углом и когда-то было его домом. Вяло он понимал, что оказался в некой точке невозврата, что выпал за горизонт событий, но уже не делал попыток сопротивления. Его прошлое (Флоринел на лошадке, Флоринел на надувном матрасе, Флоринел на коленях у отца, Флорин – юноша, отличник и упрямец, объездивший все раскопки и облазавший все архивы, Флорин в свадебном костюме) отходило все дальше. Пожалуй, оно принадлежало уже кому-то другому, и сам он себе был так же знаком, как совершенно чужой человек.

Нравилась ли ему Габриелла? Она нравилась ему, как что-то неправильное, как нарушение, которое с некоторых пор царствовало над ним и постепенно, почти незаметно отвоевывало пространство у всего понятного, ясного, незыблемого. Земля тряслась, устои не стояли, да, ему нравилась Габриелла. Своей надломленностью и уязвимостью, своим смятением, которые могли сделать ее такой открытой по отношению к другому, потому что таким, как она, таким, как он, некуда было отступать, не за что было цепляться.

В его ролексе давно села батарейка, но он этого не замечал, ему было безразлично, который может быть теперь час или день. Следом за временем, как водится, пошло вкривь и пространство. Полопались швы, из распоротой туши механизма вываливались окровавленные колесики и пружинки, и он все больше убеждался, что находится вовсе не в одной из европейских стран, а в каком-то космическом путешествии.

– Нет, никакого мультикультурализма здесь нет, – повторил он, взглянув на китайскую пару, присевшую на фонтан недалеко от нас. Девушка, озираясь вокруг, рассматривала скульптуры и с непроницаемым лицом откусывала от банана, юноша одной рукой поглаживал ее локоть, а другой – листал страницы. Издалека было не видно, но наверняка это был путеводитель. – А тогда, до вмешательства христианства, хотя рабство было еще более тяжелым, чем сейчас, мультикультурализм все же был. Тот Рим напоминал сегодняшний Нью-Йорк, а может, он был даже более многонациональным. Евреи, греки, египтяне, сирийцы – все эти работники порта, грузчики, мелкие торговцы жили в основном за Тибром. Большинство из них стали потом адептами Кресто, который спас их от отчаяния и маргинальности. На земле они становились сопричастными своим хозяевам, а на небе им могло повезти больше, чем тем, кто с ними плохо обращался. Храмы Изиды, Сераписа, Митры, Кибелы, даже германского Белена, ну и первохристианские церкви, которые, разгромив или надругавшись над святыми изображениями, понастроили на месте разрушенного, – все это еще тут, под нами, – и он притопнул для убеждения старым коричневым башмаком. Несмотря на небольшой рост, ступни у него были широкие, крупные, словно специально для быстрой, неутомимой ходьбы.

Существовал где-то небесный Иерусалим, и это небесное не было, во всяком случае пока, материальным. Подземный же Рим дышал под нами, и в любой момент, выпучивая глаза во тьме истории, можно было спуститься в его чрево. Однако город продолжался под землей не так, как это случается с любыми более или менее старыми и крупными городами, где за непримечательными дверями открываются заброшенные бомбоубежища, туннели метро, бункеры тиранов и крысиные логовища. Конечно, и это все было ему присуще, но здесь на глубине стояли дворцы и храмы, посвященные любому, даже самому неконвенциональному богу огромной империи, проходили мощеные улицы и протекали подземные реки, как посреди какого-нибудь озера Светлояра. Угнездовываясь в застывшем после извержения вулканов туфе, постройки на самом деле доходили тут, наверное, вплоть до земного ядра.

А иногда забытый град и сам, словно доисторический ящер, вылезал наружу. На разбросанных зеленых окраинах в высокой траве торчали гигантские позвонки полуразрушенных акведуков. Когда-то темно-красный сносившийся многоосевой хребет бесперебойно качал прозрачную кровь миллинному населению, через чьи черепа, усеивающие лучи консульских дорог, проходили сегодня новые трубы и прорастали корни цветов и деревьев.

– А тебе не кажется, что со времени твоего приезда прошло всего несколько месяцев, хотя на самом деле… А кстати, сколько лет прошло с тех пор, как ты здесь? – задала я, наконец, классический эмигрантский вопрос, почему-то смутившись и опустив глаза. Под слоем брони из булыжников невидимо пролегала другая жизнь, только что вызванная из небытия нашими разговорами.

– По календарю почти десять.

Хотя каждый полдень, отмеряя время, на Яникульском холме палила пушка, бесприютный Янус следил, чтобы все крутилось исключительно по кольцу и никуда с него не съезжало. Да, со временем здесь явно были какие-то помехи. А может быть, так было только для нас – людей с резко отсеченным прошлым и редуцированным настоящим.

– Я не узнаю даже места своего детства. Иногда мне кажется, что со времени моего отъезда прошло лет сто.

Места детства были как раз одними из первых, которые я тоже перестала узнавать. Разве можно, например, сравнить мою реку, где ловили майскую корюшку, куда однажды по моряцкому обряду с камнями на шейках были брошены мои умершие цыплята Стасик и Машка, с тем, что протекало теперь под фешенебельными апартаментами новых жильцов? Жаме вю, жаме вю, пшел, лживый образ, я никогда тебя не видела. И все-таки это была та же река. Именно город Эр учил тому, что у каждого события и вещи в мире должен где-то быть подлинник или прототип. Особая разновидность дежавю, двойное ощущение проживаемого шепотом отставало на шаг от официального расписания. Как будто изображение и звуковая дорожка происходящего были наложены на фильм, где некий актер совершал примерно то же самое, что и ты. Или кто-то декламировал текст, в котором отдельные куски почему-то не совпадали с прекрасно известной тебе книгой. Разница улавливалась с помощью мышеловки перекрестного сравнения, а пространство погрешности между двумя изображениями или текстами как раз и было тем островом свободы, где ни про один образ, ни про одну запятую невозможно было бы сказать, что вот это есть то-то и то-то. Нет, оно было и то, и это, и еще что-то.

«Пойму этот город, как все предыдущие, и – по коням!» – обещала я себе множество раз, но шли годы, углублялись две вертикальные морщины на лбу, как гром среди ясного неба, как снег на октябрьском солнечном холмике, появился серебряный волос на лобке, потом два-три заблестели на голове, а разгадка не давалась. Каждый день казалось, что вот-вот что-то должно наконец начаться. С утра дятлом в виски колотила псих-надежда: бум-бум, ясность – за поворотом, бум-бум, но к вечеру все сходило на нет. Может быть, так я проживала свой бесконечный День сурка (который я посмотрела раз пять), и для того чтобы вернуться в реальность, должна была понять, в чем именно заключалась моя ошибка? Впрочем, в местах, откуда я была родом, о весне гадали скорей по пробуждению бурого медведя, так что я, видимо, зря только тратила свое время на какого-то заокеанского крота.

Из этого, следуя статистикам, четырехмиллионного (и неисчислимого в реальности) ландшафтного края торчали выступы, за которые цеплялись, в нем зияли впадины, в которые приходили спать, но он умудрялся отталкивать противоположным всему полюсом любое притяжение. Как и Флорин, я чувствовала себя в нем только прохожей, хотя мы знали его вдоль и поперек, и получше многих местных. Ведь им не нужно было отсиживаться в барах или прятаться от дождя и жары в церквях, вестибюлях больниц и вокзалов, помнить дни открытий выставок и бесплатных фуршетов, концертов и зрелищ, знать наиболее чистые туалеты каждого района и держать в уме место, где готовят лучший горячий шоколад, благодаря которому можно было не только наесться на весь день, но и почувствовать себя гурманом, а не просто ординарным потребителем пиццы (кстати, приноравливаясь к туристическим вкусам и уступая пиццерии новым владельцам, вешающим на месте старой вывески свои шаверма и кебаб, их с каждым годом пекли все хуже). Как и большинство пришлого люда, мы знали все входы и выходы города, любую брешь в его стенах, но он по-прежнему оставался для нас неразгаданной шифровкой. Неуловимость его была связана еще и с тем, что в нем одном размещалось множество других городов, а порой даже стран, вроде Ватикана или Яилати.

Что касается этого последнего государства, то у него, как я уже упомянула, не было видимых и четких границ, и, концентрируясь на периферии, днем оно капельно смещалось к центру и почти полностью захватывало его ночью.

Уже начиная с десяти вечера, паралелльно улицам с вынесенными столиками и пирующими за ними компаниями шумных аборигенов, в противоположную от центра сторону грузно шел общественный транспорт, заполненный почти не видимыми днем существами. Они суетились на кухнях ресторанов, мыли туалеты, приставали с просьбой купить то носки, то светящиеся вечером неоновым светом летающие диски или силиконовые мордочки с трухой внутри, меняющие выражение под нажатием пальцев. В надежде получить монету, на центральных улицах и в ресторанах они настырно всовывали в проходящих женщин розы, по слухам, подобранные после многочисленных ежедневных похорон, что, конечно, не соответствовало действительности, но не отменяло совершенно жалкого вида этих пахнущих пустотой цветов. Стоило лишь упасть первой капле дождя, они, как скороспелые грибочки, в любое время суток вырастали из ниоткуда с зонтиками в руках. За считаные секунды, завидев финансовую полицию, они делали тюки из простыней, на которых до этого красовались сумки-реплики «луивитон» с «гусями», и удирали с ними, маяча в переулках белыми горбами. Конечно, не они их подделывали и не они организовывали лавочку, они просто стояли, словно черномраморные столпы, погружаясь в мечты: авось что-нибудь да перепадет на ужин благодаря желающим сэкономить дамочкам.

На улицах от яилатцев отмахивались, как от мух, в ресторанах туристы нахваливали их итальянскую кухню, в бутиках примеривали сшитую ими под грохот машинок в каком-нибудь пригородном бункере одежку. «Что ж итальянцы никак не могут справиться с этой заразой? – сетовали порой мои компатриоты. – Почему их не залавливает полиция или не мочат хулиганы? Наверное, это мафия, которая платит местным органам? – Европа слишком мягка, позволяя им безнаказанно портить вид».

Кстати, те, кто не нашел арендаторов своего тела, и те, кто не имел или жалел евро на питье кофе ради посещения тубза, портили своей неизысканностью, своим унылым видом не только пейзаж и настроение граждан, но, ошиваясь у метро и под портиками, нещадно изгаживали и воздух, испражняясь порой прямо на улице. Нищеброды и засранцы, они не понимали, что у нас в Зап. Европах было не принято, как у них, писать итэдэ прям в общественных местах.

Тускло освещенные изнутри автобусов и электричек, проплывали грубые маски их лиц, в которых без улыбок вымученной услужливости трудно было узнать дневных рабов. Может быть, все их силы в этот момент устремлялись туда, где они когда-то произнесли свое первое слово, где когда-то (и, возможно, все еще) были любимы, где все слова им были понятны. А может быть, кто-то, обжигаясь об унижения прошедшего дня, в мечтах сладострастно мочил своих хозяев, входя в ментальное пламя священной мести, и этот огонь перекидывался на соседа, а потом – на другого, пока не охватывал всех. Словно китайские фонарики, летели над городом горящие шкатулки, и в преходящее тепло молчаливого взаимопонимания входили из темноты все новые подолгу зябнущие и топчущиеся на остановках фигуры.

Те, которые ехали домой около десяти вечера, могли иметь документы, а те, что за полночь, – чаще были нелегалами.

Около трех утра, когда, повизгивая на резких тормозах, новенькие, подаренные к совершеннолетию машины набухавшихся подростков возвращались в Париоли, Прати и виллы Ольджаты, в автобусы-совы опять набивалась темная масса подпольных, чтобы под утро после бесконечных рабочих часов незаметно вползти в свои многоспальные норы.

Так итальянская экономика возвращалась по домам. Тише воды, ниже травы.

Чьи мы?

Белые рубашки матросов надувались ветром, как паруса. Женщины не знали, за что хвататься – за юбки, за шляпы, за распадающиеся прически? Море бесновалось, пляж пустовал, чайки орали отвратительными голосами. Горы были сизыми, будто бы с утра уже наступил вечер. Где-то вполсилы играла музыка, но сегодня никто не танцевал. Хотелось мчаться к гребням, что вздымались и плевали во все стороны, но Надя вцепилась мне в руку. Как всегда, мы зашли в магазин, где в сумрачном вестибюле с высоким сводчатым потолком и синей мозаикой шарик от пинг-понга вертелся и высоко подскакивал на струе фонтана. Это было одно из чудес, на которые можно было смотреть часами, но сегодня мне было не до него: как и все, я ждала шторма.

Солнце так и не появилось. От холода мои ногти посинели, а руки покрылись гусиной кожей. Надя дала мне свою кофту, и я завернулась в нее, как в тулуп.

Бредя с потяжелевшими сумками к нашему общежитию, в конце аллеи на поляне у бананового дерева мы заметили пестро и очень красиво одетых людей. Женщины были в юбках до земли, мужчины в ярких жилетах поверх расшитых рубах. Но что самое удивительное, среди них был настоящий медвежонок!

Я потянула Надю за руку со всей силы, и на этот раз она послушно пошла за мной.

Вокруг людей лежали тюки и торбы, решета и сита разной величины. Девочка чуть постарше меня, в синем длинном платье и штанах, увидев нас, стала делать шпагат, а потом колесо и сальто. Выворачиваясь наизнанку, платье закрывало ее лицо и раздувалось ветром, из шаровар видны были только худые смуглые щиколотки и ступни. Всякий раз, заканчивая одну фигуру, она поднималась и смотрела на меня в упор с каким-то вызовом.

Женщина в малахитовой юбке и оранжевой блузке, с черно-смоляными волосами, улыбаясь, обнажила ярко-белые и золотые зубы, подошла к дереву и отвязала медвежонка. Он встал на две лапы и проковылял взад-вперед. Женщина потрепала его за толстую короткую шею и оскалилась на Надю золотом:

– Положи зэркальц на рука, не бойся.

Надя достала из маленькой сумочки зеркало и положила себе на ладонь.

– Ты добрая, хорошая, а эта дэвочка не твоя, – читала женщина по руке, пряча зеркальце в своем кармане, – она ничья. Циркачка ты, актриса, но теперь ты одна в высокая башня.

Тяжелое, почти черное небо давило все сильней, ветер рвал одежду и клонил ветви деревьев к земле.

Что значит, что я «ничья девочка»? И разве Надя сидит в башне, а не живет со мной? Я впилась ногтями в ладони, и слезы с трудом отступили. Надя стояла растерянная.

– Позолоти ручка, сестра, – как будто встряхнула ее женщина, – сколько можешь, дай, нельзя без дэньги гадать.

Надя снова открыла сумочку и вытащила оттуда монету.

– Есть у тебя милый человек, он любит тебя, и мертвец тоже, но он добрый, ты здесь, на земле, другого любишь, вы старые, жалей его, а жить будешь долго.

Ком разрастался у меня в горле. Я не знала, что у Нади есть такая сестра. Но почему они только сейчас встретились? Почему она такая бедная, что просит у нас денег? Зачем мертвец ждет Надю?

Надя встряхнула головой, отмахиваясь от всех этих слов, и рассмеялась.

Я тоже вслед за ней, подрагивая губами, растянула щеки с усилием «ну просто невероятно вежливой малютки». Мне казалось, что, если я буду улыбаться, они мне не сделают ничего плохого.

Молодая женщина в шапочке и с длинными черными косами, все это время кормившая ребенка грудью, которая выглядывала из-под бирюзовой кофты, посмотрела мне в глаза, и мне показалось, что я оказалась в жарком шоколадном море.

Девочка продолжала выделываться передо мной.

Один мужчина, в белой рубахе и красной длинной куртке поверх, стал что-то напевать, другие подхватили. Песня была протяжная, грозная, похожая на подступающий гром, который никак не мог грянуть с самого утра. Но вдруг ритм ее сменился. Люди начали приплясывать и выкрикивать: «Оп-оп!», и звонкий голос Нади тоже оказался в этом хоре.

Двое мужчин, один с усами, а другой с усами и короткой бородой, заиграли на дудках с широким раструбом. Третий подхватил скрипкой, четвертый загремел бубном.

Девочка сошла с коврика и взяла меня за руки. Отклонившись в противоположные стороны, все быстрей и быстрей под свист и грохот мы помчались по кругу.

В вихре мне казалось, что и медвежонок переступал с одной лапы на другую, как вдруг девочка разжала руки. Снарядом я полетела в толпу и почти сразу, с еще закрытыми глазами, затылком почувствовала мягкое тепло. Вверху смеялись рот и ноздри женщины с черными глазами, которые теперь были прямо напротив моих. Ее длиные косы щекотнули мне щеку. Ткань ярко-гранатовой юбки была твердой и шершавой. Прямо надо мной лежал на руках малютка, впившийся ртом в грудь. Я выбралась и прижалась к Наде, которая тем временем подбежала мне на помощь. Девочка продолжала прыгать, словно шальная, и то и дело посматривать на меня. На всякий случай мы отошли от нее подальше. Я пыталась больше на нее не смотреть, но ее фигурка приковывала взгляд, словно шарик от пинг-понга. Тогда я закрыла глаза и услышала, как, проходя через меня, зазвенел, падая с высоты, то студеный, то теплый голос Нади. Это был какой-то вальсирующий и жуткий мотив, и я тихонько повторяла за ней загадочное: Стриде ла вампа[21].

Допев, Надя поклонилась, как в театре. Мой пульс все еще несся, опережая заданный ритм. Все хлопали. Мужчины подошли целовать ей руки, а женщины опять клянчили денег и пытались продать нам деревянное сито и какой-то черный порошок с металлическими блестками, которым они мазали себе глаза. Девочка снова стала вести себя как чужая. Мы попрощались и двинулись в обратный путь.

Но когда нужно было повернуть, на том пункте, на котором вся эта картина, фантастическая и дикая, исчезла бы навсегда, я вырвала руку и побежала обратно. Если я была «ничья», мне совсем необязательно было идти вместе с Надей.

Надя догнала меня очень быстро. Из сумки, которую она поставила на землю, выглядывала белая алюминиевая крышка от молока и зеленый лук, и мне стало немного жаль себя, что я больше не смогу есть Надины супы и каши. Пытаясь меня обнять, она сильно наклонилась, и откуда-то из ее недр выскочила бежевая коробочка. Та самая, что Надя пристегивала всегда с внутренней стороны одежды.

Теперь, когда она валялась на дороге, я заметила, что от нее отходил провод с кнопкой на конце. Надя стремительно, по-воробьиному склюнула ее рукой. Вставив кнопку в ухо, она несколько раз щелкнула пальцами у себя перед лицом. Потом окинула пустым взглядом небо, деревья, убегающее куда-то поле, взяла меня резко за запястье (кисть я хорошенько сжала в кулак), вытащила кнопку, убрала коробочку в сумку, и мы снова двинулись. Я тихо всхлипывала, а Надя, с лицом цвета гравия, с резкой складкой между темных бровей, молчала. Во всей этой кутерьме она оцарапала себе локоть о какой-то куст и сейчас, подтягивая вверх руку с сумками и одновременно приседая, чтоб меня не выпустить, прижимала к ранке батистовый платочек с вышивкой крупной незабудки и маленьких ромашек по углам, доставая его из щели между своей ладонью и моим запястьем.

– Надя, прости, пожалуйста, – сказала я тихо. – Я больше так не буду, ты просто меня мало ласкаешь, я хочу к маме, домой. Почему они сказали, что я ничья? Чья я? Я чья? Я ведь чья?

Надина блузка трепалась порывами ветра, волосы выбились из узла и падали на плечо. Одна шпилька высунула горбик, который вдруг полыхнул золотом. Небо разорвалось пополам беснующейся молнией. Деревья гудели, и, наконец, грянул гром. Весь мир орал и гудел, а Надя молчала.

Тогда я снова вырвалась, забежала вперед, расставив руки в стороны и запрещая ей идти дальше, закричала вверх на всю вселенную так, что мой крик, наверное, донесся и до этих странных людей, и до моря, и еще с утра спрятавшиеся чайки ответили ему раскатистым воем: «Надя-я-я-я-я!»

Надя остановилась и ответила мне очень спокойно и четко, будто заводная игрушка:

– Детка, я ничего не слышу. Сейчас придем домой и все поправим.

Буффонада в портиках Экседры, или Фабула Ателлана

Привет, ребята, я был в Дублине много лет назад, но не исключаю, что скоро вернусь, потому что в Италии нет работы…

С сайта XXI века по поиску работы

– Итальянец?

– Никто не идеален, господин инспектор.

Из фильма Франко Брузати «Хлеб и Шоколад» (1973)

– Тебе далеко ехать?

От шумно пульсирующей, начинающейся за фонтаном Наяд искусственной артерии Национальной улицы отходили перпендикуляры с названиями главных городов всех регионов. Эту обширную, плохо зажившую рану нанесли городу чужие, пьемонтские люди. В спешке они заставили ее модными фасадами, вдули просветительский, казенный дух больших магазинов и офисов конца девятнадцатого столетия в застрявший в вечности город, и вот он уже неуклюже дотягивался до идеи секулярной европейской столицы. Однако стоило внедриться вправо или влево, как истинный Urbs возвращался, словно выплывший ныряльщик или, точнее, ныряльщица.

– Ну что? Так тебе куда? – повторила я, напрягая связки из-за грохота машин.

– А тебе? – скорее угадала, чем услышала я ответ и поняла, что так просто от него не отделаться.

И все же не каждый день мне встречались подобные собеседники.

Собеседник, впрочем, уже успел оправиться от мысли о нашем возможном расставании, просто-напросто отбросив ее.

Для нормальной беседы, если подходить к ней по-хорошему, по-русски, необходимо было бы снова присесть, но по-итальянски это было совсем не обязательно. В их conversare главным было «con» – «с», чтобы «вместе» с кем-то вертеться в одном и том же месте. Мой приятель был румыном, и, скорее всего, ему тоже можно было не садиться, но, затянув меня в очередной бар, он предложил кутнуть, заказав кофе не у барной стойки, а аж за столиком и после этого, наконец, разбежаться. Или разойтись, расползтись, разлететься. Мы пока не знали, как там получится. Это двойное копание в генетике слов превращало меня в аритмичного астигматика, хотя изо всех сил я стремилась к ясности. Чтобы на время усмирить хаос, нужно заговорить его, рассуждала я, простой и доступной речью. Однако все равно там, где для других была прямая тропа или долина, я видела бугорки или ямы. У Флорина наверняка была та же глазная болезнь, вот почему, возможно, мы так быстро и прихромались друг к другу.

Кофе здесь был еще хуже, чем у «сицилийцев», цены раздутые, выбор небольшой, зато заведение выходило амфитеатром прямо на сцену площади, и мы могли любоваться ею, словно первой балериной с бельэтажа.

Несмотря на Античность, в ней было что-то от юного, нагловатого московского размаха.

– Очень просто, – сразу расщелкнул орешек мой учитель истории, – над этой площадью витает Диоклетиан.

– И при чем же тут Москва? – посмотрела я на всякий случай наверх.

– Во-первых, он запачкался в крови мучеников, канонизированных всем христианским миром. Или его запачкали, потому что многих мучеников никогда и не существовало, во всяком случае в этом городе. А во-вторых, перечеркнув все кропотливые достижения римского права, свою солдатскую ручищу он протянул через века от первого и настоящего прямо к вашему Третьему Риму. Вот только в своих богоизбраннических амбициях вы через тринадцать веков совершили языковую подтасовку, потому что центр Римской империи называли не Вторым Римом, а Новым. Еле заметная нам разница, но для людей того времени она означала непрерывность той же Империи. Так что третий – просто самозванство или самохвальство, как у Муссолини. Но он хотя бы играл на своем поле.

Что ж, получалось, что название республики (общего дела) шло этой площади как корове седло. На этот раз я решила пропустить мимо ушей его каверзные невротические выпады. Мне было безразлично, считалась ли моя родина Римом или нет, зря он старался меня задеть. Ох уж эти румыны. Никак не могли обойтись без мизантропии и надрыва, а ведь нам нужно было успеть разместиться за столиком, чтобы поскорей начать разглядывать декорации, пока еще оставались хорошие места в первых рядах партера! Это местечко, когда-то восхитившее Петрарку, могло поводить не только по раздевалкам и банным залам с их грубыми лицами древних атлетов из крупной мозаики, но и по средневековым монастырским садам или по комнатам ренессансных дворцов, где случилось не одно преступление, – предвкушала я спектакль.

Мрачный осколок, оскал Античности цвета запекшегося мяса и поставленный напротив него аляповатый фонтан начала двадцатого века, на граните которого мы просидели так долго, отменяли привычные представления о прекрасном. Справа от церкви, которая была когда-то баней с бассейнами и спортзалами (а не как я привыкла, наоборот) замерли в многопудовой поступи кирпичные глыбы стен, будто доисторические животные, забредшие сюда по ошибке.

– Площадь республики? – Посмеиваясь, пожилой официант нашарил в широком кармане передника свой замызганный блокнотик. – Для нас, – он действительно говорил с явным римским акцентом, – «республика» значит хаос, галдеж. Кличка у площади совсем новая. Ее настоящее, многовековое название – Экседра. Но чем она в самом деле теперь не республика? Все куда-то бегут, толкаются, кричат.

Тотчас же его слова были подтверждены шумными возгласами. Служащие, вырвавшиеся с какого-нибудь совета-заседания, пришли наконец перекусить, пусть и в необеденный час. Устав от офисной рутины, они дружно накинулись на свежие новости.

– Вот вам и интеграция, о которой нам так увлекательно рассказывали, посмотрите-ка! Добро пожаловать разбойничать в нашу страну, дорогие гости! – за взвизгом отодвигаемого стула последовал глухой, хрипловатый голос из-за моей спины. – Интересно, почему прекраснодушные политики, которые тешат нас сказками о прелестях смешения культур, не объявят референдума, чтобы мы сами решили, согласны мы принимать этих сукиных детей или нет?

– Результаты были бы неподходящими, потому и не объявляют, – вступил второй, в произношении которого слышались слабые сицилийские нотки. – Посмотрите-ка, что происходит: режут, грабят каждый божий день, сотни смертей от рук иммигрантов, это же просто варвары! Никаких традиций, никаких устоев, забивают нас уже прямо у символа нашего города!

– Всех подпольных иммигрантов принудительно – в наручники и отослать отправителю, – откликнулся третий. – Этот сюрпризец нам приготовили наши милейшие политики, мерзопакостные коммунисты, будь они неладны. Все по их вине! Бедная Италия!

– Ты прав, вся эта гадость свалилась на нас вместе с Берлинской стеной. Но и церковь со всеми своими объединениями подсобила. Ведь ни в какой другой стране мира нет такого количества ассоциаций, обогащающихся под видом помощи несчастным, все эти святые отцы – просто волки в овечьей шкуре! Это при нашем-то кризисе мы должны отрывать от себя на их нужды по три миллиарда в год, когда они даже не платят налога на недвижимость! Странная у нас республика, нечего сказать! Оливкового масла, пожалуйста, – вернулся первый голос.

– Последнее время нам напоминают, что среди нас тоже были эмигранты, но мы-то несли образование и культуру отсталым народам! Уже столетия назад наши предки-католики, – и незачем напрасно обвинять церковь, – обучали темные народы. Строили школы, возводили храмы, делали прививки младенцам, которые до того мерли как мухи. А эти ведь – наоборот – гадят и разрушают. Вот Милан, например, был раньше прекрасным городом. Мы трудились, и все еще продолжаем, на всю страну, и город наш рос на славу, а сейчас – это просто касба, мусульманский притон.

Наконец я обернулась. Их было трое. Мужчины среднего возраста вполне симпатичной, хоть и затертой наружности. В руках у одного была раскрытая газета.

– Ну, снова старая песенка про Милан, который горбатится, когда остальные палец о палец не ударят. А Рим, конечно, – вор, который у вас все отхапал, да? И когда это Милан был прекрасным городом? Ты, наверное, его перепутал с Неаполем или Катанией, – засмеялся римец, а сицилиец улыбнулся в усы.

– Сперва выходцы с Юга, а теперь эти негры заполонили собой наши края, им, наверное, еще в детстве дают заглотить магнит, иначе непонятно, почему их прямо так и тянет на север, – продолжал бубнить обиженный миланец.

– Простите, а что произошло? – обратилась я, не дослушав, к еще одному мужчине, сидящему тоже с газетой в руках за соседним столиком.

– Не знаю, госпожа, о чем речь, я ничего не слышал, простите, – захлопнул он веки.

– Да о том, что вчера вечером у Колизея двое румын опять избили и ограбили итальянца! На этот раз – журналиста, – ответил за него миланец. – Вы заметили, кстати, что большинство преступлений совершается одними и теми же национальностями экстракоммунитариев?[22] Румынами, славянами, североафриканцами, ближневосточными. Вот их в первую очередь и нужно отправлять домой. Прямо под зад! Сами-то они к себе не жаждут, у них-то самих законы построже, чем в нашей добренькой Италии. Бросить их по одному в море с камнем на шее, вот и все. Никто по ним плакать не станет!

– Вот пусть из Милана и присылают подмогу, чтобы бросать. Наше море – ваши руки. Вы же так любите труд. Кто вам будет в Риме камни таскать, да еще и к шеям привязывать? – усмехнулся римец. В его паруса, кажется, дул уже совсем другой ветер.

– Господа, – из-за еще одного столика поблизости вмешался, подняв лицо от айпада, паренек с бородкой, – ведь есть презумпция невиновности: вина не доказана, нет смысла сейчас кого-то обвинять. Простите, но в вашей речи есть несуразности, – повернулся он к миланцу, – славяне, североафриканцы, ближневосточные, как вы выразились, все это – никакие не национальности. А румыны уже, можно сказать, не экстракоммунитарии. И откуда вы знаете, что это были румыны? Сам пострадавший подтвердил, что не мог разглядеть и по речи установить национальную принадлежность преступников.

– Да потому что это весьма правдоподобно, молодой человек!

– Правдоподобно? И это вам кажется достаточным аргументом для обвинения? А если я скажу, что весьма правдоподобно, что вы, например, украли у меня кошелек?

– Ну и хам, стыдитесь, молодой человек, развешиваете уши для сказок левой шушеры, вместо того чтобы учиться, работать и содействовать благу своей страны, – загудели мужчины, среди которых было прибавление. Подошли две их знакомые, наверное коллеги.

Пока женщины что-то заказывали, молодой человек, пощипывая растительность и завивая ее в колечки, извинился, но заодно напомнил про недавние обвинения румынок и румынских цыганок в похищении детей.

– Все эти нападки оказались беспочвенными, а люди были избиты толпой, унижены. Мы живем в состоянии коллективного психоза, – его руки не могли успокоиться. – Прощения нужно бы попросить у этих безвинно оклеветанных страдальцев.

– Прощения? Страдальцев? – взвилась женщина, расправившаяся, наконец, со своим заказом. – Прощения, простите, за что? За то, что румынки воруют у нас детей? Если потом какая-нибудь окажется невиновной, что ж поделаешь. Ой, бедняжка, ее избили! Она должна была бы ополчиться не против нас, а против своих же. Мы им даем приют, кормим их, так пусть хотя бы ведут себя смирно и себя контролируют. Бедная наша Италия!

– Пора отставить ханжескую благопристойность. Если политики не справляются, пусть вмешивается полиция, если полиция слишком слаба, возьмем оборону в свои руки! Не только румыны, а вообще все экстракоммунитарии, как правило, бездельники и преступники. Мы их содержим, государство снабжает их несметными суммами, и никто из них не платит налогов, – подвела окончательный итог вторая женщина. – Ну а румынских зверюг нужно просто выпроводить обратно в их темный лес.

– Пойдем-ка отсюда, – шепнула я Флорину. – Мне, кстати, пора.

Я стала подниматься с паскудно трепыхающимся, будто полудохлый мотыль, сердцем, заклиная себя не вмешиваться, и он тоже выпрямился вслед за мной, – ну вот, и слава богу, все без эксцессов, – успокоила себя я, как вдруг столик, отъезжая, резко взвизгнул, тормозя и упираясь копытцами в мрамор.

Так было дано трубное начало речи побледневшего и мелко трясущегося оратора. Казалось, он собирается произнести новогодний тост:

– Господа, прошу внимания, посмотрите на меня как следует. – И все, действительно, отложив приборы, посмотрели на него. – Вот я тут весь перед вами, страшный экстракоммунитарий. – Его голос понемногу набирал силу. Акустика в портиках была превосходная. – И у вас есть несколько минут, чтобы разбежаться, потому что я не только экстракоммунитарий, но я еще и румын, и прямо сейчас я начну вас, как у нас водится, грабить, убивать и насиловать, – и вдруг со страшной рожей и жестами он притопнул в сторону женщин.

Мужчины вскочили, заслоняя их, вцепившихся в сумочки и подвизгивающих.

Официанты сразу же услышали зов. Мягко и игриво, как будто говорили с маленькими детьми, они попытались утихомирить перепалку. Им совсем не хотелось, чтобы на помощь приходил кто-нибудь другой, вот уж в ком не было надобности, так в этих других с их черной формой с красными лампасами, к тому же разыгрывающаяся сцена могла отпугнуть потенциальных посетителей. Некоторые прохожие уже остановились понаблюдать и послушать, а бармены, место которых было за стойкой, повылазили на улицу, и в портиках, где в древности проходили театральные представления, начался современный спектакль на актуальную тему.

– Che d’è sta repubblica? Что тут за республика, что за балаган? – Наш пожилой официант заговорщицки подмигнул и успокоительно похлопал Флорина по спине, но тот, захваченный своей следующей репликой, был уже непроницаем для подобных братских жестов.

– Ваши рабочие, которых поувольняли да повыпихивали из обустроенного быта, выходят на демонстрации, получают мизерное пособие, вешаются, сжигают себя заживо от отчаяния, – он прикрыл глаза и запрокинул лицо, словно поющий Гомер. – Знаете, сколько в Румынии итальянских фабрик? Они буквально расползаются по нашей земле. И какая-нибудь сшитая там для вас тряпка стоит здесь больше, чем месячная зарплата моей жены, которая там на вас вкалывает. Стоит больше, чем то, что я посылаю ей отсюда на наших детей, каждый день без страховки и гарантии рискуя больше их никогда не увидеть.

Посыл был дан мощно, и можно было быть уверенным, что во втором акте пьесы о тирании капитализма главный герой, которого, оказывается, как Одиссея, где-то ждала жена, наверняка совершит что-то весьма неожиданное.

Если бы я, приличная женщина в возрасте, уселась в тот момент справить свою нужду у всех на виду, это не было бы таким вызовом, как катастрофическое нарушение табу Флорином. Иммигранту, да еще нелегалу полагалось молчать, в крайнем случае – просить. Он мог случайно что-то услышать, но не смел ответить. Пространство, в котором говорились слова на чужом для него языке, должно было оставаться для него недостижимым. Не мог он вот так заявиться на равных с парадного входа. А прудящих теток тут повидали. Отвернулись бы в сторону, вот и все. Бомжиха, иностранка – что с них взять, недотеп. Во Флорина же они впились взглядами, как в грызуна, который в любой момент мог дать стрекача или напасть.

– Зверюги, которых вы так милосердно кормите прямо с руки, строят для вас и ваших детей квартиры, сидят с вашими мамашами за гроши. Благодаря им ваше государство намывает примерно два с половиной миллиарда ВВП. Что еще? За то, что у вас тут наблюдается хоть какой-то прирост населения, вы должны благодарить опять же экстракоммунитариев-варваров. Мы гарантируем вам пенсии, спокойную жизнь и смерть. Представьте, что завтра все иммигранты вдруг не вышли бы на работу. Фабрики, заводы, поля, теплицы, рестораны, супермаркеты, бензоколонки опустели бы, как в каком-нибудь научно-фантастическом фильме про смертельные вирусы. А что случилось бы с вашими стариками и детьми? Что касается преступности, цифры могут поспорить с предрассудками. Вы, наверное, слышали что-то о каморре, ндрангете, мафии? Даже дети из Норвегии и Южной Африки знают, что это один из самых успешных итальянских экспортов мира. Однако обвинять в каком-нибудь единоличном нарушении закона целые этносы – нецивилизованно. Вас же учили перед первым причастием, что ответственность за преступление всегда индивидуальна? А насчет этого ограбления скорее всего окажется, что виновниками были сами итальянцы. Если же нет, выбор хулиганами журналиста не случаен. Вот вам лично, – и он посмотрел на одну из женщин, – какая разница, кто убил, кто ограбил, кто задавил вашу тетю – албанец, конголезец или румын? Неужели вам или ей станет легче, если это сделает итальянец? Может быть, стоит признать, что важно просто не оказаться жертвой преступника, а какова его национальность, не имеет значения? Однако журналисты вновь и вновь подчеркивают это на каждом медийном углу, подкармливая ваш древний, плохо контролируемый примитивный расизм. Бедная Италия, господа!

В напряженной тишине звякнула кофейная ложечка. Казалось, либо вот-вот должны были грянуть аплодисменты, либо все закончится мордобоем.

Флорин был прав. В последнее время любые новости начинались с бесчинств, совершенных румынами. Кое-что в самом деле было их рук или членов липкое дело, где-то они умело вошли в отношения с местным криминалом, но большая часть навешанного на иностранца была местного происхождения. Первое, что приходило аборигену в голову, как только он отмывал руки от крови, – перебросить вину на чужака. Это была общественная игра. Все знали, что, скорее всего, окажется виноват местный, но в течение короткого времени наслаждались муссированием и передачей домыслов. Толк шоу, ток-ток без толка, шшш, раздували угли, массмедиа вопили на всех углах о новом совершенном иммигрантом преступлении, обсасывали его с разных сторон и молчали в тряпочку о каждодневных убийствах и насилиях местного пошива. Недовольные зарплатой граждане отвлекались от собственных проблем, находя, наконец, к тому же их причину.

Закончив свою импровизированную речь, Флорин хмуро засобирался было прочь, но тут вспомнил, что не доел посыпанный сахаром веерок, всегда напоминавший мне школьные переменки, и упрямо сел на место.

Люд, оправившись, загудел. Молодой человек восхищенно смотрел в нашу сторону, но Флорин, избегая взглядов, уставился в чашечку с почти допитым, сожженным и уже холодным кофе. Когда же он поднял голову, то увидел, что я отпрыгнула на несколько шагов, а на нашем столе разместилась чайка-гигант, которая, пожрав остатки моей плюшки, пытается притырить и его веерок. Желтоклювые, с белой грудкой, они деловито переваливались по людным мостовым и, почти не боясь людей, подтибривали у них кусочки в открытых кафе.

Народ разразился смехом, мир восторжествовал. Появился новый, комичный враг, и утолившие голод люди мудро решили не возвращаться к предыдущему разговору. Все-таки у них было потрясающее чувство юмора и меры. К тому же многие из них изучали в школе азы риторики и не могли не отдать должное ораторскому таланту румына.

А может, какие-то смутные воспоминания настроили их на снисходительный лад. Ведь совсем недавно жители этой страны сами считались беженцами нищеты, и почти в каждой семье можно было найти если не отца, то хотя бы дядю или двоюродного брата, уехавшего в дальние края и вовсе не всегда для того, чтобы делать прививки детям отсталых народов.

В те недалекие в общем-то времена их самих называли отсталыми и шумными, уличали в нелюбви к чистоте и в примитивности религиозных ритуалов. В Америке именовали dago и wap, воришками – в Бразилии, неграми – во встающей на цыпочки своей белокожести Австралии. В пятидесятые годы вход в кафе и бары Германии и Бельгии им был запрещен наравне с собаками. Им не хотели сдавать квартиры и платили намного меньше, чем гражданам. Они прятали от враждебного мира своих нелегально ввезенных детей, и вот теперь, когда, наконец, могли гордо поднять голову, пусть не в упоении, как когда-то, глядя на своего черного кондотьера, но хотя бы над чем-то, что отчасти изжили в самих себе, – над затюканным яилатцем, над пришельцем, просящим приюта, над третьесортным чужаком, мировая миграция снова меняла их частные судьбы.

Те, что побогаче и посмелей, организовывались на более выгодных капиталистических условиях, сами вливаясь в число перемещающихся, правда, уже привилегированных народов. Миллионы людей с юга страны продолжали убегать в центр, на север или за границу. Остающиеся дома левые честно, как могли, изучали язык тигринья и боролись против ущемления прав меньшинств. Но жители дальних, рабочих кварталов и сами начинали ощущать себя меньшинством, вытесненным за периферию, где вокруг стремительно умножалось чуждо пахнущее и непонятно звучащее. Ведомые шариатом, там по правильному пути ходили гуськом стайки женщин, красиво глядящие на мир из узких амбразур. Повышая государственную рождаемость, незнакомки плодили маленьких мальчиков, чтобы те потом могли следить за их поведением, соблюдать халяль, пиздить пидоров и устраивать выволочку жене, если нарожает слишком много девочек.

Постепенное скатывание государства с его любовно, хоть и наспех сделанных республиканских катушек, новый исход редеющих автохтонов, стремительное распространение имени Мухаммед и Малак, тихое расползание китайского мира, тщетная реанимация трупа экономического послевоенного бума с помощью выхлопов экспортированного газа были мне иногда горьки. Пусть и не взаимную, но все же любовь на грани дочерней чувствовала я к этому месту.

Когда чайка была изгнана, покой восстановлен, а мы двинулись в конец портиков, старомодно одетый господин в черных узких лаковых туфлях и длинном пиджаке с поклоном протянул руку Флорину. За последнее десятилетие стиль одежды в этой стране сильно американизировался, и уже трудно было просто так, на улицах, найти былой вкус, на который когда-то равнялся чуть ли не весь мир. Даже семидесятилетние в одежде и в поведении мало отличались от подростков, и этот старик был любопытным анахронизмом.

– Complimenti, юноша. Ваша речь взволновала меня. Кому-то действительно может показаться, что мир распадается и что страны лопаются под натиском иммиграции. Такая точка зрения будет вполне простительна, не судите строго этих людей. Они могли показаться вам не совсем любезными, но ведь надо же время от времени кого-нибудь хотя бы незаметно пнуть, иначе ничего не останется, как разбить собственную голову о стену. А это непрактично. Вы, наверное, слышали, что наша культура основана на рациональных началах и, главное, на самоуважении? Однако, если мир и лопнет, это произойдет скорее от двух-трех раздувшихся мировых кошельков. В них накопится столько денег, что они закроют солнце, и земля станет холодной. Все-таки не варвары, как принято думать, разрушили Древний Рим, а демографический кризис, непомерные налоги, коррупция и тупость зажравшейся администрации. Есть подозрение, правда, что ворота в осажденный город открыли как раз обиженные иммигранты, – и старик, или мне это только показалось, почти незаметно нам подмигнул. – Им вдруг надоело быть людьми третьего сорта. А получи они вовремя римское гражданство, все было бы по-другому. Какая неосмотрительность со стороны властей! Ведь они могли бы продолжать быть немой рабочей силой, и те из них, что уже жили или даже родились в Риме, ему преданно служили. Однако доведенные до отчаяния готы взбунтовались, объединились с гуннами и развернулись против самих римлян. Оказалось, что и у готов есть гордость. Поучительная история, молодой человек, не правда ли?

Старичок, изящный (ну просто дирижер оркестра!), стоял с яркой улыбкой, как вымытый содой фужер.

– Звучит угрожающе. – И я вспомнила, что, конечно, знаю этого синьора. Как-то в сицилийском кафе он предлагал мне уроки латыни. Время от времени он начинал заговаривать на ней с прохожими и даже писал стихи на этом древнем языке. Порой, открывая свою коленкоровую тетрадь, он читал оттуда что-нибудь понравившимся ему девушкам или юношам, как он называл всех, кто был моложе его. – Может, и правда на подходе новые гунны, а Европа, которая приютила новых готов, скоро об этом пожалеет?

– Да, есть такое мещанское представление, что Европа дает приют и денежки своим палачам, ну а почему она это делает? Потому что такая добренькая, что ли? – спросил Флорин, улыбаясь латинисту. Он был явно доволен успехом и, наверное, чувствовал себя чуть ли не Цицероном.

Старичок между тем приветствовал продавца ремней, который весь день стоял на углу колоннады, а теперь, оставив своего помощника-бангладешца одного, зашел пропустить стаканчик. Мы поторопились попрощаться, обещая как-нибудь непременно воспользоваться его услугами преподавателя.

Если б мы только знали, что именно в эту минуту в бар вошел Кристиан Эспозито, мы бы, конечно, притаились где-нибудь, чтобы рассмотреть его получше, но, несмотря на каждодневное общение с Нептуном, Янусом, Вакхом и так далее, я и даже Флорин не могли предугадать собственного будущего.

Джонни играет для вас

К счастью, несмотря на чуть подпухшие глаза, уже в начале первого акта оперы, которую она успела спеть четыре раза, попав в число чуть ли не самых обсуждаемых событий музыкального сезона города, Надя выглядела восхитительно. Мирон, во всяком случае, был в этом уверен. Дирижер отплясывал под шимми и свинг, а она, оказываясь ближе к краю сцены, иногда украдкой посматривала в оркестровую яму.

В паузах он вытирал лоб и шею платком, притыкал его на место под скулой, которое непоправимо натер себе подбородником, и снизу, как мог, любовался Надей. В этот день еще более сосредоточенная, чем обычно, она была прелестней всех Лючий, Леонор и Татьян вместе взятых, и когда тенору ответило ее легкое, звенящее сопрано, которое могло переходить в меццо-сопрано и даже чуть ли, как ему иногда казалось, не в теплое контральто с той же плавностью, с какой утро превращается в день, сердце первой скрипки грохнуло к животу, а ладони полыхнули резко прилившим жаром.

История оперы как будто рассказывала о них самих: «Анита – красавица-певица. Оставив всего на один день своего любимого, композитора Макса, в Вене, после концерта в Париже она отдается скрипачу Даниэлло». Но первая скрипка Мирон не особенно хотел играть роль этого погибающего под колесами поезда виртуоза. Уж лучше быть Максом, к которому потом снова возвращается Анита. Измену можно перенести.

Да вот беда, вроде бы (и не просто как тенор) он уже существовал, этот Макс. Бориса, сочиняющего чудаческую музыку, похожую чем-то на полиритмию самого Кшенека и на синкопы главного героя его оперы негра Джонни, считали ее женихом. Это была неприятная помеха, которая, по мнению Мирона, рано или поздно должна быть устранена. Пока же все время репетиций безраздельно принадлежало ему: он мог ловить ее взгляд, в перерыве приносить ей чай или накидывать шаль на плечи. Однажды он даже повязал ей свой шарф из протершегося шинельного сукна, в который всегда заворачивал скрипку. Вечером за Надей, как обычно, зашел композитор, а утром, отдавая шарф, она задержалась взлетом огромных серых глаз на лице Мирона. Да уж, нос на нем размещался прямо-таки выдающийся! Взгляд был какой-то слишком уж дерзкий, рот – как всегда смеющийся… И неужели он не понимал, что эти усики делают его еще более нелепым?! Уже через несколько секунд она разговаривала с Борисом, но за это время Мирон успел зацеловать ее до потери памяти, – памяти о Максе, о голоде, холоде, – войти в нее, войти в нее множество раз, содрогаться вместе, рассматривать тени на потолке, держа ее за руку, утром приготовить ей булочку с маслом и смотреть, как она ест, ударяясь ложечками с инициалами на ручке о тающие ледники кускового сахара в розовых чашках кузнецовского фарфора. Мирон нашел бы чай, масло и сахар. Ради Нади он смог бы найти что угодно, даже колодезь в пещере Асмодеевой, даже тайного червя Шамира, которым повелевал дух морской.

Последнее время Мирон жил только Надей, а до этого – только музыкой. Если он чем-либо увлекался, то только безмерно, целиком. Уже к тринадцати годам, играя по разным провинциальным городкам, как любой музыкант подобного калибра, он нарастил не только мозоли на подушечках пальцев, но и непробиваемое терпение. Отец-сапожник, когда-то мечтавший научить младшего сына мастерить башмаки, вместо этого заразил его скрипкой. Сам он неплохо умел играть на одной струне несколько песенок. Уже ко второму занятию оказалось, что Мирон способен воспроизвести не только их, но и вой выпи, щебет козодоя, цокот копыт и даже шумное сморкание деда Шмули. Увы, восхищение отца сыном-артистом было слишком кратким, и Мирон надолго остался непонятым. Тетя Рейзел говорила, что антонов огонь нашел на отца из-за того, что он, как если бы это был первый несправедливо обвиненный гоями[23] человек, принял слишком близко к сердцу дело Бейлиса[24]. Он умер как раз во время суккота[25] в октябре тысяча девятьсот тринадцатого года, когда несчастный Менахем Мендель был оправдан и все евреи в своих праздничных кущах вспомнили про дни пиршества и веселья месяца адара[26] в честь победы над злобным Аманом.

По мнению всего местечка, старший брат Мирона был настоящим илуем[27], и Господь, видимо не желая дарить все только одной какой-то ничем не выдающейся семье, вычитал понемногу с других детей. Одна сестра вечно болела, старшая была уже девушкой на выданье, а ей все никак не находился жених, ну а младший братишка рос немым. Правда, однажды, когда кочевавший по разным затерянным местечкам Российской империи кантор с хором из Одессы заглянул и в их маленькую синагогу, случилось нечто неожиданное. К изумлению всех членов общины, Мирон прямо со своего места стал подпевать пронзительным голосам мальчиков. Мужчины выпучили глаза, а у тети Брони именно с этого момента навсегда перекосило лицо. «Этот ребенок просто пока не видел смысла в произнесении слов, так? – на следующий день пояснил рав Шендер. – Либо он будет мудрецом, либо – умалишенным, либо на гуслях будет играть, так? Вы понимаете?»

Бар мицву Мирону справляли без отца. Тогда уже было очевидно, что, оставаясь по-прежнему мальчиком со странностями, умалишенным он не стал. Своего, хоть и небольшого, по мнению общины, ума он не лишился, даже когда его брат был расстрелян в двух шагах от дома как коллаборационист.

Гении никогда толком не знают, по какой стороне улицы нужно ходить, а тут как раз русская армия выбивала немецких солдат из домов. Про евреев ходили слухи, что они шпионы, и армия по отношению к ним была настроена истерично. То ли в темноте книги в руках рассеянного юноши показались оружием, то ли просто сорвалось с курка проклятие. За день до этого с хлебом-солью и Торой мужчины местечка робко и важно вышли навстречу освободителям, а после молебна в честь победы российского воинства позвали к себе постояльцев попотчевать чем могли. Подоспевшие вечером казаки повыскребли все до последней крохи даже из самых бедняцких домов, здорово попортили все, что им было не нужно, но веселье все равно никак не разгоралось, и только у рава Шендера, у которого к тому же была необычайно красивая дочь, пошло оно во всю свою стихийную разгуляйщину. Долго еще вокруг его дома находили те клочки древнейших талмудических книг, которые, в отличие от других, утяжеленных казацким калом, могли летать легоконько по ветру среди куриных перьев и хлопьев первого снега.

В тот день, пытаясь заглушить дурноту страха, Мирон в обнимку со скрипкой притаился в подвале. Двое казаков в надежде добыть выпивки и еды вытащили на свет худого мальчишку в драных штанах. «Играй!» – приказали они застывшему подростку. «Не впал ли он опять в немоту и неподвижность?» – испугались мать и сестры, сгрудившиеся в углу. «Играй, – начали обижаться казаки, – играй, жидовин, плясать охота».

Разжалобившись при виде матери и сестер, на паршивой скрипочке Мирон завел наконец что-то непонятное, грозное, стонущее. Казаки заслушались, но вдруг без всякой просьбы он переменил мотив и начал плясовую, сам потешно подскакивая и хохоча. «Ой, дурак, дурачок, ой умора!» – подхватили его смех казаки.

Напрасно старший брат посматривал на Мирона с изумлением, в котором можно было найти даже, может быть, незаметные для него самого зерна презрения. А ведь он-то как раз должен был помнить, что сам Давид, когда нужно было спастись ему от братьев Голиафовых, желавших отомстить за убитого, оказался или сказался юродивым.

И вот точно так же, как когда-то преследователи Давида, казаки оставили вдруг мальчика и весь его дом в покое. Пощадили даже сестер, хотя почти всем остальным женщинам пришлось потом молиться, дабы не народить казачонка, и не все были услышаны Господом. Не совсем понятно, притворялся ли Давид, пусть безумие на него, хоть и по его собственной просьбе, напустил сам Бог. Мирон же точно не притворялся. Этот веселый мотив охватил его целиком, как мгновенная лихорадка, и уже трудно было бы ее сразу унять.

Конечно, он восхищался Йоелем Энгелем, что рыскал по городкам и деревушкам в поисках народных еврейских песен, но музыка, перепрыгивая через плетни и заборы, достигая затерянных островов, пренебрегая враждой, скорее уводила его от национального, и, хотя он пел молитвы, она уводила его даже от Торы.

Он родился евреем, но, пожалуй, предпочел бы быть кем-нибудь другим. С высоты и из глубины своей музыки он замечал, что не было в мире ничего более несправедливого, обидного, унизительного и что, будь он немцем, русским, даже казаком или калмыком, ему было бы гораздо проще. Музыка, за которую он отдал бы все на свете, не имела национальности, и он тоже хотел навсегда отказаться от этой метки.

И все же, переживая ненависть и брезгливость солдат враждебных армий, нелепую гибель брата, унижение сестер, послереволюционные погромы, он оставался беспечным. Никогда специально он не задумывался о будущем, зная, что все само образуется наилучшим образом. Неизвестный помощник, которого он не знал по имени, но чувствовал всегда под боком, желал лишь, чтобы Мирон не совершал зла, и это было совсем нетрудно: ведь почти все время за него или вместе с ним действовала музыка.

Из-за Нади, которую он полюбил за одну секунду и навсегда, ему стало труднее различать невидимое присутствие. В голове постоянно звучал ее голос, и иногда он опасался ненароком нарушить договор, правил которого, в сущности, не знал. Меньше всего он понимал, как ему быть с мыслями о Надином Борисе, которые, как он интуитивно чувствовал, противоречили существу его неосязаемого защитника.

В день премьеры, сияя глазами и розовым, только что отмытым лицом, Надя, потупившись, заметила, что в гримерной аж душно от цветов, и тогда Мирон достал из футляра еще одну розовую розу. И только ее она и унесла с собой. Крепкий стебель, увенчанный бесконечностью. Когда Надя приняла цветок, у Мирона снова екнуло в животе. И конечно, не потому, что ради этой розы ему пришлось почти ничего не есть два дня.

Вечером у рабочего выхода Боря-Макс уже поджидал свою Надю, но она почему-то оглянулась. От слишком резкого движения из ее забранных волос выпала шпилька. Мирон бросился было за ней, но Боря, конечно, успел первым. И когда оба мужчины подняли головы, Надя стояла с распущенными и вовсе не благодаря модному перманенту мелко вьющимися, доходившими до поясницы волосами, держа в одной руке несколько шпилек, розу – в другой. Ее услужливо забрал у Нади Борис, и внутри Мирона заныла пустота, как если бы он не ел три, а не два дня. Именно в этот момент, когда она подняла руки к затылку грациозней и соблазнительней, чем это получалось у бесконечного множества женщин до нее, они снова пересеклись взглядами, а для Мирона – всем существом. Это его существо, трепетное, но упрямое, перевязанное изо всех магических сил жгутами дисциплины, на самом деле злобно бунтовало против того, что их единение нельзя прожить в реальности, причем немедленно. Несмотря на помощника или, наоборот, благодаря ему, он был уверен, что Надя, в это мгновение застрявшая взглядом на его утончившихся в напряжении губах, принадлежит ему и что знают об этом они оба.

Сегодня, не найдя среди зрителей Бориса, без помех погружаясь в ее голос, растворяясь в детской открытости ее естества, Мирон уже предвкушал перерыв, но как только Надя вышла за кулисы, а он, конечно, успел подскочить, какая-то молодая девушка с очень красивым, но искривленным тяжелой гримасой лицом схватила Надю за руку и буквально уволокла в гримерную. Оттуда невероятно быстро она вывела ее, шатающуюся, успевшую лишь переодеться, но не смывшую грима, и вдвоем, приобнявшись и как бы облокачиваясь друг на друга, они выбежали на улицу.

Кто-то еще, кроме Мирона, заметил исчезновение главной героини. Сразу же объявили, что перерыв по техническим причинам продлевается на неопределенное время, и бросились по следам. Мирон же, будучи офицером музыкального войска, при всей своей любви не мог бросить солдат в траншее, и потому ему ничего не оставалось, как зябнуть у театрального запасного входа под накрапывающим дождем на одной из самых гармоничных площадей мира и рыскать взглядом по всей ее окружности.

Заглушая болезненное нытье от предчувствий, он гадал о том, что же могло произойти. Несколько месяцев назад примерно так же кто-то (не та же ли девушка?) примчался к Наде во время генеральной репетиции. Тогда она не ушла во время перерыва, но испарилась сразу после спектакля. Точно так же, не смыв грима и не попрощавшись, она почти бежала по коридору, легко и глухо ударяя в деревянный пол каблуками-рюмочками, и Мирон, с пересохшей глоткой застыв в дверях, делал усилие не вцепиться в мелькающие, одурманивающие сборки ее юбки. Лишь позже он узнал, что в ту ночь после обыска забрали ее старшего брата. Он оказался членом какого-то запрещенного кружка. Может, и сейчас – очередные вести? Бездна шпионов продолжала осаждать со всех концов, буквально в каждом таился, оказывается, враг, и после ноты протеста Чемберлену их юная страна дергалась от очередного нагнетаемого психоза, так что многие зарекались теперь от новостей.

Наконец на горизонте он различил секретаршу Лелю. Она спешила, прикрывая от дождя остриженную под мальчика голову, но, завидев Мирона, опустила взгляд и влетела в театр. Мирон хотел было ее остановить, он считал, что как первая скрипка он имеет право, хотя бы как первая скрипка, и поскакал за ней, но Леля, наклонив голову и сгорбившись, сразу же побежала к директору, а потом – к дирижеру.

Надя опоздала к спектаклю всего на полчаса, и, как только он ее увидел, а может быть, даже еще раньше – уловил ее запах, он нежно взял скрипку за шейку, готовясь сразу забыть о случившемся. Однако перед выходом певцов на сцену и спусканием оркестра в яму, безуспешно пытаясь попасть в лихорадочные отсветы ее вдруг еще больше укрупнившихся и посветлевших глаз, Мирон как влюбленный был испуган, а как первая скрипка чрезвычайно встревожен. Ему было бы достаточно перекинуться с Надей хотя бы парой необязательных фраз. В конце концов, можно было задержать спектакль еще и даже вызвать замену, но Надя была отрезана от него стеной телохранительниц. Леля и еще какая-то посторонняя девица, которую он никогда до этого не видел, меццо-сопрано Люся, буфетчица Клава отгородили ее от разума.

Он увидел ее только через невозможно долгие пятнадцать минут первой сцены второго акта: почти без остановки пел Макс. Может быть, композитор, слава которого росла по миру и очень скоро долетела и до них, сделал эту арию такой бесцветной и монотонной нарочно, чтобы показать невыносимый характер Макса. Он явно не подходил страстной и непредсказуемой Аните-Наде, хотя все-таки в конце концов, после ссор и вроде бы случайной гибели под поездом ее уже никому не нужного любовника, скрипача-виртуоза Даниэлло, парочка вдвоем уезжала в Америку навстречу передовому миру развитой техники. Старинная скрипка, сделанная в списанной Европе великим Андреа Амати, доставалась нещепетильному негру Джонни. Движимый инстинктом или, может быть, подсознанием, он лабал на ней умопомрачительный танцевальный ритм новомодного джаза. Взобравшись на вокзальные часы, напоминавшие глобус, с ворованной скрипкой в руках, он символически завершал оперу. В общем, да здравствует прогресс и долой старую цивилизацию – все это было неплохо знакомо Мирону, да и всем зрителям.

Макс (тенор) был меланхоликом. Он разрывался сомнениями, его заклевывала собственная неуверенность, бесила и порой искушала обыденная жизнь. Вдали от толпы он сочинял романтическую музыку. Как и скрипач Даниэлло (баритон), он был символом или даже пародией на прошлое, но все же у него был шанс на исправление.

Критики говорили, что эта опера – сама современность. Впервые в истории в ней звонил телефон, гремел поезд, трещали громкоговоритель и радио, а персонажами были обычные люди. Мирон неплохо понимал по-немецки, и диалоги ему казались занимательными. Декорации – тоже, особенно те, в которых был поющий Ледник. Его хоровые партии, его кристальная, морозная тема, по сути тема самого бесчеловечного, инфантильного и эгоистичного авангардиста Макса, так же, как и отрывок его собственной оперы, исполненный Анитой, захватывали. Ерничающая партия дикаря-Джонни (бас), пожалуй, не могла задеть так глубоко. Но красоты теперь полагалось стыдиться, и не случайно джазист и американец Джонни выходил победителем. Красота связывалась со старым миром и гармонией и теперь оказывалась мертвенной, если даже не просто дохлой. Чтобы содрогнуться, как прежде, от ее зовущего запаха, необходимо было сплющивать ее, расчленять, препарировать, геометризировать, подшучивать над ней или насмехаться. Мирон понимал и даже был согласен с тем, что гармония была не ко двору в мире учащенного ритма, механики и электричества. Она превращалась просто в какие-то рюшечки, шляпки, мещанскую герань, заскорузлые местечки, смертельную медлительность прошлого. Творец теперь служил толпе, которая сама становилась творцом хотя бы своего счастья. Мирон был современным человеком, насколько им может быть исполнитель классической музыки, но он был очень упрямым. Он желал сохранить для себя гармонию Моцарта и Рафаэля в их изначальной сложности, никак не отказываясь от поезда с телефоном. Однако кажется, почему-то (и он все думал и думал почему же) сейчас это было невозможно. Конечно, вчерашним сыт не будешь, но зачем же сбрасывать с обрыва старое, которое к тому же все еще современно? Не так уж и много в мире было прекрасного, чтобы начать бояться тесноты. По своим каналам Мирон узнал, что и характеры у Рафаэля с Моцартом были легкие, шутливые, любвеобильные. В общем-то оба они не могли считаться вполне взрослыми, как будто оставаясь навечно подростками, и в этой парадоксальной хрупкости отсутствия меры оказывались мудрецами. Мирон и сам чувствовал себя не до конца повзрослевшим и то старался просто копировать поведение других мужчин, то безраздельно отдавался своему не совпадающему с окружением ритму. У артиста оркестра мало времени на одиночество и праздность, он живет щека в щеку, плечо к плечу со своим сиамским близнецом, помещаясь в чреве оркестра, в котором крутится, как необходимый, но всего лишь винтик, так что быт музыканта требует разрядки. Именно во время расширяющих кругозор перерывов за игрой в дурака и дружеской кирней, которая вообще-то случалась не так уж и часто, ведь первая скрипка – уже и не винтик, а целый болт, Мирон узнал, что не только для него в абсолютной гармонии все еще таилось (пожалуй, даже усиленное ее разложением) могущество. Одним из таких людей был, очевидно, композитор Макс, мечущийся между изысканным каноном и африканскими песнями рабов, и получалось, им был и сам композитор исполняемой оперы.

Говорили, что, несмотря на австрийское подданство, в Вене и Мюнхене его с музыкантами встретили холодно, точнее, чуть не забросали камнями и что повсюду появились плакаты с крюковым крестом и надписями о «грязном негро-еврейском пятне Кшенека на теле оперного театра». Значит, национал-социалисты тоже хотели красоты и гармонии? А если бы им сыграли Моцарта? Неужели они не стали бы тогда кидаться камнями и рисовать на кровавом фоне черные носатые рожи? С помощью еще более сложных каналов Мирон навел справки, и оказалось, что композитор был чешского происхождения. Однако почему-то дисгармония связывалась в сознании национал-социалистов с негроидностью и с неактуальным для многих евреев еврейством, становясь чем-то нарицательно-отрицательным, а не просто узконациональным и эпидермическим. Размышляя о громящих театры молодчиках и кручинясь из-за унижения своих коллег, Мирон на этом фоне, хоть и не без временных отступлений, порешил рассматривать атональность и схематичность формы как красоту сложности гармонии новой.

Вряд ли Надя задумывалась надо всем этим, но ее вышколенный классикой и в то же время неповторимый, мучительный в своей природности голос, ее глас, голосище, выходящий из так хорошо устроенного аппарата, а может, проходящий и через разрываемые связки души, мог придать смысл чему угодно.

Наконец-то она появилась на сцене перед занудой Максом, который всегда совмещался у Мирона с Борисом: «Вот я! Слава богу! Теперь мы будем счастливы!».

Будем, непременно будем, любимая, – прижимался Мирон к скрипке, мысленно становясь перед Борисом и закрывая его статную фигуру своей непобедимой щуплостью.

«И представляешь, я подписала контракт для выступлений. Догадайся где? В Америке!»

Это только начало, – выводила скрипка Мирона, – мы будем колесить по всему свету, вот увидишь.

Потом герои ссорились, как подростки, и Мирон оставлял их в покое, чтобы несколько минут спустя снова упиваться голосом своей Нади-Аниты: «Жизнь, которую ты не можешь понять, – это движение, именно в нем сосредоточено счастье. Нужно быть самим собой, всегда, вот и все! Каждое мгновение проживать до конца, жить так, как будто не было ничего ни до, ни после, и не терять себя».

Не терять себя, вот именно, как же она права, и Мирон задумался, с чем могли бы быть связаны пробежавшие по его спине и бедрам мурашки и перехваченный им недоуменный взгляд дирижера, брошенный на сцену. Только во время диалога Макса и меццо-сопрано-служанки, оправившись от легкого шока, он признался себе, что Надя действительно спела этот, один из его самых любимых пассажей, на четверть тона выше.

Она вернулась на сцену лишь через добрых пятнадцать минут, чтобы пропеть речитативом несколько фраз, и на этот раз все было как надо. Потом снова вступили длинные партии Макса и Ледника, с которого Макс, узнав об измене Аниты, собирался броситься: «Одиночество простирается надо мной, как колокол над мертвецом». Но тут ее голос – «Когда я стояла на берегу моря, меня охватила ностальгия» – (Мирон в этот момент сравнил его с горячим родником) – растапливал Макса и всю его надуманную ледниковость.

Партии Макса и Аниты сливались вместе: вдалеке, в гостинице, она пела отрывок из его оперы, он со скал ледника заливался в своей тоске по ней. В конце к ним присоединялся хор слушателей, которые, восхищаясь ее голосом, порицали, однако, такую немелодичную музыку и с нетерпением ждали, когда же радио заиграет джаз. Согретый пением Аниты, Макс вдруг осознавал, что он «хочет снова вернуться к жизни и к ней», а Анита, в этот момент не могущая его ни видеть, ни слышать, продолжала: «Плачь, о слеза, беги». Ее ария должна была длиться на несколько секунд дольше, чем его. Именно на фоне этого «божественного голоса», как выражались слушатели-персонажи и слушатели реальные, в мегафон раздавалось сухое объявление о начале джаза. Однако уже второй раз за вечер Мирон увидел поднятые брови дирижера: Надя закончила на полтакта раньше, и «Achtung!» повис в пустоте.

Мирон молил, чтобы последние пятнадцать минут прошли поскорей. Оставались лишь мелочи: ее отрывочные реплики на вокзале и заключительный хор.

Наконец все персонажи появились у края сцены, и Надя по привычке смогла украдкой взглянуть на Мирона. Звенел звонок, возвещающий об отправлении поезда, хор прощался: «Закончилась эпоха, начинается новое время! Не перепутайте, не сядьте не на тот поезд. Дорога в неизвестную страну свободы начинается».

«Может, не так блестяще, как всегда, но слава богу, и этот спектакль закончился удачно», – наконец Надя могла найти, пусть и подернутое волнением, одобрение Мирона, и несколько секунд она смотрела только в его глаза, уже не следящие за нотами. Мирону стало трудно дышать, воротничок рубашки душил. Каким же странным был ее взгляд! Никогда еще она так не смотрела на него. То ему казалось, что она просто глядит сквозь, то – что его мечты сбылись и она тоже полюбила его. Смычок вздымался, и она следовала за ним. Когда же в последнем веселом куплете: «Джонни сыграл и пригласил нас всех танцевать. Если вам понравилась эта игра, поблагодарите его» – сопрано должно было перекрывать остальные голоса, голубизна Мироновых глаз стала заливаться синевой изумления и ужаса. А Надя смотрела в них, слышала музыку и пела. Потом смычок остановился, но она больше не смотрела на Мирона. Она слышала музыку и продолжала петь. Хор закончил, а она все продолжала, и дирижер махнул оркестру и певцам поддержать. Люди вскакивали с мест, жестикулировали, свистели, кричали что-то в зал, а она все равно допела до конца. Певцы окружили ее, оказавшуюся на несколько шагов впереди, и она, в последний момент освещенная софитами, поклонилась вслед за остальными.

Впервые Мирон не дождался выхода дирижера и аплодисментов себе. За кулисами налипшие вокруг Нади девицы, которых он чуть не назвал «девками», уже не могли ему помешать, и он пробрался через их кольцо. Она лежала головой на коленях у одной из певиц хора, сидящей на полу, и даже под гримом было заметно, какая она белая. Руки были ледяными, на лице застыли крупные капли пота. Кто-то прибежал с водой. Ей дали попить, а потом понесли в гримерную. «Надюша, Надин, Наденька», – ныли девушки. Перед носом Мирона они захлопнули дверь, и только когда кто-то вышел, чтобы встретить врача, одна сказала: «Господи, но почему, почему? У них же все было так прекрасно?! Мы все чуть ли не завидовали». «Что почему?» – прошептал Мирон, боясь спугнуть откровенность. «Застрелился! Да что же делается-то?» – и девушка, увидев в коридоре врача в сопровождении буфетчицы, вернулась в комнату.

Застрелился? Господи. Значит, брат ее застрелился, – понял Мирон. Страшный, необъяснимый ляп Нади в конце оперы получил объяснение. Но потом что-то смутило его, и ему вспомнилась фраза девушки: «Все было так хорошо». Или как она сказала? «У них». «Мы завидовали…» Кому завидовали? А он? Разве и он не завидовал? Но кому? Кому? Имя никак не хотело приходить ему на ум. Почему-то он заплакал. Дверь открылась, и вышел врач. Старенький, непонятно как сохранившийся среди подобного ему, выброшенного на свалку человечества, доктор. Только он и удостоил Мирона: «Эмоциональный шок, позвольте представиться, эмоциональный шок. Рвота, головокружение, потеря слуха, крайнее возбуждение, все в порядке вещей. Скоро оправится и горы пойдет воротить, не удивляйтесь, и сами рядом постарайтесь все же. А вот завтра, послезавтра и еще несколько дней тяжко… Не оставляйте барышню ни на минуту. И ах да, простите, но позвольте выразить восхищение хоть и в такой драматичный момент: заслушиваюсь, знаете ли, вашей игрой, когда возможности позволяют». И, поклонившись, он стал уменьшаться в перспективе коридора.

Часть ночи Мирон прождал Надю в парадном Бориса, остальную – сидел у ее входной двери. Внутрь она его не пустила. Врач был прав: уже через несколько часов Надин слух восстановился, хотя она и не хотела никого слышать еще множество дней. А Мирон, прося отсрочку за отсрочкой в театре, через месяц был уволен. «Конечно, с возможностью восстановления. Музыканты такого уровня на дорогах не валяются, сами понимате». Как будто музыканты другого уровня там валялись. После того как Надя стала терять слух уже окончательно, он понял, что чаще всего слова были ни к чему.

А для них началась совсем новая жизнь. В ней не было того блеска и величия, в котором, заглядывая в будущее, всегда был уверен Мирон, но он не успевал об этом задумываться. Они выступали с концертами на утренниках, в сиротских домах, в кинотеатрах, профсоюзных клубах, лабал Мирон и по жмурикам, и особенно в интеллигентской среде был по этому делу просто нарасхват.

Постепенно он научил Надю слышать глазами: главное было смотреть на его лицо и руки, когда он сидел за фортепиано. Почти весь свой заработок Мирон тратил на слуховые аппараты, и вскоре у Нади дома можно было бы провести выставку технических усовершенствований. Тут были и просто слуховые трубки, и рожки, и немецкие электрочемоданчики, и даже американское ламповое переносное чудо. После работы Надя мчалась домой отпустить няню. Неожиданно она стала матерью восьмимесячной малютки: брата и его жену сослали, и она усыновила их ребенка.

Наедине Мирон брал Надю за руку, пытался целовать, делал ей предложение, умолял выйти замуж пусть и не любя, просто ради сына, но она уклонялась и отшучивалась. Смеялась, смеялась рядом, и это уже было для него ослепительным счастьем.

…никогда больше не говорила о……причину…

…музыка…

Подземные воды

Рим был миром, и мир есть Рим.

И если те же названия даются тем же вещам,

Не обойтись здесь без имени Рима,

Называя его именами земли и волны,

Можно измерить мир Римом,

Ибо план Рима является картой мира.

Жоакин Дю Белле. Римские древности

«Два чужеродца, два обломка далеких миров, отшлифованные морем, в результате мы стали с тобой похожи», – по-старушечьи сентиментально изрекла я, исчезая из поля зрения зрителей и актеров, которые только что вместе с нами сыграли такой удачный спектакль.

Да-да, мир очевидно распадался, но сколько раз с ним это уже случалось? И имело ли это значение для тех, кто существовал в параллельном пространстве кривого зеркала? Ведь для нас этот распад начался намного раньше. Знание чужого нас, конечно, обогащало, но мы были все же скорее существами двойного отсутствия, чем двойного присутствия. О, мы понимали и тех, с кем жили раньше, и тех, с кем жили сейчас. Но они-то нас не понимали! Ни те ни другие.

Он не обломок, а потомок Децебала, – возразил Флорин.

Странно, что он так противился признать, что был обломком. Ведь это было очевидно. Если он действительно был в родстве с тем доблестным воином, его предки были не из самых видных и смелых, иначе бы они не спаслись от этнических чисток, устроенных Траяном, а были бы убиты в бою или перевезены в Рим, чтобы пройти под триумфальной аркой с цепью на щиколотке, а потом сгинуть в подвалах Туллианской тюрьмы.

– Ну и заодно – какого-нибудь римского солдата или даже всадника-колонизатора, переселенного в Дакию, – продолжал хвастаться он. – Уже само название его национальности напоминает об этом. Он, возможно, гораздо больший римлянин, чем все эти римцы вокруг, которые его шпыняют.

– Нет, ну кто они вообще такие? Как любая столица, это же город приезжих. Мы все здесь приезжие. И все мы – римляне. В этом городе уже в древности практически не было не только римлян, но даже италийцев! Возможно, в сотне из них спят гены древних греков, евреев, каких-нибудь финикийцев, хотя более правдоподобно, что они – продукт норманнов Роберта Гвискара[28], которые в пылу устроенного ими пожара обрюхатили всех девчонок подряд. Или еще хуже – ландскнехтов, лет пятьсот назад изнасиловавших половину женского населения. Или, может, они отпочковались от готов, вандалов или панонцев, которых сами же по школьной программе называют варварами, но еще более вероятно – они происходят от тысяч пьемонтцев, понаехавших в новую столицу вместе со своим корольком всего лишь сто пятьдесят лет назад. Не менее похоже на правду и то, что они дети и внуки южан, бежавших в поисках лучшего в пятидесятые годы. Тогда в своих бараках у акведука счастья[29] они были такими же челюскинцами, как сегодня румыны и прочие. Но Рома[30], импозантная старушенция, кошачья говнолизка, взбалмошная нимфоманка, которую они все выдают за непорочную девицу, только и рада связям на стороне. Это ее омолаживает, ее суть – слияние, а не отторжение, Рома никогда не смотрела на цвет кожи. Ведь не пицца же и паста объединяют этот народ! И уж точно не язык и не какие-то культурные ценности. Даже не все здесь читают Дьаболик[31], кажется, лучшее, что есть в этой стране. Всех объединяет как раз отсутствие общих корней.

Я тоже не читала Дьаболик, но подумала, что, несмотря на региональное разнообразие, никакой другой народ не представлялся мне таким единым или даже однообразным в своих симпатиях и антипатиях, тиках и увлечениях, которые казались прямым продолжением духа прошлых, порой античных, веков. Найти настоящего римца, такого, как требовалось, – хотя бы в седьмом поколении, было непросто, но сам город подгонял под себя тех, кто в нем оказался и автоматически считал себя потомком великих.

Кроме изысков стола, просыпания под запах кофе, приготовленного маммой или – все одно – женой / подругой (кофе появился только около четырехсот лет назад, – не преминула бы заметить Оля. – Но ведь мама-то была всегда и точно уж подавала что-то, иначе откуда у них взялась такая увереность, что женомама должна непременно тащить дребезжащий ложечкой поднос пробуждающемуся утром мужчине в постель? – отбила бы я удар), детской любви к зрелищам, общей одаренности ко всему, их можно было поймать на чрезмерной внимательности к власти, изысканном дипломатизме, граничащем с лживостью (которая не считалась большим грехом), на примирительности, дабы никак не нарушить приличий, фатализме, услужливости, но так, чтоб только самому не вляпаться в какую-нибудь историю, что принимало порой формы бессовестного сервилизма, на способности отвернуться или промолчать, когда нужно говорить во весь голос или даже кричать, вмешиваться, защищать. Пожалуй, это была самая любезная и самая жесткоиндивидуалистическая нация, способная раздробить любое общее дело до своего церковного прихода и колокольни, до частного предприятия, которое нередко совпадало с семьей или просто с собой любимым. Они и сами это признавали, следуя пословице, по которой получалось, что для создания политической партии досточно уже одного итальянца, и даже наиболее сплоченные группки рассыпались из-за малейшего ветерка или аппетитного запаха из чужой кастрюли. И в то же время это не мешало существованию незыблемых, однообразных действий и реакций.

Система древнеримской клиентуры когда-то опутывала своими корнями все и вся, и двадцать первый век в этом смысле мало отличался от второго. Потом, после разрушения великого государства, давящая, но нестабильная власть Божьих наместников, лавирование между монархиями, испанское владычество и вообще зависимость от иностранцев развратили общество, затормозив развитие его практической натуры. Пока ленивые аристократы выпендривались друг перед другом то этикетом, то на дуэли, пока спорили, кому проехать первому в карете, народ облагался и разлагался в безвыходности и непродуктивности, пытаясь выжить и приспособиться, кто разбойничая, а кто смекнув, что ползком да тишком – больше шансов на будущее. Традиция есть традиция. Жители сегодняшнего города, в котором у каждой страны было по два посольства и по два консульства, где нависали тучи министерств и по районам были густо размазаны сенат, парламент, дворец президента Республики, резиденция Папы, разумеется, мэрия, а также здание Провинции как жирной административной единицы, уже с детства знали, что любое начинание было обречено на коматоз, а любое общественное движение – на мгновенную раздробленность и поиски выгодной кормушки. Не случайно национальное кино прошлого века (спародированное Паоло Вилладжо[32], создавшим образ ничтожного бухгалтера и лапочки Уго Фантоцци) так часто рассказывало о тщедушных личностях, готовых за тепленькое местечко, из конформизма, предать друзей и заодно собственные идеалы, о подколодной зависти и сплетнях, о мелкой чиновничьей борьбе, доносительстве и следовании четкой иерархии, которые можно было увидеть и без кина в любом местном учреждении.

По городу, окруженные телохранителями, индюками вышагивали окультуренные красивой одеждой министры, сенаторы и депутаты, при отсутствии затрат на передвижение и телефонные разговоры получавшие в месяц столько, сколько иные за год, спешили дипломаты, выступали кардиналы в черных дзиммарах с красным муаровым поясом, торопились епископы с поясом фиолетовым, уверенно смотрели вперед высшие судьи и прокуроры, сновали журналисты. То и дело мелькали неприкосновенные тачки, грохотали вертолеты, на крышах стояли невидимые снайперы, у особых домов круглосуточно скучивались полицейские или карабинеры.

Гулял здесь, конечно, и он, местный престарелый магнат, почетный кавалер коммерсантов в восковой маске, на которой были схематично намалеваны бодрые щечки здоровья, успех и удача, сексуальная возбужденность и самодовольство. Ее, как когда-то древнеримскую маску умершего родственника, примеряли на себя многие, и часто мужчины казались здесь на одно лицо. Ради подобных кавалеров иные дамы тоже старались смыть свой облик. Часто замаскированных показывали по ТВ, о них писали в новостях, и жители вспоминали их даже в момент отдыха после работы, если она у них, конечно, была, потому что не во всех билась коммерческая жилка и не все находило себе покупателя. Те, у кого водились деньги, старались выискать что-нибудь новенькое, а у тех, кто был бы и рад приобрести давно облюбованные башмаки, больше на них не хватало, так что порой продавцы и даже владельцы, у которых теперь не было возможности содержать персонал, целый день куковали у открытых дверей магазинов. Их усталые, посеревшие под вечер лица контрастировали с новыми зазывающими вывесками соседних лавок, заполненных мусором.

И в то же время кто, как не эти люди, умел так мастерски превращать трагедию в праздник, а скуку в трагедию?

Не в пример нам, рахитикам, у них явно не было недостатка в витамине D. Энергия так и брызгала из них крепким кофе, проходящими слезами и любезным смехом. Любая историческая площадь могла похвастаться здесь проходившими на ней празднествами и развлекательными казнями. Каждая улица навевала воспоминания о похоронных процессиях, триумфальных и карнавальных шествиях, многолюдных папских молебнах, королевских галопах, фашистских маршах. О показательных проходах приговоренных к казни с их неожиданно длинными шеями, беззащитно торчащими из одежд с заранее отрезанными воротниками. О праздничных марафонах и демонстрациях протеста. Показах мод и гигантских декорациях из папье-маше в честь рождения инфантов, помолвок и свадеб сиятельных особ. О конных забегах, военных кавалькадах и о национальных вело– и автопробегах.

У меня, дочери героического народа без памяти и традиций, вековые привычки вызывали восхищение, зависть и раздражение одновременно. И все же мне казалось, что у страны, в которой я родилась, и этой было что-то общее. В конце концов, «маленький человек» был нашей, отечественной штамповки, только здесь к подобному человеку, как и к человеку вообще, испытывали меньшее сострадание. Любопытно, что для какого-то одного «разочарования» в их словаре оказывалось целых три слова, а для нашей «жалости» не находилось даже точного перевода. Жалость была чем-то, что унижало, чего нужно стыдиться, и все старались сделать вид, что они выше, чем на самом деле, – выше ростом, выше на ступеньках социальной лестницы, выше по своим душевным качествам, шире по возможностям охвата знакомств и блата. Подобное введение в заблуждение называлось приличным поведением. Может, и правда это было лучше, чем выносить сор из избы и бить себя в грудь, заголяясь в содеянном и даже надуманном, как мы? Однако в том, что касалось бюрократии, страха перед властью и беззакония, мы точно могли бы посоревноваться.

– Ерунда, – кисло процедил Флорин. Заговорившись, мы снова очутились у фонтана, еще не понимая, что тем, кто согласился бы за нами понаблюдать, было бы куда интереснее следить за действием: ну хотя бы плохонький детектив или, на худой конец, любовная история! – Между вами нет ничего общего. Итальянцы дурачат власть, показывают ей язык, – и он в подтверждение высунул свой, – подчиняются ей из расчета и страха. По природе своей они многопартийны, а вы грохаетесь – и всегда будете – на колени перед властителем-отцом. Вы изначально признаете свое бесправие, потому что в вашем сознании брезжит идея существования какой-то высшей правды, доступа к которой вы лишены только по чьей-то несправедливости и коварству. Итальянцу же на правду наплевать, он защищает не правду, а право, свое – в первую очередь. Они – европейцы, а вы – не пойми что.

Это кто еще тут выступает? А у вас нет ни того ни другого! Ни права, ни правды, ни их эстетической выстроенности, ни нашего мистического хаоса. Как убого и кроваво вы придавили своего вождя, самого бескровного из всех тиранов! Лучше бы на кол посадили. Зато наша страна никогда не была разделена, мы-то, что уж тут таиться, сами всех захватывали, а вы вечно будете метаться, как мелкий сурок, в страхе перед пастью более крупных хищников, – хотела было я ринуться на защиту неизвестно чего, но сбилась, подумав о том, не утверждал ли он только что, будто вообще никаких итальянцев не существует, а я сама – что мы с ним стали похожи, как два отшлифованных Великим Морем Заката камушка?

Ну говорил, но он же имеет право на альтернативное мнение, – то ли я это подумала, то ли услышала.

Запрокинув голову, он снова прикрыл веки, подставляя лицо розоватым лучам. Ни в каких мнениях уже нет смысла. Да-да, он явственно ощущает, что подступает конец. Может быть, что-то еще можно сделать, чтобы тот проскользнул мимо. Безумная улыбка рябила на его полных губах.

Это точно был кризис историка, пусть и невыдающегося. Наше время никак не описывалось предыдущим, а историк с этим согласиться не мог. История не нуждалась больше в аналитическом описании знатоков, а они все еще пытались урегулировать потоп шлюпок, сброшенных с тонущего лайнера. Теперь каждый прохожий был историком.

– Думаешь, конец можно придвинуть или отодвинуть по частной прихоти?

Несмотря на тепло, все-таки чувствовалось, что октябрь на исходе: камень остывал быстро. Со скоростью тридцать километров в секунду мы двигались в сторону зимы, и, встав, я решила поприветствовать ее, словно старую учительницу, вошедшую в класс этой площади. Кто знает, может быть, она смогла бы помочь мне в такую минуту. «Здравствуйте, ребята, – сказала бы она со строгой улыбкой. – Земле – прочный мир. Братство и равенство – всем народам. Коммунистические и рабочие партии будут развивать…» Нет, увы, кажется, это, как какие-нибудь детские шутки про пердеж, уже не доставляло. – Так что, думаешь, можно отодвинуть этот конец? – переспросила я.

– Не думаю, – Флорин пырнул меня не сразу сфокусировавшимся, только что утопавшим в небесах взглядом, – а этим и занимаюсь.

Я поежилась. Ежи сомнений поползли по моему телу. Некстати у меня все начало чесаться. Хуже, когда то, что чешется, находится где-то далеко под одеждой и считается неприличным. (Ужас, девочки, никогда не брейте, вот где настоящее мучение, если потом оставите расти). Мои мысли налеплялись друг на друга, как пластилиновые комки, и, видимо, из-за почесухи никак не могли отделиться от обрывков недомыслия: «Волосье, как звериное естество и источник заразы, в Древнем Риме снимали раскаленными орехами. Славатегосподи, на ногах у меня не растет. В те времена, когда их телам возвращали красоту и невинность богов, по нашим славянским степям гулял одинокий ветер, трепля шерсть шкур, в которые заворачивались бородатые охотники. Конечно, мы не европейцы. Европейцы – это не только те, кто родился на Европейском континенте, но и на земле, покоренной Древним Римом, а нас покорять не было смысла. Хотя настоящими мастерами бикини были не римляне, а их рабы с Востока. Значит ли это, что настоящие европейцы на самом деле – азиаты и африканцы? Медовые, дегтярные и масляные аппликации, трехсернистое соединение мышьяка».

Прошвырнувшись в несколько секунд по полям своих фантазий и еще больше запутавшись, я снова присела на бордюр фонтана. Из флэшбэка меня сверлили его почти черные из-за зрачков бусины с застывшим в них гневным упрямством: «Не думаю, а этим и занимаюсь». Что он этим все-таки хотел? Неуравновешенных мне хватало, я и сама старалась изо всех сил не сойти с ума. Именно трезвость и доброта – качества, которые не так давно охотно приписали бы какому-нибудь фармацевту, – были, на мой взгляд, лучшими достоинствами нашего времени. Остроумие, намеки, третьи смыслы – все это была отрыжка прошлой (то есть моей) цивилизации, и за них, как и за себя, становилось порой неловко.

А когда все-таки начался этот конец? И настоящее, момент, в который мы смотрели друг на друга, зевали, переваривали плюшки, спорили, происходило еще до конца или уже после? Наверное, еще до, если уж мы умудрялись пользоваться знакомыми грамматическими формами, и язык заводил нас на те же истоптанные тропки истории и тропов.

Кособоко вальсируя, земля в который раз собиралась на одном из оборотов потерять из виду свое, уже только одной ногой стоявшее в созвездии Девы солнце. Кажется, ей было невдомек, что мы так остро переживаем ощущение очередного конца. Щурясь от яркости снижающегося света, на прощание мы обошли весь скульптурный ансамбль так сблизившего нас сегодня фонтана. В центре, один на четырех разнузданных наяд, сын морского бога Главк с трудом удерживал в жилистых руках синусоиду своего вздыбленного судака. В небеса из него изрыгались родниковые струи.

Простая девочка может родить бога, а у божественных родителей запросто может вылупиться невыдающийся ребенок. Чтобы обрести бессмертие, как папа и мама, Главк принялся жевать магическую травку. Из-за этого нижняя часть его тела поросла коростой и превратилась в хвост. За желанную вечную жизнь он заплатил собственным уродством. Для скульптора этот вожделеющий монстр олицетворял победу человека над стихией, а Руссо в «Происхождении неравенства» упомянул о нем как о символе современного человека: с помощью искусств и науки, мол, он мыслит себя богом, но на самом-то деле – просто зверюга.

– Главк был монстром-одиночкой, чем-то вроде Альбатроса Бодлера, – я кивнула на бронзового нарика, на котором неподвижно сидели две чайки.

– Они лишь дальние родственники. Чайки боятся бури, а альбатросы могут нормально летать только в шторм. Никакой альбатрос не стал бы таскать со стола, – отпарировал мой всезнающий Цветочек, и, как всегда, был прав. Чайки-приспособленки сделались частью городского множества паразитов и попрошаек. А альбатросы (если они, конечно, не успели обмельчать до чаек) находились под угрозой исчезновения. Создатель расплавлял старое, лепил новое, ошибался, но старался ничего не выбрасывать: из одного титана можно было наделать множество карликов, а может, и наоборот.

Я помогла Флорину стянуть черную куртку. Он пытался ее надеть, но перепутал верх и низ, и мы от легких смешков нырнули в смех, словно в снег, смывающий серые мысли. Кстати, за время моей жизни он шел здесь только один раз. Но почти сразу растаял. Я совсем не скучала по нему. Может быть, только по тому, из детства, когда выходишь первой во двор и в новеньких сапогах скрипишь до арки, а потом оглядываешься и смотришь на глубокий, голубеющий под съеживающимся солнцем след.

– Возможно, Главк и стал уродом, но бабы-то его встречают как нельзя лучше. Очевидно, у него есть чем их порадовать, не это ли главное? – Посмеиваясь, Флорин стряхнул пепел в воду.

Старожилы рассказывали, что до середины прошлого века при переходе через площадь жившие неподалеку девочки-сиротки должны были отворачиваться, дабы не загрязниться срамным видом скульптур.

– Ханжи. И даже если ходят в церковь только два раза в год, все равно ими в глубине остались, – завелся он опять. Его сигарета подходила к концу. Фильтр окурка опоясывала серебряная надпись Фортуна.

Иногда, зайдя в какую-нибудь пустующую церковь, крадясь, чтоб на всякий случай не скрипнуть и не шаркнуть, я подозревала, что, кроме доживающих вдов, знатоков художеств, голодных сирот из третьего мира и исламских фундаменталистов, никому уже в этой колыбели католицизма не было до него особого дела. Конечно, как заведено, по средам и воскресеньям собирались толпы посмотреть на еле видного, увеличенного телеэкранами Папу. Еще – каждый год торжественно рождался чудо-мальчик, и тогда нужно было дарить подарки, даже если в кармане было пусто. Позволялось впасть в детство, объедаясь сдобным куличом после (или даже до!) праздничной мессы. По весне, уже взрослым, новорожденный трагически умирал, но потом всякий раз возвращался, и на радостях можно было поехать куда-нибудь с любимой или любимым. Церковь напоминала о приходских радостях детства, о давнем мистическом кризисе, а главное – о приличиях.

Бронзовые девахи когда-то считались неприличными, а значит, антиклерикальными. Именно потому они и были так симпатичны жителям этого города, когда-то породившего одну из самых современных и светских конституций, а теперь заглушающего гром колоколов криком своих оргазмов и автоматически пуляющего колючками острот в адрес собственных святынь. Общественный скандал здесь всегда был притягателен. Разгневанное студенчество сломало заборчик, в смятении поставленный градоначальниками вокруг фонтана, и в ногу с начинающимся двадцатым веком наяды сиганули в откровенность страстей, оскорбив мелкобуржуазную чувственность и оставив своих мраморных неоклассических сестер-пуританок в одиночестве прикрывать лобок, как это когда-то делали их прабабушки Венеры.

Сегодня мясистая нагота нимф не казалась опасной, а была скорее уязвимой, смешной и беззащитной и потому была мне особенно мила. Наяда Озера сладострастно обхватила шею лебедя. Местные, на языке которых слово птица было эвфемизмом мужского члена, не могли нарадоваться этой сценке, хотя вода, сочившаяся из горла придушенного пернатого, походила больше на бесцветную кровь, а лапы были скрючены скорей в агонии, чем в любовном экстазе. Другая, девушка-Океан, цеплялась за гриву дикого коня. Дева-Река любила морского змея и прямо-таки елозила по нему, но ей, бедняжке, как раз совсем не досталось воды. Струи никак не достигали ее ихтиозного тела.

Время шло, а постаревшие девушки его не замечали, и, всмотревшись в них еще раз, я вдруг опомнилась.

– Если хочешь, запиши номер моего мобильника, – бросила я на ходу, решительно устремляясь к банку.

– А я тебя подожду, – ответил он безжалостно уже из-за моей спины. – Как закончишь, заходи в Фелтринелли[33], я буду в античном отделе.

Пройдя через площадь, я оглянулась. В застегнутой куртке, в появившейся откуда-то шапочке, окаймленной его волнистыми волосами, скуластый, с бородой и скрещенными на животе руками, он и правда казался копией или, скорей, моделью скульптурных портретов пленных даков, которые когда-то украшали форум Траяна, а теперь смотрели с арки Константина или поражали своими размерами в каком-нибудь музее. И стоял он прямо под моей любимицей, четвертой нимфой – служительницей подземных вод. Непринужденно она возлежала на горбе дракона – отвратительного жирного чудища с пудовыми лапами и торчащими, словно недоразвитые крылья, жабрами. Опершись на левый локоть и задрав в небо правый, нимфа обращалась голыми грудями и животом к вокзалу, а выдающимся задом – к банку. Ее лицо было мечтательным, взгляд погружен в себя. Хоть щиколотки у нее и были широковаты, талия толстовата, а сиси же, наоборот, на зависть очень озорно топорщились, порой мне казалось, что это я сама забралась на таинственный и отвратный город Эр, который с ухмылкой несет меня в свою пещеру, сплевывая добирающуюся сюда по многокилометровым акведукам из речки Аньене воду Марция.

Братоубийство

Однажды я зашла внутрь моря и увидела, что оно не было ни черным, ни синим, ни лазурным, ни серым, а было заполнено всеми цветами послойно.

Каждый месяц Надя отрывала лист от календаря.

В самом конце марта разбился Гагарин. Разбился, как разбивается чашка или стакан, падая со шкафа. Прекрасная вещь с нарисованной жизнью, но случайное движение превращает ее в осколки. Гагарин упал вместе с самолетом и разбился, как то́ска.

Матросы вышли из общежития строем. Женщины на улицах доставали платки. Они ловили слезы у уголков глаз, но некоторые даже не вытирались. Их носы краснели, капли текли по щекам, заползая в рот, стекая по подбородку, и особенно крупные достигали шеи или падали на грудь. Все женщины, оказывается, любили Гагарина. Я тоже чувствовала себя причастной к этой великой любви.

Значит, он уже не пройдет по Млечному Пути. И мне вспомнился человек в физкультурном костюме. Взглянув на подаренный мне соседом по купе шарик, я заметила, что красное пятнышко внутри чуть разрослось.

В эти дни черно-белый Гагарин с орденами и медалями или гораздо более милый, в скафандре, то грустно смотрел, то широко улыбался со щитов, со стен, со страниц газет. За несколько дней до его падения, задрав голову, я шла, а потом бежала за белой полосой самолета в небе. Когда она стала темно-синей, начался закат. Маленький самолетик, ярко выделяясь на алом, падал в сторону моря.

Взглядом я находила Млечный Путь и пыталась утеплить там какое-то пространство специально для Гагарина, но мое очищение от соплей и ушных пробок, несмотря на целебный морской воздух, было, как видно, еще неполным, и ничего у меня не получалось.

Всю весну и лето Гагарин оставался с нами, и каждое утро начиналось с его улыбки, которая так странно напоминала мне улыбку кого-то другого. И хотя он продолжал улыбаться, как всегда, теперь все говорили о нем в прошедшем времени.

В апреле цвели лиловым сливы, а кипарисы – желтым порошком.

Перед сном, под тусклым светом ночника, Надя заводила песенку о том, как «один лохматый пес праздновал рожденье». Ведь скоро и я должна была праздновать мой день рождения. Хоть все слова песенки на этот раз были понятны, они не очень-то веселили. Может быть, я тоже подцепила тоску.

В мае были штормы, и было зябко.

В июне начали цвести яблони. Газеты с Гагариным пожелтели.

В июле я стала коричневой, как негритенок, и теперь было ясно, что мой новый белый мишка, получивший в конце апреля имя Лютика Кинга, совсем не похож на меня.

Каждый день вещи и люди, которые должны были быть вечными, рушились и разбивались, но в любую погоду на центральной площади Ялты, на глыбе постамента, неподвижно стоял красно-гранитный гигант. С ним уж точно ничего не могло случиться. Даже в жару, когда все ходили в легких рубашках и платьях, на нем поверх жилетки неизменно было надето распахнутое пальто, а в руке зажата кепка. Другую руку он заложил за пазуху и смотрел вдаль, поверх всего. Оттуда ему было видно все до самого моря, а может, и дальше. Конечно, он тоже заметил падающий самолетик и знал, где и почему разбился Гагарин.

Вокруг ведущих к его постаменту ступеней густо росли синие ели с застывшими змеями корней. Чтобы научиться бегать, не падая, и сделаться «нормальным ребенком», я пообещала себе пробегать каждый день пять раз вокруг розового человека. Скорость превращала синюю хвою и постамент в лиловое кольцо. Сам же великан не был виден вблизи низкорослым, но все прекрасно знали, что стопудово он всегда оставался надо всем.

Коленки разбивались в кровь, и перед сном их мазали зеленкой. Я отдирала наросшую корочку и снова и снова кружила вокруг великана.

Злобный зеленый кузнечик, ты не отрекся от бега, и, хоть легкость и быстрота его тебе не были даны, спор с самой собой обежать хотя бы пять раз, а потом еще пять раз и не свалиться был все-таки выигран в самом конце лета.

А оно действительно кончалось. Оказалось, что время существовало и оно было разделено на кусочки, как хлеб разделен на ломти или манная каша – на емкости съеденных ложек. Куски и части времени заканчивались точно так же, как они. Кашу можно было есть по кругу, от более холодных краев подбираясь к центру, хлеб можно было кусать даже с середины. Ломти и ложки времени можно было начать растрачивать откуда угодно, но они были созданы для того, чтобы закончиться, хотя всем и очень хотелось сохранить их навсегда или подольше. Надя говорила, что осенью мы вернемся назад. Теперь повсюду цвели розы, и сладко пахло концом счастья. По вечерам нужно было надевать теплую кофту.

Иногда мать, которая ночевала где-то отдельно, брала меня на работу. Я уже знала, что журналист не только листает журналы, но и помогает выстукивать пишущей машинке слова. Я и сама готовилась сочинить повесть. Мне давали листы бумаги, и я писала не отрываясь. Однако, когда мой друг дядя Гриша-Капитан просил меня прочитать то, что вышло, вся рукопись превращалась в волнистые линии. Двадцать листов волнистых линий. В книгах я могла прочитать не только три слова, которые уже знала, но еще и слово «море» и некоторые другие, но в моих страницах не только я, но и сам Гриша-Капитан не мог толком ничего разобрать: «Здесь лишь волны», – говорил он. Это повторялось раз за разом, без исключений. Само море, по-видимому, входило внутрь листа, подменяя мною написанное. Может, это было его послание, которое ждало расшифровки? В дыму Беломора под ритм и позвякивание множества печатных машинок, под смех и разговоры я пыталась снова и снова понять, почему море затопляло мои слова.

Как-то раз дядя Гриша-Капитан подарил мне большую желтую раковину из Красного моря. Оно навсегда оставило на ней красные прожилки и брызнуло на щеки самого Гриши. Хотя Гриша был переменчивым, как море, мы могли играть с ним лишь в спокойные игры, потому что у моего друга была только одна нога. Вторую он потерял на войне. Где была эта самая война? «Посередь двора», – говорила мать и щекотала меня под мышкой.

«Нужно слушать все то, что молчит», – объяснял он мне и прикладывал к моему уху раковину. Там тоже громко шумело море.

«Смотри не потеряй и руку», – просила я мысленно и прижимала раковину с его огромной рукой как можно крепче к своей голове.

В тот день я ходила из стороны в сторону без дела. Мне больше не хотелось писать роман. Со стола на меня посматривал плюшевый, посеревший за эти месяцы Лютик Кинг, которого я решила называть просто Люкингом. В редакции все были какими-то подавленными, только три-четыре машинки постукивали неохотно. Я стояла, глядя в окно, и, словно из-под одеяла, расслышала, как дядя Гриша-Капитан сказал: «Сегодня мне стыдно быть русским». Машинки перестали стучать. Я обернулась. Он взял зеленую бутылку, которая всегда стояла под его столом, отпил из нее, поставил на место и, закрыв лицо руками, пробормотал: «Мы убили наших братьев». Я отняла раковину от уха.

– Тише, – зашипела мать.

– Не трясись, Котяра вышел, – буркнул дядя Гриша-Капитан и снова отхлебнул из бутылки, которая называлась Массандра.

Котяра был их начальник, что-то вроде воспитателя. Конечно, не стоило, чтоб воспитатель знал про такие дела. Но дядя Гриша-Капитан сказал «мы убили». Кто это «мы»?! Значит, и моя мать что-то знала про это? «Здесь не только Котяра, – прошептала она, – ведь и у стен есть уши».

У стен?

Однажды я видела, что значит убить. Это случилось в толстой книге Братьягримм. Мне ее читала сестра и показывала картинки. История была такая: одна девочка убила своего братца. С помощью тяжелой крышки сундука она отсобачила ему голову. Потом она вытерла как следует кровь, приставила голову обратно и подвязала ее платком так, чтобы братец сидел себе на сундуке и казался живым, хотя и очень бледным.

Неужели дядя Гриша-Капитан мог совершить что-то подобное?! Я представила себе его мертвых братьев, сидящих вплотную на сундуке с головами, подвязанными белыми больничными пеленками.

Весь день дядя Гриша-Капитан отпивал из бутылки и меня почти не замечал. Я пыталась найти уши стен и тоже избегала встречаться с ним взглядом.

Вечером мать вела меня домой. По морю ходили лучи прожектора. Издали был виден маяк. Она молчала, я понурила голову. Мертвые братья не давали мне покою.

Вечером под светом настольной лампы мать и Надя шептались после того, как уложили меня спать, и я, как, конечно, и стены, слышала про какие-то танки и стрельбу.

Опять война? Она вышла из какого-то двора и идет сюда. Мне вспомнилась песня, в которой были такие слова: «Если завтра война, если завтра в поход…»

Мать говорила, что я была оловянным солдатиком, и, значит, пора было собираться в поход и мне.

Марио

Даже в бухгалтерском отделе перст Бога может коснуться чьей-то души.

Теодор Мейнард

Огромный книжный магазин издателя-революционера, поправившего когда-то свое состояние с помощью Доктора Живаго, который в то время лично ему совсем не понравился, располагался недалеко от сицилийского бара. Хороший был вкус у геройски погибшего отца нынешнего владельца, тоже, судя по всему, человека тонкого. Но сейчас передовое в прошлом издательство, как и многие другие книжные магнаты, вынужденно заманивало посетителей разными побрякушками, вроде презиков с цитатами из Че Гевары и Леопарди, мигающих лампочек и стирательных резинок в виде сердца Сервантеса. Читателей становилось все меньше, а книг выходило все больше, и они мгновенно устаревали, как модели мобильников или других технических приборов. Их снимали с полок и отправляли в ссылку, очищая место для свежака. Какой-нибудь дотошный или жалостливый читатель мог порой извлечь их оттуда, но чаще их ожидала вышка. Влекущие большими рекламными буквами книжные новинки были написаны политиками и футболистами, поварами, туалетными бабками, проститутками и прочими близкими к народу людьми, у которых находились деньги на промоушен. Сам же народ, как всегда, молчал.

У входа в книгомаркет целый день ошивались чернокожие из Судана, Либерии, Сенегала и Нигерии, пытаясь за небольшую сумму всунуть либо что-нибудь из написанного на местном языке их компатриотом, либо какое-нибудь произведение европейца об Африке. Выходили эти книги в одном из тысячи мелких издательств, и каждый день какое-нибудь из них исчезало в брюхе более крупных. Все же кому-то, как видно, удавалось на время ускользнуть. Сумасшедшие, беднеющие с годами энтузиасты, не выдававшие ни единой черточкой своего страха перед кредиторами, они гнездились где-то в нишах у глубоких корней средневековых коммун, пытаясь зацепиться за давно отскочившее от повозки эпохи гуманизма колесо Фортуны. Слава вам, герои Средиземноморья и Цизальпинской Галлии! Да будут высечены ваши имена на мраморных плитах, а издательства ваши пусть навсегда останутся малотиражными!

Черные играли на переживании вины и сочувствии: «Чао, дорогуша», – и было уже невозможно уклониться от навязанного рукопожатия. В другой руке наготове они держали книгу, а под мышкой или в торбе – еще стопку. К счастью, наша империя не колонизировала Ливию и не сбрасывала бомбы со смертельным газом на Эфиопию, обходясь пока подкапыванием под соседние с ней территории, и у меня не было национального чувства вины перед ними, но и на мне гнойной соплей висел тот же позор Европы, хотя бы уже потому что я в ней родилась и, значит, принадлежала к потомкам тех, кто разбоем и хитростью проник в чужие страны, превратив их жителей в рабов. Или потому что наши, как и другие европейцы, скупали на озере Виктория нильского окуня, в индустрии которого было занято практически все местное население, не имеющее, однако, средств на покупку собственной рыбы и отдававшее, что могло, лишь за ее вонючую требуху, кишащую червями.

Так что (товарищ Фелтринелли, ты все же будешь отомщен![34]), во-первых, в этом смысле мы все-таки были европейцами, а во-вторых, в третьем ряду моей передвижной библиотеки тоже стояло несколько этих так пока и не открытых книг. Иногда я останавливалась поболтать с черными продавцами перед тем, как заглянуть внутрь магазина или зайти в банк.

Перед тем как зайти в мой банк. Пусть у меня там ничего и не лежало, но само сознание того, что у меня был счет (открыть который без гражданства и вида на жэ было не намного проще, чем накормить пятью рыбинами сотни голодных), того, что со мной как-то «считаются», придавало мне веса и укорененности в собственных глазах. Пожалуй, корни – это и было главное, чего мне не хватало. Но как только появлялась пусть даже только теоретическая возможность их пустить, мне хотелось, пружинисто оттолкнувшись от земли, шагать куда глаза глядят.

Этот банк, единственный, где меня не выгнали взашей без вида на жизнь, этот, пусть даже и мой, банк был, конечно, местом безликим, но, когда я туда заходила, обычно я видела Марио, и этого было более чем достаточно.

Хотя он мог показаться типичным банковским работником, мне он сразу напомнил милого члена Государственного совета с картины Репина: бородка, баки, усы, овальные, металлической оправы очки, за которыми лучились большие, чуть навыкате, карие мечтательные глаза. У него были плавные, уютно-спокойные жесты и чудесная улыбка, за которой скрывалась пылкость и самоирония. Несмотря на то что в нем проглядывал русский барин или недобитый меньшевик, которые почему-то в моем представлении должны были иметь животик, сложен он был почти божественно.

Конечно, он мог произвести впечатление «среднего человека» уже хотя бы из-за того, чем занимался, однако совершенно точно не мог быть монстром, опасным преступником, конформистом, расистом, поборником рабства и квалюнквистом[35].

Стоило ему появиться, и сразу же сумрачное помещение, куда даже в летние дни едва проникал естественный свет, наполнялось тусклым рассеянным солнцем. Но таким бледным солнце Марио было лишь от собственного смущения светить во всю силу и от боязни ослепить других.

У нас было так заведено, что мой веселый меньшевик (благодаря своей теплой, от души идущей дипломатичности и смекалке дослужившийся до консультанта по вложениям), завидев меня в очереди, звал к себе в закуток.

Он восседал у маленького низкого зарешеченного оконца, выходившего в дворовый садик, а я располагалась напротив в удобном кресле фрау, словно на приеме у психолога. Его финансовые советы мне были нужны, как ему самому расческа, но тем не менее мы всякий раз оживленно беседовали около получаса, а то и больше, несмотря на то что неподалеку его ожидали настоящие клиенты: морщинистые, загорелые, с похоже разрисованными лицами матроны в легких одеждах и приличные господа в пастельных кашемировых свитерах или индивидуально сшитых рубашках, галстуках и длинных пальто. Эти важные птицы послушно и скучно ждали, пока Марио закончит говорить со мной о Буковском и Леопарди. С робостью малознакомых людей, которая перебивалась какой-то непонятной волной радости, мы обсуждали фильмы Линча и немое кино, пока буржуи достойно ерзали на неудобных стульях.

В этот день я пришла в банк, чтоб получить деньги от одного хламурного журнала. Конечно, мне было стыдно, что мои чувства к любимому городу покрылись глянцем, но я утешала себя тем, что, возможно, несколько статеек, изрезанных редакторами до неузнаваемости и дополненных, согласно новым вкусам метрополии, словами «эксклюзивный», «роскошный», «коллекционный», «исключительный», «избранный», не причинили ему, да и никому другому особого вреда. Мне везло, что в моих краях так увлекались хламуром и что иногда туда соглашались принять за деньги какой-нибудь мой галлюциногенный бред. Здесь у моих знакомых хламур не водился даже в квартирном тубзике. Писался он для того, чтобы его пролистывать в зале ожидания у гинеколога или дантиста, там, где слишком неприятно ждать. Интеллектуалы, особенно левые, не должны были одеваться по моде, продиктованной всему миру их соотечественниками. Никто им был не указ, кроме франкфуртской школы, и вид у них должен был быть немного запущенный, потертый, небогатый, хоть в реальности порой рафинированный и вполне недешевый. Я не любила гладить, и у меня неплохо получалось косить под них, к тому же от гламура у меня начинало все чесаться, как от спрайта или учебника по истмату. Однако чего только не приходится делать ради какой-нибудь спирали салата. Как говорится, если б не мамон да не брюхо, грелась бы себе на печи старуха. Перевод был только что отправлен, деньгоблеватель не откликался, и добрый Марио позвал меня в обход ожидающих, чтобы выдать мне несколько денариев заранее, тактично не спрашивая, за что они были присланы. Вместе с отложенным они составляли нужную сумму. Вот теперь бы и мчаться на вокзал, чтоб поскорей отдать их в залог будущему хозяину, но Марио не терпелось поговорить о новом фильме. В результате мы по-щенячьи сцепились с ним за искусство. Марио вообще восхищался фигурой творца, но понимал ее как-то романтически и был уверен, что искусство нарочно создано для того, чтобы люди могли поразмышлять, обнаружить красоту и сделаться лучше, и что в нем прописано какое-то конкретное послание, нуждающееся в расшифровке и интерпретации, чуть ли не рецепт.

Отслужив в армии, он прошел собеседование в банке и вот уже двадцать пять лет, лишь несколько раз поменяв филиалы, вращался вокруг одного пятачка.

Большинство его коллег закончили лишь бухгалтерскую школу, но сейчас в костюмах и галстуках, в этих мундирах офисных работников, они казались очень значительными, и взбалмошные типчики вроде меня тушевались при виде их респектабельности, не осознавая, что они были просто среднеоплачиваемыми слугами, с восьми утра до пяти вечера нагнетавшими свой геморрой, который мог лишь немного передохнуть, когда они выстреливались пулеметными очередями на молниеносный стоячий обед в места поблизости.

У банковских, как правило, был пожизненный контракт. Словно древнеримские солдаты, вышедшие из бедноты, они отдавали свою жизнь на служение, чтобы потом, на пенсии, до которой они, как заключенные, считали дни буквально с первого часа, вволю пожить до самой смерти. Они были если не свободными, то уж точно сытыми, и армия научных работников, преподавателей, профессорских ассистентов, учителей, с энтузиазмом учившаяся множество лет, а теперь сидящая на временных мизерных контрактах или вовсе без работы, стояла к ним в очереди, чтоб проделать какую-нибудь финансовую операцию. Банковские слуги с ленивой уверенностью в завтрашнем дне и следующем шаге глядели на них с ненавязчивым превосходством и посматривали на часы. Однако в этом была своя логика. Чтобы выбиться, выучиться и найти работу, кроме силы воли, нужны были сольдини[36] и протекция, и так получалось, что доскакивали до планок власти в основном дети состоятельной и интеллектуальной буржуазии. Именно они, если не решали сделаться бездельниками, работали потом архитекторами, врачами-специалистами, журналистами заметных периодических изданий, адвокатами и, понятное дело, экономистами, заступая на место своих отцов.

Конечно, общество расшатывалось, и его древние устои можно было приписать исчезающим добрым временам, но все же их исчезновение пока только витало в воздухе в виде идей и приготовлений, а на земле они еще как давали о себе знать.

С половины четвертого до половины шестого, повеселевшие, как вырвавшаяся с уроков на волю ребятня, банковские выскакивали на улицу к метро, автобусам и мотоциклам, чтобы добраться до своих машин. Работники министерств, такие же, но чуть более привилегированные слуги, если не получалось почему-то улизнуть уже в три, тоже выходили в это время, и воцарялся хаос.

Часть человечества, знающая, что она будет делать начиная с сегодняшнего дня до вожделенной им пенсии или даже смерти, шла тратить деньги в ледяные склады, заваленные едой. Как и я, они платили за выращенные в полях Апулеи новыми рабами помидоры, набирали яйца и мясо ненавидящих друг друга из-за тесноты и страха, напичканных кортизоном и антибиотиками куриц, бросали в глубину тачки или корзины ярко-красную плоть коров, раздутых от комбикорма, и, нагруженные мешками, поохотившись за местом парковки около получаса, возвращались домой, где их ждали любимые в обнимку с телевизором и изредка – дети-юзерпики, с проводами, растущими из ушей, со взглядами, опущенными в экраны, в которые они с быстротой пульса тыкали всеми пальцами. Некоторые, особенно пожилые банковские, переставали есть яйца, мясо и сыр, душевно срастаясь с борьбой веганов, хотя по-прежнему щеголяли в кожаных ремнях и ботинках. Среди папок со счетами и акциями они все еще бережно хранили книги по истории вооруженной борьбы и древние, пожелтевшие листовки, полученные ими когда-то из рук бунтарей, их сверстников или длинноволосых бородачей чуть постарше. Любой мятеж или хобби, любой мятеж как хобби были хороши, лишь бы отгородиться от бесцветных и пресных будней.

Были у них, однако, и свои пунктики: например, фирма Белая мельничка. В рекламе жила одна счастливая семья с томно любящими друг друга и красиво поседевшими бабушкой и дедушкой, энергичными и ласковыми родителями и несколькими с иголочки одетыми детишками. В роликах, перебивавших любую передачу или фильм, эта семья торжествующе и самовлюбленно поедала печенье или полдничный паек долбаной белой мельнички, – символ счастья, которого надо было держаться: верность семейным идеалам, бодрое и медленное увядание, передача традиций.

Марио Леоне был экзотическим растением в этом анонимном мире. Над его столом висел портрет Чехова, а на столе стояло фото Пиранделло. Почти все коллеги и клиенты Марио думали, что он повесил изображение самого себя, а на столе стоит портрет его папашки, и синьор Леоне с ними соглашался. Он ненавидел пустые споры.

«Мой потенциальный, но недосягаемый друг», – мечтала я о нем и часто придумывала какую-нибудь техническую причину вроде забытого кода, чтобы заскочить в его темницу.

Только через несколько лет я узнала, что и у Марио был геморрой и что и он, хоть и совершенно непринципиально, покупал «Белую мельничку». Но тогда уже я была готова простить ему что угодно.

Наконец мы все же пришли к согласию по поводу другого фильма, и, примиренная, я вышла из открывающегося нажатием кнопки стеклянного пространства, где, как в приемной у врача или в крематории, говорили шепотом и двигались словно тени. Мгновенно рев, визг и клокотание града на несколько секунд оглушили меня.

Бог умер

Как же он ненавидел эти летние поездки на море! Особенно в первые полчаса после подъема. Неуклюжий мальчик с толстыми коленками и не по возрасту большими ступнями недовольно, но непоправимо добродушно усаживался в постели. Ранним утром в комнате с закрытыми от жары ставнями его влажные, темные маслины глаз, близоруко щурясь, пытались сфокусироваться на часах, недавно подаренных ему ко дню первого причастия: неужели это правда и уже пора вставать?

Из-за того что отец всегда боялся опоздать, выходили в шесть с небольшим. Примерно через два часа после того, как Марио начинал видеть первый сон.

Летними вечерами, как только отец с матерью затихали, он включал маленькую лампочку и вытаскивал из-под подушки начатую книгу, пока она не падала на пол или он сам не валился лицом на открытые страницы, погружаясь на несколько утренних часов в едкие облака печати. Под подрагивающими веками они превращались в запах отдраенной палубы, пеньки гамака, деревянной каюты, девичьей прохладной кожи. Корабль накренялся, качался все сильней и сильней, голубизна воды врывалась в синеву неба, теплеющие стекла желтили занавески, отец барабанил в дверь, и Марио выбрасывало в конец шестидесятых двадцатого века, в тесную квартиру на периферии жаркой столицы. Высвобождая обнимающие подушку руки, уставший от ночного напряжения и снова во влажных, кисловато пахнущих пижамных штанах, которые нужно было срочно запрятать под матрас, он, с трудом двигая пухлыми и точно очерченными, словно у греческих статуй, губами, пытался ответить на поцелуй матери и упреки отца.

Но сегодня, как только родители вышли из комнаты, он незаметно для себя провалился в досматривание кусочка прерванного и очень запутанного сна. К его огорчению, которое совпало с облегчением оттого, что его проступок не будет замечен, отец отвлекся на недомогания матери, и теперь поездка немного откладывалась.

За завтраком, пока Марио заставлял себя держать голову маленькими аккуратными ушками вверх и миндалевидные большие глаза открытыми хотя бы наполовину, мать в халате, отец в безупречно отутюженном бежевом льняном костюме, с точно прочерченной линией холеных маленьких усов и в начищенных коричневых мокасинах, обменивались вполголоса, чтобы не помешать Журналу-радио, односложными фразами. Сегодня к ним, как и ко всем другим «дорогим радиослушателям», обращался теплый баритон, сообщая, что «в воскресенье двадцать пятого августа советские танки по-прежнему стоят в Праге», а «Свóбода ведет переговоры в Москве», что «продолжается напряженное ожидание», что «произошли новые кровавые стычки», а «количество русских оккупационных войсковых частей возросло до пятисот».

Все это было совсем непонятно, но вот уже несколько дней он слышал вблизи, хоть, конечно, только по телевизору, выстрелы, видел настоящие танки, растерянные лица молодых мужчин в военной форме и воодушевленную толпу студентов, которая вселяла в него зудящую приподнятость, словно аттракционы, где, с одной стороны, сам становишься бездумной частицей общего, с другой – за каждым углом тебя ожидает твой собственный, индивидуальный риск. «Дубчек, Свóбода! Дубчек, Свóбода!» – заклинал он, вливаясь в хор.

Узкое, мягкое печенье марки Джентилини, названное Витторио в честь короля Виктора-Эммануила III, известное, правда, больше под кличкой сигареты, размокало в кофе с молоком и кашицей прилеплялось к дну и краям чашки. У сигарет был любимый отцом вкус подслащенного лимона. Может быть, они напоминали ему родину, но Марио, ее ни разу не видевшему, а лишь догадывающемуся о ее благословенности по сырам и колбасам, обернутым в толстую бумагу, вперемежку с гигантскими лимонами, присылаемыми по почте сестрой отца на праздники, больше нравилось пресное Освего.

Запах свежемолотого кофе мешался с лосьоном после бритья tabbacco d’Harar, исходившим от отражающих солнце щек отца. С мускусом его оранжевой воды для волос Petrolleum, с легким и свежим ветерком от талька Робертс, которым он, встававший за три часа до матери, устилал себя после мытья, заключавшегося в обливании и обильном обрызгивании всех частей тела, так что капли еще долго падали с потолка.

А Марио успевал кое-как сполоснуть лицо после завтрака и наспех почистить зубы, так и не пожелавшие встать в ряд и словно в насмешку, будто стволы в чаще, выглядывавшие из-за спин друг друга.

Мать и отец уже ждали у выхода, а он, то и дело напарываясь голыми коленками на какой-нибудь угол, бежал снова в свою комнату, вспоминая, что забыл положить в сумку еще одну книгу, карандаш или тетрадь, куда выписывал получавшим похвалы учительницы литературы почерком яркие фразы. Как обычно, нужная вещь не отыскивалась, и он все более нервничал, шаря под нетерпеливые восклицания отца по столу, заглядывая за кресло и за кровать, спинка которой представляла собой небольшой книжный шкаф, куда могло поместиться до тридцати нормальных томов и до сотни уже давным-давно прочитанных томиков Золотой звезды Мондадори[37].

Родители быстрой трусцой шли к остановке. Деревянный трамвай должен был подвезти к вокзалу, откуда поезда отправлялись каждый час. Отец, хоть и вел мать под руку, все-таки оказывался всегда чуть впереди. Марио с соломенной, наполненной книгами сумкой плелся сзади, плутая невидящим взглядом по фасадам домов, по малочисленным пешеходам и вывескам запертых на весь август магазинов.

Уже в двенадцать лет он перерос мать и отца, но по-прежнему оставался робким, неуклюжим и ласковым, как щенок лабрадора. Отрада пожилых, поздно поженившихся родителей, центр притяжения тети и дяди, этот послушный мальчик, однако, как только его оставляли в покое, становился то жестоким пиратом, то свободолюбивым корсаром, то (конечно же, благородным) разбойником.

Как обычно, с понуканиями и подбадриваниями все-таки успели на поезд, и уже с первых минут поездки его сердце понеслось, как прихрамывающая бешеная лошадь, – увы, он узнал, что Черный корсар[38] был убит. Пока контролер с пышными усами пробивал их билеты, Марио, проклиная колючее жжение в носу, уставился в окно. Там уже замелькали белые одноэтажные домики, пинии росли мощнее и гуще. Как только волнение чуть улеглось, он решил рассеять горе в созерцании кровавой петушиной схватки и в стакане отменного хереса, который ему предложили Кармо и Ван Стиллер.

К тому времени, когда поезд подъехал к маленькому вокзалу Анцио, Марио успел осушить вместе с друзьями целых шесть бутылок. Ха! Их новый знакомец Дон Рафаэль[39] еле держался на ногах, а два корсара, как, конечно, и сам Марио, будто бы просто освежились родниковой водой.

От вокзала Анцио брели до пляжа пешком. Друзья-корсары обычно оставляли его в такие моменты, и Марио возвращался в семью к роли добряка и любимчика стареющих родителей.

Увы, в этот день у них нашлись деньги, чтоб заплатить за лежак, и вместо горячего песка на свободном пляже у высокой скалы его ожидала размеренная скука в зонтичной касбе. Мать в купальном костюме прилегла под зонтом, а отец, аккуратно повесив пиджак на крючок, присел у ее ног. Родившийся в первом десятилетии двадцатого века, в августе он позволял себе хотя бы не повязывать галстука.

Было обычное воскресное утро с еще редкими полуголыми людьми, с пустынным пока морем и поднимающимся к зениту огненным шаром. Так же, как всегда, взлетали редкие мячи и воланы, пролетали чайки, матери подзывали детей, редкие отцы кучковались, чтобы пойти в бар неподалеку, и все-таки почему-то у Марио где-то в области между животом и горлом, рядом с качавшим кровь невзрачным мешком-насосом, о котором из-за болезни матери у них в семье было столько разговору, в зоне, которую он стал с недавнего времени отличать от других, возникали какие-то дальние подсасывающие предчувствия.

Эмилио Салгари, за гроши продавшись в рабство наживавшимся на его книгах издателям, заполнил юные головы многих поколений экзотическим зверьем, историческими несуразностями и тоской по приключениям. Сам он никогда не выезжал за пределы Италии. Чтобы поставлять, согласно контракту, минимум три книги в год, ради четверых детей прикованный к письменному столу, днем он регулярно ходил в библиотеку, а по вечерам загонял свою взмыленную фантазию до непременных трех страниц в день. До тех пор пока, словно один из своих героев, не сделал себе харакири, взрезав лезвием живот и глотку в лесу, облюбованном когда-то для их семейных пикников, в предсмертном письме детям аккуратно указав, «где (мы собирали цветы)» именно искать его тело.

Остались выстроенные им миры, в которых точно так же, как примерно тридцать лет назад маленький Эрнесто Рафаэль Гевара, теперь бродил и Марио. Он получал в схватках с пиратами тяжелые раны, встречался с бесстрашными красавицами, проскакивал километры на диких, необъезженных лошадях по прериям, а когда все-таки высовывался в то, что его отец называл «реальностью» (несмотря на то, что в ней на нем висело несколько лишних килограммов и ни одна девочка пока не посмотрела на него, как Иоланда – на Генри Моргана[40]), он и там следовал кодексу чести своих любимцев.

В двенадцать лет тоска, которая кроется, кажется, повсюду, может неожиданно прорваться, как лопнувший водогрей. Подмять под себя, как более ловкий мальчишка. Стать бездонной, как серый день и неизбывная каждодневность. В те мгновения, когда ее неосязаемый яд входил внутрь, Марио замирал, неподвижно уставившись в одну точку, и ждал, когда жжение в груди и животе немного утихнет. Он еще не научился сам менять себе настроение, но помнил, что рано или поздно и совершенно внезапно оно перевернется с ног на голову. Только вот сегодня саднило глубже, чем всегда, и тупая боль душевного кариеса все разрасталась.

Отец рассеянно листал Мессаджеро[41], щурясь то на народ, то на море, и вдруг вызволил его из оцепенения, кивнув на удаляющуюся по направлению к синеве мать: «Иди тоже, да будь же ты как все, ну что вот так сидеть-то, как куль, без дела?»

В море Марио ощущал себя не менее неуклюжим, чем на суше. Не получалось плыть так бездумно, как загорелые местные мальчишки, и ему казалось, что они поглядывали на него пренебрежительно. Вода была мутной, в ней трепыхались щепки и тина. Мать плескалась у берега, но, чтоб узнать настоящую силу моря, нужно было зайти глубже, за гряду камней.

Теперь оно дотрагивалось до его маленького неволевого подбородка. И соль тоже напомнила о тоске. Как-то раз, когда мать в полутьме стояла у окна кухни, мальчик, прижавшись к ней лицом, неожиданно почувствовал соль на губах. Потом он и сам тщетно пытался заплакать, вспоминая, как в раннем детстве, в больнице, после того как ему вырвали гланды, не отрываясь смотрел на дверь, в которой все никак не появлялась мать, и слезы текли без остановки. А теперь его круглый нос и глаза краснели только из-за гибели любимых героев. Он страшился этого момента и обычно приостанавливал, расчленял чувство, чтобы оттуда выудить страдание и от него поскорей избавиться.

Мечты о дальних странах притягивали его не меньше, чем запах сена или новой кожи, смолы, жасмина или липового цветения, чем созерцание обнаженных щиколоток девушек, двигающихся за швейными машинками в мастерской тетки. Играя на полу мастерской, он часами следил за ними, и порой ему удавалось даже до них невзначай дотронуться. Телесность в последнее время делалась все более мощной. Она влекла как-то тяжело и надрывно, но сегодня, отдаваясь морю, он собирался наконец окончательно вплыть в мир ловкости и простоты, куда до сих пор никак не мог попасть целиком. Оставалось только оттолкнуться от дна, разрезая лбом воду, и без раздумий стать ее частью. У Кармо и Ван Стиллера это получалось без труда. Что они, собственно, нашли в нем? Почему эти смелые, настоящие мужчины удостаивают его своим вниманием? Распивают с ним вино, перекидываются шутками… Или, может быть, они это делают из вежливости? Просто потому, что Марио вызывает их к жизни? Иначе они бы предпочли скорей Рино или вот этого мальчишку, что дельфином скатывается с волн и растворяется в них, как будто бы и он не сделан точно так же, как Марио.

Издалека приближался корабль, и мальчик, застыв, засмотрелся на проплывшую мимо, удалявшуюся белую глыбу. Вот и он однажды сядет на первый попавшийся и доплывет до Карибских островов. Пока он прикидывал, плыть ли ему в одиночку или с кем-нибудь, за долю секунды набежала, все нарастая и нарастая, а потом выпрямившись во весь исполинский рост до того, что закрыла собой все небо, волна. На самом верху она свернулась в упругий валик и вдруг обрушилась на Марио с такой первозданной дикостью, что сбила с ног и мощным толчком втиснула его внутрь. Вынырнув, совершенно оглохший, различая лишь гром собственного пульса, он хотел подняться, но понял, что под его ногами расстилалась пустота. Ужас, умноженный на вспышку ощущения бесконечности, почти лишил его сознания. Бешено и не в такт он задвигал руками и ногами, пытаясь вытолкнуть застрявшую в бронхах воду. Горло сводило спазмами, не получалось кричать. Не выходило ни единого звука, и вскоре напряжение лопнуло, оставив вместо себя равнодушие. Именно в этот момент, через пульсирующие вспышки ярко-желтого и синего, Марио услышал приглушенный колпаком воды крик, и у него пробежало подобие мысли, что это он сам кричит или что, может быть, конец уже наступил и это его собственный голос слышен ему из прошлого. Образы крутящихся шпаг и смех корсаров, стук колес, черный купальный костюм матери, ее милое лицо сменяли друг друга. Гул моря, шум собственной крови, выпуклые волны, плотная от соли, разверзаемая жизнь. «Мама», – теряя сознание, выдохнул Марио и вдруг ясно увидел, что там, где он бьет изо всех сил всеми конечностями, люди стоят в воде по плечи. Он выпрямился и, белый, словно книжная страница, пошел вперед.

Устало рассекая воду, краем подпухшего глаза он заметил, как два человека стремительно несут кого-то к берегу. Выйдя из воды, Марио не почувствовал жара песка. Он стоял у темной полосы, чуть покачиваясь, и озирался. Казалось, он вернулся через много лет отсутствия и на все теперь смотрел как-то по-новому, словно никогда до того не видел.

Спотыкаясь, он медленно продвигался по диагонали пляжа на пятна, которые оказались склонившимися над кем-то людьми. Ему почудилось, что все расступились перед ним. На влажном голубом полотенце с вышитой по краю белой медузой лежал стройный мальчик. Лицо его ничего не выражало, он был бледен, светлые глаза смотрели в небо, на волосах еще не высохли капли.

Марио снова померещилось, что это он сам лежит на песке и что это вокруг него столпились люди. Кто-то, кажется, снова кричал, но слышно все было издалека и глухо, как гроза за несколько километров.

Входя в глубь импровизированного городка из лежаков, минуя его переулки, друг пиратов постарался напустить на себя уверенный вид. Отец по-прежнему листал Мессаджеро. Мать держала в руках его книгу и смотрела по сторонам, выискивала кого-то. Не замечая упавших в песок солнечных очков, она прикрывала светлые, словно ее венецианская лагуна, глаза. Увидев сына, она смущенно отложила том. Народ гудел разговором, но Марио не разбирал слов.

– Что-то случилось? – спросила мать, поворачиваясь еще влажным на спине купальником к солнцу. Я не могла тебя найти. Он посмотрел на ее открывающийся рот и угадал значение слов. – Кому-то стало плохо? Говорят, какой-то мальчик… А почему ты без сабо?

– Вернись сейчас же за обувью, – автоматически, не отрываясь от газеты, добавил отец.

Они вели себя как ни в чем не бывало, они ничего не заметили, и Марио, соразмеряя теперь куски реальности, понял, что с тех пор, как он зашел в море, прошло всего лишь около четверти часа.

Справа, со стороны соседних зонтиков, трещал транзистор, снова пели про уродливую, жирную и богатую дочку помидорного короля, траля-ля-ля, и кто-то, может быть, в пику включил переносной электрофон. Сквозь шум и помехи до Марио донесся высокий, резковатый и почему-то сразу родной голос. Он выпрямился во весь рост, и ему показалось, что он вырос. Вдалеке, еле видный, под жарящим солнцем все еще лежал мальчик на голубом. Захлебываясь и одновременно произнося ясно каждое слово, юношеский непримиримый голос то обволакивал, то чуть отталкивал, будто волны. Он был живой, неуправляемый. И в то же время Марио знал, что он поет именно для него и что теперь именно он, а не голос Кармо и Ван Стиллера будет вселять в него смелость и спасать от одиночества.

«Dio è morto [42] , Бог умер, – пел новый, неожиданно встретившийся друг. – Я видел множество людей моего поколения. Они уходили, они шли по дорогам, которые ни к чему никогда не ведут, чтобы найти мечту, приводящую к сумасшествию из-за поисков того, чего они не могут найти в мире, который у них уже есть, который проходит по дорогам, пропитанным вином, через комнаты, что таблетками превращаются в облака дыма мира города, остающегося вражеским и равнодушным к нашей старой цивилизации и к Богу, который умер».

Утопая непомерно широкими ступнями в светлом песке, он возвращался к морю. При виде забытых, одиноко стоящих у коричневатого влажного края деревянных сабо с надписью на кожаной полоске сверху доктор Шолль его накрыло волной жалости к самому себе. Схлынув через несколько секунд, она оставила ощущение продолжающегося падения, которое всегда настигало его, когда он стоял на какой-нибудь возвышенности.

– Малыш, хочешь мороженого? Иди сюда, – позвала мать.

Розы на ее купальнике шевелились, и Марио понял, что любит ее.

«На обочинах дорог – Бог мертв, в машинах, купленных в рассрочку, – Бог мертв, в мифах лета – Бог мертв».

– Невозможно терпеть этот треск, и что за содержание?! Что они преподают молодежи?! – воскликнул работавший завхозом в школе и потому принимавший особенно близко к сердцу вопросы воспитания отец, театрально развернувшись в сторону звучащей музыки и переложив третье мороженое в левую руку, чтобы взмахнуть правой. Разудалую Дочь помидорного короля, как и последовавший за ним ностальгический Фрин-фрин-фрин про музыку в зимнем баре, которую когда-то бывшие влюбленные слушали вместе, отец, и сам любящий петь, еще как-то мог вытерпеть, но песню, в которой не было ничего песенного, нужно было немедленно выключить.

Соседи слегка приглушили транзистор, а потом и электрофон, и теперь Марио боялся даже сглотнуть, чтобы не пропустить ни одного слова.

«Говорят, что это мое поколение больше не верит в то, что маскируется под веру, в вечные мифы родины и героизма, потому что пришел момент отказаться от всего, что фальшиво, от пустой гордости и благопристойности и от Бога, который умер, в лагерях смерти Бог умер…»

Все ближе была слышна сирена Скорой помощи, и последние слова он так и не расслышал.

Любимое мороженое Кремино звало оберткой: синим – неба, темно-коричневым – шоколада.

Опять Марио заметил на коленях у матери красную обложку «Дочери корсара».

– Очень интересно, знаешь, я немного прочла, – она взволнованно улыбнулась и протянула ему том.

Марио, нахмурившись, нашел страницу, на которой он остановился. Пробежав глазами несколько строк и заметив, что дошел уже до середины, он удивился, что ничего не помнит, а в голове по-прежнему звучит эта песня.

– Пришел момент, – сказал он вдруг в никуда, – отказаться от всего того, что фальшиво.

– Хм, – и отец поглядел в сторону, откуда завывал звук Скорой. – Они еще научат тебя, что насилие – это правильно. И как ты поймешь, что фальшиво, а что нет?

– Он это почувствует, – ответила за Марио мать и обняла его.

– Ух, какая ты горячая! – прижался к ней мальчик, а потом неожиданно ущипнул ее за щеку. В этом его жесте была угловатость и в то же время бесконечное сладострастие. Мать шутливо ударила его по руке.

Недалеко от них, поодаль от своих бабушки и дедушки, сгорбился паренек его возраста.

Полувегетативный дед, кажется, уже ничего не понимал, а бабушка в закрытом купальнике, с перекошенной сколиозом спиной, все равно ему что-то говорила, давала попить, сперва сняла с него рубашку, а потом, передумав и покачав головой, снова ее надела. Их внук с тоскливым, неулыбающимся лицом смотрел поверх голов бабки и деда на ребят, играющих в волейбол, и Марио подумал, что, хоть его родители и немолоды, он еще не так и несчастлив.

Эта мысль стала тверже, когда в баре, поколебавшись между маленькими бутылочками темно-коричневой шипучки Кинотто Нери (настоящий кинотто![43]) и Чедраты из цитрона, он остановился на карамельно-лимоновой газировке Спума[44]. На ее наклейке дромедар с всадником в каске грациозно бежал в сторону оазиса по пескам пустыни.

Около двенадцати стали собираться назад. Обычно последний из пляжных часов, утомившись разглядывать женские тела и мечтать о них, Марио маялся от скуки и неприкаянности, и они шли с отцом на валуны искать крабов. Копошащуюся клешнями, наседающую друг на друга живность собирали в мешок, но перед уходом Марио выпускал ее обратно в море. Отец был преданным прихожанином падре Пио[45] вплоть до самой смерти святого и поощрял к всевозможному проявлению доброты. Мальчику при крещении дали два дополнительных, теперь как бы его тайных имени – Анджело и Пио (Милосердный), и он был, конечно, рад, что крабы смогут жить дальше, хотя было и заманчиво прихватить с собой хотя бы одного. Но сегодня ни у Марио, ни у Анджело, ни у Пио не было желания не только даровать жизнь членистоногим, но даже искать их. Почти не смотрел он и на женскую мякоть, так щедро, как будто на выбор, разложенную перед ним.

«Говорят, что мое поколение», – продолжало греметь у него в голове. А кто был его поколением? Может быть, этот мальчик, который стеснялся своих деда и бабки? Или товарищ из класса, у которого была коллекция настоящих немецких солдатиков?

Еще два года назад он отдал бы все за таких. Или хотя бы тех, из резины, что стояли напоказ в универмаге Упим[46]. Целая американская армия эпохи Индейских войн в синих формах! Мама говорила, что нужно ждать Рождества. Тогда наверняка Баббо Натале[47] подарит ему одного, если, конечно, он будет прилежным. Что до прилежания, то, хоть его и сводили в одну церковь помолиться патрону всевозможных наук, результатов пока что-то не было. Не появились они и после его визитов к старшей сестре помощницы тети. Она училась на математическом факультете и здорово подтягивала лоботрясов, но Марио никак не мог сосредоточиться на открывании скобок. Легкая блузка сидевшей к нему вплотную девушки теснилась от того, что под ней вздыхало, тряпичные пуговицы кое-где вылезли из петель, а он смотрел на то, как она пишет в тетради трехзначные числа, минусы и плюсы, и вычитал оставшиеся застегнутыми пуговицы из того времени, которое ему еще осталось ждать, чтобы мочь расстегнуть их самому.

До Рождества к тому же оставалось еще больше полугода, и как-то раз один гарцующий на коне солдатик из Упима, веселенький, с желтым платком на шее, в общем-то совсем случайно оказался у него в руке. Только у дома он решился разжать кулак и взглянуть на сокровище. Всадник был юным и показался ему подросшим сыном полка Расти из его любимого сериала про овчарку Рин Тин Тин и мальчика-героя, который был чуть ли не младше его, а уже стрелял из засады в индейцев и не ходил ни в какую школу. «Так точно, генерал», – звонко воскликнул Марио и поднял руку в салюте, отвечая солдатику, как вдруг почти у своих дверей заметил машину карабинеров. Медленно, с оглядкой, с Расти в кармане коротких, доходящих до коленок штанов он поднимался по лестнице на цыпочках. Постоял под дверью и наконец со скачущим сердцем нажал на звонок.

«Господи, ты опять забыл съесть завтрак? Какой же ты бледный!» – на матери был передник с маргаритками, и он окунулся в них.

А вечером они смотрели очередную серию Братьев Карамазовых[48], и порой в самый ответственный момент она брала его за руку. Перед сном, позабыв весь ужас дневной погони, он вдоволь наигрался со своим всадником. Однако в понедельник, во вторник и в среду машина опять стояла в нескольких метрах от двери в их подъезд.

«Мамочка, – наконец выдавил он необычно высоким голосом, вернувшись в четверг из школы, – прощай. Уже приехали, чтоб меня забрать».

Послеобеденная прогулка в Упим казалась бесконечной. Со слезами в голубых глазах мать обещала, что случай навсегда останется их тайной, и вот теперь она постоянно хваталась за грудь и останавливалась, а он все ясней осознавал, что с этого момента, конечно, старая, милая жизнь остановлена навсегда и, если он даже не попадет в тюрьму, наверняка будет в ближайшем будущем отправлен в ад.

«Простите, синьорина, – обратилась мать конфиденциальным шепотом к молоденькой продавщице. – Игрушка совершенно случайно оказалась в руках у ребенка». Поставив на прилавок солдатика, она внушительно взглянула на Марио и одернула пиджак, сшитый ей сестрой-портнихой по моде этого весеннего сезона. Своим стилем и покроем он должен был выдавать в ней госпожу самых лучших правил. Продавщица, однако, была совсем не поражена случившимся. Не хотят ли они приобрести солдатика? Или, может, другого? – спросила она и, получив отрицательный ответ, бросила Расти в коробку к братьям.

Понуро держа под руку теперь уверенно шагающую мать, позорный воришка брел домой без сына полка. Уже через месяц все вернулось к привычному, и случай совсем бы забылся, если бы не машина карабинеров. Каждый день она неизменно оказывалась под их домом.

Однажды, набравшись храбрости, мальчик заглянул в vini e oli[49]. Трое мужчин с красными лампасами на черных брюках, приспустив ремни, весело болтали за столиком и пили вино из стеклянного кувшина. Было как раз время обеда, и он радостно поскакал домой есть жидкий суп из протертой фасоли с пастой в форме звездочек. Мать, родом из Венето, так никогда и не смогла понять особую прелесть римской кухни.

А на Рождество Баббо Натале и правда подарил Марио солдатика. Жаль, что они больше его не интересовали. Так что и мальчик из класса, хозяин целых полков и даже армий, тоже вышел из его поля зрения. Нет, песня об умершем боге ни в коем случае не была адресована ему. Немецкие солдатики были как-то связаны со страшной фотографией, которую ему показал другой товарищ: на ней костлявые, совершенно голые трупы свалкой лежали друг на друге у вырытого котлована.

Вряд ли, однако, его поколением могли быть и корсары Кармо и Ван Стиллер. Хоть характером они и походили на Марио, все-таки им скорее всего не понравилась бы эта песня.

Это было его, исключительно его время, и впервые он почувствовал, что ему отмерен некий, пока неопределенный отрезок, но что он вовсе не бесконечен, как ему всегда казалось. И что стоит только внимательно оглядеться, как найдутся люди его поколения, которое тоже, как неведомый певец, однажды заговорит во весь голос.

Уже переодевшись, моя ноги под фонтанчиком, он ловил обрывки звуков радио, поджидая возвращения голоса, обладателя которого он решил пока считать своим несуществующим старшим братом, но вместо того спортивный обозреватель, захлебываясь, рассказывал о предстоящем товарищеском матче. Крутанули колесико, и ворвался куражный, чистый голос Мины[50]: zum zum zum, la canzone che mi passa per la testa, зум зум зум, эта песня, что приходит в мою голову, zum zum zum. Эта песенка была одной из любимых, но сегодня она ему не подходила, словно яркая летняя футболка в пасмурный, внезапно открывший главу осени день. Потом невидимые волны опять подкружили к советским танкам. Вода лилась на его огромные ступни щенка, и он стряхивал песок с влажной кожи, пока непонятно где и зачем «Правда критиковала западные компартии» и кто-то искал «помощи чехословацким беженцам». Марио влез в сандалии, взял в руку пляжные сабо и в последний раз взглянул на то место, где сегодня лежал мальчик. Он сузил глаза, как в школе, когда нужно было разглядеть написанное на доске, но заметил только карапузов, которые смешно бегали друг за другом. Утренний эпизод казался сном. Оглянувшись, он посмотрел на бронзового Нерона, стоявшего у руин своей виллы, скрывающейся за деревьями. Про него говорили, что он был злодеем, но Марио в это не особенно верил. Капитан Салгари учил его, что злодей для одного может быть героем для другого.

Около часу дня в таверне, куда можно было приносить свое и где родителям наливали белое вино из плетеного кувшина, он, заняв полностью деревянную лавку, уплетал любимую лазанью из Домашней кухни по соседству.

Потом, как всегда, пошли в тенистый сквер, где родители вполголоса говорили на скамейке под мясистыми листьями магнолии, а Марио обычно просто смотрел на деревья или на муравьев, больших черных или мелких коричневых, но сегодня, измученный, он сел под широкой кроной дуба, чуть просвечивающей синевой, и закрыл глаза. Слишком много событий с ним произошло за этот день, начиная со смерти Черного корсара и встречи с его дочерью и заканчивая тем, что он запросто мог утонуть. А если бы это все-таки случилось? В эту самую секунду он не сидел бы под деревом, не видел бы его вырезанных листьев. А мать и отец? Что делали бы они сейчас, если бы его больше не было? Он вдохнул всей грудью запах травы, пытаясь удержать его как можно дольше, и опять чуть не заплакал, сопереживая неуемному горю матери.

«Бог умер», – беззвучно произнес он, и снова в месте меж животом и сердцем образовалась дыра.

Однажды (тогда он был еще совсем маленьким) отец взял его с собой в Скала Санта[51], и они вместе со всеми очень долго ползли на коленях по крутым ступеням, на которые две тысячи лет назад капала кровь Спасителя. В мраморе были сделаны дырочки, и в них было видно древнее деревянное покрытие с еле проступающими темными пятнами.

Эта кровь превращалась в белое вино, когда, наряженный в красный стихарь из атласа и белую кружевную епитрахиль, он подавал его вместе с водой священнику. Чуть предваряя торжественные слова о хлебе и вине, о крови и теле, старательный служка, он три раза звонил в колокольчик и вместе со всеми отвечал «et cum spiritu tuo»[52]. Он глубоко переживал службу, но любил ее еще нежнее за то, что к ней прилагался бесплатный вход в приходской кинозал. Устроившись в деревянном кресле, одновременно он пролетал по лагерю в открывающей мускулистые ляжки и накачанные руки легкой тунике вместе со смуглыми великанами Ромулом и Ремом[53]. Почти того же возраста, что и Самсон[54], со странно заплетенными длинными косами, он тоже превращался в силача и защищал обиженных. Слова отца Самсона о том, что каждый дар становится бременем, запали в него, и, смастерив тунику из старой майки, разворачиваясь в разные стороны оголенным торсом перед зеркалом, он тщательно искал знаки не только нарастающих мускулов и пуха на груди, но и своего хоть какого-нибудь тайного дара. Не найдя ничего особенного, он скорее даже обрадовался. Он предпочитал быть легким. И был готов лишиться чего угодно ради одного только взгляда Далилы.

В Библейских историях[55] он особенно любил Рай: Адам, а главное – Ева были там ну совершенно голые. Сцена принятия родов Сарой в Аврааме тоже была загадочной и волнующей. А когда в Царе царей[56] рыжий Иисус, неподвижно глядя в глаза зрителям и Иуде, в который раз приказывал «исполнить поскорее то, что тот собирался сделать», он неизменно надеялся, что Иуда все же откажется от своего замысла. Отвращение к предателю всегда пересиливала жалость. Его никто не любил, и Марио думал, что если он попробует хоть на каплю, то Иуда станет лучше и что в прошлом, может, что-то поправится, а Иисусу не нужно будет страдать. Так что вера была всегда рядом, и все-таки, несмотря на это, сегодня он догадывался, что Бог, наверное, умер опять, может быть, теперь по-настоящему, безвозвратно, и новая пустота напомнила ему синяк в глотке после вырывания гланд.

К поезду шли в гору и собирали большущие шишки пиний. Иногда, чтобы мать-сердечница могла отдохнуть, останавливались и выколупывали из них орешки. Отец снова принимался рассказывать о путешествиях и чудесах своей молодости. О том, как рано утром из-под камня, на котором он ночью приклонил голову на несколько часов, вылезла змея. Как они, испугавшись, что потерялись в пустыне, пожертвовали одним дромедаром, взрезав ему глотку, чтобы напиться из его желудка, где, по уверению однополчанина, в отдельном мешке накапливалась вода. О белом поезде, который шел из Джибути в Аддис-Абебу полтора дня, о том, как гиены и крысы подъедали по ночам дневной мусор города и утром он казался чистым, словно после поливки. Об оглушающих каскадах, бросающихся с пятидесятиметровой высоты в озеро, где собирались красавицы, за которыми он вместе с остальными наблюдал из укрытия, с замиранием ожидая того момента, когда они наконец разденутся, и как в первые секунды не мог справиться с отвращением, а потом, пересилив себя, убедился, что они действительно прокаженные. О том, как они, оставшись вчетвером, защищали скалу в Тембиенском сражении два дня и две ночи и как сперва он стрелял из винтовки, а потом, когда артиллерист попросил поменяться с ним местом и сразу же был убит выстрелом в лоб, он взял его пулемет. Как за это получил медаль и повышение по службе и как с милицейскими войсками шел маршем от порта Масавы до столицы.

На обратном пути примагниченные ухом к трещащим транзисторам пассажиры то и дело выкрикивали вместе с обозревателем, перекрывая стук колес: «Бонифаци, Гио передает мяч Маццоле, Фортунато, Маццола, Кукки, гоооол!» Отец, чуть отстранившись и выпрямившись, напряженно вслушивался. Короткие комментарии перебивались музыкой. Слава богу, это не был Футбол минута за минутой, но, хоть и играла команда Лацио, передача тоже не обещала Марио ничего, кроме безликой тягомотины. В этой стране он был редким, если не единственным мальчиком, который был безразличен к фигуркам Панини. В свой альбом он наклеивал не обмененные или выигранные в поддувание (если картинка переворачивалась, она становилась твоей) фото игроков серии А Фьорентины, Вероны и Ромы, а великих людей или представителей истории цивилизации[57]. И запах клея Кокоина приводил в восторг и его.

Дорогой длинною

Ты рай для изгнанников, Италия!

Перси Биши Шелли

Чудо отыскания денег на квартиру случалось почти каждый месяц. В нужный момент они просто слетали вниз или оказывались под ногами, словно серпантин, который падал с крыльев веселых разноцветных ангелов, грохочущих на барабанах, стонущих волынками, заливающихся в пляске трубами, – целый военный оркестрик в капелле папского адмирала Карафы.

На могиле Блаженного брата Анжелико порой пестрели записочки с просьбами. У Анжелико, наверное, нужно было просить, чтоб он помог нарисовать, а не заработать, однако и без него покровителей, или патронов, в этом городе было предостаточно. На любую нужду здесь находился свой святой помощник. Один пособлял деньгами, другой облегчал зубную боль, третий помогал по хозяйству, четвертый – от облысения и от кашля. Говорили, что к святому Иосифу нужно было обращаться по поводу крыши над головой, а преставившийся в Риме в возрасте тридцати пяти лет святой бомж восемнадцатого века Бенедикт Иосиф Лабре, при жизни отпугивавший своим запахом и вшами даже самых смиренных, а после нее сотворивший множество чудес, мог помочь скитавшимся.

– Слушай, я боюсь, ты зря меня ждал, – пробубнила я, отыскав своего нового знакомого в книжном у латинских классиков. По расставании с излучающим доброту и благополучие Марио мое настроение скатилось в черствые сумерки. – Ну, пока, увидимся. Помчалась на Термини, – встала я в свою любимую позу бегуньи Дейнеки.

– Погоди, и мне туда же, – пристроился он рядом.

В ту же секунду скворцы дали старт своему каждодневному осеннему кружению над кронами привокзальных пиний, пульсируя то приближающимися, то удаляющимися черными гигантскими шарами собственной скученности. Вспыхивая мрачным салютом в багровых полосах неба, они ритмично распадались на тысячи отдельных особей, чтобы снова сцепиться в плотную черноту. Снижаясь, в попытке устроиться вздремнуть на ветках, от которых поступали специальные аудиосигналы пугающего их крика, они галдели, помечая пешеходов и машины болотисто-белыми бляшками фекалий. День очевидно скользил к концу.

На вокзале я должна была пересечься с Дарио, для которого у меня в кошельке лежали отложенные. В этот вечер он отправлялся на юг, на свою родину. Когда-то Дарио написал повесть, персонажем которой стал один известный литератор, и обрел славу друга великих. Теперь почти все они уже лежали на Верано. Кое-кому повезло даже с отдельным склепом. Чем больше среди его друзей оказывалось знаменитых покойников, тем ближе он сам придвигался к небожителям, кроя историю по собственному лекалу. Хотя все подзабыли об этой повести, Дарио продолжал жить своим минутным триумфом. Уже в первые десять минут нашего знакомства он с важностью упомянул об осаждающих его журналистах, а его приятель под сурдинку пробормотал, что действительно несколько раз к нему наведывались из малотиражек порасспросить про того или иного жмурика. Вот и мне сухонький, пропеченный солнцем Дарио наверняка собирался поведать о своих удивительных приключениях и, возможно, скрепя сердце даже ответить на два-три вопроса не о нем.

Снять квартиру такому бесксивному чучелу, как я, было нелегко. Здесь помощь святых на время ослабевала, и нужны были другие протекции и рекомендации. Например, необходимо было оказаться среди тех избранных, кто обладал правом на проживание, постоянным контрактом, непозорной суммой в банке и поручительством аборигена. Право на жизнь давали в обмен на постоянный договор или за десять лет легальной жизни, а для них требовалось как раз право на жизнь. Это была сказка про белого бычка, которую знал наизусть любой нечлен Евросоюза. Кстати, получить постоянный договор даже для самих аборигенов было равносильно выигрышу в лотерею. В общем, ничего, кроме поручительства, у меня не было, но одно оно не имело никакого веса, особенно юридического, вот почему моими хозяевами оказывались либо циники, знающие, что жильца без документов в любой момент можно передвинуть на улицу, либо симпатичные чудаки, забывающие о том, что они уже получили от меня в этом месяце за съем, или о том, что водопроводная труба протекает второй год. Но порой, приглядевшись, можно было заметить, как в цинике вырисовывался милый чудак, а в симпатичном чудаке проскальзывал циник.

Крепкотелый Флорин послушно, просто из вежливости давая мне фору, трусил рядом.

– А почему ты Цветок? – перебила я его очередной экскурс в историю, переведя дыхание, резко обернувшись и взглянув ему прямо в глаза. Опять саднуло несоответствие: глаза были северными, зябкими, даже безжалостными, а губы полными. Такими – ну только целоваться.

Было еще только пять вечера с копейками, а день находился при смерти. Над его холодеющим полутрупом нависла полная луна.

– Это в честь прадеда, – смутился Флорин почти по-девичьи и наконец замолчал. Так-то. Цветы не должны разговаривать. Мне нужно было сосредоточиться на встрече со своим будущим хозяином, и я припоминала вопросы, которые хотела ему задать.

У Дарио было две комнаты на засаженной исполинскими платанами улице Мерулана. Одну, пустую, со стоящей по центру древней кроватью, он сдавал, а во второй, завешенной его живописными портретами и фотографиями во всех возрастах, где все было так по-интеллигентски мило (если б не телевизор, к которому Дарио в тоске пристрастился), он жил сам. Со своими соотечественниками он уже давно перестал общаться «из-за горечи разочарования». Было у него, однако, множество приятелей, почему-то в основном филиппинцев, которые, правда, почти не понимали его, потому что Дарио выражался изысканно и к тому же с сильным неаполитанским акцентом. Но его приятелей это не огорчало. Кто-то из этих черноволосых юнцов покупал ему продукты, кто-то бессловесно мыл пол и наводил порядок, кто-то разделял его услады.

В этот вечер, однако, он уезжал один. Перед отъездом на неясный срок (он вообще любил таинственность) он должен был получить от меня деньги и вручить мне ключи от квартиры.

Недалеко от входа на вокзал мы с Флорином замешкались. Напротив центральной двери какая-то очередная секта водила елейный хоровод. Угодив в человеческую воронку, Флорин споткнулся, и, врезавшись в него на бегу, я оказалась под ногами прохожих. Не желая все же совсем расквашиваться на заплеванном жвачкой асфальте, я попыталась встать и выпрастаться из-под одурманивающих вонючих паров, идущих от туфовых стен Сервия Туллия. Почему-то этот античный, по слухам, еще дореспубликанский уголок провоцировал мужчин на мочеиспускание. С закушенной губой, шуруя локтями с коленками и пригвождая взглядом свою отлетевшую на несколько метров сумку, я почти уже добежала до нее, как вдруг кто-то хорошенько подтолкнул меня снова.

Вообще еще с детства мне приходилось все время куда-то падать, как в прямом, так и в переносном смысле, и, чтобы не падать хотя бы духом, я воображала себя боксером, который, вырисовывая насмешку разбитым ртом, поднимается на дрожащих ногах после каждой новой оплеухи. Но на этот раз, вопреки вяло шевелившейся, будто муха с оторванными крыльями, логике, я решила почему-то погрязнуть. Нет, я вовсе не забыла, что в сумке лежали необходимые для моего выживания вещи, но удар был настолько неожиданным, что все мне вдруг показалось бессмысленным и даже постылым. Может быть, именно в такой неподходящий момент я почувствовала себя одним из наших национальных литературных героев или вспомнила уроки Стерна о том, что несчастья лучше переносить в горизонтальном положении. Печальный демон давил на меня своим черным крылом, и в отливе его оперения я разглядела прекрасную, бесконечную дорогу.

Мне хотелось смотреть на нее не отрываясь, но вскоре движение по сторонам начало меня отвлекать. Дорога исчезла, и теперь я отстраненно наблюдала, как вместо Флорина, который наверняка смог бы выиграть чемпионат мира по забегу на короткие дистанции, моя сумка досталась какому-то белобрысому пареньку. «Не только способности, – скользнула по монитору моего сознания фраза в стиле старого Гринева, – но и месторасположение по отношению к призу влияет на его получение».

Кинолента убыстрялась. В ней появились новые персонажи: тетка, бездомная собака и еще два парня славянского вида. Подхрамывая к этой компании под распоясавшейся луной и поблекшими пред ней голубоватыми фонарями, я ошарашенно наблюдала за тем, как тетка семенит куда-то с моей сумкой. Остальные участники слаженной команды окружили Флорина. Приблудная собака подпрыгивала в надежде ухватить кусочек съестного. Через долю секунды, однако, двое хлопцев согнулись пополам: один держался за физию, другой, сползая вниз, – за живот. Еще один кадр, – и Флорин получил все назад от необезвреженного третьего, от взбесившегося второго, ну и от первого, как только тот смог очухаться. Прохожие между тем продолжали проходить, а радостно молящиеся не обращали на нашу группку никакого внимания.

Когда Флорин приоткрыл ресницы, а я отвела взгляд от его, словно лопнувший футбольный мяч, приплюснутого к асфальту лица, молодчиков и след простыл. Только пес, не до конца сорвав коричневую бумагу, слюняво дожевывал выпавший из чьего-то кармана бутерброд. Неожиданно все остановилось: исчезли пляшущие, замолкли птицы, площадь опустела. Луна покрылась прозрачно-черной вуалью облака. Редкие тяжелые капли одиноко зашлепали по асфальту, а потом разом хлынуло. Яркий плазменный шнур завис над виднеющейся из-за далеких домов гигантской золотой статуей Спасителя, и загрохотало.

Под дождем и ледяной водой питьевого фонтанчика-носаря Флорин отмыл лицо, и мы молча двинулись к вокзалу. Поход в полицию означал бы заполнение множества бумаг и пустую трату времени. Мы оба, будучи нелегалами, не могли пока позволить себе подобного развлечения.

Итак, мне не с чем больше было идти к Дарио, к тому же я была уверена, что он уже уехал. Выйдя к перронам, однако, я заметила его щуплую фигуру рядом с билетной кассой. Понуро он упрекнул меня, что «теперь вынужден отказаться от важной поездки». Бедняга. Но мне-то теперь вообще негде было ночевать, и даже упрекнуть в этом было некого. Через два дня мне нужно было сваливать с предыдущей квартиры: бывший хозяин, взвинтив цену, нашел других жильцов.

Вокзал кишел теми, кто оказался здесь по случаю путешествия или встречи, а заодно – продавцами, покупателями, зеваками, ворами, бомжами, влюбленными, местными, забившими стрелку под квадратной аркой, и разношерстными группками иммигрантов, обменивающихся инфо по выживанию. Вокзальная квинтэссенция временности сближала две удаленные точки существования: лихорадка встреч и прощаний напоминала то ожидание в отсеке для безнадежно больных, то отдавала свежестью вестибюля роддома. Последние полчаса я чувствовала себя ближе к первому полюсу и с грустным восхищением поглядывала на тех, кто крутился вокруг второго.

В конце концов Дарио, выслушав историю о краже и взглянув в левый незаплывший глаз хорошо сложенного Флорина, пожурил меня за невнимательность и неосторожность и смилостивился: уж ладно, я ему-де заплачу за два месяца в следующий раз, а пока могу заселиться, но почему-то не раньше чем через три дня. Кое-как удалось убедить его разрешить мне перевезти хотя бы вещи.

Мои все еще неприятно подрагивающие пальцы теребили какой-то предмет, то доставая его из кармана, то кладя обратно, и только потом, когда Дарио, получив-таки часть денег за свой билет в кассе, ушел, я поняла, что это были ключи от моей старой квартиры.

Значит, можно было еще хотя бы две ночи поспать в своей кровати. То есть каркас ее не был моей собственностью, зато за матрасом я съездила на Тибуртину, а белье купила в одном специальном магазинчике, а вовсе не в Икее. По синему морю пододеяльника во все стороны сна плыли корабли и гребные суда, галеоты и лодочки. Глядя на них, я мечтала, как однажды буду лежать на горячем песке. Не на черном вулканическом, который был здесь повсюду, и не на просто белом, а на золотом, как яичко, которое снесла курочка ряба. Просто лежать и смотреть в ярко-синюю даль.

А пока в нагрудном кармане куртки я нашла еще и золотенький евро, как раз на дорогу. Явно ангелы и шустрые гении мест опять помогали мне.

За порогом захлопнувшейся двери вагона, уходившего с Термини, от непривычной легкости у меня подкосились ноги. Снова заныла коленка и ладонь начало жечь от кровавой и грязной ссадины. Для человека вне недвижимости, подчиненного или подчинившего себя обстоятельствам временности, обладание некоторыми предметами имеет повышенное значение. Какой-нибудь карандаш или блокнотик превращаются для него в памятки или объекты, вуалирующие его судьбу, как шаль и похвальный лист для Катерины Ивановны или шинель для Акакия Акакиевича.

В течение двадцатиминутной поездки в сторону моей Ребиббии я мысленно произносила над каждой утерянной вещью погребальную речь. Начала я с самой сумки, а продолжила списком ее содержимого. Я была уверена, что, кроме меня, никому оно не нужно и его судьба – смерть в помойке или в реке. «Дорогое зеркальце, ты мне было подарено на одном народном кинопразднике, ничего ты мне не стоило, но не только потому было так мило, легонькое, алюминиевое, двустекольное». «Любимая ручка цвета коралла, на какие шиши, спрашивается, – еще одну такую, да и незаменима ты, лучшая из всех, тоже подаренная когда-то одним милым, помню его счастливую мордаху, и была ты, ручечка, с несмываемым пятнышком чернил у пера». «Блокнотик, записи, телефоны, вас уже не найти. Никому не стала бы звонить, а все же пронизывала какая-то вовлеченность, пока перебирала визитки и прочитывала наспех записанные номера». «Фотографии в кошельке. Даже не могу назвать чьи, не могу, а то разрыдаюсь».

Время от времени то из одного, то из другого моего глаза выкатывалась тяжеловесная капля, медленно перебиралась через валик нижнего века и, как солдат Суворова, лихо съезжала со скулы. Утирать ее мне казалось недостойным подобного страдания. Прислонившись к дверям, я вглядывалась в недавнее прошлое, пытаясь задним числом устроить его по-другому. «Надо было нам поискать хотя бы сумку», – скорбел вместе со мной Флорин. Правая часть его физиономии с черным штрихом глаза, потонувшим в складках багровой раздувшейся кожи, все больше напоминала Микки Уорда после его второго боя с Артуро Гатти или, может, даже того же Гатти, который мне почему-то был более симпатичен.

Ему вовсе не нужно было ехать в мою сторону, и все же он решил меня проводить. «Я уверен, что все, кроме денег, валяется теперь где-нибудь у вокзала», – вдруг спохватился он.

Мгновенно протрезвев, я огляделась вокруг, и в ту же секунду внешний мир прорвался ко мне гармонью, что неприлично весело звучала из конца вагона. Народ сидел и стоял вплотную, усталый, осунувшийся, в основном иммигрантский. Обойдя всех с банкой из-под орехов, музыканты перешли в наш отсек. Репертуар был все тот же: «Катюша», привитая к «Дорогой длинною» и рассыпающаяся потом в «А нам все равно». Карикатура на мое прошлое, которое никак не хотело умирать.

Простыни с опознавательными номерками, написанными на отрезках тесьмы пером или напечатанные в мастерской. Запах машинного масла, залежавшейся одежды, вечная свалка грязного белья в ванной, мокрая картофельная кожура в мусорном ведре, проложенном газетой, которую никто не прочел. Фасады с осыпавшейся штукатуркой, как впавшие в бедность генералы в отставке. Швейные мастерские, где из лоскутов старого перешивались и перелицовывались модные пальто и платья. Ощущение победоносного нового в виде ярких пластмассовых кубиков и кукол, пришедших на смену их фарфоровым тетушкам в чепцах. Полиэтиленовым мешком можно задушить. Лучше его никогда не надевать на голову. К тому же – это ценность. С двенадцати лет морда моих сапог была не только докроена ступнями сестры, но изначально была подарена им походкой матери. Серенькая кошечка сиротливо звала своих подозрительно не появляющихся котяток, у бедной перепелочки болела лапка, носик, глазик, все у нее болело, у этой гадины, рассеянная бабуся постоянно где-то похеривала своего серого и белого гуся, и у нее же или у ее сестры-близняшки был не раз пожран серенький козлик. Все песни, даже при веселых словах, были невыносимо грустны, тоска из них переливалась, разбрызгивалась, собиралась грязным льдом на поверхности и таяла, таяла. Даже разудалые камаринская, калинка-малинка и матросский танец на самом деле были в миноре.

Бродячие музыканты, как и Флорин и некоторые пассажиры, были как раз из того самого мира, который осколком застрял в моей голове.

Дойдя до нас, гармонист с сединой в иссиня-черных волосах и алебастровой физией, на которой полуспящими рыбами неподвижно стояли крупные фисташковые глаза, обратился к Флорину на мне непонятном. Флорин скривил левую часть лица в гримасе приветствия и ответил ему на румынском. Дверь открылась, и все вместе мы вышли на перрон Понте Маммоло. Двое мужчин, один со скрипкой, другой с гармонью, громко убеждали в чем-то Флорина. Он поглядывал на меня. Музыканты сочувственно качали головой и цокали.

– Они тоже возвращаются на Термини. Может, найдем там твою сумку, – приобнял меня Флорин, переходя, наконец, на итальянский.

– Попробуем поискать, – закивали мужчины, тоже подстраиваясь.

Вчетвером мы перешли на другую сторону перрона и поехали обратно к вокзалу. Снова раздались, сперва над самым ухом, а потом вдалеке те же мелодии. Теперь песенка «А нам все равно» подбадривала меня, и я попыталась улыбнуться, словно Кабирия сквозь черные слезы Пьеро, хотя моим страданиям было далеко до подобного пика: ведь меня не собирался только что столкнуть в пропасть мой любимый! Да и ресницы были не накрашены. Один из пассажиров встал, и в открывшийся черный просвет отражения напротив я увидела свою собственную зубастую улыбку. Вид у меня почему-то был довольный.

Через две остановки, на Пьетралата, музыканты вышли, и мы с Флорином, только что запросто болтавшие на глазах у всех с нелепо и неопрятно одетыми людьми, оказались под подозрительными взглядами соседей. Женщины все больше срастались со своими сумками, мужчины то и дело похлопывали и поглаживали себя по карманам, как будто танцевали матросский танец. В основном все они были яилатцы, но и среди стоящих внизу всегда найдется кто-нибудь для спихивания еще ниже.

Может быть, благодаря нам они наконец могли ощутить себя добропорядочными, ординарными гражданами. Наверное, как большинство яилатцев, они жили без семей и питались чем бог пошлет, который чаще всего посылал черт знает что. Еще до рассвета, в полудремоте они поднимались со своих лежаков, вставали в очередь в туалет и помыться, семенили на работу, потом – на другую, возвращались ночью (если не работали сиделками) и валились снова в койки или просто на подстилки. Ни на музеи, ни на город сам по себе сил не оставалось, и окружающее они воспринимали как непонятные, а порой враждебные капризы и привычки хозяев. В свои выходные они маячили в телефонных кабинках call centr’ов, и по их отсутствующим лицам можно было прочитать то, что происходило на другом конце земли. Иногда они излучали тепло, гиперболизированно иллюстрируя образы счастья, иногда омрачались и увлажнялись слезами: там умирали родители, случались стихийные бедствия, начинались войны. Для них же самих время остановилось в ту секунду, когда они обняли своих милых в последний раз. Конец этой сказки был никому не известен: время однажды могло возобновить свой ход, затикав с того момента, как они обнимут их вновь, либо они должны были остаться заколдованными навсегда.

Для воссоединения семьи иммигранту необходимы были контракты на квартиру и на работу. При системе найма по-черному проще было создать компанию по продаже обогревателей на экваторе, однако все равно каким-то образом они их добывали или же провозили своих детей нелегально, а то и рожали, да еще как, прямо здесь. Впрочем, большинство было нелегалами. Теория найма на работу в этой стране радикально отличалась от практики. В теории нужно было обращаться в одно из посольств Италии и вставать на очередь в списках нужных профессий, однако все эти профессии уже были заняты живущими здесь годами людьми, которые все надеялись получить контракт или проскочить в какой-нибудь случайной санатории, и никаких централизованных агентств по найму не существовало. И вот они (или мы?) окисляли воздух своим дыханием, заполняли пространство неухоженными телами и издавали звуки. И что удивительно, понимали друг друга. Жители бывших испанских, португальских, английских, французских и голландских колоний, бедолаги из бывшей Советской империи рассказывали о своих передрягах, ругались и признавались в любви на языке, на котором в международном смысле было принято кричать лишь бис и браво, следить по нотам за легато, анданте и пиано и иногда вспоминать о его существовании, читая сонет с пасквилем или глядя на мезонин и гротеск. Теперь маленькое государство, кое-как стоящее на одной ноге среди недружелюбного гигантского моря, перерастало самое себя, и с его помощью Украина беседовала с Румынией, Нигерия – с Литвой, Китай – с Ираном. Да то ли еще было впереди! Хотя, несмотря на разнообразие сегодняшней фауны, мне все чаще казалось, что будущее лицо Италии должно напоминать лицо Бангладеш. Именно эти низкорослые черноволосые люди с землистым оттенком кожи чаще всего попадались на улицах как продавцы мишуры, именно их черты покрывала сине-зеленая краска, превращающая их в уличные статуи Свободы, что в грязно-белых хламидах устало громоздились на дощатых постаментах посреди римских площадей. Они же скрывались под статуями фараонов и мумий, совершающих неловкие поклоны за звон монеты, возились на кухнях ресторанов и, неотличимые друг от друга, орудовали над гладильными досками в открытых до ночи прачечных, по пять раз на день простираясь в каком-нибудь закутке в сторону востока.

«Лучше оставаться нелегалом», – убеждал меня Флорин, хотя сам уже полгода мог считаться свободным. Год назад Румыния неожиданно присоседилась к вот уже более ста лет продолжающей закатываться, вроде глаз какой-нибудь симулянтки-эпилептички, Европе. Судя по всему, пока все еще имело смысл притулиться к этой старухе, сидящей на своем сундуке с ветхими платьями, украшениями и пропахшими плесенью книгами.

Означало ли это, что нашим соседям по вагону не стоило пытаться постоять за себя? Или, может быть, как раз это и было неизвестным уравнения?

– На каком языке они говорили? – спросила я Флорина, как только мы сели.

– Музыканты? На румынском.

– Нет, а до этого?

– На романи, – ответил он неохотно.

– Так ты понимаешь цыганский? – изумилась я.

– Почти нет, несколько слов, когда-то жил поблизости и что-то запомнил.

– А почему они с тобой сразу заговорили?

Оказывается, он познакомился с ними на бывшей заброшенной хлебной фабрике Пантанелла у площади Лоди. Ну, лучше мне и не знать: крысы, свалки мусора. Там много кто тогда жил, и они тоже ночевали время от времени. Нет, он там не работал, если бы! Он же говорит – бывшая фабрика. Да не цыган он, не цыган, а если бы даже, какая разница?

Значит, все-таки у него здесь были какие-то друзья, – сделала я неожиданный вывод.

– Как говорится, друзей много, а друга нет. – И, насколько это было возможно в его положении, он соорудил горькую улыбку. – Вообще-то старых он растерял, а на новых (наверняка я его пойму) – нет сил. Друг, конечно, познается в беде, но, когда два незнакомых человека в ней – по самое, им порой не приходит в голову подумать о дружбе. Может быть, для нее нужно как раз минимальное благополучие? Или, может быть, свобода от прошлого, которое мешает настоящему? А он его потерял, вот как я сейчас – сумку.

– Сумку у меня украли.

Ну тогда и у него украли настоящее. А он все продолжает его искать, хотя бы в самом себе. То, что он утратил, кстати, – не вещи. Не какая-нибудь там ручка или, я не должна обижаться, глупое зеркало!

Ну что ты можешь понимать, мужичье, в зеркалах! – промолчала я. – Чтобы знать что-либо об изгибе лежащей спины, о раскрасневшемся лице, завороженном двойником, который пугает и восхищает одновременно, нужно быть либо женщиной, либо Веласкесом. А ручка… От каждой ручки – особая мозоль на среднем пальце. Каждая ручка пишет свои слова. Та ручка, например, была особенно тонкой.

Прошлое (каковым была и сама идея ручки) снова засосало меня в себя, и я, выкарабкиваясь из него, придумала ответ за Флорина о том, что демократ-компьютер отменил такие ненужные детали, как почерк заодно с малограмотностью и рассеянностью, но вовремя вспомнила, что он этого не говорил. А в то, что было им сказано в реальности, я включилась с конца: «…Не поверишь, а ведь я был счастливчиком. Даже в первые годы жизни здесь».

В этот момент поезд замедлил ход, остановки не объявляли, и я привстала, чтобы понять, где мы едем. Тибуртина. Следующая – Болонья. Страна Яилати там становилась разреженной и почти сходила на нет.

А что тут не верить? Счастлив тот, кто едет в дальние края, смотрит в открытое море, и существование корней, устойчивого мира за спиной четко отделяет для него одно пространство от другого. Улисс был путешественником лишь благодаря своей уверенности в Итаке. Но тот, кто теряет ориентир прошлого, уже не может, пусть даже только в мечтах, никуда вернуться и, значит, вне точки отсчета не может больше и путешествовать. Ведь человеку до того, как он вернется в землю прахом, нужно же куда-то просто по-бытовому, хотя бы время от времени возвращаться. Чтобы встречали, ждали, не могли дождаться. Или – наоборот – лишь бы не приходил, и чтоб идти по бережку или мимо канавы, если нет реки, или на горы засмотреться и вспоминать, или отмахиваться от воспоминаний: вот здесь двадцать лет назад чуть не упала, распивали в парадной и хватанула Три топора, здесь целовалась и поняла, что Бог существует, здесь услышала, что у Лерки уже началась менструация, а здесь, еще совсем букашка, нашла пуговицу от мундира пилота. Теперь в мою парадную заходили незнакомые люди, которые жили в нашей квартире. Они поставили вьюн на наш Шредер, который мы не смогли вывезти. А может, это уже был и не наш, и не Шредер, а какой-нибудь Красный Октябрь, но в окна все равно было видно, что поставили. Говорят, Лерка умерла от передоза. Помню ее последнее стихотворение: «Куда деваться нам обоим? Прибиться гвоздиком к обоям? И т. д.» О, обои, отвратительная бумага с выцветшими цветиками, запах крахмального клея, чур вас. Черное спиртовое пойло советских ординарных портвейнов, я никогда не смогу больше тебя испить.

Без прошлого путник не может идти и вперед. Возможно, он может просто себе идти, но не вперед, а заново – пятясь и кружа, подпрыгивая и проваливаясь, наигрывая одну и ту же фразу мотивчика мнемозины с помощью затерявшегося в кармане убогого цилиндра музыкальной шкатулки.

Флорин понурился, вошел в туннель самого себя. Его лицо еще больше исказилось, чтобы потом опять вскинуться, опять обжечь меня своим ледяным глазом. Хорошо, что второй был обезврежен налетчиками. Меня просто знобило от этих зыркал.

«Поликлинико», – неожиданно включилась запись, хотя подъезжали уже к Кастро Преторио.

Если хоть какой-то из древних богов и задержался в этом городе, то, конечно, это был бог Хаоса и его капризные слепые дети. Это они ломали рельсы метрополитена, переводили стрелки часов вперед или назад, так что транспорт либо не приходил совсем, либо приходил весь сразу, устраивали бесконечные очереди в поликлиниках или разбирали булыжные мостовые, и тогда мотоциклы, поскальзываясь на выщербинах, роняли своих всадников, теряющих порой собственные жизни.

Для Флорина город Эр был мастерским анаморфозом. Правильное, пригодное для жизни изображение могло получиться только с помощью хитрых зеркал и найденного угла зрения, но этот угол ему никак не давался. Иногда у него проскальзывало подозрение, что изображение это настолько мощное, что он не способен различить его просто из самозащиты.

А в Катании тогда жилось как на вулкане. Прошел примерно месяц, как исчез Амастан, и вулкан ожил. Он полыхал, выблевывая горящую жидкость на несколько сотен метров вверх. Направление и сила ветра, время дня и мощь извержения окрашивали лаву в новые цвета, видоизменяли ее форму. Ночью она была глазом циклопа или красным фитилем свечи улегшегося спать великана, ранним утром – стадом золоторунных овец, охваченных пожаром. Или огнедышащим, по частям выбирающимся из пещеры драконом с сотнями шевелящихся змей вместо голов. А однажды сам Тифон, чудище с крыльями летучей мыши и лапами из двух сношающихся драконов, харкая окаменевшей кровью, вылез из чрева Тартара, чтобы вновь потрясти землю. В непогожие дни по утрам над городом стелилось белое курение травы забвения, вечерами полыхало багрово-черное знамя выступающего из-под недр земли таинственного войска.

Извержение на долгое время отвлекло его от ночных толчков и тумаков фантазии. Например, он перестал подсчитывать, на какой стадии находится разложение тела Амастана, который (и это был один из множества опутавших его парадоксов) с каждым днем казался ему все более близким. В некрофильском музейчике Винченцо Беллини с экспонатами в виде его волос, черным гробом и гипсовой маской висел также карандашный набросок выкопанного через сорок лет тела композитора. От его правой ноги осталась только кость, а на левой почему-то еще сохранялось разложившееся мясо. Однажды забредя туда от нечего делать, Флорин уже не мог перестать думать о тайной могиле Амастана, не гадать, не вырыл ли его какой-нибудь пес, не перепрятал ли мертвеца хозяин и больно ли ему еще в том неизвестном мире или уже совсем нет. Теперь же, благодаря поллюциям вулкана, его ночные бдения могли сойти за любопытство и восхищение, что осаждали вечерами фланеров на буржуазной виа Этнеа, заткнутой на конце огромной бурлящей горой. Правда, уже через несколько месяцев все привыкли к ее безумию, и жизнь слишком быстро потеряла вкус опасности.

Метро там было всего в одну линию. Поезд вылезал из-под земли на волю. Холмы, море, река. Иногда, особенно в какое-нибудь раннее безлюдное утро, ему казалось, что он уже когда-то бывал здесь. Как и тот его город детства, который иногда ему снился перед наступлением холодов, – это тоже был греческий город. Или, может быть, римский, византийский, мусульманский. Там тоже кожа и вещи пахли соленой водой, жизнь стремилась вовне, пульсировала сильно и ярко. Женские тела не прятались, и дети точно так же, как он когда-то на другом, темном, печальном изгибе того же моря, носились за мячом по площадям, скатывались с волн. У его моря тоже жили монстры, фавны, циклопы, кентавры и боги. А не так далеко от места, куда они приезжали почти каждое лето, на Змеином острове в дельте Дуная, был похоронен прекрасный убийца Ахилл.

Флоринел

Встающее солнце оглушало белизной. Пятилетний Флорин, ушастый мышонок Джерри с толстыми щеками, в белых гольфах, надраенных ботинках, белой рубашке под шерстяным костюмчиком и коротким пальто, за руку с мамой шел мимо Археологического парка по бульвару Tomis к чуду социалистической экономики – отмытому и вновь покрашенному Трабанту, прислонясь к которому улыбался отец.

Только недавно они приехали в Констанцу. Несколько дней подряд ели уже в первую ночь по вине внука оставшиеся без изюма и мака домашние куличи, уплетали бабу, облущивали пестрые, ковровой геометрии, с многолепестковыми цветами и звездами писанки, а теперь, оказывается, нужно было уже уезжать.

Он подпрыгивал, смакуя хлеб, наспех намазанный помидорным пюре с салом. Увидев отца, помчался, мелькая новыми подметками, и после объятий, уже в машине, снова потянул свой бутерброд из рук матери. Тряслись по колдобинам полдня, но к себе забежали, только чтобы встретиться с человеком, который принес какое-то редкое лекарство. Отец и сын в белых рубашках, мать в белой блузке, стоящие рядом, выглядели торжественно. Черный пузырек дрожал в руках отца на белом фоне. Торопились. Перед тем как выйти за дверь, Флорин успел схватить обезьянку. Бедная, он забыл ее, когда уезжали на море. Опять ехали долго, проваливались в рытвины, подскакивали на выступах. Когда его вытащили из машины, сквозь слипшиеся ресницы он различил двоящиеся фигуры людей и понял, что ему удалось попасть в тот мир, о котором рассказывала бабушка перед Пасхой. Полукругом нависали темно-лиловые горы. В предзакатном солнце белые одежды людей выглядели розовыми. С него сняли курточку, и в своей утренней рубашке он тоже стал бело-розовым. Мать стояла вплотную к отцу, на чьих руках он устроился, как на скамеечке, но каждый, кто подходил поздороваться, – гладил, улыбался, трогал, пощипывал, как будто в этом месте родители не имели над ним своей исключительной власти.

В мелкой реке сгрудились круглые глыбы камней. Наклонив к воде нижние пряди с желтыми сережками, дрожали ивы. Прямо у берега деревянные, с покатыми крышами, хлипкие, лепились друг к другу дома, а вверх от них круто поднимался холм с тоненькими, едва оперившимися светло-зеленым пушком тополями.

Все расступились, и к ним, меся грязь, подошел бородатый старик в каракулевой шапке. Он выхватил Флорина из рук отца и пересадил к себе. Отец наклонился, обнял старика, взглянул строго: «Не кукситься! Посидишь на других руках. Такая игра». Со стариком во главе двинулись к одному из домов. По всей стене комнаты, куда, оставив остальных за порогом, поместились лишь немногие, тянулась одна длинная полка с деревянными тарелками и чашками.

«Деду, дай подержать братца», – попросила чумазая девочка лет десяти с расставленными по-лисьи зелеными глазами и лукаво взглянула на Флорина. Он уже начал отвечать ей первой своей за это время улыбкой, как рядом вклинилась какая-то тетка с горяще-красной, потрескавшейся кожей на скулах и на носу и тоже протянула к нему руки. И тут уж Флорин дал себе волю и заорал так, что слизь из носа и слюни попали на ее вышитых желтых пчел.

«Поесть бы ему что-нибудь», – прошептала извинительно мать, пытаясь подтереть следы на нарядной блузке золовки.

Вместе с усаженной на стол обезьянкой Флорин заглатывал горячую мамалыгу, надежно чувствуя боком мать, утиравшую ему, и заодно обезьянке физию. Из драконовой пасти печи шел жар. Отгородившись ладонями от света, он различил в окне черно-синюю реку и поваленные стволы исполинских деревьев. Народ входил и выходил из комнаты в другую. Улучив момент, пока никто не видел, он вылизал тарелку, сполз со странной, похожей на узкий месяц табуретки и вошел вслед за матерью в темноту, где кто-то стонал, кряхтел и охал. В комнате было душно, едко пахло. Единственное оконце было занавешено, и с трудом он разглядел на кровати под горой одеял и тряпок старуху.

– Смотри сны, сыночек, увидь агнца для бабушки, – оскалилась она ему навстречу.

– Все мы будем ждать агнца для тебя, мама, – сказала укоризненно тетка с красными щеками и носом, которая во тьме уже не казалась такой страшной.

Флорин наклонился, и его шумно вырвало. Зажгли толстую свечу, и среди только что съеденной каши он различил и сегодняшний завтрак. Ему стало жаль Констанцы, ритма и шума холодного моря.

Вечером на деревянной кровати между отцом и матерью он спрятался с головой под одеялом. Камышовая циновка была жесткой, но от льняной простыни так пахло солнцем и ветром, что он заснул, вдыхая их вместе с фиалковым ароматом матери.

Ночью кричали петухи и старуха, и он тоже стал тихонько прихныкивать, вдруг ясно осознав, что за стенкой, в двух шагах, на самом деле лежал притворяющийся больной бабкой волк. Или даже дракон. Дракон. Балаур. Не случайно он просил, чтоб ему притащили барашка. Рядом снова неслышно появилась красноносая тетка. Наклонившись, разомкнув ему зубы, она засунула в него, пошептав, кусочки терпкой коры. Он и сам любил тайно сдирать кожу с деревьев, и что только не попадало ему в рот, но был обескуражен: эти взрослые были совсем не похожи на остальных.

– Жуй, – строго повелел откуда-то голос старика, – кора священной ивы, которая растет из центра мира, поможет от всяких младенческих страхов.

– Можно плюнуть? – шепнул на ушко матери Флорин.

– Размочи слюной да проглоти, – ответил за нее сонным голосом отец.

Наутро он проснулся рядом с матерью и прилегшей к ним девочкой-лисицей, с которой та вполголоса разговаривала. Комната была пуста, кровати застелены кружевными покрывалами, все было выметено и свежо, а на столе стоял мед в деревянной чашке и деревянная с резными треугольными узорами тарелка с хлебом. Солнце гуляло во всю ширь по полу, и он стал кружиться вокруг себя в белой длинной мужской рубахе, которую ему дали на ночь.

– Тсс, – прошипела лисица, – бабушка спит, прекрати беситься, нельзя так, нужно думать о чистом. Что тебе приснилось?

Флорин, резко отстановившись, стоял посреди комнаты, которая все еще неслась вокруг. Все-таки все здесь было странно, да и говорили эти люди как-то не совсем так, как остальные.

– А? – подошла лисица и присела, заглядывая ему в глаза.

Мать переодевалась за печкой, и без нее он не мог сказать правду. Нельзя называть по имени то, от чего тебе страшно, нужно говорить все наоборот, чтобы отогнать и запутать.

– Что снилось? Беленький барашек с синей ленточкой, вот что, – ответил он специально громко, отталкивая звуком страшный образ из сна.

– Тише, – снова прошептала испуганная и в то же время счастливо изумленная сестрица. – Бабушка спит, понимаешь? Она болеет, и мы все должны молиться, чтобы смочь увидеть белого ягненка. Но если ты его уже увидел в первую ночь, это значит, что она точно будет здорова! Тетя Флоря, дядя Иордан, Георге, Лисандру, папа, дедуля, бегите сюда, – выскочила девчонка на крыльцо. – Наш Флоринел видел белого ягненка!

Флорин уже давно хотел писать, но забыл, куда поставили для него горшок, и, когда в комнату вбежал народ, он стоял в расширявшей свои границы луже. Обескураженная мать искала глазами половую тряпку.

– Это хорошо, хорошо – добрый знак. Все, что от ребенка, – чистота, – и тетя Флоря сама подтерла за Флорином, плеснув водой из ковша на пол.

– Расскажи им, – попросила лисица, которую все называли Родика.

– Не буду, – ответил мальчик. Ему было стыдно взрослых и Родики. Глядя на его мокрую рубаху, девчонка смеялась, закрывая ладошками порозовевшее лицо.

– Погодите, пусть ребенок поест, он не обязан поститься, как мы, – вступилась Флоря.

Помытый и переодетый Флорин вместе с матерью уплетал куски самого вкусного в его жизни ржаного хлеба с медом. Мать выглядела потерянной, и, совершенно забыв сегодня про обезьянку, он намазывал для нее деревянной ложкой мед на мякоть любимой горбушки, кроя смешные рожицы. Она хмурила брови, покачивала головой, но большие глаза цвета жженой карамели лучились.

На улице валялись деревянные корыта, лежало множество распиленных стволов, возвышались горы щепок. Из одной, вырастающей на глазах, все еще торчала чья-то голова, покрытая пылью, и щепки летели во все стороны. В соседних дворах тоже звенели топоры. Смолистый дух слипался с травным и лиственным весенним паром нагревающейся земли.

Родика взяла маленький топор с покатым лезвием и, легко вертя им, как будто он был просто каким-нибудь вороньим пером, за несколько минут из болванки соорудила что-то похожее на лодочку, от которой ножиком она отделила ненужное. Флоринел изумленно держал ее перед собой, когда один из дядьев преподнес ему огромную ложку на длинной ручке. Отец покашливал, покручивал пшеничный ус, а потом и сам стал хватать поочередно лежавшие на полене топор, нож и резец.

– Вот тебе соловушка, – и он посадил на его ладонь маленькую птичку, у которой был и клювик, и даже глаза. – А вот и тебе, – и он дал вторую, побольше, Родике.

– Так что же тебе все-таки приснилось? Действительно белый ягненок? – Отец крепко обнял его, взглянув иронично и недоверчиво.

Лисица Родика подошла сзади и все испортила.

– Да, – с тяжестью, потому что это уже не был отворот от волка, образ которого успел исчезнуть, а настоящее вранье, ответил он, не зная, куда девать все свои богатства.

– А ленточка была синяя, прямо на хвостике? – захлебывалась Родика.

– Да, была, – не глядя ни на кого, пробубнил он.

– А что там было написано?

Написано? Разве должно было быть что-то написано? – подумал он и все же ответил:

– «Люблю маму» – вот что.

Отец отвел его в сторону и, смеясь, посмотрел ему в глаза.

– Это правда, сынок? Ну, теперь бабушка, моя мама, точно будет здорова. Если, конечно, это правда.

– Нет, – пробормотал шепотом Флорин, приблизившись к отцовскому уху, – мне приснился, – и ему опять стало жутко, – волк. Не верь, там никакая не бабушка лежит.

– Оставьте мальчика в покое, – тихо убеждал семью отец, когда все расселись у печи, – ну как ему может что-то присниться? Он вообще ничего не знает о мысли об агнце.

– Да-да, – подхватила, как всегда смущаясь самой себя, мать.

– Все из-за того, что ты вырос среди чужих, – резко выступила Флоря, окатив золовку бурлящим взглядом, – папа, ну зачем вы отдали Георге в другую семью? Он совсем не понимает, что к чему! Вот и сына растит в неведении, как будто мы посторонние.

– Ты же знаешь зачем, – дед шумно отпил из деревянной чашки.

– Ой, ой, а то был бы иначе, как ты, – усмехнулся отец, а тетя Флоря, взныв, вскочила и сильно дернула его за кудрявые светлые волосы. Все заговорили одновременно, и Флорин, потянув Родику за подол красной юбки, нырнул под стол.

Из темной комнаты снова донеслись стоны. Все замолчали.

– Мой старший сын живет по-другому, чем мы и наши отцы, – медленно произнес дед, – но в нем тоже течет лимфа деревьев и кровь даков. Сколько раз я вам рассказывал, как три страшных сестры, три крылатых пророчицы пришли к нему. Вы знаете, что они приходят ко всем детям рударей, но тогда последняя, молодая, захотела отменить благие пожелания старых, и он захворал, хотя повитуха, как всегда, помыла весь дом и приготовила отличную дорожку из песка. Иногда мне кажется, что, может, она забыла помыть ручку дверей после прихода Штефана из деревни и сестры решили наказать нас за нечистоту. Может быть, и так. Каждый Курбан все мы ждали агнца во сне, но вашего брата вылечили его приемные родители румыны, да хранит их Бог, ведь агнец не снится для тех, кто болеет чем-то внутренним, Курбан не может их исцелить. Он помогает от рахита, паралитикам тоже возвращает ноги и руки, и от удара может спасти. Все, не только мы, но и румыны, и цыгане тоже могут выздороветь, если только они празднуют Курбан.

Из-под стола Флорин услышал, как шмыгает носом Флоря, как вздыхает мать, как покашливает отец, как поскрипывают половицы под стульями трех массивных дядьев.

Родика указала ему на руку отца, которая поглаживала колено матери, на ее ноги в белых вязаных носках, прижавшиеся к отцовским коричневым, а потом на ноги дядьев, которые несколько раз пересеклись во взаимных пинках.

– Разве мы не румыны? – спросил один из дядьев.

– Конечно. – Дед надолго замолчал. – Только сами румыны так не считают. Хотя настоящие румыны – это именно мы. Мы те, кто помнит заветы даков, хранит Курбан, кто живет среди природы и говорит с деревьями.

– Для них мы просто цыгане, хотя никто так хорошо не умеет делать колеса для телег, как мы. Они не хотят признать, что все началось от рударей, что «ruda» – это столп мира, мы ведь даже не знаем цыганского, ничего общего с ними у нас нет, цыгане – те из Индии, а мы всегда жили здесь, – темные носки тетки Флори под столом подвинулись вперед, а светлые материнские задвинулись еще дальше.

Утром, переступив через спящих, он выбежал на улицу. Ноги в незашнурованных башмаках мокли от росы, и было зябко. С трудом он волок за собой топор Родики и так, наконец, согрелся. У студеной реки, посередине которой с каждой минутой разрасталась вширь золотистая складка дня, неловко взяв топор за древко у самого основания, обеими руками он стал тукать по стволу низенькой ивы.

Тысяча капель и духмяная желтая пыль посыпались на него сверху. Недавно вылезшие узкие листы дрожали. Ему показались они лодочками. Подуло, и ива повела плечами, из светло-зеленой вдруг став серебристой.

Когда, пыхтя, он с удовлетворением заметил маленькую трещину на стволе, кто-то тронул его за затылок. Узкоглазый мужчина с как будто вырезанным из дерева лицом смотрел на него сверху. Топор выпал и больно ударил по пальцу. От вида крови и расходящейся кожи Флорин закричал.

Дома, приняв его, уже безмолвного, из рук мужчины, тетя Флоря что-то пробормотала, посыпала на рану древесной пылью и затянула палец тряпкой.

На следующий день, встав на колени перед ивой, дед поклонился ей: «Прости, деревце, – повторил он, – прости нас». Флорин тоже поклонился, поцеловал ствол, как дед, и ему показалось, что ива поежилась. «Нельзя трогать дерево, прежде чем оно тебе не разрешит себя погубить или отдать кусочек», – дед встал, отряхнул колени и взял его за левую, здоровую руку.

Вагон резко остановился, и все накренились в одну сторону. Флорин не мигая смотрел на свои ладони. Поезд тронулся, а он так и сидел, уставившись.

«Выход на правую сторону», – продолжал вкрадчиво объяснять голос.

– А в Бухаресте есть метро? – спросила я, чтобы хоть как-то разрубить кольцо охватившего нас отчуждения.

– А как же, – улыбнулся он, как будто прежде просто забыл о приличиях, отряхнулся от видений и вспомнил, как, вынырнув из катанского метро, сел однажды в автобус, чтоб добраться до пляжа Плайи. В тот вечер ему опять не спалось, и он бродил по берегу зимнего моря под всполохами, что будто перья хвоста жар-птицы распускал вулкан. Море его детства зимой леденело, и даже ночью опаловый свет снега освещал следующий шаг. Здесь же углубления от тысяч следов на песке казались черными входами в бездонные пещеры. Он старался ступать точно в следы незнакомцев. Неужели их жизнь была такой же безысходной? И, подняв лицо вверх, он закричал о себе всем этим недавним прохожим, что в обнимку, за руку, веселой компанией оказались здесь несколько часов назад, а сейчас наверняка спокойно спали в своих уютных гнездах. Начинался восход, напряжение оседало, бледнея, как краски Этны.

Когда он вернулся домой, дома уже не было. Не было больше и всего огромного бидонвиля, только матрасы валялись на земле и его розовый развеселый диван кособоко торчал в серой глине. Ища свое и подбирая чужое, в вещах рылись бывшие жильцы. Они рассказали, что под утро в котловане была облава. Кого-то забрали в центр, кого-то, кто сопротивлялся, – в кутузку, но многие успели убежать.

Собрав из того, что смог найти, в два мешка из супера, он полтора месяца жил на улице, пока не был взят в компаньоны тремя продающими кто что горазд нигерийцами и одним албанцем-домушником. Кстати, именно в метро он встретил своего капрала, который напомнил ему о неотданном долге и предложил новую работу. Правда, первые деньги на съем у него появились только после испытательного срока и вычета этого долга, но по сравнению с предыдущей служба была элементарной: получать пакеты и отвозить их по определенному адресу. Про Амастана он теперь почти не вспоминал. Время от времени, правда, приходилось отгонять навязчивое осязание его руки, вырываться из омута его глаз. «Нужно жить дальше». Эта фраза возникала сама по себе все настойчивей, и, несмотря на ее очевидность, он стремился быть с ней в согласии. То, что произошло, – трагический эпизод, – твердил он себе будто докучную сказочку. Откажись он даже от своей жизни, ее все равно не вернуть Амастану. «Ведь я тоже умру. Зачем же это делать заранее? Времени не существует, поэтому в каком-то смысле меня уже нет, оба мы уже умерли. Или же оба, как и раньше, живы. Это не имеет значения». Так беззвучно он полемизировал с кем-то, пока тупая, прямолинейная совесть заскорузлыми пальцами упрямо распутывала узлы софизмов и до поры до времени качала мускулы.

Первые деньги пошли на обновление гардероба. На барахолке нашлись отличные джинсы, а его давняя мечта – кожаная куртка мотоциклиста – сидела великолепно, и он даже раза два перехватил заинтересованный женский взгляд. Одежда и еда в ту пору еще оставались его маленькими слабостями – наследием бедности и однообразия соцэпохи. Стильный вид придавал бодрости, и евровый надой для далекой и все более фантасмагорической семьи выходил жирнее.

Опять сильно качнуло. На фоне шума и поднявшейся суеты слова Флорина, ответившего мне на какой-то уже забытый мною вопрос, затерялись, будто выпавшая мелочь. Двери, лязгая, открылись, зашаркали сотни ног, и остался только конец: «Неизвестные гниют под фундаментами домов».

Я не знала, что ему ответить, и промолчала. Несколько остановок назад огорчавшийся в начале пути из-за дурно пахнущих иммигрантов господин напротив сейчас выдохся, привык и уткнулся в мобильник, хотя, и правда, первое впечатление после захода в вагон было не самое фруктовое.

«Термини», – проскандировал мягкий, высококультурный и в то же время уверенный голос диктора, и мне показалось, что он обращается именно ко мне.

«Только то, что чисто изнутри, чисто снаружи. Лоск есть, пятен нет», – выпалила я, чуть растерявшись, в ответ. Почему-то это было первое, что пришло мне в голову. Уже на выходе я сообразила, что лучше мне было ответить по-другому: «Reactine, veloce proprio quando serve! Реактин – скорость именно тогда, когда она необходима!» Или еще убедительней словами из коротенького, полного напряженной загадочности фильма про Альфу Ромео с музыкой Михаэля Андреаса (который, уверяла я себя, не мог знать об ее использовании в рекламе, как его любимый Лигети не знал о Кубрике): «il cuore ha sempre ragione, сердце всегда право». Может быть, если бы наши отношения с диктором зашли дальше, я могла бы поступить, как девушка из рекламного ролика про saratoga bianca, белый силикон: «vuole una prova? хотите убедиться сами?», расстегнуть молнию на белом халате и, вдруг оказавшись совершенно голой, подняться по ступеням и шагнуть в синь бассейна на его глазах.

О, как я желала познакомиться с обладателем этого голоса! Я была его настоящим фаном. Наверняка – воображала я – он был тонким и интеллигентным человеком твердых правил. Нотки его баритона, веского и теплого, как будто указывали мне правильный выход. Выход не только из вагона метро. И может быть, именно его я могла бы расспросить подробнее про смерть под балками домов, про фабрики, про дружбу народов, про… Да мало ли о чем можно было бы с ним поговорить! Это был мужчина моей мечты, и иногда, засыпая, я повторяла его слова, как колыбельную.

Вытолкнутые на переполненный перрон, прорвавшись через осаждавшую порог толпу, мы заметили знакомых Флорина. Кроме гармони и скрипки, у них была еще и банка с монетами. Они, оказывается, переходили из вагона в вагон и вот, в отличие от нас, кое-что выручили себе на ужин.

Скитальцы

Я утратил одно обличье и не обрел другого <…> и я верю, что такое может постигнуть человека, попытавшегося смотреть на вещи сквозь призму сразу двух образов жизни, двух систем воспитания, двух сред обитания.

T. E. Лоуренс. Семь столпов мудрости

Скиталец и странник имеют мало общего с беженцем, погорельцем, бомжом, как, впрочем, и с пилигримом или путешественником, хотя их путают и с тем, и с другим.

Беженцы вынужденно оставляют свой край. Долго или никогда не покидает их боль обиды и желание перемен на собственной родине. Иногда они отрекаются от своего прошлого и принимают чужое. Это большие и трудные дети, переросшие, а порой пережившие самих себя. Позади – смерть, родные запахи, голоса любимых, которые, может быть, больше никогда не придется услышать.

Эмигрант – человек, который тоже оставил свою землю, но не для того, чтобы выбрать между жизнью и смертью. Он выбирает между необходимостью есть скудную пищу селений, выискивая консервную банку с наименее потускневшей наклейкой в полупустом магазине, и между возможностью приходить в супермаркет с тележкой, как достойный человек. С помощью переселения он хочет улучшить свою, а главное, жизнь уже существующих или будущих личинок.

Что же касается путешественника, он, как паломник, стремится к конечному пункту, преследует какую-то определенную цель, будь то горный хребет, позвонки какого-нибудь святого или просто появление своего фейса в виртуальной бесконечности на фоне чего-нибудь примечательного.

Бомж, потерявший жилье или отказавшийся от него, мученик бедности, несправедливости, беспомощности и болезни, часто – самый настоящий домосед с чертами анархизма, только бездомный.

А странник и скиталец может даже никуда не идти, но он все равно будет странником. В его системе мира нет центра и конкретной цели, но она и не линейна, как дорога охотника или кладоискателя, пусть и кружат они по следам хитрого зверя или бредут по траченной временем карте, найденной в случайно выловленной и обросшей водорослями бутылке.

Мои новые знакомые обращались друг к другу Чирикло и Сонакай, но представились мне Ангелом и Веселином.

– Они-то? Тоже из Румынии, – ответил за них на мой вопрос Флорин.

– Из Сербии, – вспомнил Веселин.

– Из Венгрии, – в унисон с ним сказал Ангел.

– А, ну да, из Венгрии тоже, – спохватился Веселин. – И из Румынии, конечно, – добавил он, взглянув на Флорина.

Уже полчаса мы петляли вчетвером вокруг вокзала, заглядывая в урны и темные закутки. Без всякой надежды я брела, утираясь шарфом от небесной, глазной и носовой воды, которую приходилось заглатывать и зашмыгивать внутрь, так как даже бумажного платочка ворюги мне не оставили, пока все-таки не зашла в Тромбетту за жесткими салфетками, хотя было и обидно соваться туда без денег: кофе там был легендарный.

Под дождем и блестками летящего света транспортной артерии, на картонках, завернувшись в ватные одеяла, уже расположились бездомные. Слава богу, сегодня еще я могла смотреть на них из дали своего благополучия.

Прошло немало лет с тех пор, как я вышла на этот вокзал, мгновенно влезши в первый глоток загазованного, веселящего воздуха, словно в летнее платье, пришедшееся мне прямо по размеру. Какая наивность и самонадеянность! Коды не совпадали, хотя изо всех сил я старалась отыскать тот, правильный. Где-то же он был, черт его побери! Лыб но еж от едг! Но шло время, а я так и оставалась вне чего-то, что сперва мне казалось таким важным, а потом бессмысленным или просто мной же придуманным.

Со временем я открыла, что город жил сам по себе, помимо обитающих в нем людей, и что он был намного сильнее их, как корни его платанов, разрывающих асфальт, как его река, коварная и мощная осенью, умеющая казаться дремлющей змеей летом.

И Рим, как облако, стоял над нами. Стоял, спускался, заползал, проникал. Уже с утра в гудящей очереди за капюшоном молока и теплой булочкой пробивало самодостаточное совершенство дня. Он стрекотал мотоциклами, ощупывал жадными глазами смуглых мужчин, не сумевших стать создателями Галатеи, запивался терпким южным Альянико или местным ширазом Казале дель Джильо в тесном сумрачном баре. Ударялся футбольным мячом магрибских мальчишек, играющих на маленькой площади перед церковью.

И в то же время у ежедневности был какой-то другой, негласный уровень. Я вспоминала, как поразил меня этот город в первые дни. Тогда он показался мне разросшейся деревней, где без всякой системы и прилежания сбились в кучу разностильные, умопомрачительные постройки. Отсутствие центра ранит тех, кто к нему привык. Возникает подозрение, что от тебя что-то скрывают, что ты настолько не понимаешь местных нравов, что даже не в силах разглядеть лобное место.

Доисторическое чудище было слишком древним, чтоб линейно или даже концентрически справляться со всеми внедрившимися в него эпохами. Они перемешивались в азартной игре, у которой была своя, пока недоступная мне логика. После первого чувства потерянности и неуюта я все более запутывалась в точках отсчета. И все же, как и миллионы людей до меня, ступая по театральным мосткам, которые, несмотря на кирпичную костяковость и основательность города, готовы были обрушиться под хохот и визг публики в любой момент, я верила, что непременно смогу вытянуть свою карту.

Народ сидел здесь по своим крепостям, начиняя стрелы ядом. С незапамятных времен тут концентрировались коварные особи, рядившиеся в овечьи шкуры, палии, ризы и деловые костюмы, и приходилось отстреливаться. За благоуханиями множества парфюмерных магазинов и церковных курений чувствовался запашок не только естественной смерти. Интриги, подкопы, засады, сплетни, мелкие гадости, игнор, вылазки на чужую территорию, беспощадность и дипломатические примирения напоказ, подтибривание общественного времени и денег ради самопроцветания – все это было буднями междоусобных войн, которые вели кружки, кружочки, салоны, кафедры и прочие корпорации.

Крутило, вертело, годы мелькали, как лотки на праздничной площади, разглядываемые с карусели. Через несколько минут прогулки по городу в кровь вливалась веселящая упругость. Воздух подбрасывал. И не только оттого, что в нем резко зашкаливали официальные замеры гашиша и кокаина. Как и прочая молодая фауна этих джунглей, и я в первые после приезда годы подпрыгивала на брусчатке святого Петра развеселой заводной лягухой, не осознавая, что надо мной совершается тотальный подмышечный охват и что я вот-вот пойду ко дну.

Как будто и не было страха оттого, что, несмотря на все старания, ничего не получается, что с любимым, оказывается, не о чем говорить и что он вовсе уже не любимый, что он от силы одолел полторы книги (а ведь они, и правда, не особенно нужны тому, кому порой удается слиться с линией, кому цвет пробивает галереи в озарения), а ты тут со своими подарками переводов русской литературы. (Выпендриваешься, конечно. Зря.) Что без документов работу найти непросто, а деньжата-то твои сошли на нет-нет-нет, и вот он перестал быть таким обаятельным, помрачнел, стал попрекать, а идти пока некуда, но, когда ты шагаешь по этим камням, смотришь на проплывающие над тобой фасады, уже на втором забываешь, что сегодня вечером придется опять оправдываться, что не так отрезаешь сыр, не так ешь уже не тобой купленный арбуз, не так застилаешь постель, да, надо конвертиком, чтоб как в гробу, а не так, как ты по-варварски ногами подворачиваешь простыню. Он, безотцовщина, с мамой-заикой, проработавшей после смерти мужа-алкоголика всю жизнь поломойкой, знает все, как надо. И нечего тут демонстрировать свой аристократизм, он (подобно множеству своих соотечественников уверенный, что находится в центре мира, в том числе – твоего) это знает хотя бы уже потому, что приехала ты, а не он. И значит, придется снова натужно вторить его смеху, когда он в сотый раз повторит ту же шутку, состоящую в совпадении названия твоей национальности и слова «храпеть», или фальшиво споет переделанную Катюшу (что ты когда-то, обнявшись с девчонками, пела над речным обрывом), где какая-то Наташа куда-то многолитрово и бесконечно ссыт. Не вздумай не веселиться, а то прослывешь обидчивой дурой, и вечер будет испорчен. Ничего. Город Эр будет прекрасным, несмотря ни на что.

Живи в Риме по-римски, а в Иерусалиме по-иерусалимски – напоминала старинная пословица. В самом деле, зачем ему было пытаться кого-то понимать? Он, как житель этого города, был куда мудрее и знал, что это невозможно. И говорить тут было совсем не о чем. Разве не сравнивал он меня со снежным обвалом? Разве я не вспоминала об оползнях и смывах почвы, думая о нашей встрече? А главное, я не учла, насколько этот город был больше меня. И теперь он, даже не пошевеливши ни единым мускулом, выплескивал, сливал меня, как и тысячи других человечков. В нем можно было только сгинуть, будто рыцари, не ответившие на вопрос монстра, притворявшегося принцессой. Пока же, подчиняясь силе неразделенного, но растущего влечения к городу, оставалось лишь уклоняться и съеживаться. Кутаться в тускнеющие оттенки закатов, пережидать в портиках и под арками накатившую слезу, зашмыгивать «Где же ты и где искать твои следы», что на площади, врываясь в Пьяццолу, для выпивающих и звенящих монетами заламывает цыганско-советский квартет, и идти дальше, навсегда отказываясь от догадок о том, где же в самом деле ты, где он, где она и где мои шестнадцать лет.

В качестве блудной дочери никто меня не ждал. Наоборот, все заморское в ту пору считалось у нас желанным, как рахат лукум или макдоналдс. В этот последний люди ходили с трепетом, как в ресторан. Женщины в вечерних платьях и украшениях сидели за столиками, а мужчины суетились с подносами, набирая картошку фри и заливая пакетный чай кипятком в картонных стаканах. Они искренне проводили меня в лучшее, и разве можно было их, да и себя, так сразу разочаровать возвращением? К тому же тогда, вопреки пословице «Гусь за море полетел, гусь, а не лебедь, и назад прилетел», возвращаться было принято повидавшим виды, верхом на белом коне, в особом случае – осле. Конек-Горбунок как официальное средство перемещения в расчет не принимался. Но если ты не конокрад, белый конь стоит примерно как волшебная палочка. Непрактичное любопытство между тем уводило все дальше, и брешь, оставленная моим отсутствием, очень быстро затянулась, – люди сдвинулись, заняв мое место, как будто его никогда и не было. И уже не у кого было спросить, кто же это там в малиновом берете не пойми что выделывает, чья рука чью моет, что за культурное лицо забивает другим лицом голы и как называются фигуры, что за эти годы с кропотливым трудом заняли свои квадратики. Старые фантики пестрели среди страниц непрочитанных книг. «Ты стала никем», – шелестели. Прислушавшись, я догадалась, что никогда и не была кем-то. И тогда почти сразу я стала ничем.

– Надо попробовать родиться в другую жизнь, – посоветовала мне одна полная дама, вечерами читавшая судьбу по рукам и картам у барочных мраморных фонтанов с мужской обнаженкой.

– Пробовала, – и я попыталась вглядеться в выпавшее мне на ее импровизированном столике, – но другая жизнь пока что-то в себя не впускает.

Мне вспомнилась одна знакомая рыбка из зоомагазина. Из своей банки она смотрела на подсвеченный, но непроницаемый для нее мир других рыб, дружно плывущих за большим стеклом.

– Тогда умри совсем, – перевернула гадалка карту, на которой появился уморительный скелет с косой. – Может, родишься опять, а нет, значит, это и есть твоя судьба.

Мраморные мужские тела, плавящиеся слитки воды, праздничный дух площади манили из-за спины. Нет, мне пока не хотелось «совсем». Однако, растрачивая себя на всю катушку, в то же время я любила следить исподтишка за собственным умиранием еще при жизни. Постепенно старые друзья забывали обо мне, их жизнь рванула совершенно в другую сторону, и наши ценности стали удаляться друг от друга с той же скоростью, с какой начали разниться наши ежедневники.

Сперва сам язык не поворачивался произносить суффиксы и окончания прошедшего времени в применении к собственным достижениям и к себе как к прагматической сущности, но день за днем настоящее время отдалялось все больше, словно плавучий остров. Со временем мой мир, в котором я знала все ходы и выходы, где знали меня и моя жизнь предугадывалась на несколько шагов вперед, отступил и стал для меня «их миром». Через какое-то время и он сам, и некоторые населявшие его люди начали казаться мне совершенно чужими и часто невменяемыми. Они были очень занятыми и супердеятельными, а мне казалось, что в их мозг подселился Мамона и что они наивно принимали его нашептывания за свои собственные мысли. В то же время над некоторыми тамошними городами стала низко витать тяжелая догматичная набожность, со стороны кажущаяся даже мракобесием. Набожному Мамоне все по фигу, он не должен проявлять эмоций, не должен сочувствовать каким-то там униженным и оскорбленным, желающим вылезти на свет из школьной программы, тем более оскорбленным им, даже их упоминание ему кажется несветским, затертым, скучнейшим, démodé. Приезжавшие московские гости рассказывали, как нужно разруливать вперед, растить бизнес и бицепс, а женщинам, пока они не достигли сорокалетней непривлекательности, – упражнять ягодицы и худеть, с каждым днем становясь счастливее. Очень кстати пришлись и некоторые магические и психо-предпринимательские учения, объяснявшие, что страдание есть лишь собственный выбор и новый мир – не для несчастных и унылых.

«Падших не жалеть», – намекнул заодно мистер Кроули.

Все прошлое отшелушивалось, как загар в сентябре. И вместе с ним, просто заодно, я отшелушилась тоже.

Порой я узнавала соотечественников по чертам и овалам, по носу картошкой или уточкой, но чаще – по выражению лиц, требовательному и неулыбчивому. Спустя годы чуть труднее становилось выявлять их по одежде: приобретался общеевропейский вкус, менялись иногда и манеры, но взгляд – главное, что выдавало моих сестер и братьев, – чаще всего оставался прежним. Испуганный, недовольный, готовый, если что, к мгновенному удару, недоверчивый, жесткий, априори ироничный, всезнающий (Нас не проведешь! Мы вам еще покажем!).

Заезжие купцы и вояжеры, инженеры-нефтяники отыскивали свое в этом городе. Государственные люди особенно любили его руины и блестящее прошлое, отражаясь в лучах былой власти. Бывали здесь и те, кто считал себя лучшим и несправедливо рожденным в наших холодных местах. Они переполнялись бесконечным светом, куполами, капителями и пиниями, всевозможной благостностью, истомой, марками вин и общими местами, управы на них не было никакой, но это вовсе не было ни их, ни вообще виной, а лишь гримасой эпохи, и, как фана какого-нибудь знаменитого певца, меня радовало, что этот город их задевает, хоть он и умело подставлял поверхностным взглядам лишь свои щечки, отшлифованные ботоксом.

А впрочем, что мне защищать его величие? Он мог превосходно обойтись и без меня. Эгоистичный, ленивый, циничный, он ни в ком не нуждался и иногда становился мне безразличен. Может быть, это означало, что я была на пути превращения в одного из римцев, которые вовсе не преклонялись перед ним и были лишь в меру наслышаны о его украшениях. «Мы носим его в своем сердце», – утверждали они. И вот мое сердце лопалось и расширялось, как вселенная, с пыхтением вмещая в себя город-обманку. Моего лучшего учителя, состарившего меня, поставившего в тупик и сбившего с пути, насосавшегося моей крови, содравшего с меня последнюю доброту, как мрамор со здешних древних зданий, отнявшего у меня все, что мне было дорого, лишившего других меня, а заодно меня – собственного языка и речи, удобного места, вырытого на своей территории, застолбленной дороги, принятых точек зрения и стройной, а главное, достойной картины мира. «Хорошие путешественники – бессердечные люди», – заметил один писатель. У меня уже не было надежды им стать. В моем сердце расчищал себе место древний дракон. «Погоди же, может, наше сражение и не за горами», – бормотала я, а он только улыбался, раскатывая губу для поцелуя или плевка.

Уличенный многими наблюдательными людьми в распущенности и холодности, конформизме и жульничестве дракон вдохновлял меня на поиски дракона в себе. Не привязываться к местам, уклоняться от любой власти, сторониться того и сего, не привязываться ни к чему, ни к кому, никогда, никогда не говорить «никогда», больше не говорить, не.

Путь в непонятном направлении напоминал мне также детские эксперименты с жуком: поднять его и переместить на новое место. Куда он побредет? Почему он выбирает именно эту, а не другую тропинку? На что может повлиять эта хаотичность?

С чем связано постоянное впадание в жизненные перемены? Почему время от времени становится душно внутри отмеренных границ? Они давят, но человеческая личность, пусть даже непредсказуемая и бесконечная, обычно довольствуется слабой инерцией каждодневности. «Я» как будто отделяется фанерной стенкой, не желая усложнять нам жизнь. Нас не касается то, что происходит за перегородкой. Но вот в один прекрасный день кому-то хочется ее сломать, выйти на брезжущий таинственный свет за ширмой, пусть идти до него придется годами, и однажды, может быть, вспыхнуть в нем, взвывая от боли, обдавая себя самого запахом паленого мяса. При встрече с подобным светильником возможен и мгновенный взрыв, так как некоторые из нас непредсказуемо носят в себе тяжесть тротила.

Но было и другое объяснение. Во всяком случае, порой меня упрекали в бегстве от себя.

Да, глядя на все глазами психотерапевта, можно было сказать, что, однажды оторвавшись с кровью от сырой марлевой безысходности моего родного города, мне было страшно туда вернуться. Отсутствие прежней личности позволяло мне дышать глубже и видеть ярче.

Но, может, все было и менее логично. Может, думала я, меня просто случайно подмяло механизмами истории, примагнитили новые великие переселения, и добрые люди выловили меня неводом у римской клоаки.

Когда-то в ней были найдены останки женоподобного юноши Себастьяна, и многие нашли там свой последний приют.

Чайка

В ту пятницу Надя увела меня гулять, а когда мы вернулись, мать, неожиданно пришедшая к нам еще утром, а сейчас нервно курившая у окна, стояла рядом с каким-то очень высоким, худым человеком. Он улыбнулся и поднял меня так, что я, наконец, смогла дотронуться до лампы. Потом поставил меня на пол и тоже закурил. Усевшись на табуретку, он стал смотреть во второе окно. Так из него могло быть видно только небо, ведь мы жили на каком-то высоком этаже, но он смотрел и смотрел.

– Ну-ка, подними меня еще, – предложила я ему.

– Детка, ласточка, посмотри, как папа устал, – прозвенела Надя.

Человек улыбнулся, встал, поднял меня, и я поняла, кого мне напоминала улыбка Гагарина.

Но, видно, сегодня никто не хотел со мной играть. В воздухе проезжали невидимые танки.

Я взяла белый эмалированный тазик. Горячую воду из только что вскипевшего чайника мне разбавили холодной, и я подошла к высокой фигуре. Осторожно поставила тазик у его ног. Сняла с него ботинки и попробовала стянуть черные носки. Они омерзительно пахли, но все равно я упрямо стаскивала их, в то время как он, оторвавшись, наконец, от созерцания окна, рассказывал что-то и то и дело поправлял падающую на лоб длинную прямую челку светло-каштановых волос. Сидя перед ним на корточках, я поставила его босые ноги в тазик и терла их, погружая ладони в быстро мутневшую жидкость. Сквозь зазор между покрашенными зеленкой и марганцовкой коленками я смотрела на узкие и длинные ноги в тазу, которые напоминали ступни великана, семимильно шагавшего по земле.

Человек курил и односложно обменивался репликами с матерью. С огнем в зубастых ртах они казались двумя готовыми к бою чудовищами.

– Теперь мои руки воняют, – неожиданно громко сказала я в напряженный и дымный воздух. – Мне нужно срочно помыть вот эти руки!

– Что это с ней? Она никогда себя так не вела, – говорили обо мне женщины, как будто бы меня не было рядом.

– Руки воняют, все воняет! – орала я в ужасе от самой себя.

Потом мы шли по морю с высоким. Он шагал впереди и время от времени оглядывался на то, как я тороплюсь вслед. Под холодным солнцем блестела золотая пряжка на его брючном ремне. Черные ботинки оставляли в песке огромные следы.

Начинался шторм. Средь воды на песчаном островке камней одиноко чесалась клювом растрепанная, с всклокоченными перьями чайка. Все остальные уже улетели из начинающейся осени в другое лето, а она распухала от какой-то болезни. Ее одиночество было непереносимо. Мы сели на бревно. Волны буянили и выплескивались из границ, касаясь моих сандалий. Прохладный беловатый камень контрастировал с коричневой кожей моей руки.

– Смотри, какая чайка, – показал он мне на это растопыренное чучело, и через секунду я увидела, как птица всколыхнулась, подскочила и упала. Камень, вырвавшись из моей ладони, пролетел над морем и угодил ей прямо в отставленное крыло.

– Ты что?! Зачем ты?! – Он задохнулся вопросом и схватил меня за руку.

В рыданиях, вся красная, я брела домой вслед за высоким. Мне хотелось бежать вперед, вихляя раненым телом, упасть подстреленной на песок, глядя в лица остановившихся на минуту прохожих, а потом неподвижно уставиться в небо, словно герой одного еще не виденного мной фильма.

Все шло наперекосяк, солнце уже не так грело, деревья желтели и облетали, на горах лежал туман, и море больше не было ручным.

Андреа Поццо

Почему все блуждаю по разным землям и странам?

Звезды ли предрешили мне эти скитанья?

Буду ли вечно растрачивать силы души, гонясь

за надеждой,

что у границ между этой землей и другой, как туман,

исчезает?

Ибн Хамдис

Итак, умерев в глазах своего бывшего общества и не найдя подтверждения своего существования в новом, я все же уклонялась от смерти физической. Не покладая рук и ног, отлетая по первому посылу в совершенно новую область, однажды, задержавшись там ненадолго в виде продавщицы, я оказалась в двухэтажном магазе постеров и всякой китчевой мишуры. Рядом с ним, на перекрестке (который, по понятиям этой страны, считался площадью) возвышался на подиуме ступеней фасад первой церкви иезуитов. За маленькими деревянными дверями распахивалось пространство под стать бальному залу, заполненное мерами и подвижными формами, которые изо всех сил пытались высвободиться из многоцветного мрамора. Нередко я заходила туда, чтоб убедиться в архитектурном устройстве мира. Пройдя через отсеки капелл и ризницу, я упиралась в иллюзорный коридор, выдуманный монахом Андреа Поццо. Он казался намного длиннее, чем был на самом деле, и за последней из нарисованных колонн начинались вовсе не манящие бесконечные дали, а глухая стена. Наверное, это была метафора самой жизни.

Очень быстро за тупоумие меня сняли со спокойной работы на видном месте, где сперва мое присутствие казалось более выгодным: длинные ноги, светлые глаза, пухлые губы, достойный размер груди, крупная выпуклая задница могли раскошелить, на их взгляд, больше покупателей. Но после того как я, ошибившись в расчетах постерных рамок, сделала это в пользу клиента, меня поставили мальчиком на побегушках. Нетрудно было выучить все постеры наизусть, большинство из них помнилось по музеям, репродукциям и кино, так что вскоре только по виду и нескольким словам входящего я могла угадать жанр, сюжет и цену картинки, которые ему стоило предложить или он сам попросит. Например, в медицинские офисы часто заказывали Кандинского, особенно позднего, молекулярного. Гинекологи брали Климта и Шилле, как будто им и так было мало, архитектурные студии любили «Обеденный перерыв на Нью-Йоркском небоскребе», одинокие юнцы заглядывались на женщин Нобуеси Араки и на всяких пинапок, а одинокие девушки – на портреты красивых актеров. Грустные геи зависали над «Каином» Вильгельма фон Гледена, более уверенные предпочитали Херберта Листа. Владельцы квартир на побережье выбирали Серра и Сезанна, а городские отельчики – изображения деревьев и ваз с цветами. Оптики брали малых голландцев, парикмахеры любили Хельмута Ньютона, а владельцы спортзалов – Херба Ритца. Бармены, как один, хотели Хоппера, траттории и пиццерии предпочитали кадры из фильмов с Альберто Сорди и Тото, поедающими макароны, или с Анной Маньяни, когда, взлохмаченная и дикая, она вызывающе смотрит, смеется или куда-то бежит. В школы, больницы и вообще на все врачебные нужды хорошо шли Малевич и Миро. Ротко однажды уехал в студию психолога, а в другой раз почему-то – в институт слепых. Психологи колебались между зрелым Пикассо и Ван Гогом, а Гогена вместе с Ренуаром забирали в круизные лайнеры. Анри Руссо хотели в детские сады. Для зубоврачебных кабинетов подходили морские виды, особенно такие, где одиноко среди бурной пустоты волн белел маяк или, противопоставляя себя вою бормашины, по заливу неслышно скользили лодочки.

И так за десять тысяч лир в час, благодаря редкой доброте взявших меня без документов хозяев, я бегала вверх-вниз по лестницам, упражняя тазобедренные и икроножные мышцы и мечтая о встрече с каким-нибудь культурнозначимым лицом, которое вытащит меня из этой кофемолки. Но культурные лица не появлялись в подобных магазинах, и порядочные люди в этой стране не заговаривали на равных с продавщицами.

Иерархия затягивалась под двойным жизнерадостным подбородком этого общества, словно подвязки чепца достойной дамы. Даже на конвертах здесь писали «уважаемому», «почтенному», «почтеннейшему доктору» или «докторессе», обращались к человеку «профессор», «инженер» или, в крайнем случае, «маэстро». Люди не стеснялись украшать свои визитки, почтовые ящики и домофоны подобными титулами, хотя они всего-то-навсего, говорили об окончании высшего учебного заведения. «Госпожа и господин». Им (не) повезло, у них никогда не было революции, поэтому обычаи Средневековья накладывались на мертвую хватку аристократических, буржуазных и, в первую очередь, клерикальных традиций.

Перестав быть папской вотчиной, этот город подрастерял идеологическое наполнение, но память места сильнее идеологий, и симулякр католицизма заявлялся с непрошеными визитами во все сферы жизни. Уже сам мой взгляд – прямой и пристальный – смущал вышестоящее лицо. Мужскому полу он придавал уверенность в открытом зазывании и моей готовности «на все», а женскому – в моей глупости, наглости и надменности. Я могла вести себя как угодно, но уже из-за моей внешности и географиии оказывалась извращенкой, развратницей, разлучницей, бичом для приличной семьи и опасным объектом желаний для какого-нибудь пятидесятилетнего профессора, оставшегося на несколько часов без присмотра жены.

С давних времен здесь считалось, что кажущаяся молодой, аппетитной и одинокой иностранка если не с восторгом, то с благодаростью всегда наготове подсуетиться. Ведь хочет же она, право, достичь чего-нибудь в этом городе, так пусть хоть поддерживает иллюзию своего расположения, если уж такая капризуля, что не может сразу как надо. Пусть хотя бы вселяет надежду, что рано или поздно будет щедрее.

Привыкнув к жизни среди подруг-валькирий, вместе со мной готовых, если что, войти в горящую избу и дружно вынести на своих плечах кого нужно, я не понимала, почему некоторые местные матроны шарахаются от меня, как от психованной, или же холодно указывают мне на мое место вдалеке от своих реальных и потенциальных мужчин.

Что касается этих последних, слухи оказывались не случайными: приглашение в этой южной местности домой чаще всего означало если не согласие на мгновенное снятие белья, то хотя бы на тисканье или небольшую дрочиловку. Существовали исключения, но таковы были негласные правила. Нелепый случай с маститым арт-критиком заставил меня, наконец, пересмотреть мое поведение. Со своей выдрессировкой боевой подруги и собеседницы я была просто неуклюжа, некуртуазна. Пора уже было научиться уважать обычаи.

То, что он открыл мне дверь в ситцевых трусах веселенькой расцветки, меня вовсе не смутило. Я оценила его желание походить на Пикассо не только собственным ростом. Полуголые певцы и музыканты, прогуливавшиеся по комнатам моего детства, кукольники и скороходы, забредавшие на огонек, приучили меня к скептическому стоицизму и уважению к чужой точке зрения. В трусах твой собеседник или без, думала я, это никак не может помешать взаимному уважению.

Комическое несовпадение привело к тому, что его пронизывающие взгляды и все более настойчивые потрагивания не достигали моего ума. Мне казалось это временной помехой на пути к начинающейся дружбе двоих неглупых людей, которым есть о чем поговорить. Я просто отодвигалась и продолжала расспрашивать его о выставках и публикациях.

Через несколько дней он с негодованием разорвал со мной отношения. Ведь, приняв приглашение, я нарушила, по его мнению, договор. Только тогда я осознала, что собственное полуобнажение было вполне откровенным эротическим приглашением, которое, по плану, должно было быть принято в отмеренное количество времени. Так, чтобы не помешать его традиционному чаепитию с женой. Конечно же, она не могла быть ханжой, не в этом дело, просто это была семейная привычка, и стрелки часов показывали, что пора отдать ей дань.

Мое бормотание, что для эротической радости мне была необходима уверенность в моей влюбленности или хотя бы желании и что в моих краях, или нет, точнее, в моей среде был принят язык взглядов, которые обычно, если что, посылала она, испортило дело окончательно. Он оказался артистом и революционером, давно отринувшим старые буржуазные условности, а я просто какой-то мещанкой, или хуже того – суфражисткой. Увы, заодно со мной и вполне добротные произведения некоего человечка, который был мне в тот момент небезразличен, были слиты в толчок едкими замечаниями взбешенного критика и больше никогда не удостаивались внимания большого арт-мира.

Однажды с моей подружкой детства произошел такой случай. Вместе с ней в лифт нетвердо вступил промурыженный пьяница. «Поцелуешь?» – спросил он и страшно придвинулся. От нажатия сразу на все кнопки лифт резко остановился, дверь открылась, и Катя пролетела несколько этажей на длинных ногах. Случай, конечно, не заключался в ее встрече и в просьбе пьяницы, – подобных случаев у каждой русской девочки было как звезд на небе. Случаем он стал исключительно потому, что, когда она, все еще трясясь от ужаса и гордясь своей находчивостью, рассказала о поступке этого старца маме, та только спросила: «Ну и что же, поцеловала?» На изумление дочки она заметила, что сама Катя от этого ничего бы не потеряла, зато сделала бы доброе дело.

Может быть, и мне стоило повести себя так, – сомневалась я, – ну хотя бы ради моего человечка. Ведь это абсурд, что искусство превращалось из дела художника, мецената и зрителя в эксклюзивное дело кураторов! Но старый критик ни о чем не просил, он просто автоматически посчитал меня трофейной наложницей, а у меня была своя октябрятская гордость (стоит, наконец, признаться, что в пионеры меня так никогда и не приняли, а в комсомол я отказалась вступать сама). Чуть позже поняв, как обстоят дела в этой местности, я навсегда уклонилась от поиска какой-либо карьеры. Теперь мне оставалось проявлять свой анархизм только в быту, и потому любой здешний мужчина, который неожиданно, безо всякого его к тому побуждения пытался просунуть мне свой язык в рот, становился для меня начальником, которого я могла лишь презирать, а его язык превращался для меня в язык власти.

Будучи простушкой, я разделяла варварское заблуждение, что профессиональные качества могут быть достаточным условием для надежды на лучшую участь, и печатала свою биографию, таскаясь по разным местам с листочками в руках. Порой я посылала ее по электронной почте, хотя в тот момент, когда я оказалась в сих благословенных местах, почти никто не знал, что это такое. Ни разу мне не позвонили и не ответили. Однажды, еще не выйдя за дверь, я увидела, как только что сладко беседовавшие со мной мужчина и женщина опустили мою страничку в мусорное ведро. Это тоже, как почти все здесь, было эротично, и я подумала, что они прекрасно чувствуют друг друга. Он его ей подвинул, а она его туда положила. Их лица без личин вежливости поразили меня своим выражением холодной усталости. Лишь позже я поняла, что резюме, которые мне помогал писать тот самый человечек, были полны грубых орфографических ошибок. Можно было себе только представить, как потешались все их читатели! К сожалению, правила приличия, принятые в этой стране, не позволяли им делать замечания и поправки. Однако после того, как несуразности были подчищены, ничего не изменилось. Впрочем, были и исключения. На мои объявления о преподавании русского языка быстро откликнулись. Только троим, правда, он был действительно нужен (одному – для работы, другому для общения с невестой, третьему для тайного прочтения имейлов юной жены), остальными же он был воспринят как эвфемизм.

Вместе со страной Яилати, которая бежала по Италии, словно высвободившийся из стекла ртутный шарик, я носилась из конца в конец города. Яилатцы, часть которых были нелегалами, боролись за выживание в криво отраженном мире. Постепенно, хотя для меня и неожиданно, из странницы я превратилась в одну из них и узнала, что наша основная цель – получение разрешения на жизнь. Однако, несмотря на множество работ и скупые ходатайства моих знакомых, у меня никак не выходило получить подтверждения о своем проживании в месте, где проездом я жила уже годами, каждый раз при оплате работы получая на двадцать процентов меньше, потому что они шли в госказну. Парадокс рос тут, как трава в треснувших фасадах. Ведь вроде бы меня здесь не существовало, но все равно почему-то приходилось платить. Мои подозрения в том, что я зомби, снова подтверждались.

Там, куда меня нанимали на короткий срок, прекрасно знали, что я из Яилати, и потому, чтобы не потерять достоинство, которое иногда становится единственным достоянием иммигранта, рано или поздно приходилось сваливать.

Немолодая пара, играющая в игру «мы левые», владела квартирой на одной из красивейших площадей города и турагентством вблизи фешенебельных кварталов – на другой. Часто супруги плакалась нам, в основном нелегалкам, работающим на них по-черному по девять часов без перерыва на обед, как трудно им сводить концы с концами. Мы утешали их, а они предлагали нам безвозмездно кофе из автомата. Обжигаясь, мы тащили его в комнату, в два окна которой врывалась перспектива площади с хвостоногим красавцем по центру. Запрокинув голову, он заглатывал воду из огромной раковины, и вода стекала в другую, что служила ему троном. С трудом удерживая его вместе с торсом на своих сплетающихся хвостах, в поддоне с низко стоящей водой дельфины напрасно разевали пасти от жажды, пока уже не мраморный, но живой дядька с привязанными к голове предметами и надувными шариками, набирая воду в рот, щедро оплевывал ею прохожих. На их возмущения он застывал, состроив комичную рожу и высунув язык. Всегда отлично одетый, он появлялся на площади ровно в девять утра и заканчивал дирижировать ею к шести вечера. Говорили, что раньше он был директором банка и вот вроде бы сошел с ума. Однажды по дороге к нашему временно общему месту работы я заметила его в автобусе. Вел он себя смирно, на голове не имел никаких предметов и даже заплатил за проезд. Что бы с ним ни произошло, был он человеком весьма разборчивым: куда лучше управлять такой праздничной площадью, чем торчать за решеткой банка. Я заглядывалась на него, потешаясь над разгневанными или недоуменными людьми, стряхивающими с себя брызги двух фонтанов, пока в дверях не появлялась слезливая хозяйка. Вообще жалобы тут раздавались отовсюду, будто из Дантова Ада, и однажды приятель объяснил мне, что это просто нормальная защита от повсеместной зависти и сглаза.

В один прекрасный день мне удалось наконец завладеть временным видом на жительство в обмен на обучение азам русского языка в школе переводчиков. Как-то раз, придя на службу в день подписания давно обещанного контракта, который, словно добрый волшебник, за секунду мог бы превратить меня в довольное физическое лицо, я узнала, что теперь вместо меня (конечно, тоже только по договоренности) о русском будет радеть Ирына, моя бывшая туповатая ученица тридцати пяти лет. Когда-то она успешно работала у себя дома в молочном магазине, а теперь ее курсовая о маленьком Володе Путине и его героическом сражении со зрелой крысой спотыкалась через слово. Уклонившись от взятки, я предложила дружески подтянуть ее к следующему экзамену, но у Ирыны были планы, и директриса, владелица школки, озабоченная проблемами экономики, пусть и ни слова не понимавшая на великом могучем, их разделяла. За небольшое пожертвование покровителя Ирыны она поставила ей наивысший балл, и итальянцы стали массово обучаться произношению hортанного «г», а также тому, что правильно говорить лóжить, если про объект, и наложИть, если про то, что в тарелку.

Вовсе не странный случай крысиной возни. Как раз среди украинок, которых здесь была тьма-тьмущая, поскольку местные зачастую нанимали их как рабынь по уходу за своими никак не желающими умирать родителями, помимо славянской выручки царили волчьи законы. Согласно им, существовали определенные ставки за помощь в устройстве на работу, и порой одна товарка оставляла другую не только без годами накопленного, но и без работы какой-нибудь мойщицей посуды в рыбном ресторане. Да и вообще, если только не находился заинтересованный спаситель или хозяин-маньяк, ударом топора навсегда избавляющий от любых неурядиц, эти страдалицы то горбатились в темной комнатухе над горой тарелок, то в любую погоду – в теплицах и на полях, или же двадцать четыре часа в сутки находились в распоряжении принявшей их к себе семьи. Они ухаживали за чужими полоумными стариками и старухами, меняли им закаканные пеленки, мыли их, кормили, вывозили на прогулку, чаще всего без какого-либо договора и порой без уважения к себе и благодарности. После смерти подопечного, особенно если она наступала слишком быстро с момента их появления, часто они, уже ненужные, оказывались не у дел. Но в городе Эр не только украинки, а, как утверждали некоторые источники, семьдесят процентов иммигрантов работали по-черному и около пяти тысяч бездомных ошивались на улицах.

Из Перу и из Латвии, из Конго, из Нигерии, с островов Океании, из Бразилии и из Индии, из Китая и из Марокко, из Афганистана, с южных гор и северных морей сбегал сюда народ от голода, войн, предначертанной судьбы и стихийных бедствий, трансформируясь из людей в привидения и поселенцев невидимой страны. Реальная карта тоже перекраивалась прямо под ногами. Еще вчера ты был в одном государстве, а наутро оказывался в новом. Земля пестрела нашитыми лоскутами войн, как восточная тряпка, но даже и там, где сохранялся шаткий мир, людям не сиделось на месте. Беженцы набивались в машинные отделения торговых кораблей, отсиживались в товарных вагонах, проходили пастушьими тропами, чтоб увидеть лучшую жизнь. Их мертвые тела вылавливали в море, находили в трюмах, вытаскивали из рыбачьих сетей. Иногда, едва добравшись до придуманного ими рая, они умирали в примитивных шлюпках или на песке, не всегда успев сказать последние слова на своем никому не понятном языке.

В это странное время, с одной стороны, все стремились быть похожими друг на друга (обычаи, пусть даже самые никчемные, как болезни, молниеносно перекочевывали по воздуху), а с другой – пытались зацепиться за свое исключительное прошлое. Период, который поэтому можно было бы назвать по-разному или можно было вообще никак не называть, потому что, когда ты сам падаешь с горы, тебе не до поисков, как это могло бы именоваться.

Это был точно мой случай, хотя я и пыталась не цепляться за первую пытавшуюся остановить меня руку, предпочитая просто деловые соглашения. Одно из них было заключено с человеком, которого почему-то звали Гарри. Поначалу я перепутала его с цирковым лилипутом или пупсом, заведенным каким-нибудь чадом миллионеров в холле гостиницы, куда я зашла за своими тугриками. Но первое умиление мгновенно скорректировалось: Гарри, перебравшийся когда-то в юности от каблука своего полуострова к голенищу, понимал мир структурно. С элегантностью киллера из бокового кармана жилета он вытащил кожаную визитницу с серебряной лилией. На визитке в виде символа его компании было крупно выделено карминовое сердце.

На следующий день мы встретились в ресторане на одной из самых дорогих улиц города. Официанты маячили на почтительном расстоянии, подлетали по первому взмаху длинных ресниц пупса. В зеркальном зале, как в культовом фильме, мы оказались единственными гостями. Покончив с омарами, он разместил на своем фарфоровом лице улыбку дольче вита и предложил мне чуть больше денег за ту же работу и, главное, – гораздо больше самой работы. Его многокомнатный офис располагался неподалеку от самых брильянтовых гостиниц города и всегда был полон чрезвычайно хорошенькими девицами и женщинами респектабельного вида из разных стран. Была там, впрочем, для разнообразия, потому что Гарри ни в коем случае нельзя было упрекнуть в отсутствии вкуса, и одна пожилая, особенно любознательная немка, а также несколько симпатичнейших геев. Как и у меня, у большинства из них не было разрешения на работу, а иногда даже на проживание, что уж говорить о местной лицензии на проведение экскурсий, зато было неплохое и часто искусствоведческое образование. Гарри был исключительно сметлив и выгодно для себя использовал несостоятельность государственной администрации, не смогшей создать приличного туробслуживания. У него был явный талант. Консьержи лучших гостиниц, словно агентства новостей, оповещали его о том, какой язык в ближайшие часы может потребоваться их посетителям. Его телефон и три мобильника звонили без остановки. Часть от оплаты гида и водителя Гарри брал себе, часть – отдавал в гостиницу, а мелочь с важностью распределял между обслугой, чтоб не болтала. Некоторые, почему-то чаще всего американские или австралийские, девушки мечтали поскорей разъесть вместе с прирученным ими миллионером свадебный торт, и по запросу клиента, досадно не совпадающему с их планами, пупсик отправлял своих протеже в дальние круизы. Они возвращались оттуда повзрослевшими, порой на время становясь подругами Гарри, который обещал в скорейшем времени найти им кого-нибудь попослушней.

Все мы сдержанно обожали Гарри, и он, как мог, пытался заменить нам отца или старшего брата. Он давал нам в долг, сдавал в рассрочку свои квартиры, устраивал для нас увеселения на террасах гостиниц, входя в детали нашей личной, даже интимной жизни, начиная от размера груди до, на всякий случай, безымянного пальца. Жил он как честный, достойный человек, открыто и широко, не таясь, и на некоторых улицах пользовался особым почетом.

Работала я все больше, Гарри мог позвонить мне как в шесть утра, сообщая, что через час я должна быть в другой части города, так и в одиннадцать вечера, посылая показать Rome by night. Любая инициатива и желание выйти из-под зависимости строго наказывались. Сидя в своем офисе за напитками в компании склизкого типа по кличке «профессор», промышлявшего перепродажей и подделкой антиквариата, Гарри заграбастывал себе более половины того, что нами добывалось. Однажды летним утром, зажатая между телами в автобусе по дороге к одной из очередных обителей лучших мира сего, я решила туда совсем не приезжать и больше никогда не видеть своего Карабаса-Барабаса. «Да иди ты», – сказала я ему вежливо в ответ на ор из мобильника. Гарри не знал русского, но, судя по тому, что он больше никогда не позвонил, эти слова оказались ему понятны.

Итак, дурацкий Пиноккио снова убежал. После того, однако, как он прогулял последние бумажонки, ему ничего не оставалось, как пристыженно появиться на рынке труда.

Одной из очередных работ, которые, радужно сверкнув, лопались, иногда даже толком не надувшись, было секретарство у священника, устроителя оперных, классических и даже рок-концертов.

Если в магазин постеров я устроилась с улицы, то здесь меня приютили благодаря одному выжидающему моего расположения поклоннику. Так как святой отец был ему что-то должен и собирался налаживать международные музыкальные отношения, я оказалась его подручной на пару с изгнанной из обнаженок телешоу на более спокойное местечко увядающей красавицей Нинкой. Меня назначили ее заместительницей на роль помощницы падре в ведении международной и внутренней переписки.

Поскольку Нина была рекомендована своим содержателем, важным червем в телевизионном рыгалове и близким партнером церковника, то она просто поедала шоколадные конфеты и болтала по телефону, изящно и спело присаживаясь на антикварный письменный стол. Двигая ягодицами, она цокала каблуками по паркетным полам многокомнатного офиса, полного подлинных скульптур и картин в золотых рамах, и лениво уклонялась от рук святого отца, щипавшего ее за задницу. Она была настоящей дурочкой, хорошей советской девчонкой, по уши влюбленной в своего слизняка, член которого, чтоб его сподвигнуть, по ее собственным рассказам, она, перед тем как обсосать, макала в посылаемую мамой красную икру. Говорила, что действовало. Узнав несколько лет спустя от дочурки, что, до того как жениться на богатой местной невесте, этот лысый дядя каждую ночь приходил к ней в кроватку, она мгновенно постарела, покрасила волосы в черный цвет и обратилась в гарпию, жаждущую мести.

Пока Нинка потягивала начинку из хрусткого шоколада, я занималась перепиской слов святого отца на компьютер. Почерк его был для меня непонятен, я делала кучу ошибок и заискивала перед старыми секретаршами, которые знали все формы, форматы и команды, преданно служа хозяину и не позволяя никакой словесной критики даже в наш с Нинкой адрес, поскольку мы были его капризом. Но и без слов было понятно, что они о нас думают.

Остались они невозмутимыми и тогда, когда в офис, хлопая многочисленными дверями, вошли немцы в черных широкополых шляпах и через переводчика объявили, что итальянская сторона в лице святого отца разворовала деньги компании, и потому все обанкротились, и музыки больше не будет. После страшного крика, шума, прихода дрожащего завхоза, а затем адвоката, подтягивающего вверх манжеты с золотыми запонками из античных монет, после звонков сверху хрустальную лавочку закрыли, а потом опечатали.

Но любая трагедия, происходившая в этом городе, казалась сновидением. Не оперой, нет, пожалуй, оперного в этом городе было не так и много, но просто сном, смывающимся при пробуждении.

Однажды, правда, мне приснилось, что я смотрю на этот город из зала. В нем обитали дворцы, церкви, статуи, лестницы и фонтаны, а зрителями были люди и их меняющаяся судьба.

«Отдай стеклышко», – выкрикнул в зал явно не по сценарию голос худенькой церквухи, и я поняла, что она ищет именно меня. Я не знала, о каком стеклышке идет речь, но чувствовала, что почему-то она имела право у меня его требовать. Пригибаясь за спинами зрителей, я попыталась ускользнуть и оказалась на галерке. Там никого не было, кроме одного бесполого существа, то ли старика, то ли старухи, которое еле заметным жестом указало мне на пустое кресло рядом. Под новым углом зрения все декорации начинали заваливаться вбок, но стоило мне пересесть по другую руку незнакомца, как воцарялась торжественная, яркая красота. Дворцы переставали кривляться и застывали с тем достоинством, которое отмечают все путешественники, когда-либо побывавшие в Риме. «Слабó пожаловать», – сделал пригласительный жест мой сосед или соседка, и, взглянув на него внимательно, я заметила, что он помолодел лет на пятьдесят. В руках он крутил что-то блестящее, и, когда предмет на секунду приостановился, я разглядела прозрачный шарик, в котором, словно магма, горела красная капля другого стекла.

О чудесном

Осока резала руки. Ходили черные огромные ботинки друга матери и ее белые босоножки. Мои смуглые коленки ползали по траве. Как отыскать в зелени крошечную, перепуганную, уставшую звать на помощь, а главное – зеленую Олю?

Деревянная пирамидка зеленой елочки с болванкой головы и нарисованными на ней голубой косынкой и карими пятнышками глаз – такой была Оля, однажды потерянная на прогулке. До этой секунды она всегда была рядом: под подушкой, в кармане или у тарелки с утренней кашей.

Трагедия несчастной Оли, оставленной в лесу. От моего собственного воя у меня разболелась голова.

А ведь ничто не предвещало, что вот так, посреди пронизанного солнцем дня может случиться что-то страшное. Вот и сегодня, тепленькая, она то лежала в ладони, то переходила в карман кофты, и эта веселая прогулка означала так много именно благодаря ей. Загадочная, почему-то в платочке, как девочки из деревни, и строгая.

«О-ля-ля́!» – любила восклицать Надя.

О-ля-ля́, Оля!

«Ладно, – сказали мать и ее друг, – погуляет и вернется».

И действительно, Оля вернулась. Вновь обретенные друг для друга, мы обменялись долгими взглядами. Мои смуглые щеки были все еще исполосованы слезными подтеками – замызганная мордочка потенциального Пятницы, присягнувшего на верность. Олина физия была, как всегда, круглой и самодостаточной, но, несмотря на радость встречи, я заметила, что на месте больших и карих у нее теперь были голубые и маленькие глаза.

Хотя ее деревянный лик был непроницаем, приглядываясь к ней все внимательней, я решила, что то ли Оля изменилась после своего бегства, то ли это уже была не Оля. Видно, другое существо вошло в ее тело, и выдавали его как раз недобрые голубенькие глазята.

«Глаза есть зеркало души», – как-то обронил отец.

У души есть зеркало. У стен – уши. Глаза, получалось, были не мои, а принадлежали душе.

Но где была эта душа? Никто ее никогда не видел, хотя она оставляла принадлежащие ей зеркала на лицах, как я оставляла своих кукол в траве.

Теперь Оля больше не делила со мной завтраки и обеды, не спала под подушкой и не смотрела подолгу в зеркало, размещенное на моем лице душой. Догадываясь о ее коварстве, я все же не решалась забыть ее на очередной прогулке. С некоторых пор она перекочевала в коробку с карандашами, и, когда я открывала ее, Оля лежала там неподвижно.

Отец, походив из угла в угол моря, избороздив шагами всю набережную, опять уехал в свою командировку. Я вспоминала о нем и о своем проступке, когда в общежитии на кухне моряки заводили в который раз: «Летят белокрылые чайки, привет от родимой земли, и ночью и днем в просторе морском стальные идут корабли». Изо всех сил ладонями я затыкала уши и перекрывала слова песенкой про лохматого пса или Розину.

Мне больше не нравилось ходить на работу. Дядя Гриша-Капитан там больше не появлялся, смеялись гораздо меньше, стало прохладно, и Котяра не выходил по делам.

На улицах оставались еще тетки в шлепанцах и халатах, но веселые люди в белых костюмах и соломенных шляпах, с фотоаппаратами, говорящие на непонятных языках, исчезли почти сразу после того, как Гриша-Капитан с моей матерью покусились на своих братьев. На набережной уже никто не танцевал. Пляжный народ разъехался.

Тьма наступала теперь гораздо раньше. Вдруг все вокруг меркло, и потом за секунду раскрывался черный парашют, и ночь падала на город. Птицы собирались в полет. Земля тоже потеряла свой зеленый покров, и стало видно, что кое-где она ноздревата, полна ходов и выходов. Полевые мыши и сурки готовились к холодам. А нам что оставалось делать?

Белый пароход, наполненный людьми, плыл и плыл, пока не превратился в белую точку. Леса лысели и становились все ярче. От их красного и желтого становилось грустно. Последний раз мы вышли на набережную. Восход был наполнен ветром. Издалека лишь гранитный гигант показался мне родным. Со всех ног я побежала ему навстречу, но, как всегда, когда я приблизилась, напротив моего лица был только темно-розовый постамент.

Все святые

Являюсь я гражданином

Рима, я, который был раньше

гражданином Рудии.

Анналы, Квинт Энний

Это была моя первая ночевка у Дарио. Всю ночь в комнате напротив проходила оратория. Сначала, как всегда, бубнил, орал, ругался на разные голоса телевизор, потом сладострастно стонал Дарио, затем началось открывание и закрывание входной двери. Ночной наряд филиппинцев без устали поддерживал жизнь всего лагеря. Разговаривали вполголоса, сливали воду в туалете, шуршали и когтили под моей дверью, пытаясь войти. Я задвинула ее тяжелым креслом, но мысль о том, что я могу оказаться в кровати рядом с нежеланным соседом, так овладела мной, что я просто пролежала, глядя на оранжевый светофор и, слава богу, постепенно светлеющее окно.

Только утром я поняла, что совсем не шум мешал мне заснуть. По моим рукам и ногам шли красные ровные тропинки укусов. О, святые Астейо и Павел, в кровати были клопы! Когда я сказала об этом Дарио, он совсем не удивился: «Букашки? Ерунда! Они уйдут. Если хочешь, помоем кровать мылом». Он хлопотал на кухне. Кофеварка нежно бурчала. Аромат, который сопровождал его всю жизнь, вселял уверенность в существовании вечности и справедливости. Филиппинцев во время священной церемонии поедания кофейно-молочной похлебки с размоченным в кашицу печеньем, конечно, рядом быть не могло. Демократизм Дарио перед лицом такой святыни, как кофе, сдавал.

«Садись», – обернулся он на меня от плиты суетливым, общипанным воробышком и указал мне на чистую чашку.

Подобный подход к ужасному факту окончательно выбил меня из и так еле видной колеи. Мои книги, перевезенные из Ребиббии, все еще были в ящиках. На полу у стен валялись мешки с вещами. Лихорадочно я запихала белье, ванные принадлежности и несколько наугад вытащенных книг в рюкзак и выбежала на улицу.

Я шла по длинной, спускающейся вниз улице мимо коричнево-позолоченных платанов. Били колокола. Был День Всех Святых.

Болтаясь без дела, я забрела в совершенно другую часть города и в электромагазине, куда мне нравилось порой заходить, сразу на нескольких включенных телеэкранах увидела площадь моего детства в снегу. Снег шел там точно так же, как когда-то, и грустно мне стало, что только виртуально вижу места своих детских игр и юношеских поцелуев, юношеских игр и детских поцелуев. Ссор, примирений, открытий, бессонных ночей. В те времена почему-то я не чувствовала мороза даже в тонких капроновых колготках. Было, однако, в этой родной площади уже что-то и чужое, официальное, что смягчило мою жгучую боль в клетке. Грудной и вообще.

На другом экране рассказывали, что южный город, куда меня занесло несколько лет назад, имел древнюю историю. Хотя от нее голова шла кругом, не так давно он был полон садов и огородов и даже сейчас иногда напоминал деревню. Лишь недавно мэрия запретила держать в нем домашних животных и птиц, хотя по-прежнему собирали урожай с фруктовых деревьев, и по утрам откуда-то кукарекал контрабандный петух.

Какое отношение этот город имел к своему прошлому? К центру мира, который первым и придумал это понятие, из ойкумены создав провинцию и пустив лучи шкал во всех направлениях? Когда-то он был вездесущим, всевластным и всеобладающим. Видно, поэтому его жителей невозможно было удивить ничем и сегодня. Даже если бы папа вдруг перешел в мусульманство или два слона верхом друг на друге пролетели над городом, они бы сказали, что уже это видели. Представления римцев о дурном тоне и вкусе, неблагодарности, общественной наивности странным образом совпадали с нашими представлениями о лживости, неискренности, жополизстве, предательстве. Казалось, нет более противоположных характеров, чем характер этого города и того, где я родилась. Значение семьи здесь было неприкосновенно. Ежегодно двадцать четвертого декабря они собирались и сидели до утра, поедая блюдо за блюдом, каждый в своей несчетной семье, неверные и нежные супруги, бабушки, прабабушки и даже прадедушки, потому что, в отличие от нас, римцы были живучи и долговечны. Словно в каком-нибудь допотопном поселке, тебя могли здесь запросто спросить, есть ли у тебя жених, а если ты, оказавшись в компании с тем, кого они так называли, долго разговаривала с кем-то другим, то всем делалось неудобно. Сам «жених» возвращался домой расстроенным, а народ города смотрел на вас с полускрываемыми улыбками. «Рогатый, рогатый», – хихикали они исподтишка себе под нос и перемигивались. Проезжая мимо похоронного бюро или даже просто при упоминании о смерти мужчины этого города чесали себе яйца. Те, которые были поприличней, чесались незаметно или хотя бы мысленно. Некоторые искали железо, чтобы дотронуться до него мизинцем и указательным. Когда кто-то говорил о болезни, иные строили пальцами рожки, выкрикивая: «Тье, тье!» Зонтики ни в коем случае не открывались внутри помещения, а шапку никогда не клали на кровать. Это означало к покойнику. Сумка на постели – к посещению врача. Под лестницей никогда не проходили. Кровать нельзя было застилать втроем, иначе самого младшего ждала скорая смерть. Солонку не принято было давать прямо в руки. Нужно было ее сперва поставить на стол, чтобы обмануть внимание злых сил. В общем, несмотря на революционные начала прошлого, это было инертное и душное общество, ловящее себя за хвост.

Однако разумная и настолько виртуозная, что казалась случайной, красота пространства стирала его нелепости, низости и жестокость. Глядя на появляющиеся на экране знакомые мне улицы, я впервые почувствовала, что, все больше теряя себя из виду, в конце концов полюбила уже и римцев. Мой прямолинейный взгляд не учитывал извилин и каверн, а именно в них порой зарождается жизнь. Их цинизм, жизнелюбие, народное остроумие срезали холмы моей высокопарности, из которой в конечном счете нельзя сделать ни фасолевого супа, ни ребячьей люльки. И вот уже мои соотечественники заодно со мной казались мне плоскими, предсказуемыми, нечеловечными. Не ощущающими градаций запаха и настроения. Не знающими науки жестов, намеков и первых поцелуев. Ну, о поцелуях, раз обещала, речь особая, и в ней римец как он есть – незаменим.

Снег шел, шел и лежал, акведуки и канализационные трубы на другом экране продолжали работать.

В то же самое время на экранах еще нескольких подвесных теликов, встревоженно глядя по сторонам, Аль Пачино в коричневом костюме входил в банк с узкой и длинной, празднично опоясанной голубой ленточкой коробкой, чтобы через несколько секунд неврастенически вырвать из нее автомат.

Кто хотя бы раз в жизни не мечтал попробовать себя в роли джентльмена-разбойника или грабителя-интеллектуала, смогшего бескровно и почти без труда, «без ненависти, насилия и оружия», украсть миллион, чтобы потом скромно жить вдали от мира, помогая страждущим, или, наоборот, спустив все деньги за пару лет роскошной и бесшабашной жизни, снова планировать гениальный налет? Конечно, почти всех грабителей ждала тюрьма, а то и вышка, некоторые, вроде Джона Диллинджера, вызывали ужас, но существовали же в мировой криминальной истории и никогда не разоблаченные счастливчики!

Дела Аль Пачино, однако, шли плоховато. Он наделал кучу ошибок. Ох, ну не так, не так надо было себя вести! А этот дурацкий Стиви! Ты входишь с пистолетом в банк, наводишь его на людей и в самый последний момент сообщаешь, что «не можешь»? Да еще говоришь, что заберешь машину? Возвращайтесь, мол, на автобусе, друзья-грабители. Это все равно что снять штаны и, несмотря на разверстые чресла перед твоим стояком, сказать вдруг: «Прости, милашка, не могу».

Очевидно, что здесь проступала проблема синхронизации и взаимодействия. Стиви должен был отказаться хотя бы на пять минут раньше. Он не должен был смешивать свои действия с действиями других. Например, здесь был День Всех Святых, а в городе моего детства и юности прошел первый снег. Обычно, когда он выпадал в такое время, он таял уже на следующий день, но случись это даже завтра, его таяние не привело бы к проблемам остановки транспорта в Риме. Точно так же как Стиви лучше было бы вообще не приезжать к банку и не влезать в дела Сонни, нелепый снег касался только моего города-героя и никак не затрагивал моего города-подлеца.

И кстати, как я могла покинуть первого, такого верного, в отличие от этого, второго? Он был грустным, что ж, это правда. Все время приходилось его веселить, подпаивать, что-то ему обещать, и иногда его меланхолия, его накрапывающее занудство были докучны. Он казался холодным, но никогда не становился разнузданным и равнодушным, как мой новый избранник. Как там ему без меня? Эй, погляди-ка, попыталась я привлечь его внимание, – не думай, мы еще увидимся, не верь в мою смерть. Покойник, даже если у него есть душа, равнодушен к телесному, а я помню каждую железную косточку твоего скелета, ночные эрекции твоих мостов, тихое бормотание твоих вод, пространство твоего горизонта, который для меня равнялся истине.

Вот набережная с домом, где, вылезши в мир, я впервые с болью вдохнула твой воздух и спустя примерно неделю уже смогла оценить прекрасный вид. Тогда, конечно, я еще не знала, что странные колонны повторяли те, что высились в далеком прошлом моего будущего города Эр, а Биржа копировала один храм из Лукании. Их французский архитектор грезил Италией, пейзажами ставшего римлянином Пуссена и рожденного римлянином Дюге.

Мост с лошадьми без языков. Кто с детства не знал этой истории? Рассеянный скульптор, забывший их отлить. Наверняка и поводыри коней были немыми, и потому здесь можно было говорить что угодно. Сколько раз я проходила по нему, сколько всего со мной на нем случилось, и как же он не обвалился, как он посмел предательски не обрушиться без меня?

Когда-то само слово разлука вызывало у меня учащенное сердцебиение и пустоту в желудке. Но за годы количество расставаний превзошло мою валентную способность к страданию, число радикальных перемен притупило их осознание, и встречи и проводы сливались теперь в единый вокзальный гул или турбулентную зону.

Еще раз вглядевшись в экран, в котором я видела теперь только собственные воспоминания, я подумала, что мой отъезд был как раз влиянием города: мне ведь и самой всегда хотелось быть мостом.

На втором экране меж тем рассказывали о семи холмах, и я вспомнила, как в первый день я оказалась на восьмом или девятом и оттуда увидела, что за центробежностью этого города высвечивалось своеобразное, но полноценное единство. Пласты жизни пульсировали, и где-то под ними скрывались мыслящие центры. Никакого отношения они ко мне не имели, но, однажды попав в сферу притяжения этого места, я была вынуждена сделаться его частью, одной из его феодальных точек со своим хозяйством и укладом.

«Вам нужна помощь?» – перебил мой телепросмотр продавец в тот момент, когда одна из служащих, заложниц Сонни, вернулась в свой банк с победной фразой: «Девочки! У меня взяли интервью!»

Нынче у меня не было драйва притягивать флюиды теплоты со стороны желающих мне что-либо продать, и, слава богу, они тут были совсем неучастливые. Казалось, им было все равно, купишь ты у них что-нибудь или нет, но этому, наверное, наконец стало скучно, и между нами завязался разговор, главной темой которого оставались строго товары их магазина, хотя не обошлось и без его проникновенных взглядов. Из вежливости я позадавала вопросы о качестве экранов, а потом в руках у меня оказался мини-диктофон новой марки. «Всего лишь сорок семь евро», – объяснил продавец.

– Хорошенькая штучка, – размечталась я. – Вот буду ходить и записывать звуки, а потом придумывать к ним картинки.

– Ты отлично выглядишь, – погрузил он первые пришедшие ему на ум слова в голосовую ловушку и показал, как записалась фраза. – Ну, скажи теперь ты что-нибудь. – Наверное, ему все-таки вдруг приспичило всунуть мне эту игрушку.

– Сегодня хорошая погода, – выпалила я с наигранным энтузиазмом.

– Ну и говняная же погода сегодня, тьфу, какой холод, – почти в тот же момент услышала я неподалеку знакомый голос, капризно растягивающий гласные и следующий интонации другого, еще более южного языка. В магазин шумно входила группа людей. Оставив зонтики у порога, они шутливо подталкивали друг друга, выступали грудью вперед и покачивали бедрами, как какие-то павы или модели на подиуме. Не все они были высокорослыми, как та, продолжающая чертыхаться по поводу холода, сырости и недостатка внимания к ней Господа Бога, в которой я сразу же узнала свою окулистку с виа Биссолати, но во всех сквозила утрированная их поведением инакость.

Малодушно притаившись за одним из прозрачных шкафов, я все-таки быстро вытащила себя наружу, и под аркой высокого свода мы расцеловались с огромным существом. Огорошенный продавец отошел на безопасное расстояние, а я, переложив диктофон в левую руку, знакомилась с Инес, красивой стройной мулаткой, в роскошных черных волосах которой пестрела матерчатая роза, с безгрудой, полной и белокожей Джадой, с блондинкой Катюшей с силиконовыми губами и большой грудью, единственной итальянкой на всю эту бразильскую компанию, и с низкорослой, немолодой Фионой, похожей на русскую крестьянку с портретов Григория Сороки. Они зашли сюда в поисках радио или даже телевизора для подруги, которую вчера увезли на скорой. Пока, бродя по огромному магазину, они выбирали товар, я вернулась к своим экранам. На первом больше не было моей площади и снега. Вместо них появилась программа Кто хочет стать миллионером? На второй рассказывали о наклоне трубы акведуков и системе канализации, а на третьем Аль Пачино в банке с отключенным полицией светом обливался потом и дружески болтал с заложницами в ожидании обещанного ему самолета, чтобы удрать в Алжир.

Продавец неохотно подошел к покупателям и, как мне показалось, взглянул на меня насмешливо. Не сумев справиться с приступом гордости, вводя себя в заблуждение по поводу скорых поступлений, я решила назло ему все же купить диктофон. Хотя его цена и соответствовала цене сорока семи килограммов мандаринов с рынка, одиннадцати килограммовых банок греческого йогурта двухпроцентной жирности, тринадцати банок тунца, четырех десятков яиц и почти килограмма одного из моих любимых ройбосов «Полночь» с шоколадом, миндалем и карамелью или другого – «Французский поцелуй» (с зернами какао, шоколадом, апельсиновой коркой, малиной, корицей, чертополохом и почему-то со свеклой, ну дают же французы), я, уставившись в его сразу заморгавшие глаза, выложила все свои пятьдесят евриков на кормушку.

Черт с ним с поцелуем и тунцом, тряхнула я стариной, заглядевшись под конец просмотра на Леона, привезенного из психбольницы для разговора с главным героем, и поражаясь невероятному совпадению: хотя Леона называли «представителем третьего пола», на самом деле он уже был женой аль пачиновского Сонни, который с помощью ограбления хотел собрать деньги на ее мечту полного превращения в женщину. Оказывается, фильм был вовсе не об ограблении банка, а о любви.

Из магазина мы, девушки, вышли все вместе. Так, словно всю жизнь знали друг друга. Опять звонили колокола, дождик кончился, и снова я оказалась в облаке собственной чувствительности. Эти люди, так добродушно болтавшие со мной, казались мне почти родными. Дойдя до проспекта, мы сели в трамвай и поехали на станцию, чтобы оттуда на автобусе добраться до больницы. Дорога была долгой, я насчитала больше двадцати пяти остановок, и за это время, пока народ воспитанно глазел на моих басовитых и маскулинных дам, я узнала много чего интересного. Хотя про то, как одна подруга Лавинии всю жизнь потратила на превращение в полноценную женщину, мне пришлось выслушать не один раз.

Жила-была одна МТФка («мэн», стоящий на пути преобразования в «фемину»), которая после долгих психологических приготовлений и курса гормонотерапии с энтузиазмом и верой в себя отринула ненужный придаток, но самцы, унюхав, что на его месте теперь просто зияние, перестали ее любить. Очевидно, им нужно было совсем не это, но самое удивительное, что у нее самой уже не было желания ощущать мужской распирающий зной и влагу внутри себя. Вроде бы прибавилось еще одно и как раз самое долгожданное отверстие, но странным образом оно закрыло вход во все другие. Эта новая дыра, в которую теперь можно было сливать терпкое молоко даже литрами, оказалась ей просто чужда, и все ей сделалось по фигу. Даже в магазин за апельсинами, а обычно она их лопала только так, выйти ей было невмочь. Что уж говорить о покупке какой-нибудь кофточки, а сиськи, между прочим, у нее были как у какой-нибудь мисс, – ну просто арт-сиськи. И хотя имплантаты по-прежнему были на месте, душа не лежала ни к чему. А тело как раз желало только лежать, но в совершенном одиночестве, так что она шла, вернее, лежала у него на поводу и постепенно перестала мыться, почти не ела, не переодевалась и истекала слезами на лоснящееся от грязи одеяло. Вид у нее был все еще вполне товарный, но о заработке уже не было и речи. Кончилось тем, что она страшно обеднела, и слава богу, потому что все-таки жизнь взяла свое, и пришлось срочно возвращаться на панель, а утром даже подрабатывать продавщицей в магазине одежды. Весь день и всю ночь на ногах, шутка ли? В магазине, куда она попала по какому-то волшебству, – ведь трансов обычно на работу никто не берет, – можно было прихватить себе шмоток за полцены, там даже находились большие размеры, но у нее начались какие-то проблемы с ощущением формы, цвета и запаха. Никаких духов, джинсы, бесформенная длинная кофта – вот во что она вырядилась, – Лавиния прикрывала огромные глаза цвета какао. Джинсы на женщине были для нее пределом возможного падения, хотя все, кроме Фионы, включая и меня, были как раз в них. Густо наложенные синие тени на ее выпуклых веках поблескивали золотом, словно новгородские купола. Нежный, глубокий взгляд опускался все ниже и, задержавшись на крае легкого не по сезону платья, под которым находилось то, что ей тоже когда-нибудь могли отчикать, уплывал в сторону. На мгновение она замирала, как будто ждала аплодисментов или находилась в гипнотическом трансе, и, не дождавшись восхищенной реакции, стряхивала с себя наваждение, становясь снова веселой и взбалмошной.

«Неужели мы, деушки, настолько зависим от этой палки-ебалки? Вот отрежут эту дикую птицу, кому ты будешь тогда нужна?» – продолжала она риторически спрашивать всех потенциальных слушателей, и ее лицо преображалось в древнегреческую трагическую маску. Огромной рукой она женственно прикрывала то, что считала срамом. Нет-нет, она прекрасно знала, как прятать «сюрприз», хотя и хихикнула однажды кокетливо, что, увы, в принципе ей есть чем гордиться, но само его присутствие на ее теле было позорным предательством. Длинные брови поднимались вверх, глаза округлялись, а накрашенные розовым блеском губы съезжали полумесяцем вниз.

Деушки отвечали по-разному. Фиона уже давно стала только женщиной и была, как она говорила, даже замужем, Катюша, если бы и хотела, никогда не помышляла остаться без своего «сюрприза». Он был для нее главным средством к существованию, хоть теперь, в зрелые годы, она поднакопила и могла пропускать работу. Джаде было вообще не до абстрактных мыслей. Она едва сводила концы с концами. Кое-как вместе с подружкой она вколола себе силикон в бедра и грудь и о большем пока не мечтала. Под матрасом в Мальяне она держала несколько мандатов о депортации и уже два раза попадала в центр временного нахождения, или попросту в концлагерь для нелегалов. У Инес были свои секреты, которые она не собиралась поверять никому. Тонкая в кости, ухоженная, с пышной, по-опереточному теснившей пальто грудью, она молчаливо сидела немного поодаль, как девочка из хорошей семьи, разделяя эту поездку по долгу дружбы.

Мелисса, к которой мы все так весело ехали, получила несколько ножевых ранений от неизвестного. То есть она его познала, и он ее познал по рабочему соглашению, но, насладившись, он захотел деньги обратно. Разумеется, она воспротестовала. Подруги прибежали на помощь раненой и, кажется, слишком поздно вызвали скорую. «Да я бы отдала сразу, – воспламенялась Катюша. – Рисковать собственной жизнью из-за таких идиотов?»

Хотя Катюша и родилась через двадцать лет после окончания войны, ее детство отличалось от детства известных римцам (если не из книги, то понаслышке или даже лично) Ричетто, Альдуччо, Ленцетты, Дженесио и Америго[58] еще большей невезухой: уже лет в пять она осознала, что была девочкой. Отец, братья и все мужчины в квартале, почувствовав, что из пацана предательски вылупляется педераст, пытались его перевоспитывать – бить каждый поодиночке и все вместе, обливать помоями, забрасывать чем попало, издавать с помощью языка, просунутого между губами, обидный звук, когда он входил в лавочку или бар или просто шел по улице. Отец мучился от позора и унижения. Он пытался поговорить с сыном по-хорошему с помощью кулака и палки, научить мужским доблестям и даже два дня не пил, но, когда понял, что все напрасно, перестал называть его по имени, запретил матери кормить выродка под угрозой ножа и практически выгнал из дому. Как только отец и братья выходили, прятавшийся у материных подруг Аттилио забегал на кухню, и она разогревала ему тарелку пасты. В тринадцать лет он бросил школу, стал зарабатывать и жить отдельно, постепенно сделавшись высоким профессионалом, а также привлекательной высокой девушкой, которая могла удивить кого надо дарованиями природы и содержать мать. Ей пришлось семь раз переделывать грудь, губы получились, как она сама считала, плоховато, но у нее было много подруг, не было серьезных заболеваний, иногда она романтически влюблялась и даже начала писать и читать стихи.

Лавиния, Джада и Фиона хрипло щебетали между собой по-португальски, а Катюша явно блаженствовала: наконец-то кто-то, будучи к тому же человеком из совершенно другой среды, хорошо понимал ее на родном языке, что скорее всего случалось крайне редко. Теперь она могла взглянуть на себя и свое окружение изумленными, неведающими глазами слушателя. Находя все новые и новые детали, она сама ужасалась своей жизни и превращала ее в документ. Кроме необходимости выговориться, в этом брезжила и какая-то миссия.

В Сант’Эудженио мы вошли вместе со множеством посетителей. В день праздника больница была открыта. Долго мы искали отделение. Никто не помнил мужского имени Мелиссы, так что, когда из проходной нас направили в центр ожогов, мы решили заглянуть туда только на всякий случай, но уже на входе в него поняли, что, к сожалению, все правильно: в крошечном закутке и узком коридоре толпились люди, как и мы, пришедшие проведать подругу. Оказалось, что мои девушки знали историю из вторых рук, и все обстояло намного хуже. Этот неизвестный, который, кстати, всем им был прекрасно известен со всех сторон, не только ковырнул Мелиссу ножом, но еще и плеснул на нее бензином, а потом поддал огонька, так что пока общаться с ней можно было только через стекло. Свидетельницы, рядом с которыми в тот день работала Мелисса, наперебой рассказывали, как с ее красивых ног лоскутами слезала спаленная вместе с чулками кожа. «Она, конечно, подаст на него в суд?» – спросила я риторически. Ответ мне казался очевидным. Однако все они, кроме Джады, стали дружно возмущаться. Судя по их словам, Фабио раньше был вполне нормальным, но, с тех пор как познакомился с их шальной, потерявшей от своей неорганизованной любви девичью гордость Мелиссой, переродился в паразита и брутальщика. Он становился просто неуправляемым, когда она не находила для него денег на кокс, девомальчиков и другие радости. Получалось, что, как всегда, во всем виновата женщина, а Фабио – просто жертва этого дьявола, и я просунулась в щель между плотно стоящими телами, чтоб взглянуть на виновника его несчастий. На высокой кровати лежало обнаженное существо. Ноги были забинтованы до колен, между ляжками, темно-коричневый, покоился внушительный сюрприз. Шоколадная кожа, длинные черные волосы, лиловатые губы напомнили мне снова того транса, которого мы с Чиччо дней десять назад бросили на улице. Неожиданно первый ряд расступился, и я встретилась глазами с несчастной. Она чуть приподнялась на локте и, будто только меня и ждала, открыто улыбнулась. «Ну просто ребенок, – рациональная Джада с укором покачала головой и властно вытащила меня из группы зрителей, – не понимает своего состояния. Надо бы ей принести бритву, а то щетина-то во уже какая».

По дороге назад Катюша пригласила нас к себе. Она оккупировала бывший офис или гараж и превратила его в уютное гнездышко с плитой на газовых баллончиках, с кроватью под балдахином и с диваном, на котором у нее регулярно кто-нибудь спал. Сердобольная, она постоянно навещала товарок в больницах и тюрьмах, носила им передачи в центры временного мучительства экстракоммунитариев, прятала их от полиции. Вот и сегодня она попридержала у себя на ночь соседку Мелиссы Джаду, так как Фабио, в отличие от своей подруги находясь в добром здравии, первым успел забежать в участок и на Мелиссу возбудили уголовное дело. Джаде встречаться с легавыми было ни к чему, и она благодарно приняла приглашение, захлопотав по хозяйству.

«Жалко их. Они бардачницы, шельмы, но веселые девчонки. Цивилизации никакой, зато – сердца золотые, распахнутые. Хочешь – живи в нем, хочешь – вылетай. Они свободные. В нашей среде много зависти, а эти – щедрые, преданные. Немного наивные, конечно. Мелисса два месяца спала в Тестаччо под мостом, пока я ее не забрала. Фабио выгнал ее на улицу, у него проблемы с отцом, – рассказывала она заговорщицки в ванной, чуть свысока по отношению к своим протеже, различая во мне равную и близкую ей по возрасту и географии женщину. – Отдаю им все, что могу». Пожаловавшись на то, что мэрия готовит планы по ее выселению из гнездышка, она обещала, если что, подорвать весь дом газом. «А то куда они меня отправят? Ко всяким марокканцам, арабам, к неграм, к грязным иммигрантам?» Запах от ее терпких цветочных духов усиливался в спертом воздухе. Она улыбалась, и я подумала, что понятие «грязных иммигрантов» для нее было какой-то мистической, неуловимой категорией, никак не поддающейся конкретизации.

Выпив местного пивка за здоровье Мелиссы, в сопровождении Катюшиных гостей я двинулась в обратный путь. Сама она торопилась в церковь: ее отец, так и не захотев примириться с сыном, умирал от цирроза печени в одной из окраинных больниц, и она надеялась, что у молитв, принесенных в день Всех известных и неизвестных Святых Мучеников, больше шансов достичь таинственного адресата.

Вместе с оставшимися тремя подружками (за Инес приехали на машине) я села в автобус, гадая, не придется ли и мне сегодня спать под мостом, благо к Дарио и его клопам я возвращаться не собиралась. Пока, правда, я не знала, что предпринять в этом отношении, подавленно осознавая, что скоро придется снова куда-то перевозить книги, которые, ох, пора бы уже было раздать в библиотеки, сиротские дома или в дровяные агентства. Содержание их мне было не по карману.

В автобусе я все порывалась спросить у Лавинии о зеркальной двери в оптике. Может, расскажет что-нибудь о той своей ссоре с петушистым мужчиной и о третьем мальчишеском голосе и, кто знает, предложит переночевать в потайной комнате? Но ее разговор по-португальски с Джадой и Фионой все больше загустевал напряжением. От скуки я полезла в рюкзак за мобильником и только сейчас поняла, что диктофон, с которым я пока не умела толком обращаться, был включен. «Ну вот и прослушаю вечером все, что случилось сегодня», – и я решила не выключать его еще какое-то время.

Вышли они неожиданно и все вместе. На минуту в открытую дверь ворвался звон колокола, возвещающий о поминальной вечерне. Пройдя в конец автобуса, я махала им, пока их силуэты не растворились в прозрачно-сером дне, а я при внезапно зажегшемся свете не увидела свое отражение в стекле автобуса: шапка съехала набок. Пора уже было пришить верхнюю пуговицу, – подумала я.

Возвращение

В обе стороны проспекта неслись наперегонки голубые троллейбусы, желтые автобусы и черные такси. Громыхали трамваи. Водитель выходил и переводил железным рычагом стрелки рельс. Мы ждали, и трамвай оживал. Сновал народ. Мы заходили в шумные магазины.

В центре гулкого мраморного зала плескались в высоком фонтане рыбы. В аквариумах перебирали клешнями и переваливались крабы. Усатые раки пытались спрятаться в прозрачной воде. Женщины выбирали себе, чем бы полакомиться.

В Елисеевском огромная люстра освещала поднебесную потолка. Внизу, бело-крахмальные, порхали продавщицы в чепцах. Быстро и ласково отвешивали, заворачивали, щелкали счетами, выбивали чек. Свисали окорока и колбасы, в витрине лежали шматы ветчины и головы сыров, грудились тела перепелов, куропаток, уток, индеек и куриц. Расталкивали друг друга банки с паштетами из гусиной печени. Коралловой корочкой и бледно-розовым мяском потел балык, нежно и шершаво безмолвствовали выкорчеванные толстые языки. Стрекот касс и гул сотен голосов тяжело кружил по залу. Свет хрустальной люстры, увеличиваясь до бесконечности, дрожал в стеклах витрин.

В Восточных сладостях благоухало чаем и специями. На стенах фризами красовались разукрашенные коробки с нугой и с густо посыпанным кардамоном узбекским печеньем, затягивала тускловато-мягкая полупрозрачность рахат-лукума, и голова кружилась от нездешних запахов и орнаментов все еще высоко стоящего горизонта империи.

В булочной, рядом с магазином одежды Смерть мужьям, на деревянных полках крутились золотистые, черные от мака сладковатые халы, ржаные кирпичи с кислинкой, французские багеты с хрустящей горбушкой. Мы брали половинку серого круглого и четвертинку черного. Народ по дороге к кассе набирал изюм и орешки в шоколаде в кульки из грубой коричневой бумаги. В отделе напротив, под стеклом, глазурно блестели пирожные эклеры. Развалилась, посматривая злыми белыми глазками, «картошка». В загоне для чудесного умиляли крошечные пирожные миньон, а возвышающийся над ними торт с шоколадным озером и белыми лебедями мог быть создан только для сказочных гигантов. Жались друг к другу цветные стеклышки мандариновых и лимонных долек твердого мармелада. Изнутри матово светился мармелад фруктовый. В стеклянных вазах по-простецки, так, словно в них и не было орехово-шоколадной начинки, горками лежали «Раковые шейки», и на подиуме, недалеко от тоже вафельного «Мишки на севере», размещалась сама «Красная шапочка».

В овощном стелился запах кислой капусты, огуречного рассола и глинистой земли, что всегда обволакивала картофель. Продавщицы в белых халатах подцепляли капусту разного засола из огромных деревянных бочек и запихивали в подаваемые им алюминиевые бидоны и полиэтиленовые мешки.

В молочном сновали тетки с кошелками и банками для сметаны, с белыми эмалированными бидонами для молока. Точили слезу глазированные ванильные сырки, что доверчивым детям подсовывали как мороженое.

«Наедайтесь, жрите, детишки. Сырки – оно даже лучше, – каркали вороны-вещуны. – Придется вам скоро привыкать к неподвижным пирамидам из „Завтрака туриста“ да трехлитровым банкам со сливовым, яблочным, березовым и томатным соком. Лишь мороженое вопреки заокеанской политике сдерживания по-прежнему будет снежно сиять на вершине сознания незапятнанным символом независимости и богатства».

Может быть, как почти все дети, и я понимала птичье-звериный язык, и, хоть обман немного смущал, я смаковала сырок, не вдаваясь в рассуждения о его неподходящей для мороженого температуре. Сырки были вкусны. Конечно, не как пломбир в шоколаде, но кому хочется огорчать родителей уличением во лжи и разрушением их детских уловок?

Напоследок, перед тем как мы ныряли в арку дома, через высокие стекла магазина Кисти и Краски парящие на полках глобусы напоминали о поразительном слухе, будто земля круглая. Плечом к плечу лежали там внутри прилавков стройные карандаши Сакко и Ванцетти, в крыночках блестели медовые (вкуснейшие!) краски, гордо и неброско казали себя поршневые ручки, не оставляющие клякс, готовальни вызывали на грязную битву граненые чернильницы. Там пахло бумагой, клеем и свежим деревом.

Прелый дурман кленовых листьев из Александровского сада достигал реки. Скользкие желуди раздували карманы. Парки горели красным и желтым. На площади начинали строить трибуны.

Несмотря на то что погода здесь менялась по пяти раз на дню, этот город был местом прямых ясных линий и ровного, непререкаемого горизонта. Расстояния здесь, однако, были весьма обманчивы. Наш дом на Мойке с электрически вырисовывающимся, а потом постепенно стирающимся в пустоту мальчиком в поднебесье, предупреждающим об опасности оставлять детей одних на дорогах, был виден еще от Московского вокзала, но идти до него приходилось так долго, что иногда наступал вечер. Плоское устройство местности и отражения создавали особое чувство дистанции, и иноземца можно было отличить не только по слишком быстрой, нечеткой речи и короткому шагу, но и по тому, насколько близко он придвигался к собеседнику.

Серый гранит. Черная, серая, синяя вода. Черные и синие широкие плащи, серые береты.

Одна рука всегда несла зонтик, но он открывался в самом крайнем случае. «Дождь – если только как из ведра, остальное – небесная роса». И дождь шел или моросил, а люди несли закрытые зонтики. Ветер дул. Дул с моря и с реки, и скорее всего он и был главным хозяином этого города.

Весной по рекам плыл лед. Толстые льдины толкали друг друга. Из-за режущего сияния люди прикрывали веки. Зимой вода пряталась вглубь, и там, где она была недавно, можно было ездить на санках и без помощи мостов переходить с одного берега на другой.

Все эти детские горки, песочница в Михайловском саду и происки моей пьяной няньки родились из мыслей Петра Великого, как Афина из головы Зевса. И все это было грандиозно. Из моей же головы пока не очень-то что рождалось. Может быть, всякая грязь типа козявок и ушной серы все еще мешала зажечься зародышу другой жизни.

Я снова оказалась в этих местах, о которых почти забыла. Или правильнее было бы сказать, что я впервые попала в те места, откуда уехала. Это была я, но все-таки, вроде подмененной куклы Оли, еще и какая-то другая. Я научилась бегать. Я узнала страшную тайну и оказалась причастна к преступлению. Я заходила в волны. В моей тумбочке было полно ракушек и соленых камней, которые становились снова скользкими и живыми, если их полизать. Я жила в одном доме с настоящими моряками. Я видела маяк. Я видела его каждый день, запросто, как теперь Александрийский столп или шпиль Адмиралтейства. Сейчас я стояла у чугунной решетки реки перед аркой нашего дома, и шум машин веселил меня. Это был мой город, я была в нем, но вместе с тем одновременно я ощущала запах Черного моря, слышала голос Гриши-Капитана и мчалась со всех зеленочных ног вокруг розового Гиганта.

Пожалуй, все-таки и в моей голове начал зарождаться мир. Может быть, теперь Гагарину уже не осталось долго ждать, чтоб получить от меня удобное место внутри Млечного Пути, в стране молочных рек и кисельных берегов.

Всех мертвых

Наша эпоха будет отмечена романтизмом аполидизма. Уже формируется образ вселенной, где больше никто не будет обладать правом гражданства.

В каждом сегодняшнем гражданине таится будущий метек.

Е. М. Чоран. Силлогизмы горечи

На следующее утро, второго ноября, в день Всех Мертвых, Катюша попросила меня снова подъехать в больницу. Врачи никак не находили времени на разговор о Мелиссе, к тому же Катюша, не выдержав, им нахамила, и девушки возлагали надежды на мой приличный вид.

«Пока рано что-либо утверждать, но приготовьтесь к возможности, что больной не сможет ходить. По окончании лечения он будет направлен в клинику по поводу своего основного заболевания», – объяснил мне врач в предбаннике.

– А-а, наверное, он говорил о СПИДе, – облегченно махнула рукой Джада, – это-то ерунда, но что мы будем делать с ней, если она станет инвалидом? Ведь она не сможет больше работать!

В полном неведении Мелисса, приподнявшись на локте, лучезарно улыбалась из-за стекла. Бритву в бокс не приняли, и щетина дала себе волю. Разговор проходил через трубку микрофона и немного утомлял ее, и все-таки она опять помахала мне мускулистой, худой рукой, словно дива, сходящая с трапа.

– Соберем денег и отправим ее домой, – решила Катюша, пока мы шли по коридору к выходу.

– Да ты что? – возмутились подруги. – Ты хоть понимаешь, что ты мелешь? Никто ее дома не хочет. В фавеле и других ртов хватает.

– Хотя, если у нее действительно СПИД, ее не могут отсюда выгнать, – подумав, примирительно заключила Катюша.

– Да, конечно, он у нее есть! Думаю, что она подцепила его от Фабио, его брат-близнец недавно умер от этого. Возможно, и у их отца то же самое, я его хорошо знаю, он тоже наш клиент, хотя я лично не выношу эту семейку, – обрадовалась за подругу Джада. – Мелиссочка такой человек, она не понимает взрослого разговора, сколько раз я говорила ей предохраняться, но многие клиенты предпочитают «без помех и без разговоров», и она идет у них на поводу. Да к тому ж она еще не отдала долг, и такими темпами, с этим Фабио на шее, неизвестно, когда отдаст. А ведь сама знаешь: плати сутенеру, плати за рабочее место, плати за квартиру, ну и просто жизнь тоже недешевая. Несколько раз ее обворовывали клиенты, она слишком доверчивая, так что деньги на презик – серьезная экономия. Это ж сколько их надо за один вечер?

– Экономия?! Господи, ну совсем нет мозга, да я бы и посильней сказала, не будь тут приличных людей. Да как же не щадить свою жизнь, не грезить о счастье? – воскликнула Катюша, ища у меня поддержки.

– Может? – И прямолинейная Джада в виде объяснения красноречиво постучала пальцами по носу. – Они с Фабио этим – постоянно, а оно на разум не очень-то здóрово влияет. Она потому и не почувствовала боли от ожога, что у нее и так жар и грусть внутри. Она, видишь ли, их снегом и выпивкой гасит. – Джада иронично усмехнулась и помахала пухлыми руками на распаренное лицо. – А я нет, никогда, мне и так жарко и весело.

– Подонок Фабио все ж таки должен прогуляться в Ребиббию, – холодно постановила Катюша. Она, наконец, приперчила свое замечание крепким словцом и вытащила пакетик с маленьким овальным печеньем: – Угощайтесь, девочки, мама испекла.

Мы с Джадой захрустели миндальной сластью под названием «бобы мертвых», а Лавиния только вздыхала и, словно защищаясь, стягивала воротник куртки на шее. Глаза ее были влажны, и она подтирала их уголком салфетки.

Джада никак не могла себе простить, что ее не было рядом в тот роковой для Мелиссы день. Краснела, потела полным лицом и постоянно возвращалась к разговору об ожогах. Она собиралась заехать к Катюше, чтобы переодеться для ночной работы, а Катюша спешила на тайную встречу с матерью и была рассеянна. Только Лавинии нужно было куда-то в центр, в мою сторону.

Наконец-то они вышли, и мы остались вдвоем. Пахло осенью. Многие пассажиры держали букеты, в основном – из хризантем, но у кого-то были и желтые розы. Наверное, ехали на кладбище, и салон автобуса походил на передвижную клумбу.

Пока я группировала вопросы, как бильярдные шары, она опередила мои стратегические приготовления: а не может ли она сегодня переночевать у меня? Ей нужно срочно найти новое жилье. Пока ей почему-то негде. У Катюши же и так все время кто-то околачивается.

Когда я после «при всем желании», произнесла «но», собираясь добавить, что я и сама сегодня была приглашена подругой и что в одной полутораспальной кровати втроем спать не с руки, она на несколько минут потеряла ко мне интерес. Ее вчерашняя напористая жизнерадостность унеслась холодным ветром. От театрализованного эротизма и жеманности осталась только ребячливость, которая, преломляясь в атмосфере сумрачного дня, походила скорей на растерянность.

Пересев в другой автобус, через несколько остановок мы вышли на площади очередного святого, мощами которых переполнялся наш город. У старинной церквушки, хранящей череп Иоанна Крестителя, внезапный голод стал когтить мне желудок. Она тоже зверски голодна, – призналась Лавиния, и мы нырнули в заведение, где прямо при тебе готовили из свежих продуктов и где в добрые старые времена тарелка отменного ризотто стоила четыре тысячи лир.

Лавиния была одета не по-рабочему, в весьма простое платье модного мазутного цвета с курткой юнисекс поверху, но все равно она дико привлекала к себе внимание, хоть совсем и не походила на хрупкую принцессу с конфетной коробки, которой ей так хотелось казаться. Стоило, конечно, признать, что на каблуках она ходила виртуозно, не подворачивая щиколоток даже на скользком булыжнике, но становилась на них еще более внушительной. Несмотря на ее ловкость визажиста, умеющего где надо запудрить, где надо заретушировать или, наоборот, выделить, ее квадратная челюсть могла бы украсить физию какого-нибудь корсара или актера бразильской теленовеллы, а тонкий ремень на талии только подчеркивал ее широкие плечи. И все-таки при ее промахах в одежде и поведении, при колкостях, которыми она пыталась обороняться от общественной бестактности, она была прекрасной и уж точно выглядела не хуже того юнца, с которым Нерон торжественно заключил брак, или того, который, одетый как императрица, следовал за ним в носилках по всей Греции. И дело было не в том, что в ее почти всегда, независимо от погоды глубоком декольте напоказ подрагивали два привлекательных холмика. Тогда я еще не знала, что операция по вживлению имплантатов оказалась неудачной и какой ловкости ей стоил подобный товарный вид. Только на создание пустячной ложбинки между грудей, которых у нее на самом-то деле почти и не было, уходило около получаса, а то и больше. Одно дело был(а) Серафита, священный и алхимический Андрогин с прельщающей улыбкой Иоанна Крестителя, сын луны, Эрот и ангелы, другое дело – Лавиния, живая транссексуалка со штукатуркой на физии, цветочными духами и помадой, размазанной по неизбывному отчаянию. Капризная и по-детски жестокая, утомительная, наивная и неожиданно мудрая. Действительно, была в ней какая-то неуловимая прелесть, соблазнительная двойственность, завидная для злободневного, лишенного магического быта человека. Проблески или даже скачки ее интуиции подчеркивали основное ее качество, а именно качество неопределенности, от которого веяло хтонической древностью. И в то же время в смелости пересоздания собственного естества она бежала наперегонки с современностью.

Подкрепившись, мой светозарный франкенштейн, кажется, пришел в себя. Взглядом пантеры она величаво оглядела более чем скромное помещение и задержалась на одиноком полноватом мужчине, подносившем к пасти кусочек дымящегося бифштекса.

– Видела, как пялится? – состроила она капризно усталую физию измученной вниманием актрисы. – Женщина не может даже спокойно поесть в анонимной обстановке.

Мужчина был явно голоден и вожделел, по-моему, только к коровьей плоти. То есть время от времени он, как и все остальные, посматривал на нас, но, кажется, в этих взглядах было скорей любопытство, чем любование или похотливые фантазии, в которых Лавиния как раз обвиняла нашего мясоеда.

– Ты ничего не понимаешь, – она поучительно взмахнула насурьмленными ресницами, досадуя на мою наивность, и в ее кратком монологе возник образ властительницы и усмирительницы самцов-питонов, удерживающей их на крючке влечения. Лавиния фривольно поигрывала калошей, вращая ее на кончике носка. Она теребила густую волнистую шевелюру, встряхивала ею, закусывала нижнюю губу: «Нам, женщинам, ничего не стоит заманить наивных рыбешек». Напрасным было бы ей объяснять, что я не приписывала себя к этой армии соблазнительниц, хотя совсем необязательно крутить туфелькой, чтобы потом под твоим окном пели серенады или как минимум регулярно приглашали сходить в пиццерию, в которую можно было бы заявиться даже в ватнике, доспехах или форме мусорщика, не превращаясь при этом в мужчину. Для нее все красивые женщины или женщины, смогшие казаться таковыми, были созданы исключительно для того, чтобы быть дивами, вампиршами, капризницами, путанами, курвами или в крайнем случае святыми, борющимися за права секс-меньшинств.

Подлив немного в мой стакан от своего кампари-сода, Лавиния поерзала на стуле худой попкой и вспомнила, что, когда она была маленькой девочкой, ей нравилось все оранжевое.

Корниоловое озерцо медленно впитывалось застиранным льном: как ни старалась я сдержаться, от слишком резкого движения мое сомнение все же просочилось на скатерть. О, я могла без труда поверить в то, что ей нравилось все оранжевое, вот и сейчас она красила ногти в сумасшедшие цвета, но ведь Лавиния, несмотря на все это, никогда, никогда не была девочкой! Это я когда-то, если уж на то пошло, была ею, хоть и не красила ногти и не носила таких каблуков, а выглядела она, между прочим, на них просто как ходячий платяной шкаф, но в любом случае все это никак не могло повлиять на количество Х-хромосом, которых у меня, например, было две, и если уж совсем без скромности, мне по этому поводу было что вспомнить! В моем теле точно находилось примерно в шесть раз больше золота, чем в ее, так что по сравнению с ней я была буквально золотцем. Это был банальный медицинский факт. Может быть, мозг Лавинии и был тяжелее моего, хотя бы просто в силу ее огромного роста, но зато я могла пробегать одновременно по десятку тем, тогда как она была способна думать о вещах только попеременно, просто потому что изначально была мальчиком. Нет-нет, нечего ей было примазываться! Для меня она была фальшивой девочкой, вот и все!

Мужчина, подчистив тарелку кусочком хлеба, устало смотрел перед собой, а она, осознав, что я претендую на эксклюзивное право быть девочкой, вдруг сникла, заторопилась.

– Может, зайду к тебе на днях за линзами, – решилась поддержать я беседу, когда мы вышли.

Конечно, я могу зайти, но ее там не увижу. Нет, ее не уволили, она там никогда и не работала. Просто иногда помогала хозяину. У нее нет красивых бумажек с картинками звезд, чтобы обменять их на свою собственную оптику, а устроиться таким, как она, куда-нибудь, кроме как проституткой, практически невозможно. Да к тому же оптика будет скоро передана продавцам китайской туристической мишуры.

Вот те на. Каждый месяц, а то и неделю закрывалась какая-нибудь лавочка, опускалась решетка очередного магазинчика. Продавцы сумок, ремней, тканей, керамики, старые мастера: кожевники, кузнецы, литейщики, столяры, портные – не передавали своего дела молодым родственникам, а вместе с запахами, старомодной любезностью и юморком исчезали в тени прошлого вдруг и навсегда. На барах-кондитерских маячили оранжевые листочки «продам-продам». Затюканные непомерными налогами и растущей оплатой за съем, их хозяева сгорбленно удалялись на покой, а на переделанных по моде прилавках под слепящим светом, под грохот туц-туц воцарялись фабричные пресные пирожные, вызывающие изжогу и тоску. Кофе, который умел внушать жизнелюбие даже местному вечно нудящему люду, подменялся горьковатой жижицей. Значит, прощай и оптика на виа Биссолати. И только теперь я вдруг вспомнила, почему это название казалось мне давно знакомым.

Биссолати – безликий министр без портфеля, шовинист, поборник войны между Италией и Турцией и «грязного дела избиения африканских туземцев в Триполи при помощи усовершенствованных смертоносных орудий» с давних уроков истории и неизбежной истории компартии (– или как ее там?), бессовестный и, можно сказать, никчемный человек воплотился в улицу, где я смогла встретить друга. Биссолати. Сколько нежности, оказывается, скрывало это имя.

Ее хозяин вряд ли нуждается в жалости и оплакивании, – прервала мои сожаления Лавиния. – Ну а сейчас ей нужно бежать. «Пока, красавица», – и она расцеловала меня, как мне показалось, от души. Обернувшись на всякий случай, я заметила, что она повернула обратно. «В кассу за сигаретами. Нервничаю, выкуриваю по пачке в день», – объяснила она на ходу.

Наверное, пошла охмурять этого несчастного, – решила я и, словно берберийская кобыла во время римского карнавала, погалопировала по Беговой. Стремительная ходьба – наилучшее лекарство от грусти и сомнений, но, не пройдя и трех минут, я замедлила шаг у колонны Марка А. Он был добрым и усталым судьей, недосягаемой шкалой ценностей: «Спокойствие, только спокойствие», – словно мантру, произносил он все время и флегматично взирал со своего коня в лучшую даль. «Справедливость, размеренность, скептицизм, чувство долга». В нем я искала себе опору, но, будучи изнутри пропечена хорошенько тем, что пришло вслед за его временем, каждый раз, подходя к колонне, сквозь грохот машин и гул толпы пыталась расслышать шорох крыльев его Гения и вызвать его на спор. «Мешает ли математика субъективности? – спрашивала я его. – Так что, выбросить черный список провинившихся? Действительно ли лучшее наказание подлецам – не быть такими, как они? А по морде? А из нагана?» Гений шелестел крыльями и печально вздыхал.

Марк Аврелий был уверен в благожелательности и выверенности природы, но сегодня никакой маяк не смог бы указать ориентир, отделяющий искусственное от естественного. Древнее желание улучшить себя – не быть хотя бы потным и зловонным, – о котором говорил император, зашло в наши дни слишком далеко, чтобы можно было вернуться к натуре. Он считал, что нужно ко всему относиться бесстрастно, расщеплять любое чувство и действие на составляющие, отсеивать шелуху душевных порывов. Словно не переваренные больным желудком тунец, овсяные хлопья, яблоки, они должны были изрыгаться в никуда в виде вонючих отдельностей. Он признавал ход вещей заранее правильным, был миролюбцем, смиренно вел войны и отправлял невинных людей на смертную казнь. Сгрудившиеся на барельефах «плохие» варвары и «хорошие» римляне, безжалостно сеющие вокруг мертвых, напоминали киножанр спагетти-вестерна. Император, который на своей погребально-триумфальной колонне был изображен более крупным, чем все, в жизни сторонился любой показухи. Подавляя любую эмоцию, он старался быть разумным гражданином. Догадывался ли он, что мысль связана с творчеством, обреченным на субъективность? Он служил родине изо всех сил, создал социалку, глубоко сочувствуя обделенным, и облегчил участь рабов, но из-за любви к греческому ослабил латынь, а значит, и мощь своего государства, которое рухнуло под натиском новой простоты. Всем все прощал, а чтобы было проще расстаться однажды с жизнью, он учил ее презирать.

Отойдя от колонны, я посмотрела на пешеходов. Природа орала неестественным голосом. Чайки эволюционировали в клювоносых крыс, до смерти заклевывая голубей и даже голýбок мира, которых Папа выпускал из окна своей спальни в середине зимы. Нарождался бионический человек, сгущалась какофония разлада. Гномские технологии были уже готовы. Искусственный интеллект вовсю изощрялся и блистал в обществе на все три D. Около шестидесяти процентов мирового населения с его руками, используемыми для таскания цистерн воды из рек родных поселков, которую им стали вдруг продавать доброжелательные многонациональные чужестранцы, и мозгом, который заводился ради полувыживания и прислуживания, скоро должны были быть вычеркнуты из книжицы жизни. Другие, с головами и руками, еще как-то молотящими по компьютеру, водящими грузовики и чужих детей на прогулку, должны были оказаться не у дел, и только один процент мог абсолютно спокойно готовиться к превращению в новый биологический вид.

Раздевали старых фарфоровых пупсов, отдавали их одежки пластмассовым наштампованным новичкам. Старцы глядели с развилки дорог на удаляющиеся мраморные спины тяжело шагающих богов. «Дзынь-дзынь» – исчезали звенья эволюции. Холод отчуждения грядущей эпохи позвякивал, как пустое стекло в пунктах приема тары. Нет, незачем было себя обманывать, будто нечто похожее уже случилось на втором этапе сериала Out of Africa. Или в начале христианской эпохи, где-нибудь с первого по пятый век. Или после изобретения книгопечатания. Ощущение собственного несовершенства и ненужности, какой-то тотально нависшей надо всеми неминуемой участи то и дело врывалось в полноту дня и было неуютно.

И все же наша кровеносная толпа неслась навстречу неизвестности и смерти так же, как это случалось и девятнадцать веков назад. Под лезвие главного таинства по-прежнему угождали абсолютно все, даже киборги или такие неолюди, как мои подружки. С нежностью оглядев идущих, оставив колонну маячить за спиной, я расслабленно влилась в поток прохожих.

Я уже вовсю мечтала о горячем чае и электрообогревателе, поджидающих меня в домке, который я успела украсить по-своему, как вдруг, словно брошенная у газовой колонки горящая спичка, один из прохожих резко выбил меня из зоны умиротворенности. Пытаясь понять, где же я его уже видела, я находила все больше деталей, которые должны были бы подсказать мне разгадку, но, вертясь совсем близко, она никак не давалась. Его походка с выпрямленной спиной и разведенными в стороны ступнями, плавно двигающиеся в такт змеевидным линиям талии и бедер крупные кисти рук, большая черная сумка, короткая куртка с опушкой на капюшоне, даже каждая ее складка – все это мне было почему-то прекрасно знакомо, как вырванная строчка из любимой, но неузнаваемой книги. Сначала я отслеживала его боковым зрением, но, когда он полностью поравнялся со мной, сузив расстояние между нами, я заглянула ему в лицо. Вот оно. Эврика: у моей подружки Лавинии был близнец или двойник! Если переодеть его в платье, переставить на каблуки и отрастить ему волосы, этот мужчина был бы ее клоном. Увидев меня, он отвернулся и пошел чуть быстрее. Наверное, я засмотрелась на него слишком уж откровенно. Кстати, было на что. Он был светлым мулатом. Высокий лоб казался еще выше из-за небольших влизов в каштановую волнистую шевелюру. Стрельчатые ресницы дотрагивались до надбровных дуг, и глаза сияли, словно очи шейха Ахмеда-Рудольфа, сыгранного Валентино. Верхняя полная губа была темнее и полнее нижней. Красавец быстро оказался впереди, и я могла теперь рассматривать его только сзади. Кстати, не худшая позиция для восхищения мужчиной. Мне показалось, что он еще больше ускорил шаг, черные сапоги с короткими голенищами так и мелькали. Я тоже прибавила скорость. Почти одновременно мы дошли до следующей площади и кольца сорок четвертого. Автобус уже бурчал наготове.

– Ну что, довольна? – вдруг взвизгнул он, вставая на подножку. – Ты, оказывается, охотишься за мной? Тебе сразу дать мой адрес, чтоб ты могла дежурить под окнами? Или предпочитаешь смотреть в замочную скважину?

Голос был чуть ниже, чем у Лавинии, но та же поднимающаяся вверх на первой половине фразы распевная и вопросительная интонация мяуканья, те же грамматические ошибки, те же чужеземные носовые и шипящие…

– Ла… – я все еще не могла понять, что же происходит, – хотя это двойственное или раздваивающееся существо угадало: я предпочитала, конечно, замочную скважину, пусть и редко мне предоставлялась подобная возможность. Зато проходя или проезжая по улицам, я всегда заглядывала в окна.

– Ла-ла, Лавиния, Лавиния, она собственной персоной, дорогуша, не делай вид, что не знаешь! – И он, вильнув задницей в мою сторону, поднялся в автобус.

Я стянула с себя ненужную улыбку, и мне показалось, что все пассажиры заметили мой конфуз. Прикрываясь козырьком руки, я отступила во тьму, но из окна снова увидела своего насмешливого травести, который адресовал мне какие-то дурацкие жесты, показывал язык и корчил рожи.

Злость прилила в меня жаром, и, несмотря на недавнее созерцание колонны императора-стоика, я запрыгнула следом.

– Слушай, я не собиралась тебя выслеживать, я просто подумала, что у тебя, вернее у Лавинии… – И, повторив свою детскую мысль насчет двойника или брата-близнеца, я продолжала оправдываться. Мол, я ни за кем не шпионю, меня привлекала ее хрупкая натура, но что в таком виде она меня абсолютно не интересует. – Кривляйся перед своим отражением.

– Вранье, – он уселся на свободное место и, кажется, начал немного успокаиваться. – Скажи лучше, что просто по-бабьи заинтересовалась вот чем, – он шутливо погладил себя по губам, а потом легко и вычурно похлопал по причинному месту.

Я чуть натужно, но все же облегченно засмеялась.

– Так оно и есть, но клянусь тебе, я не знала, что ты – это ты.

– Клятвы прибереги для врагов, – ответил он, а я так никогда и не смогла понять, что же он имел в виду. – Ты куда-то спешишь? Если уж оказалась тут, ладно, садись, поехали.

– Да нет, что ты, мне нужно домой, куча работы, да и не хочу тебе мешать, – попыталась я убедить саму себя.

На этом моем замечании автобус поехал. Выйду на следующей, подумала я, или нет, лучше у бульвара Тридцатого апреля.

Лавиния, или уж не знаю, как его там, пересела на двойное место, и я примостилась рядом. Однако я не вышла ни на следующей, ни у бульвара, который так нравился мне своим простором и названием.

Снова и снова я изучала темные, прямые, с небольшими залысинами волосы до плеч, мягкие глаза, как ночные цветы среди лепестков-ресниц. До этого я видела их только надрюченными тушью или просто искусственными. Я удивлялась коже без тонального крема и пудры. Она выглядела теперь бледно-шоколадной, а на щеках и подбородке проступала едва заметная сизоватая щетина. Так дальняя горная деревушка в пасмурный день может показаться и миражом. И все-таки можно было с уверенностью сказать, что Лавиния отчасти была негром и что в принципе у нее росла борода. Оба этих факта не должны были быть для меня новостью, но мне казалось, что обычно моя приятельница делала все возможное, чтобы их скрыть.

О себе она говорила чаще в женском, но иногда и в мужском роде, а еще в ее речи проскользнула фраза, что «все мужики ей отвратительны и неинтересны». От этого двойного парадокса у меня стала немного кружиться голова, как на резких поворотах или как когда ранним утром мчишься по делам натощак, хотя в общем-то мне было все равно, как ее или его называть, он / а просто мне нравилась. Именно благодаря ей в этот момент я осознала всю трагичность несовпадения с самим собой, убедившись, что проблемы пола действительно существуют. Ведь даже тому, кто считает себя вне или выше этого, приятно получать каждодневные подтверждения, что он принадлежит к одному из двух.

Заглядывая в калейдоскоп самой себя, мне пришлось признать, что я тоже порой чувствовала себя не тем, кем меня видели окружающие. В детстве мне нравилось залезать на деревья и в чрево механизмов, я тряслась над своими кусочками игрушечной железной дороги и коллекцией моделей легковушек и как-то раз выиграла состязание по стрельбе из винтовки, заняв первое место в районе города среди мальчиков и девочек, хотя ни одной девочки среди моих конкурентов не было. Это, правда, не создавало для меня никаких сексуальных проблем. Мой мальчик во мне и сейчас оставался маленьким и если и хотел чего-то, то только шалостей и ласки. Вроде Пиноккио, глупого и сердечного деревянного человечка, любимыми занятиями которого было болтаться по улицам, объедаться сластями и спать до полудня. К тому же, даже если для всех очевидно, что Пиноккио, этот разгильдяй и оболтус, был мальчишкой, мы ничего не знаем о его половой жизни. Вообще не упоминается, что мастер Джипетто сделал ему хоть какой-то сучок на нужном месте. Скорее всего, Пиноккио был вовсе освобожден от тварной воли, как если бы он был божеством, так что в своей мужской части эта воля никак не проявлялась и во мне.

– Ты так много обо мне знаешь, что придется назначить тебя моим биографом, – пошутил чуть смущенно Лавиния.

Жанр биографии, однако, не подходил к ее жизни. Приключения и перипетии, которые выпали на ее долю, подошли бы лучше для какого-нибудь жанрового кино класса С. А если бы и я вдруг решила назначить ее кем бы то ни было, она, безусловно, стала бы служителем при воротах, предназначенных для триумфального въезда хаоса.

Живое слово

В стекле маленького красного стола отражались обклеенные голубоватой бумагой деревянные кубики с большими черными буквами на каждом оконце грани. В окне по белесому небу тянулись черные бесконечные провода. На проводах сидела ворона. Внизу было белое поле без конца. Далеко-далеко оно переходило в небо.

Отец снял меня с рук, подвел к красному столу, показал на один из кубиков и сказал:

– Это буква «С», она похожа на месяц. А это буква «О», она круглая, как солнце. «П» – как дверь. «А» – подбоченилась. А теперь сложи из кубиков слово папа.

Мне очень понравилась «П», но лучше всех показалась мне круглая, и вовсе не как солнце, а как бублик или сушка «О», и я сразу же сложила слово с ее помощью.

– «Папа», – вот.

– Нет, не «попо», и не «попа», а «папа», – мягко сказал папа. – Ну же, какие кубики нужно выбрать? Будь умницей!

Он взял газету и стал читать в ожидании, пока я сложу папу.

Небо нависало и нигде не кончалось. На протянутых в нем проводах сидел ворон. Или это была ворона?

– Ну? – Папа отложил газету и посмотрел на низкий столик. Под мое ритмичное и громкое пыхтение все буквы начали приплясывать и прятаться друг за друга. У них явно были свои неотложные дела. Почему бы они стали мне подчиняться?

– Ну? – еще раз нетерпеливо переспросил папа.

Нет, на этот раз нельзя было ошибиться. Как это вообще получалось, что человек смотрел на линии, которые назывались буквы, и видел в них смысл? Люди рассматривали рисунки, и они складывались в целые слова и даже предложения!

Ворон сидел и не двигался, и непонятно было, живой он или нет. А если он вдруг не был живым, то тогда он был мертвым или волшебным? Было ли в мире слово или хотя бы буква для мертвого ворона или вороны? Пожалуй, нет, потому что то, что умерло, больше не существовало. Мертвые должны быть сложены в земле, исчезнуть с глаз долой, стать невидимками.

Наконец я выбрала правильный кубик. Я повернула его к себе гранью с буквой, которая мне нравилась больше всего. Это был просто овал, но он был таким совершенным! Слово папа просто не могло не писаться с его помощью!

– Ну, нашла?

– Да, – закивала я радостно.

Отец посмотрел на четыре кубика, на меня и вдруг замер. Шли секунды, а он так и сидел, держа в одной руке газету, а другой схватившись за стол. Я подумала, что и он любуется тем, что у меня получилось, и улыбнулась, как вдруг неожиданно и мои кубики, и те, что лежали рядом, разлетелись по сторонам под его ударом. Пораженная своей неудачей, я смотрела на папу, пока он один за другим поднимал кубики с пола и с грохотом швырял их об стену.

– Не «попо», а «папа»! «П-а-п-а», черт возьми! Издеваться надо мной вздумала, вредина ты этакая?! Или, может, тупица?

Наконец отец, перебирая ногами, словно журавль, выбежал за дверь, а я сидела, сгорбившись на стуле, пока мысли о пулях, свистящих у виска в темной ночи из одной недавно услышанной песни, не отвлекли меня от моего позора.

Да, пожалуй, пора было отдать меня в детсад, а то я так ничему и не научусь. И вообще: «Она уже выросла из нянь, – услышала я голос отца, обращавшийся к матери. – Она не может сосредоточиться и просто считает ворон».

Я посмотрела на провода, но вороны там больше не было. Означало ли это, что она была жива и улетела или что умерла и именно потому я больше ее не видела?

Фуга

Черт побери, моя девочка, сегодня нет иного столь же надежного ремесла…

Маркиз де Сад

Вот уж никогда бы не подумала, что придется приехать сюда при таких обстоятельствах. Улица скаредной Донны Олимпии, в семнадцатом веке вертевшей из папского дворца всем этим городом, как котлетой на своей сковородке, мне была слишком хорошо известна, и я старалась избегать ее уже несколько лет. Именно здесь когда-то я была несчастна. Именно здесь прошла школу унижения, покрылась панцирем с иглами, научилась убирать лестницы, ведущие к башням моих городов, и выливать горящую смолу буквально за секунду даже на невинных. Очень полезные навыки, но мне было жаль, что пришлось стать такой, и потому я просто ненавидела эту улицу. Лавиния же притащила меня в музыкальную школу, которая располагалась буквально в следующем от прóклятого дома, где я прожила несколько лет.

Сегодня, по ее словам, в школе отмечали день смерти какого-то писателя, и ее племянник участвовал в концерте.

«Он еще юный, понимаешь, – смущенно защищал Лавиния своего родственника, – не понимает сложностей, ну и немного стесняется меня. Когда мы с тобой расстались, я быстренько переоделась в туалете, благо он там был общий. Сняла платье (и парик, – мысленно добавила я), влезла в свитер, брюки и сапоги, которые были у меня в сумке, сняла макияж, ну и лак (и сиськи куда-то дела, – опять же не преминула подумать я), все это минут за десять – двенадцать, я уже привыкла. Так каждый раз, когда нужно разговаривать с его учителями или присутствовать на каком-нибудь собрании. Не знаю, что будет, когда я всерьез начну гормонотерапию. Он ведь тоже должен хоть немного уважать меня. Я изображаю из себя мужчину только для него, черт бы его побрал!»

Неожиданно засиявшая краска любящего дяди придавала Лавинии еще большую привлекательность и парадоксальность.

«Он у нас очень талантливый. Отец моей сестры, как и мой вообще-то, говорят, был чуть ли не музыкантом. Мы, правда, ни того ни другого отца не помним, но наша мать уверена, что Диего – в деда. Да и его собственный, кстати, тоже белый папаня неплохо играет на гитаре. В общем, дар у него – от всех вместе взятых отцов, о которых мы в принципе не имеем никакого представления».

Опутанная ее родословной, я вошла в зал под один из Бранденбургских концертов. Всю вводную часть мы пропустили, и было уже неудобно выспрашивать, кто же именно из музыкантов приходится ей племянником. Еще менее это оказалось возможным после окончания первого отделения: повернувшись к ней, я заметила, что она, к счастью, перестала подрыгивать в такт музыке всем телом, но что ее скулы и нос были влажными. Чтобы не всхлипывать, она набирала воздуха в рот и выдувала его через щелку губ, как будто задувала свечу, забывая даже присоединяться к нагретым кровными чувствами неканоническим хлопкам в напряженных местах между аллегро и адажио.

В отличие от других родителей, ринувшихся во время перерыва поздравлять и лобызать своих чад, мы так и остались сидеть. К Лавинии никто не подошел. «Ясен перец, – подумала я, – никакого племянника у нее нет, она, наверное, просто мифоманка».

Во второй части объявили две фуги Баха и под конец – Шестиголосный ричеркар Баха и Веберна, а я продолжала отыскивать в тромбонисте, трубаче, валторнисте, в скрипачах и даже на всякий случай во флейтистке и арфистке сходство с Лавинией. В паузах они иногда посылали в зал взгляды и улыбки. Однако никто ничего не посылал моей продолжающей неслышно рыдать девочке, так что мне даже стало за нее обидно. Как только зазвучали аплодисменты и юный дирижер, откинув длинную светлую шевелюру за плечи, поднял на ноги музыкантов, она, оставив рядом со мной куртку и сумку, прикрываясь шарфом, выскочила из зала. Через несколько минут, чуть повиливая бедрами, она прошествовала под продолжающиеся аплодисменты к своему месту и, будто в палию, завернулась в шарф, затягивая у горла толстый свитер. От припухлостей и красноты не осталось и следа. Женские хитрости, как всегда, помогали. К счастью, на бис играть не стали, а то ей пришлось бы снова припудривать нос и намазывать белила под глазами. На сцену вышел молодой преподаватель и напомнил, что этот концерт был сыгран в память о дне гибели Пьера Паоло Пазолини и что играли Баха, потому что он звучал в его фильмах. «Главные аплодисменты полагаются именно ему, прославившему эту улицу и ее мальчишек, внуки которых учатся в нашей школе!» – и все опять бурно захлопали. Вот, оказывается, о каком писателе говорила Лавиния. Снова все поклонились, музыканты застучали смычками дирижеру. Встав навытяжку, она с силой выбросила из себя «браво», и слившись в многоголосие, восторг раскрылся лепестками по направлению к сцене.

На фоне всеобщего изнеможения пингвинистая девчушка прочла два стихотворения Пазолини. Одно, на фриульском диалекте с переливающимися друг в друга звуками «с», «л» и «ч», заканчивалось загадочно:

Помню тебя, Нарцисс, ты был цвета

вечера, когда колокола

звонили по мертвецу.

Пока музыканты переодевались, родители у сцены боролись за право первенства разговора с учителем. Я вопросительно взглянула на Лавинию, изображавшую Лавинио, и, поколебавшись, она тоже пристроилась в хвосте. Мне было любопытно, о ком же она будет спрашивать, то с беспокойством, то весело я ожидала ее конфуза, но, как раз когда она оказалась у цели, ее хлопнул по спине подбежавший мальчик. В белокуром, синеглазом и губастом парне со смуглой кожей я узнала дирижера оркестра.

– Познакомься, Диего, – моя подруга, – нежно улыбнулась она.

Мальчик неохотно протянул мне руку, ярко покраснел, а затем метнул гневливый вгляд на Лавинию:

– Ну зачем, зачем ты опять, Рожейро? Я же тебя просил столько раз! – Его хрипловатый голос сразу же вернул меня в тесноту оптики к той ссоре, что я невольно подслушала около двух недель назад.

– А ты все никак не вырастешь из ползунков, Диего! – воскликнула она. – Ошибаешься! Это моя подруга, но она женщина, и всегда ею была, правда? – призвала она меня в свидетельницы. – Посмотри-ка сюда: такое, по-твоему, стали бы делать в клинике? Ведь они не симметричны! Ты уже не маленький мальчик, должен что-то понимать, твои ровесники на родине – уже отцы, – и она подтолкнула меня в спину, так что я непроизвольно выпрямилась и выпятила грудь. – Посмотри, – продолжала она, хватая меня за нижнюю челюсть. – Прости, дорогая, ну-ка скажи ему, ведь правда тебе почему-то повезло и ты родилась женщиной? И к тому же взгляни, как она одета. Любой транс просто бы постыдился…

– Эй-эй, – отстранилась я от ее ручищ. – Полегче. А вообще, насколько я помню, да, я биологическая, – заверила я Диего. – Но что бы случилось, не будь я ею?

– О, он даже знать ничего о моих подругах не желает, а уж приводить их сюда! Он же у нас выше этого! А вот когда ему плохо, он заболевает или ему что-то вдруг срочно нужно, он готов нас простить.

– Простите, синьора, – повернулся ко мне мальчик, чуть приглушая голос, – дядя, ну не ори же так! Давай эту дискуссию продолжим дома. Кстати, где мы сегодня ночуем?

– Не смогла, не смог ничего найти, – пробормотала Лавиния подавленно, снова сбившись в грамматическом роде и мгновенно выпустив весь свой запал. – Прости, любовь моя. Попробуй договориться с кем-нибудь из ребят на одну-две ночи, обещаю, что квартира будет максимум через два дня, – за ее победной улыбкой, наставляя предательские рожки и показывая кукиш, маячила неуверенность.

Диего собирался что-то ответить, но тут к нам подошел преподаватель с комплиментами в адрес мальчишки. А когда тот, увидев группку своих музыкантов, тряхнув гривой, буквально отпрыгнул от нас, учитель, вставляя слово «гений» через каждые три, заверил и меня, что мальчик невероятно одарен. «Ему нужно учиться, заниматься исключительно музыкой. Насколько я могу доверять своему чутью и опыту, – это чудо, – восторженно тряс он руку Лавинии и заодно и мою. – А оркестровки, которые он делает, достойны молодого Стравинского, хотя характер у него мятяжный, как у Масканьи». Лавиния кокетливо крутила плечами и улыбалась. Ей явно нравился преподаватель, а непонятные слова, которые он произносил, делали его еще привлекательней. К счастью, в этот момент Диего стоял в стороне у стола с угощением и не видел ее ломаний. Бедная. Она слишком долго превозмогала себя, и сейчас время ее маскарада явно заканчивалось, как время Золушки на балу. Пожалуй, пора было ее отсюда утаскивать.

Диего обещал позвонить через час, и мы с Лавинией, посмотрев на знаменитый двор тридцатых годов, пошли к автобусу.

– А кто умер-то сегодня? – спросила она, кутаясь от мозглого дыхания парка. – Что за писатель? Писолини, или как?

– Пазолини. Его убили много лет назад как раз второго ноября. Он слишком сильно вылезал за пределы любых правил, говорил резко и против шерсти любого зверя власти. Он был геем. Тогда это тоже бесило церковь, и заодно – коммунистов. И кстати, он написал про мальчишек с этой улицы, вернее, про уличных мальчишек. Знаешь, таких, которые не ходят в школу, воруют и пытаются выжить, как могут.

– Я? Знаю ли я? Ха-ха. Да я сама была таким мальчишкой, вашему гею и не снилось. Сопливые бандиты, которые вдруг начинают размазывать мозг и кишки своих соседей по стенам домов: пиф-паф, потому что у них в заднице засвербило и хочется получить какую-нибудь бирюльку. Слушай, зайдем в бар какой-нибудь, я уже не могу, мне нужно переодеться. Да и отдохнуть от этого концерта. Красивая музыка была, но слишком грустная. Вообще тут все всегда серо, тоскливо, вечно холодно. Я предпочитаю форро́, – заявила она и начала тихонько, а потом все громче напевать и отбивать ритм на груди и животе. Постепенно она расходилась все больше и, наконец, бросила сумку на первый попавшийся пятачок.

– Я буду за мужчину, это сложнее. Давай, двигай ногами, боками, ну! Спина, наоборот, должна быть неподвижной, я тебя кручу, а ты застынь до задницы, как манекен, но будь легкой, невесомой, – сердилась она. – Раз, два, три, четыре, раз, два, три, четыре…

Три, четыре, и она так меня крутанула, что я пошатнулась и оказалась почти у нее на руках.

– В общем, примерно так, но с тобой не потанцуешь, – подхватила она обратно сумку с земли.

По узкой виа Вителиа, еле освещенной маслянистыми желтыми фонарями, миновав церковный приход замученного когда-то императором Диоклетианом святого мальчика Панкратия, у ворот которого сидело двое сосредоточенных негров с розовым чемоданом со сломанной молнией, мы, все еще чуть пританцовывая, дошли до бара.

Я потягивала свой любимый яблочно-фенхелевый сок за стойкой и обернулась на оживление за моей спиной. В проеме дверей, на стеклянных створках которых был нарисован седобородый Гарибальди в бордовой тюбетейке, красной рубахе и желтом галстуке, словно сошедшая с небес юная жена героя Анита, во всем прикиде сияла вернувшаяся из туалета Лавиния. Темные локоны парика падали на наброшенную поверх платья куртку, сильные ноги с широкими коленями в туфлях на каблуках (не так давно я рассматривала их в столовой) казались еще длинней, макияж был ярковат, но для здешних вкусов это было только достоинством. Она даже успела покрасить ногти в светло-зеленый цвет.

– Чо будешь пить? – Мужчина средних лет с золотой цепью под толстым кадыком потрепал ее за холку, подходя к кассе.

– Эй, Лавиния, кто это? Ты его знаешь? – дернула я за сумку, в которой уже лежала ее свернутая мужская кожа.

– Ой, малышка, – она явно с удовольствием расслаблялась, все глубже погружаясь в свое женское, – вот только сейчас познакомилась с Рокко, и мы уже большие друзья. Рокко, детка, угостишь и мою подружку?

C аппетитом оглядывая меня с ног до головы, Рокко протянул мне лапу. Пожатие было явно искренним, но я все равно не смогла почувствовать к нему расположения. Трудно мне было сразу привыкнуть и к таким стремительным переменам в планах Лавинии.

Ну ладно, может, заработает что-то, а если повезет, найдет где переночевать, – и я попрощалась.

– Не забудь, что тебе должен звонить Диего, – крикнула я ей вдогонку, когда в коротколапых объятиях своего нового amico, возвышаясь над ним сантиметров на десять, ударяя каблуками в асфальт и стараясь не кривить ноги, она направлялась в сторону тропинок на спуске с Яникульского холма у ботанического сада.

– Пока, любовь, до скорого, – помахала Лавиния игриво, будто ей не предстоял спуск по бугристой дороге. Умелая ходьба на котурнах, как и гладко выбритая и депилированная кожа, плавность жестов, выверенность интонации была частью ее профессиональных навыков, ее девичьей честью. Это только биологическая европейская женщина могла одеваться и вести себя так, как ей взбредет в голову, не задумываясь о последствиях.

А я, вместо того чтобы вернуться домой, дошла до островка. Меня всегда тянуло к нему, словно затерянную иголку – магнитом. Каждый раз я представляла, что сажусь на корабль, который вот-вот, грузно оторвавшись своим вулканическим брюхом от дна, поплывет куда-то в лучшее, прочь от этой страны иллюзий и показухи. Воды разрезались кормой, и черный мост, шесть раз построенный заново и семь раз разрушаемый упрямой рекой, казался символом напрасных усилий.

Я уже бороздила черное течение неведомого, чувствуя в носу прощальную слезную шипучку и почти облегченно вдыхая воздух свободы, когда из моего мобильника выскочила скороговорка Лавинии: ее мобильник почти умер, боясь потерять Диего, она послала ему номер моего, а сама уже торопится мне навстречу.

– Приглашаю тебя перекусить, вот подзаработала, хотя сегодня и решила устроить себе выходной, – заявила она горделиво перед порогом траттории.

Народ все прибывал, умноженный эхом гомон взлетал к высокому потолку, зудел вокруг. Мельтешили официанты, но Лавиния, несмотря на тепло и кувшин домашнего вина, становилась все тревожнее.

Хотя Рокко, судя по всему, остался ею доволен, ночевка для них нашлась лишь с завтрашнего дня. Из квартиры, которую они снимали, она вынуждена была, по ее словам, буквально сбежать.

– По той же причине, по которой ты больше не работаешь в оптике?

– Я же тебе сказала уже, что я там никогда и не работала. Просто помогала. Отдавала старые долги. Но мой покровитель, приятель хозяина магазина, стал приглядываться к Диего. Старый пень, он же его знает с детства! «Есть клиенты, которые дали бы за подобную прелесть кучу бумажек, киска», – гнусный надоеда подкатывает ко мне с этим уже полгода. Он ведь считает, что я все еще ему должна. Да пусть хоть лопнет, пусть у него из всех дыр повылазят спагетти, пусть удрищется помидорным соком, ничего он от меня не получит! Деньги и мне нужны, но не буду же я продавать сына своей сестры за долги! И к тому же идти против интересов своей гильдии – это свинство. Зачем им нужны мальчишки, когда есть мы? Кроме того, это совсем не тот парень, который даст себя поработить, и я не хочу, чтобы грязь заляпала его чистую мордашку. Хватит с нее и меня. Я не против проституции, но улица – это фабрика формирования особых личностей. А Диего уже сформировался. В таком возрасте у нас становятся отцами, убийцами, ворами, сутенерами, а тут – это просто мальки. Всю жизнь я ему говорила, что по ночам работаю в клубе, не знаю, верит ли он до сих пор в эту сказочку и интересует ли его, на какие именно бабки он щеголяет в джинсах, которые служат ему пропуском (ведь они, знаешь ли, смотрят друг другу не в глаза и даже не в трусы, а на их марку). Он не имеет представления, как я плачу за его музыкальную школу, и мы об этом не говорим. Он просто уклоняется от подобного занудства. Что-то он зарабатывает гитарой в переходах метро, но это так, на кино и сигареты. В любом случае рано или поздно придется цыпленочку попорхать домой к мамочке. Пусть он и сварился здесь, как какой-нибудь артишок по-римски, но через год, когда он больше не будет ребенком, он сразу волей-неволей окажется взрослым нелегалом, и его отсюда выставят со всей его итальянщиной. Никаких прав у него здесь нет и не будет. Почухает к себе на родину, в фавелу, слава Эшу. Найдет себе занятие посерьезнее. Таких музыкантов, как он, там – как окурков, и заметь, без всякой школы и вычурных преподавателей, – она загоготала, как будто сказала что-то чрезвычайно остроумное и вдруг, сделав быстрый зигзаг всем телом, завела:

– Фавела, о, фавела…[59] Алвес был любимцем моей бабули. Она любила изображать из себя состоятельную белую госпожу, хотя не умела писать и была черной, как моя душа. Тащилась от Винсенте Селестино, Сильвио Калдоса, их романтики и саудаджи, обхохочешься, как рыдала под Орландо Сильву[60], вспоминая молодость и какую-то богоподобную актрису, которой прислуживала.

Как только раздался звонок, Лавиния выхватила у меня телефон. Ее интересовало, где он и с кем, потерял ли уже свою девственность и дали ли ему поесть. Она смешивала португальский и итальянский, громко смеялась, как будто, кроме нее, никого в зальчике больше не было.

После разговора она стала неожиданно придираться к официанту, который якобы как-то не так себя с ней повел, плеснула в меня горечью и усталостью. Он просто не уважает женщину в ней, – постановила она, – люди нередко издеваются над трансами, как будто транс – это даровой клоун. Они и вообще любят поулюлюкать вслед тому, что выбивается из библейских канонов. Их поведение глупо, но она не вправе их осуждать. Ей и самой отвратительно ее мужское тело, которое исчезает слишком медленно, хотя она на гормонах уже несколько лет. Я просто не могу понять, что это значит.

– А что? Что же это значит? – Нет, мне действительно было интересно.

– Печень посадишь, вот что. Но ты, наверное, считаешь, что таким, как я, печень и не нужна. Еще – в любой момент может случиться инсульт. Хотя я принимаю только эстрогены. А ты думаешь, мне бы не хотелось принимать и антиандрогены?

Я не только ничего не думала по этому поводу, но и вообще впервые слышала эти названия.

– Если бы я пила антиандрогены, я стала бы нищей. И Диего тоже, – решила она не вдаваться в подробности.

Вообще-то, если я еще этого не поняла, она – такая же женщина, как и я, а может, даже и побольше. Современные женщины копируют мужчин. Ну посмотрела бы я на себя со стороны, что у меня за походка, это просто юнга со шхуны, а не грациозная кокетка, я не умею себя подавать, а ведь долг женщины – нравиться. И вот такая истинная женщина, как она, должна быть заморожена в мужском теле. А ведь она, как любая женщина, тоже хотела бы встретить своего принца.

От бесконечно повторенного слова женщина у меня началась изжога. Видимо, она отразилась и на моем лице. Боже мой, я никогда не знала, что быть женщиной – это какая-то там задача, что это даже миссия, я случайно, по стечению обстоятельств ею оказалась, и в этом для меня не было ничего сверхъестественного.

Прекрасные глаза Лавинии, словно ночные тучи, снова наполнились слезами.

– Гормоны, – не обращай внимания. Пока я не начала их заглатывать, нюни так не распускала. – Как какая-нибудь героиня nouvelle vague, она промокнула салфеткой черную жидкость, собравшуюся под глазами.

– Просто перестань их пить, вот и все, брось все это.

Не успела я даже договорить, как она с грохотом отбрыкнула стул и, словно потрясенный случившимся исчезновением из саркофага Марии Фома Апостол, замерла, вперившись вверх.

Я тоже посмотрела на потолок. Старое здание. Как всегда, все тут нуждалось в ремонте.

Измученный, к нам снова подошел официант и ввиду пока не оплаченного счета мягко убедил ее сесть на место.

Покапризничав, она все-таки утихомирилась, и именно с этого момента я могла считать себя начинающим специалистом в вопросах по изменению пола.

На клочке бумажки был составлен список того, что ей нужно сделать, чтобы наконец освободить свое лицо и тело из плена. Крупным почерком, выведенные одна под другой, там значились такие мелочи, как резекция челюсти, пластика лба, носа, скул и кадыка, перенос линии роста волос, повторное вставление имплантатов в грудь, выпрямление ног, принятие курса гормонов и наращивание жирового слоя на бедрах. Все это она собиралась сделать в клинике в Бразилии, когда накопит, а еще лучше – в Таиланде. В конце списка она поместила «удаление его и создание вагины», но потом, помусолив зачем-то карандаш, зачеркнула, напомнив мне историю о подруге, которая стала абсолютной женщиной, но от этого сделалась только несчастней.

Тогда я еще не могла понять, насколько она была права. Несмотря на то что эрекция действительно могла отравить любое утро Лавинии и делала это практически ежедневно, без нее она никогда не смогла бы дать голос своей женщине. Именно предательски занявший ее тело самец помогал взрастить в ней девушку. Кстати, голос был не только метафорой. Первоначально женщина Лавинии говорила чужим голосом. Голосом волка, голосом бразильского пацана из фавелы. Ей пришлось потратить годы на то, чтобы заговорить по-другому: выше, мягче, звонче, робче, тише, эмоциональнее. Хотя умение поддакивать, соглашаться, слушать, плакать в открытую, ахать, быть ласковой, дуться, менять настроение в ней уже присутствовало, со временем она развила его до совершенства. Постепенно худощавый Рожейро, который так никогда и не научился запускать летучих змеев вместе с мальчишками на пляже, но все-таки отлично плавал, прыгал с пирса, пачкал единственный выходной костюмчик соком фиолетовой терпкой жабутикабы, с удовольствием принимал приглашения на мелкие воровские походы, был связным у одного пацана по кличке Злюка, мечтавшего стать настоящим бандитом, и мог защищать свое тело брыканием и заячьей способностью чуть что – давать деру, этот ангелочек, эта куколка Рожейро должен был навсегда отойти в тень, чтобы помочь ей вырваться на свет.

Мир букв

Уже давно нянька Валентина валялась на влажной земле. Сперва я тоже полежала вместе с ней, но потом мне это надоело.

«Вставай, Валентина, – попросила я ее, – я больше не играю».

Обычно она засыпала на скамейке, а в этот раз просто плюхнулась под дубом, где мы всегда искали прошлогодние желуди. Ее лицо было холодным, изо рта текли слюни. Наконец она открыла один глаз и что-то промямлила, но сразу же его закрыла и отвернулась. На всякий случай я поела сырой земли и вышла из-под нашего дерева на дорогу.

Вскоре я очутилась среди автобусов и машин. Они неслись быстро, как поезд, и повторяли друг за другом, точно как я за сестрой. Если одна машина ехала, то и все остальные начинали мчаться. И наоборот.

Когда я переходила широкую улицу, милиционер из моей книжки про дядю Степу взял меня за руку, и мы пошли домой вместе.

Именно с этого момента нянька Валентина оказалась пьяницей и была уволена.

«И вовсе не с лекарством были те бутылочки, что она складывала в коляску», – услышала я от матери.

Потом няньки приходили и уходили, потом я жила в больнице и мы уехали к морю, потом вернулись, и они стали приходить опять.

Однажды в комнату вбежала сестра и шепнула, что с родителями пришла знакомиться новая нянька и что она похожа на гриб.

Катерина Александровна была худой старой девочкой в больших роговых очках с толстенными стеклами и легкими седыми волосами, подстриженными в кружок, и похожа она была скорее на белый одуванчик или на дистрофика, над которыми у нас в городе постоянно шутили.

Она носила белые кружевные воротнички, штопаные чулки, которые собирались гармошкой на ее тонких щиколотках, и не была пьяницей. Она не умела готовить ничего, кроме подгорелой яичницы с зеленым луком, но зато никогда меня не ругала.

Она пела мне «Беснуйтесь, тираны!», потому что ее отец сидел в тюрьме, когда боролся за страну рабочих Советов против царя. А в блокаду, в самом конце, он выпил какао и умер прямо за столом, потому что надо было – только ложечку, а не всю чашку, но он не смог удержаться. И вот Катерина Александровна, которая еще не окончила школу, но уже работала, как и ее отец, на военном заводе, осталась с ним одна. Он так и сидел за столом, только немного обмяк. А она подходила и слышала, как тикают его серебряные, подаренные заводом часы, которыми он так дорожил, что не обменял их на хлеб даже в самые голодные месяцы, и обманывала себя, что это стучит его сердце.

– А обманывать хорошо? – Взрослые запрещали перебивать самих себя, но я не выдержала.

– Я не обманывала, – растерялась седая девочка, – я хотела верить, и потом, правда правде – рознь.

Новая нянька переворачивала старые представления. Разве правда – это не когда говоришь то, что есть? Но главное, правда – это же газета и место, где мой отец работал вместе с котом Дымши, полностью – Дымшицем Александром Львовичем, невероятно влиятельным животным. Иногда отец и мать, положив газету на красный стеклянный столик и отстраняясь от нее, говорили: «Фу, какая мерзость, – опять Дымшиц нагадил».

Серый, как дым, Дымши был диким. Он отказывался ходить в чепце и пить из кукольной чашки, он вскакивал на стол, чтоб украсть кусок курицы с наших тарелок во время обеда, часами висел над туалетом, медленно сползая на когтях по обоям и оставляя рваные лоскуты, он и правда часто сикал в углу, но на газете не было видно никаких следов. И если фразы типа «папа в правде», «папа пошел в правду» еще можно было как-то понять, то «правда врет» или «правду заставляют врать» звучали загадочно. Так что Дымши, находясь все время дома, влиял каким-то образом на правду и, как видно, не лучшим образом.

Со слов матери я знала, что быть серым – это плохо, что серые – это те, кто ничего не знают, не помнят фамилий и не читают ни Маршака, ни Житкова, ни Заходера, ни Бэмби, ни даже Веселые Картинки. Однако Дымши был, видимо, исключением. Ведь он подспудно руководил самой правдой и участвовал в заполнении газеты буквами. Кроме того, он был разбойником, наглым и обаятельным, неприручаемым и гадким. Завладев правдой, он наверняка при желании мог сделать с ней что угодно.

В эту самую правду мы иногда заходили вместе с отцом. Там стоял запах горячей краски и только что испеченных газет, которые на машинах величиной с комнату готовили двое мужчин в синих фартуках и кепках. Они выбирали букву за буквой, складывали их вместе и смазывали, поднимали и опускали рычаги, и еще теплые огромные листы выползали с отпечатками букв. Отец же просто сидел в комнате и красным карандашом рисовал на листах кружки и стрелочки. По-видимому, он должен был подчиняться не только коту, но еще и этим веселым наборщикам, которые набирали для меня тяжелые буквы разных размеров из многочисленных ящичков. До самого вечера под грохот машин буквы разговаривали между собой, танцевали, дрались, умирали и воскресали, пока я не укладывала их в постель.

Из правды, почти ночью, мы шли в Елисеевский и там покупали докторскую колбасу, ветчину, сливочное масло и хлеб и уплетали все это вместе со сладким чаем.

Однажды утром, когда все еще спали, я взяла огромную азбуку и посмотрела, наконец, почти бесстрашно на буквы. Когда я дошла до буквы Е, стоящей на еже, проснулась сестра, и я засунула азбуку под кровать.

За три утра я научилась читать слова слева направо и справа налево. Оказалось, что все, что было вокруг: комната, моя кровать, книжный шкаф, пес Бобка со свалявшейся шерстью из войлока, волчок, неваляшка, окно (одно и второе) – могло превратиться в слова и уместиться на одной странице. И это было непостижимое чудо.

Три в одном

Так далеко от дома родного буду кружить по этим лесам?

Быть без родины, без имущества, без друзей и родных?

Без палестры и форума, стадиона, гимнасия?

Жалкая, жалкая, плачь же снова и снова, душа!

В чьем же образе я еще не являлся?

Женщина я, юный мужчина, отрок и мальчик,

я был цветом гимнасия, гордость палестры,

моя дверь была вечно открыта, и порог был нагрет,

дом был полон цветочных венков,

спальню я оставлял, когда солнце вставало.

Гай Валерий Катулл

Тело всегда революционно.

Пьер Паоло Пазолини, из интервью

Ларанжинья в желтом платье с открытыми плечами, с огромным тюрбаном на обритой голове, сжимала ручку зеркала в начищенной медной оправе и, казалось, никого не узнавала. Медленно, спотыкаясь, хотя ее путь был совершенно свободен, она переступала босыми ногами по земле. При звуке куплетов, обращенных к ее Ориша[61], богине рек и источников, соблазнительной и фривольной Ошум[62], Ларанжинья затрясла плечами, закачалась из стороны в сторону, резко распрямилась и окончательно вошла в раж. «Ошум оседлала ее», – пояснил Карлуш, залпом допив оставшуюся в стакане кашасу. Восхищенные, они хлопали в такт богине, умопомрачительно плясавшей в теле их сестры. Ее лицо светилось властной силой и совсем не походило на лицо угреватой, замкнутой Ларанжиньи, влюбленной в одного певца, которого однажды ей довелось увидеть по телевизору у подруги.

Ему было пять лет, когда дядя Карлуш привел его в террейро[63] – место, где угощали вкуснятиной, курили сигары и куда часто наведывались боги. А люди изображали в плясках разные истории, случившиеся с богами, и любили их, как своих ближайших родственников.

В тот день его троюродная сестра прошла посвящение в дочери святых, и после нескольких недель, которые она провела затворницей, отмечалось ее новое рождение. Барабаны – огромный Рум, средний Румпи и маленький Ле, освященные медом, пальмовым маслом, святой водой и кровью жертвенных животных, уже наелись сваренного специально для них и, благодарно поворкотав, звенели и гудели теперь, призывая богов поскорее прийти из земли жизни Африки.

Привлеченная ритмом, одна из ипостасей Ошум, кокетка Ошум Абало, явилась первой. В желтом, с широкой юбкой на корсете платье, с открытой короткой шеей и крупными плечами, один из ее сыновей начал кружиться, расходясь все больше. Из-под маски богини торчали усы и бритый подбородок. Помощница церемонии позванивала у лица танцора колокольцем, приглашая богиню оседлать его окончательно. Зов был услышан, и, когда маска с подвесками из ракушек зашедшегося в пляске задралась выше, Рожейро узнал в нем инспектора полиции Рауля.

Плясали также и бог охоты Ошосси, и скрывающий лицо под бахромой соломы страшный бог Оспы, богиня Океанов расчесывала свои черные волосы гребнем, однако в тот день они больше не вошли ни в кого другого.

В конце праздника, когда всех духов природы и ремесел отослали обратно в Африку, подуставшие гости и хозяева расселись на полу и, как полагалось, ели руками от остатков угощения богов. Рауль держал Рожейро на коленях и рассказывал, как стрелять из пистолета. Он ничего не помнил о том, как Ошум завладела его телом, и окружающие добродушно посмеивались над ним.

Скоро Рожейро стал в террейро своим. Как-то раз, когда он сидел на полу рядом с креслом огромной, словно черная гора, май джи санто, матерью святых, она затянулась трубкой, прикрыла глаза и пообещала превратить его в защитника веры, огана. Пока же он помогал связывать черных петухов для жертвоприношений вестнику Эшу[64], что служил посланником между людьми и богами. Его нужно было накормить в первую очередь и потом, словно приблудного пса, поскорее выгнать на перекресток, подальше от священных мест, чтоб не вздумал проказить. Рожейро играл с козочками, которых приводили для Ошум, помогал мыть миски разных цветов (каждому богу – свой), смотрел, как меняют священную еду, и убирал алтарь, мечтая, что когда-нибудь тоже станет дочерью святых.

Когда Рожейро только появился на свет, заезжий гадатель заявил, что сразу видно, кто хозяин его головы[65]: «Сдается мне, что это бог молнии и законов», – и хоть сам подросший Рожейро тайно надеялся, что бабалау[66] ошибся и что над ним властвует Ошум или прекрасная госпожа грозы и ветра Янса, он все-таки тщательно заботился о камнях Шанго[67].

Вообще-то на самом деле Рожейро звали Кехинде. Он был младшим из двух близнецов, и тот же самый бабалау объяснил Северинье, что по древним и неоспоримым правилам близнецы должны были получать имена Тайво и Кехинде. Все были против подобных кличек, о которых в их местах и не слыхивали, однако наставник обещал малюткам благоденствие и так взглянул на Северинью, что она по неосмотрительности решилась. Старый бабалау уже уехал, когда трехмесячная сестра-двойник вздумала их оставить. С тех пор на хромом комоде появилась высокая деревянная фигурка с грудью как у взрослой женщины. Северинья говорила, что в ибеджи живет дух ее ушедшей малышки Тайво, и по воскресеньям, во время нарождающейся луны, ставила ей розовую свечку. Тайво давали поесть и мыли, как живую. Кехинде подъедал за сестрой и нежно дотрагивался до ее полированной кожи. Он совсем не помнил своего близнеца, но скучал по ней и любил деревянную фигурку.

Его первым воспоминанием, однако, было лицо другой, старшей сестры. Благодаря вдруг открывшим их город туристам дела семьи пошли на лад, и почти все вечера Северинья вместе с теткой пеклась в палатке у кастрюль и сковородок на центральной площади, готовя для молодых гринго[68] тапиоку – лепешки из маньоки с сыром – или сытные котлеты в свернувшемся молоке. Обливаясь потом, она жарила фасоль и перебрасывалась обжигающими головнями шутливых словечек с покупателями. Иногда по утрам она уходила убирать квартиры, и опять дома за мать оставалась сестра.

Сестра смотрела за Кехинде и заодно – по сторонам. Ее отец куда-то запропал, и она пыталась его отыскать. Мужчины не понимали ее поисков, и частенько едва проснувшемуся Кехинде приходилось ждать на улице, пока сестра объясняла им, что к чему. Только потом, когда очередной отец выходил из их барака, они ели на завтрак белый хлеб, а иногда даже что-нибудь повкуснее, и сестра варила кофе. До обеда Кехинде нравилось приткнуться к ней поближе, свернувшись калачиком у ее ног, и слушать ее несуразные истории. Например, о том, как одна богиня из подлости посоветовала другой отрезать себе ухо, чтоб подложить его в кушанье их общему мужу, говоря, что якобы она сама так того приворожила, а муж блевал и не на шутку разозлился. О том, как дух охоты стал героем, застрелив огромную птицу в тот самый момент, когда его мать принесла в жертву полудохлую курицу. Боги вели себя даже хуже людей, но любви получали куда больше. Еще он всегда с нетерпением ждал воспоминаний о сестрином белом, как бумага, отце, или о белом, как мука, – своем, ни одного из которых сам не помнил. О том, как Бразилия забила гол всему миру, он тоже был не прочь послушать снова и снова, хотя последнего сестра помнить уж никак не могла, все знали, что в то время ей было только год.

В сестриных песнях про любовь, отчаяние и тоску таилась сердцевина веселья, и часто Кехинде оказывался прямо в ней. Набросав камней и ракушек внутрь, гремел алюминиевым бидоном, барабанил по двум кастрюлям сразу, на корзиночке из ивовых прутьев, наполненной сухими семенами, отбивал шелестящий, бегущий ритм: «кашиши, кашиши»[69]. Ритм завораживал. Пересекая друг друга, два, три или даже больше различных ритма соединялись, разъединялись, спорили и все же продолжали идти рядом. Сестра плясала, пока не падала бездыханной. Когда она лежала с распущенными волосами, мечтательно глядя в одну точку, она была до того красива, что Кехинде хотелось ее искусать, вонзить ногти в место, где кожа была особенно нежной, сделать ей больно, чтобы она не застывала вот так, потому что красота мешала ему быть радостным. У красоты тоже был свой ритм, но он был непомерным, и Кехинде не мог вместить его в себя.

Однажды сестра взяла сковороду на манер гитары и научила его словам новой песни. Под нее можно было бесноваться, подпрыгивать, бегать по дому. На странице журнала сестра показала ему белого парня в майке, с дразнящим, осиным именем. И хотя в песне Казузы[70] почти не было никакой мелодии, она ужалила Кехинде. Он попробовал повторить ее для своей куклы-сестры, когда укладывал ее спать, но Тайво предпочитала быть убаюканной чем-нибудь более жалостливым и сладким. А может быть, она никак не хотела успокоиться, потому что у него не получалось вспомнить точно ни ритм, ни мотив песни. В досаде он ущипнул ее за руку. И все-таки, когда он улегся, какие-то отрывки раскачали его в сонном гамаке, а Казуза с той ночи стал его избранником.

На обед обычно была фейжоада – черные бобы, среди которых можно было отыскать кусочки мяса, а потом сестра могла опять оказаться в поисках своего отца, и тогда Кехинде убегал вверх по тропе на небольшое безымянное кладбище, где росли самые вкусные, похожие на попугаев фрукты кажу с выступающей, как крючковатый клюв, косточкой-каштаном и где душисто пахло гуавами. Он залезал на исполинское манговое дерево, высасывал сладкий сок из-под толстой шкуры и смотрел на летящих аистов. Где-то далеко у моря и рядом, над крышами их поселка, перегоняли друг друга летучие змеи. Старухи чистили и натирали у порога маньоку[71], чтобы сделать из нее поскорее муку и испечь лепешки. Они вечно терли эту маньоку и пели старинные песни с повторяющимися куплетами. Там всегда кто-нибудь умирал от болезни или голода, уезжал навсегда. Фавела забиралась все вверх и вверх. Дома и люди казались призраками, как те, которые появлялись в день мертвых и чьи имена нельзя было произносить.

Однажды взгляд Кехинде выхватил сверху платье матери и ее мягкую кошачью походку. На работу она надевала только белое, и хоть этот цвет, напоминая о торжественном одеянии хозяина всех голов Обаталы[72], очень шел ее коже цвета зрелого плода какао, он предпочитал, чтобы она ходила в чем-нибудь попроще, потому что тогда она оставалась дома. Стремительно он слезал с дерева, предвкушая уже тапиоку с тянущимся теплым сыром, как вдруг, пораженный, снова прилип к стволу. Как-то раз Вильсон принес ему жареного омара, а теперь, совершенно голый, он подпрыгивал, чтоб поймать собственные шорты, которые мать как будто собиралась швырнуть ему с порога, но каждый раз обманывала. Соседи наблюдали за этим мельтешением из окон, а те, у кого их не было, как у семьи Диаш Сантуш, сгруппировались у дверей. С раскрытым от изумления ртом одной рукой Кехинде обнял дерево, другой – потрогал себя через штаны: ну да, время от времени его пипка немного напрягалась, но чтобы вот так… Несчастный и жуткий Вильсон! Огромный нарост был скорее всего настоящим проклятием. И он умолял всех богов на свете не дать ему заболеть той же болезнью. Однако вскоре сцена с Вильсоном и матерью напомнила ему историю драки между Шанго и его женой, которая дала мужу на обед свое ухо, и он расхохотался. Наконец Вильсон удрал, мать, надавав сестре по щекам, оттаскала ее за волосы, оттрепала со всех сторон, соседи разошлись по делам, и Кехинде решил, что он может вернуться.

Со следующего утра почти каждый день босая Северинья в коричневом старом платье терла маньоку у порога. Сестра, надув щеки, лежала лицом к стене, Вильсон, да и другие мужчины теперь к ним больше не заходили, и соседи смотрели на представления, происходившие в других домах. А зимой у сестры родился мальчик. Несколько дней они ели курицу и пироги из банановой кожуры, так много гостинцев натащили им соседи. Сестре нужно было наедаться, чтобы кормить младенца. Говорили, что он родился заморышем, ведь ей исполнилось только тринадцать лет. «На два года меньше, чем мне, когда ты у меня появилась», – всхлипывала мать. Потом мать и сестра стали тереть маньоку вдвоем, и ни у кого теперь на него не было времени.

Иногда Кехинде доставался дяде Карлушу. Остальные два брата работали, у них уже были свои семьи, а ему по утрам делать было нечего. Хотя Карлушу было уже семнадцать, Кехинде казалось, что дядя был в чем-то, как он, маленьким. Только вот в фавеле почему-то все посмеивались над ним или даже открыто дразнили.

– А что такое пидор, Карлуш? – спросил как-то Кехинде.

– Значит, что тот, кто это сказал, кретин, – надменно скривил рот Карлуш.

Когда Кехинде задал тот же вопрос матери, она накинулась на него, как взбесившаяся кошка, и он решил, что не стоит больше интересоваться этим даже у май джи санто, которая знала абсолютно все, но была посильнее его матери, и кулаки у нее были несравненно больше. Однако он не мог не приметить, что самые молодые дочери святых, прикрываясь ладошками, тоже хихикали, когда в террейро за ним заходил Карлуш.

Однажды, пройдя под старыми пальмами Праса до Кармо, они поднялись по Ладэйра де Сао Франсиско и вошли под арочные своды внутреннего двора церкви Богородицы Снега, покрытого голубой майоликой, по которой летали синие ангелы, а мужчина с бородой, в плаще с капюшоном, подпоясанный веревкой, то таскал камни, то держался за лапу улыбающегося волка. На одной из майолик, вырываясь из неба, лучи пронзали ладони и ступни мужчины и оставляли в них раны.

– Святой Франциск любил госпожу Бедность, – сказал незаметно появившийся монах в сандалиях, одетый точь-в-точь как мужчина на картинках.

– А нас, отец, госпожа Бедность не спрашивает, любим ли мы ее, она же сама нас любит просто до смерти, – подмигнул Рожейро Карлуш.

Увешанный бусами, с кудрявыми волосами до плеч, в яркой майке и расклешенных штанах, он был вольным и ярким, как какой-нибудь тропический тукан токо или синий арара.

– Франциск свершил подвиг скитальчества, спал на холодных камнях, ел, что ему посылал Бог. Он восхвалял Иисуса Христа, желал отдать Ему себя на служение, и тот даровал ему кровавые раны в награду, – немолодой священник с залысинами и грустными голубыми глазами благоговейно прикоснулся кончиками пальцев к своим рукам. В этот момент за его спиной вырос еще один монах. Он был черный, молодой, с яркими, как будто натертыми соком ацеролы губами, и Карлуш не мог отвести от него глаз. Монах тоже украдкой поглядывал на Карлуша. Когда они наконец вышли на улицу, Кехинде на всякий случай спрятал руки в карманах и всю дорогу смотрел на свои ноги в шлепанцах. Госпожа Бедность любила их, но он хотел бегать и залезать на деревья, гладить волосы сестры и море, убаюкивать своего близнеца, и раны ему были совсем не нужны.

На следующий день вместо террейро они снова пришли в церковь, и, пока Карлуша не было, Кехинде остался со старым монахом.

– Эти сокровища могут совершать чудеса, – шепнул он, указывая на серебряные чаши и кости в стеклянных ящиках, и вместе они поставили свечку Марии, которая блестящим взглядом и длинными черными волосами напоминала богиню Океанов Емажу.

Раз в неделю рядом с полногрудой фигуркой, духом его умершей сестренки, мать ставила на домашнем алтаре голубую свечу и для Емажи. Не забывала она также и о желтой для Ошум, о белой для властелина всех голов Обатала и, конечно, о бело-красной для Шанго, властелина головы своего сына.

В церкви свечи из желтого воска пахли, как цветущие деревья, и медленно уменьшались. И Кехинде вспомнил, как на празднике, когда богине зажигали семь свечей прямо на берегу океана, он впивался взглядом в желтый, красный и синий свет огня, таивший зеленый стержень, ожидая секунды, когда пламя совсем погаснет. Он не мог понять, где то место, куда собирается все исчезнувшее.

Однажды утром монах подвел Кехинде к высокой чаше на постаменте, зачерпнул ковшиком воды и плеснул на него. Потом вытер его белым полотенцем и велел называться Рожейро. Увидев крестик под белой, тоже подаренной монахом рубашкой, мать сказала, что теперь он может любить нашего господина Иисуса, который и есть то же самое, что Обатала, и что она должна отнести священнику за его доброту немного яиц или, если получится, целую курицу. Все эти годы она откладывала крестины из-за того, что у нее никак не скапливалось достаточно денег. Даже не на саму церемонию, а на праздник по случаю, и теперь она была немного разочарована. Однако праздник, на который собралась чуть ли не половина фавелы, все-таки кое-как устроили, и все это было как нельзя более кстати, потому что соседская детвора уже объяснила Кехинде, что такого имени, как у него, просто не бывает.

Как-то раз, когда новоявленный Рожейро, вот уже час ритмично колотивший о стену монастыря мячом, помчался вслед за ним по тропе, в зарослях он увидел молодого монаха. Счастливо глядя вверх, с улыбкой на ярких губах монах как будто поджидал, когда же господин Ииусус и Обатала снизойдут к нему с небес, а на коленях перед ним покачивался Карлуш. Рожейро узнал его только по кедам и брюкам, – верхняя часть тела дяди была спрятана под рясой монаха. Чем быстрее двигался Карлуш, тем сильнее морщился монах. Вскоре он сильно зажмурил глаза, застонал, зарычал, и Рожейро, запыхавшись, с мячом под мышкой вбежал в церковь.

Священник вытирал тряпкой алтарь. «Сегодня я научу тебя первым буквам», – гулко сказал он, забирая у него мяч и кладя его на пол.

С того дня молодой священник тоже стал подшучивать над Карлушем, а Рожейро – всерьез побаиваться дяди.

Вот и мать подтрунивала над своим двоюродным братом, но, с другой стороны, когда прожорливых туристов не хватало, шут Карлуш помогал им деньгами, и тут ничего смешного уже не было. Не стала она долго думать и тогда, когда он предложил переехать из их деревянного барака на пригорок, в каменный. Там были все окна, туда провели уже даже воду, хотя сток работал отвратительно, а из кранов выползала разная нечисть и мыши шустрили так, что Рожейро удавалось иногда заловить какую-нибудь, чтоб напугать сестру. Теперь у них было почти две комнаты и даже что-то вроде передней. Правда, Карлуш решил, что с ними будет жить и его мать, а сам он поселится отдельно, но никто против этого не возражал.

Маньолия шила, как настоящая модистка, и одевалась бы как истинная леди, если бы жизнь не пошла так, как ей вздумалось пойти. С самого раннего утра она усаживалась у своего божка – лоснящейся от старости швейной машинки, подаренной ей полвека назад одной госпожой, у которой Маньолия работала по хозяйству и в которую до сих пор была жертвенно влюблена. Все теперь поголовно были заняты приготовлением приданого для сестры. Несмотря на появившегося Сезара, женщины все еще мечтали выдать ее за какого-нибудь туриста-американца. И эти приготовления закончились в победные сроки: две старые простыни, которые Маньолия превратила в одну новую, шикарное белое платье с подшитым, как и полагалось высокой модой, на руках подолом да пара юбок – все это ждало великого момента в большой красивой коробке, найденной сестрой в богатом районе. Рожейро же она смастерила костюмчик из самых лучших обрезков, прямо «как у маленького белого джентльмена».

У разбитой ревматизмом Маньолии, которая оставила палатку на площади своей любимой и единственной племяннице Северинье, было трое сыновей, и все трое – красавцы. Правда, младший, Карлуш, не походил на братьев. В детстве он казался нормальным мальчиком, помогал, как все, продавать маконью и проказничал, но уже с двенадцати лет начал откладывать на свое будущее. Никто точно не знал, каким именно оно будет, потому что он не хотел работать ни бандитом, как старший брат, ни грузчиком, как средний, и никем другим, но кое-кто, приметив его на пляже с туристами или в порту соседнего города с моряками, начинал догадываться о его талантах.

Рожейро старался не слышать этих издевок. Он любил дядю. Не чаял он души и в сестре, был добродушен к бабке, возился с племянником, но только мать оставалась центром его мира. Он приберегал для нее самые лакомые кусочки, нюхал ее запах, вороша ее вещи, незаметно целовал одежду и старался прижаться поближе, когда, закончив свои дела, она залезала в кровать, где у самой стены уже спали сестра с Сезаром. Когда Рожейро спрашивали, кем он будет, когда вырастет, он, не раздумывая, утверждал, что будет мамой.

«Какой у тебя любящий сын, Северинья», – пребольно щипали его за щеки соседки. А мать, горделиво и ласково обнимая своего малыша, предрекала, что вот, наконец, явился в мир настоящий мужчина, который защитит ее от всех неурядиц и злых сил. С трудом поверив, что Рожейро уже в шесть лет знает почти весь алфавит, когда сама она за всю жизнь научилась писать только свое имя, Северинья убедилась, что мальчик непременно принесет в семью счастье и благосостояние. «Моему сыночку явно сопутствует удача. Может быть, он станет бабалау или даже врачом», – кичилась она перед женщинами.

«Нет, я буду певицей, – как-то раз твердо сказал Рожейро. – Или, может быть, буду шить, как бабушка».

Пел он и правда так чисто и звонко, что женщины порой утирали слезы. Когда Маньолия с иглой в руке чертила в воздухе овалы и зигзаги вокруг какой-нибудь пестрой ситцевой тряпки или боролась со своей кряхтящей машинкой, из ее тучно покачивающегося тела вырывались хрипловатые напевы. Перебирая кусочки разноцветной тесьмы, постукивая катушками и наперстками в большой заржавевшей с краев коробке, он подсматривал за воздушной геометрией и вторил, нежно окаймляя глубокий, исполинский голос Маньолии. Соседки подходили поближе, заслушивались и вскоре пустились наперебой приглашать его петь на праздниках. Бабка же, подметив любопытство своего любимчика, сперва для смеха, а дальше и с рвением решила научить его мастерству. После неизбежных трусов и шортов они, распоров ее любимое, теперь уж слишком узкое платье, смастерили вместе еще одну юбку для сестры. Покрутившись в ней перед зеркалом, под общий хохот он напялил в придачу браслеты и разноцветные бусы, которые сестренка собирала себе из цветных валяющихся на земле семян, и просто влюбился в свое отражение!

Когда через несколько дней в платье и в туфлях матери он проковылял по улице, все опять веселились. Вот-вот должен был грянуть карнавал, повсюду играли фрево[73], и идея переодевания парила в воздухе. К тому же он был жутко хорошеньким. Каштановые длинные волосы обрамляли шоколадное личико с правильными чертами и огромными пульсарами глаз, и многие, даже когда он был в штанишках, принимали его за девочку. Но после того как он надел белый наряд матери в Страстную пятницу, бабка нажаловалась Северинье. Да, приходилось признать, что в нем, во всяком случае пока, не было ничего от воинственного Шанго или хотя бы просто от его собственного отца. «Он устроил это не иначе, чтоб рассмешить нас с тобой и соседей», – защищала Северинья мальчика перед теткой, поддав все же на всякий случай своему Рожейро хорошенько по заднице и оттрепав, как водится, по щекам.

То, что Рожейро предпочитал игре со сверстниками проверенную компанию сестры, бабки или просто одиночество, если уж нельзя было пойти в террейро или церковь, матери скорее нравилось, если вообще у нее оставалось время хоть на какие-то чувства. Обычно она старалась просто не свалиться от усталости и не заснуть где-нибудь по дороге. Кстати, последнее время мать Карлуша и Северинья не очень-то поощряли общение между Рожейро и дядей. «Пакостник Эшу, – говорили они, – внедрился в его голову», но, поразмышляв и посоветовавшись, все-таки взяли у Карлуша денег на школу для мальчика.

Безусловно, он был самым способным и тихим ребенком из фавелы, – решили учителя. Бабка неустанно ставила свечку своему святому Антонию, когда кто-нибудь соглашался проводить ее, наряженную в белое платье и шляпу, обвешанную бусами из ярких семян, в церковь, а мать страстно благодарила близнечную деревянную фигурку и, конечно, Шанго. Обе они ожидали невероятных чудес от своего солнышка. И нечто неожиданное действительно произошло.

Ему исполнилось десять лет, и, кажется, именно с этой даты он окончательно предпочел компанию мальчишек, которых Маньолия не хотела пускать даже на порог. Купались до умопомрачения, слушали украденный в баре транзистор, вместо хлеба жевали ломти фрукта пао, дрались, играли в карты на мелкие деньги, которые вечерами добывали у прохожих, чтоб полакомиться кокосовыми сластями и пиколé – ледышками замороженного сока. Разносили марихуану ребятам постарше и для важности покуривали сами, а когда стали нести караул у дома патрона, Пауло даже получил старый пистолет, который, впрочем, был безнадежно сломан. Родители Пауло куда-то уехали и обещали скоро его забрать. Пока они откладывали этот день, он ждал их на улице вместе с несколькими другими мальчишками, которые уже никого не ждали. Их яркие летучие змеи парили над фавелой. Все знали, что на улицы без змеев лучше не соваться: так малышня посылала знак, что заявилась незваная гостья полиция.

Когда всей развеселой бандой они пошли прогуляться к кварталу, где вечно толпились мужчины, ему было почти двенадцать. Жозе предложил сброситься на троих, и они вошли в низкую, подслеповатую комнатушку, где на кровати сидела крупная госпожа чуть моложе его бабки.

Сперва она не хотела стараться для них, но потом, развеселившись, показала им тяжелые груди с синими прожилками и растяжками. «Можете потереться о мою киску, – решила она, оглядывая каждого, после того как по ее приказу они сняли портки. – На то, чтобы внутрь, – у вас слишком мало, дикобразики, да и не стоит, вы еще молокососы, а ко мне сегодня заходил один с триппером». Жозе и Пауло согласились и «кончили», как они выражались, сразу и одновременно. «Ничего, – успокаивали его окрыленные друзья, – в следующий раз мы вздуем их сразу всех вместе во все дыры».

Однажды, взглянув на свое отражение в море, он понял, что бесконечно и, может быть, непоправимо несчастлив. В тот день хоронили бабку. Она хотела, чтобы ее непременно отпели в церкви, как положено, и эстет Карлуш выбрал Богородицу Снега. К удивлению всей большой семьи, именно он занялся организацией похорон и не поскупился ни на роскошную службу, ни на поминки по матери. В церкви было темно, но старый священник сразу узнал Рожейро. «Возрадуйся, отрок, смерть не разлучила вас, а лишь приблизила», – обнял он Рожейро за плечи, и мальчик заметил, что теперь они были почти одного роста.

Покойница была явно любима. Толпа черных старух в сопровождении внуков и даже молодые женщины, что стряпали когда-то вместе с ней на центральной площади, все три ее сына с семьями и, конечно, Северинья с детьми поставили в этот день свечи. От их запаха Рожейро несколько раз тихонько чихнул. Поодаль от остальных, сгорбившись на скамье, плакал Карлуш. Уж сегодня никто не стал бы упрекать его в том, что он баба. Длинные волосы закрывали его лицо и падали на колени. Из-под коротких брюк виднелись багровые ссадины и синяки. Сейчас не время было рассуждать о таких мелочах, но кто-то, видимо, опять решил проучить Карлуша. А если кто-то другой только и ждал, как некоторые сердобольные, как бы наехать на приличных людей с упреками, то друзья его старшего брата были славными парнями и никто из них не собирался попадать в движущуюся мишень, хотя никто и не стал бы судить их за это: когда мишенью оказывается нечто подобное, речь идет лишь о невинном развлечении. Несколько недель назад они просто немного выпили, и их было чертовски легко рассмешить. Брат был доволен. «Может, хоть это его образумит, – рассудил он, – в любом случае хуесос не будет мне показываться какое-то время на глаза». Но получилось иначе, и теперь в церкви все трое сдержанно обнялись и вместе с шурином среднего брата слаженно понесли гроб. Все братья были рослыми, и гроб все время накренялся с угла шурина.

За воротами кладбища Рожейро рванулся вперед и вниз, вниз, вниз без оглядки, пока не рухнул на белый песок. Барабанило в голове, и ветер все еще свистел в ушах. Но как только угомонилась кровь, непрерывная гулкая воркотня колокольного звона начала снова сотрясать его изнутри. Сев на ноги, он наклонился к морю и замер в позе эмбриона. Из темной воды на него смотрело злое, сумрачное, под стать вечеру, лицо подростка.

Машинку Маньолии быстро продали, бусы и браслеты достались сестре, два платья и юбку взяла себе мать. Ему отдали бутылек от духов, которые когда-то, давным-давно, подарила юной Маньолии ее госпожа. «Если будешь хорошо пахнуть, жизнь тебе всегда улыбнется», – поговаривала она.

Убежав, как в детстве, на заброшенное кладбище, на котором закапывали мертвых псов, Рожейро отвинтил стеклянную пробку и закрыл глаза. Хотя было еще далеко до дня Мертвых, он стал терпеливо ждать и только к вечеру среди листвы смог различить высокую молодую девушку. То ли свет луны отблескивал от листьев так ярко, то ли она и правда грустно улыбнулась ему. Рожейро собирался спросить ее о чем-то важном, но вдруг совершенно забыл о чем.

Вскоре на одном из праздников в террейро в него вошел Santo Bruto, злой дух. Он упал на спину и, пока мать святых не велела отвести его в маленькую комнату, катался по земле.

Ничто здесь не изменилось. У алтаря среди живых от пламени теней замерли священные камни, покрытые накидками с красивыми вышивками. Вечером мать святых рассудила, что он наверняка был оседлан Ошум, и его оставили спать в комнате для будущих детей святых. Почти три месяца он играл в игрушки и стеклянные шарики, словно дитя, и если бы вздумал уйти, о нем оповестила бы звонкая цепь на щиколотке. Только однажды его вывели за территорию террейро. В ту звездную ночь малая мать орудовала, надраивая его черным мылом у священного источника. Кожу лизала скользкая поверхность, блестела вода, и в отражении он не узнал самого себя.

На его обритой голове и лице засыхала сукровица с прилипшими перьями. Его тело поливали тайными отварами из трав, обливали кровью барана, рисовали священные знаки белой глиной, синей и красной краской, шептали в уши заклинания, запеленывали в белые простыни, и он, как и две другие будущие дочери святых, лежал в них, словно куколка, ждущая момента, чтобы вылупиться и вылететь из прошлого яркой красавицей.

Когда наконец, обретя новое имя, он танцевал в желтом платье перед всеми прихожанами, не было в тот момент в мире более любящей и любимой дочери богини.

Солнечный цвет и жаркая любовь доставались от нее Рожейро, и к своему имени он мог теперь прибавить также ее, став Рожейро де Ошум. Но, хотя он строго соблюдал все запреты и обязанности, со временем магия стала ослабевать. К тому же постоянно возникала проблема, где именно ему встать – с той стороны, где мужчины, или же, как ему хотелось, – с женской, и постепенно он опять ощутил себя потерянным в слишком жестком и непонятном для него мире.

Его отец был белым, а мать, как и почти все остальные вокруг, – черной. Он знал несколько слов на языке йоруба, помнил имена тех же богов и танцевал так же, как и его давние предки, которых когда-то, купленных за гроши у соседнего племени или заловленных в плен, белые вывозили на кораблях с Западного побережья Африки.

«Сахарный тростник». С подозрением он смотрел на это коленчатое растение. Сладкий вкус связывался у него со смертью. Маньолия говорила, что сахар загубил не только миллионы жизней черных, но и весь Северо-Восток Бразилии. Там, где когда-то были густые, наполненные живностью леса, лысели теперь километры каменистых полупустынь с редкими колючими кустарниками и тощими неприхотливыми травами. Тростник озолотил Европу с Северной Америкой и навечно разорил Южную. Первым делом – несчастный штат Пернамбуку, в котором им выпало жить. Конфеты в Англии и Голландии были обменены на их нищету. Еще мать его бабки была рабыней, и его пращуры наверняка были адски живучими, если, в отличие от многих других негров, не порешили себя, не сгинули от голода и жажды за месяц плавания и потом в тюрьмах перед распродажей, что припечатывала своим молоточком их судьбы, если выдержали болезни и тяжания и не были забиты насмерть за неповиновение до того, как успели оставить потомство.

Значит, и в нем должно было сохраняться это взрывное жизнелюбие вопреки всему: умение ладить, подстраиваться и подспудно оставаться верным себе. Но что-то уж слишком давно он не мог различить родство с кем бы то ни было. «Кто я, откуда, зачем родился?» – гадал он, устроившись на кровати или на песке, вместо потолка и неба различая лишь те же вопросы. А еще он непременно должен был найти этого исчезнувшего тринадцать лет назад и унесшего тайну его происхождения Каспара. Мать о Каспаре, хоть и встречалась с ним почти год, знала не много. Как-то не получилось расспросить друг друга о прошлом и хоть раз поговорить по душам, хотя любимый прислал ей даже две открытки с плантаций, куда нанялся, когда она забеременела. Однажды от него пришли деньги, но потом он растворился, как сахар в чашке кофе. Вместе с теткой они съездили в глубь штата Пернамбуку, и управляющий сразу вспомнил, что с Каспаром рассчитались еще неделю назад.

Старые большие шлепанцы и красный шерстяной шарф доказывали, однако, что когда-то он действительно существовал. Правда, бабка грозилась распустить шарф на прихватки, но мать и сын не одобряли эту идею, и он так и остался висеть при входе на крюке, даже когда они перебрались в новый барак. А шлепанцы, пока никто не видел, Рожейро иногда надевал сам.

Выбираясь из фавелы, он до ночи бродил по городу в надежде отыскать в лицах белых мужчин сходство с самим собой. Может быть, его отец все еще жил неподалеку? Работал в какой-нибудь лавочке или спасателем на море?

Над маленькими, в один-два этажа домиками ярких цветов, над черепичными крышами заросшего зеленью центра, над подъемными кранами периферии стояло то же яркое небо, что и над их фавелой. Ночью, равнодушное, оно повсюду одинаково темнело. Когда у них шел ливень, он шел и там, и тогда обитатели тех районов вдыхали тот же самый влажный воздух, что и они. Бабочка или птица могла незаметно для себя пересечь границу, но жизни людей отличались, как будто они жили в разных тысячелетиях или на разных планетах. Может быть, его отец Каспар все еще спал и ел бок о бок с ним, но у них никак не получалось встретиться. Их миры не соприкасались, они были друг для друга невидимы.

Среди родных и соседей Рожейро по-прежнему считался красавчиком, но сам он не любил свое тело. Это сестра могла любоваться собой в зеркале часами, а ему было лишь бы себя не видеть, и незачем было мыть или переодевать такое чудовище.

«Понятно, – засмеялась мать, – это бывает. Тебе, наверное, просто нужна девушка. Ты же уже большой пацан», – и она с довольной улыбкой похлопала его по животу. Он и сам не ожидал, что выхватит у сестры бритву, которой она распарывала швы на куртке.

Под водой льющаяся из порезов на пальцах кровь становилась розовой, ползла щекотно струйка по щеке. Добежав до шеи, она исчезала, впитываясь в футболку. Женские вопли под запертой дверью перекрывали голос Казузы. Вот уже четверть часа он заикался с заезженной пластинки.

«Я хочу такую грудь, как у тебя, мама», – сказал однажды Рожейро де Ошум за ужином. Северинья, то и дело поглядывавшая в телевизор, где ее любимая героиня теленовеллы как раз получала романтическое предложение от одного аристократа, подавилась, и кусочки черной фасоли выскочили у нее изо рта. Сестра неподвижно уставилась на него своими чернущими глазами, а маленький Сезар, колотя ложкой по столу, заливался смехом с набитым ртом.

Уже месяц назад мечты Рожейро о школьной дружбе были изорваны и истоптаны, как перед тем тетради, которые он пытался собрать в классе по клочкам. Как будто, новенькие, не нес их бережно за неделю до того вместе с ручкой и карандашами в купленном на деньги всего квартала портфеле.

Напрасно, значит, они откупорили для Шанго темное пиво, которое этот бог так жаловал, напрасно поливали им на полосы красной и белой ткани, украсив их перед этим по сторонам белыми и красными гвоздиками, напрасно Карлуш опять снабдил их деньгами, когда было решено, что он вернется к учению.

Но в самом деле, что можно подумать о парне, который противится стричь волосы, носит заколки и майки с сердечками, не задирает девчонок, выбегает чуть ли не с визгом из туалета, когда все просто-напросто собираются дружески подрочить? Слюнтяю, не желающему слушать о поцелуях, тисканьях и траханье, не могущему рассказать на этот счет ничего поучительного, нельзя довериться. И самое главное, он не умел играть в футбол. Бегал он быстро, но пугался мяча, особенно если ему казалось, что тот летит прямо на него. И поскольку это казалось ему почти всегда, речь шла уже не о беге, а о бегстве.

Только наличие груди могло спасти положение такого человека. Штука, что болталась внизу или вставала на дыбы, как когда-то случилось с Вильсоном, из которого, возможно, вылез зародыш Сезара, или как бананы Жозе и Пауло, когда они втроем развлекались у шлюхи, была его самой неправильной частью. Набухая, она болела и все время чего-то ждала, а он не мог или, скорее, не желал понять, как унять ее голод и утолить томление. Однажды из хобота, когда он все-таки поддался искушению ощупать его, сама по себе вырвалась теплая беловатая жидкость, и ему почудилось, что он вовсе не у толчка, а на берегу океана, который, словно на панорамной фотографии, простерся перед ним во всю поднебесную. Разрозненные части пейзажа соединились вдруг в единую выпуклую картину, линия горизонта резко отодвинулась вглубь, и он вдыхал соль волн.

Несмотря на новое увлечение, он все же не забывал, что он девушка, и смущался того, что не все пока было у нее идеально. Как назло, удовольствие заставляло испытывать себя по нескольку раз в день. Будучи омерзительным, этот отросток старался доставить ему все большее наслаждение, и уже не было сил его игнорировать. Тщательно вытершись, как от чужого, он пытался найти выход в лабиринте самого себя.

С гвоздиками – красной и белой – в черных волнистых волосах, худая, с яркими губами и глубоким взглядом, Гал Коста[74] сидела с гитарой в руках на высоком стуле, расставив ляжки. Мягким, нежным изгибом плоти они переходили в тонкие, смуглые колени. Гал пела, вонзаясь неподвижным взглядом в кого-то невидимого, что она готова умереть ради любви.

О, ради этого был готов умереть и он! И разве он тоже не ждал своего любимого? И разве не было поразительным его сходство с Гал? – обратил он внимание матери.

«Да это ж старая запись семидесятых, ты тогда только едва родился!» – раздосадованно выключила телевизор мать.

Виной всему – Карлуш, решили в семье. И напрасно Рожейро кричал, что ему вовсе не хотелось переодеваться в женщину, как его дяде, потому что это нравилось некоторым туристам и веселило его самого. Рожейро хотел БЫТЬ женщиной. Вернее, он и так уже был ею, но, чтобы об этом узнали все, нужно было просто раз и навсегда отменить обрыдшее ему мужское тело, которое нарастило вокруг правильной сердцевины отвратительные детали вроде щетины, черных волос на ногах, кадыка, квадратного подбородка и костистого лба. Иногда ему казалось, что он нашел разгадку: может быть, он был вовсе не он, а его умершая сестра Тайво, а умер как раз мальчик – младший лишь на несколько минут Кехинде, но по какому-то злому волшебству их тела перепутались. И он особенно тщательно полировал деревянную фигурку своего близнеца, умоляя ее забрать мальчика Кехинде и вернуть ему тело девочки.

Последнее время Северинья задерживалась на работе дольше обычного, настроение у нее было лучезарное, как будто она заглотила кусок звезды или напилась до отвала сладким соком питанги, даже пахло от нее теперь более душисто. Она по-прежнему обожала теленовеллы и передачи про Италию, но не возражала, если сестра переключала телевизор на музыкальный канал, под который они теперь отплясывали вдвоем или даже все вместе, включая малыша Сезара. Как-то раз она привела домой черного мускулистого титана. Он работал в мясной лавке, но «выказывал предпочтение» креветкам в кокосовом молоке с маньокой и красным перцем и прочим «дарам моря», как он выражался. Казалось, он был добряком, но Рожейро сразу же его возненавидел. «Я-то родился, слава Всевышнему, в нормальной семье», – развалился он, рыгнув после еды, с таким видом, что всем стало понятно, что их семья к числу нормальных не относилась. Северинья опустила глаза, сестра смотрела в экран телевизора, а Рожейро просто вышел из-за стола. Где он видел нормальные семьи, этот мясник? Почти ни у кого из его приятелей не было отцов, а если и были, то лучше бы, чтобы их не было, потому что они назюзюкивались кашасой уже в полдень, ходили по бабам или в лучшем случае занимались криминалом, что, конечно, не мешало им ходить по бабам и пить кашасу, но тогда хотя бы какие-то деньги перепадали их женам.

Нет, эта отбивная точно никогда не смогла бы его понять. В его присутствии мать из пантеры загадочным образом превращалась в какую-то услужливую курицу, которая сама, маша крыльями, ковыляла к кастрюле для бульона. Не для того они с сестрой и друзьями поклонялись Казузе и Жоржи Бен Жору[75], чтобы теперь демонстрировать паинек перед мамкиным боровом-вегетарианцем!

Кстати, друзья теперь сторонились Рожейро. Жозе сделался важным челом, поставив контрабанду маконьи на широкую ногу. Он оказался ответственным: старался заботиться о жителях их официально не существующего городка, иногда устраивал бесплатные праздники, угощал мальков сластями, помогал семьям раздачей еды и денег. А Пауло хоронили на том же кладбище, что и Маньолию. Теперь его родителям незачем было возвращаться домой. Никто не стал их оповещать, что однажды его случайно застрелил полицейский, да, кажется, они и не оставили своего адреса. Рожейро с густо накрашенными ресницами, чтобы не плакать, стоял в стороне под пекущим солнцем, безучастный к любой боли.

Он уехал из дома в июле, когда Казуза выехал в мир иной. Из-за этой чертовой болезни его идол сошел на нет в тридцать восемь лет. Жизнь могла оказаться очень короткой, и, пожалуй, стоило прожить ее с разбега.

В Ресифе она подскакивала, словно столбик в градуснике у больного. Девочки обоих полов крутились вокруг баров на площади, туристы валили валом. Кока, кашаса, танцы, веселье, любовь. Поговорив с приятелем-сутенером, Карлуш обещал для начала неплохие бабки. Он был все еще прекрасен и, несмотря на конкуренцию, своей утонченностью и чудной надменностью накрепко примагничивал туристов. Они угощали его кашасой и горячим бульоном, кальдиньо, говорили с ним о бразильской музыке, даже о красоте церковных фасадов, а потом снимали. «Им просто нужна компания понимающего человека», – улыбался мечтательно Карлуш.

«Прежде всего, – посоветовал он, – тебе нужно попотеть ради больших сисек и, если не хочешь стать волосатой и мускулистой обезьяной, гормонов. С сарделькой и пышками, – постучал себя дядя по плоской груди, – можно жить припеваючи».

Первый клиент ему даже не заплатил, настучав сутенеру, что Рожейро толком не знает мастерства. «Пожалуй, так и есть, ну нет у меня к этому делу призвания», – признался Рожейро дяде. Уже не хотелось об этом вспоминать, но не так давно, когда он вдруг задумывался о своем будущем, он представлял себя детским врачом. Или судьей. Хотя это скорее потому, что он мечтал публично наказать всех мужиков, которые обижали женщин. Но чаще, как в детстве, он видел себя певицей или учительницей музыки среди множества милейших малявок. С ними у него всегда устанавливались добрые отношения равенства. «Эй, конфетка, даже если нет таланта, все равно жми вперед, и добьешься цели», – поддержал в нем упавший дух Карлуш. Что-то уж слишком часто дядя встречался с американцами, они явно проели ему мозг своим оптимизмом.

Вперед так вперед. Второй клиент интересовался мускулами его рта, и все получилось неплохо, хотя его и подташнивало, а от подавленных спазмов лучистые ресницы покрывались слезами. Вытирая их, он забывал двигаться. Третий чуть не избил его, когда открылось, что вместо груди у него – просто мешочки с мукой, потому что манипулирование (и не только руками) по-матерински теплой, желеобразной массой было одним из главных удовольствий этого обычно мирного клиента.

Четвертого он не запомнил. Какое-то время, правда, Рожейро еще смущался при незнакомых вытаскивать свой член, с которым к тому же у него были такие сложные отношения, но потом, когда он уже не мог подсчитать количество сношений за прошедший месяц, а то и день, он стал разделять убеждение коллег, что продает не себя или свое тело, а лишь услуги с его помощью. Со временем он научился юморной терпимости по отношению к отростку, который, с одной стороны, был причиной всех его страданий, с другой – помогал ему отыскать себя.

Отыскать в себе пизду – духмяную и взбалмошную. «Дам – не дам, глубины мои не сравнятся с океаном иль небесами, отсосу или врежу каблуком по башке, вот и плачь тогда да моли прощения под окнами, валяйся в ногах, длинных, бесконечных моих ногах, упирающихся в заросший кратер. Мерилин Монро, недотрога без трусиков, иль дикарка в цыганском платье, что там у этих биобаб под юбкой? Эта рыбья фигня, эта фондовая биржа, большая девочка, как порой ее называли, еще не дает им права считаться женщинами. Женщина – это статус, а не гендер», – философствовала она по дороге с работы. Когда же спешила на нее после нескольких часов превращения (бритье, депиляция, макияж, грудь, чулки, – черт бы их побрал, лишь бы не зацепить ногтем, – а потом – украшения, парик, туфли, да еще и дойти бы на них куда надо), на мысли не находилось ни сил, ни времени. А на работе было уже не так и невмоготу. Случались даже влюбленности, и удовольствие, одно за другим, иногда застилало собой ночь. Тут она становилась бешеной самкой, и кто отведал ее, уж точно являлся за повтором, маячил взад-вперед в ожидании и даже порой зазывал домой. Это запрещалось регламентом, но приглашения на ужин она не отвергала.

Какое-то время Летисия (так теперь звали Рожейро) жила у Карлуша, а потом заработала себе на отдельную клетушку недалеко от места работы.

Все девочки обслуживались у одного хирурга. На вагину пока ни у кого не хватало, да в ней и не было никакой необходимости, грудь же была, конечно, у всех, хотя у некоторых пока только силиконовая, а у начинающих, вроде нее, – просто всякие хитрости. И все же Летисия стремительно хорошела. Стала уверенней, так что некоторые даже считали ее грубиянкой, но, видно, просто претила им ее росшая слава борца за права. В том числе и за права тех, кто ее об этом и не просил, а правы они были или нет, ей было не так и важно. Улица учила. Сперва – английскому, а благодаря итальянцам, заядлым посетителям их квартала, – азам их томного языка. С особой музыкальной прожорливостью она заглатывала в себя новые песни, которые порой какой-нибудь расчувствовавшийся голозадый Меркурий пел ей, скучая по маме. При желании вскоре она могла бы выпустить энциклопедию по современной поп-музыке или подрабатывать проигрывателем в каком-нибудь баре. Допытываясь у каждого клиента, откуда он родом, она поднаторела в географии и политических отношениях. Выслушивая грустные и неожиданные признания от своих мужчин, стала разбираться в практической психологии.

Раз в неделю Летисия, невзирая на летящие в нее смешки и камни или просто холодность тех, кто когда-то ее так любил, возвращалась домой. В один прекрасный день еще на улице от мальчишек она узнала, что сестра опять забрюхатела. На этот раз – от белого, хотя, увы, и не от американца. Хотя мольбы семьи не были услышаны, избранник Фернандо Луиш танцевал не хуже бога войны Огума и еще лучше играл на санфоне[76].

Даже еще не выпив, мужики зависали на ней взглядами, наперебой стягивая с нее одежду в своих нелепых фантазиях, от которых шел дым коромыслом во все стороны. Бабы явно сохли от зависти. Все утро напролет вместе с Карлушем она трудилась над грудью, макияжем и туалетом. «Подобные наряды они видели только на героинях теленовелл», – самодовольно усмехнулся дядя, поправляя белый с красной сердцевиной гибискус в ее волосах, темноту которых подчеркивало ослепительно-белое платье, как будто не сестра, а она сама была здесь невестой. Но когда расселись за столом и все разъяснилось, семья жениха решила посчитать себя шокированной и даже уязвленной. «Как же так, – возмущались новоиспеченные свойственники, – мы же белые, достойные люди. До поры до времени мы молчали, но теперь – еще и такое? Это же просто скандал! Сколько можно!» И Карлушу с Летисией, которой весь обед пришлось отзываться на имя Рожейро, ввиду начинавшейся заварушки пришлось срочно убираться восвояси.

Маминого дружка не было, сестра переехала, и она решила переночевать дома. Ей так много хотелось рассказать, а утром посидеть за завтраком с матерью, что, как только приоткрылась дверь, она выскочила навстречу в майке сестры, целиком готовая к объятиям и нежным щипкам.

Время сигануло вниз, заложило уши, и вскоре кое-как она различила расплывающееся пятно. Сделав усилие, угадала: «лицо». Под глазами у лица была размазана тушь, на щеках плясали оранжевые румяна в черную полоску. Прикрытая одной простыней, Летисия безучастно следила за движением знакомой руки, выжимавшей в тазик окрававленную тряпку, вытиравшей ей щеки, шею, ноги и между ними. Все горело, как будто ее посадили на раскаленный кол и высекли железными прутьями. Лишь спустя несколько дней, словно море – мертвые тела, память начала выбрасывать обрывки образов.

Ранним утром, набросив сыну шаль на голову, как можно лучше скрыв синяки и раны на его лице, бережно завернув нарядное платье и дав ему юбку и кофту сестры, мать села с ним в автобус.

Попрощавшись с мамочкой у порога своего барака в Ресифе запекшимися от порезов губами, обняв ее багровыми от синяков руками, еле переставляя ноги, Летисия добрела до постели, рухнула в нее и не выходила из дома больше месяца. Если бы не Карлуш, ее нашли бы мертвой уже через два дня. Он вливал в нее воду и заставлял съесть хотя бы кусочек чего-нибудь. «Смотри, как вкусно, ам», – улыбался он, поднося ложку с кашицей к своему лицу, и она становилась солоноватой. Как-то Карлуш сказал, что у сестры родился Диего. Он даже купил два билета на автобус, но утром она не открыла дверь, и он уехал один. Там, дома, наверняка все еще висел тот красный шарф, который, чтоб не орала, на ней затягивали друзья детства, там все еще стояли стены, среди которых они по очереди и вместе делали над ней все то, до крови и мяса, и где она, пытаясь добраться до двери, мокрая от их мочеиспускания, от их вонючего подоночьего ссанья, поскальзывалась на красной слизи, пока не потеряла сознание, а они к ней – интерес. Там были улицы, по которым они ходили, и они, которые ходили по этим улицам как ни в чем не бывало. Там были соседи, которые делали вид, что ничего не знают, хотя, несмотря на боль и ужас задохнуться, она все-таки кричала на весь мир, пока не умерла.

Примерно через год, когда однажды на улице она заслушалась виртуозным ритмом маракату[77] и ее щеки и подбородок свело, будто от ледяной воды, она поняла, что, наконец, впервые за все это время улыбнулась.

Пожалуй, именно музыка откачала ее и не дала убаюкать себя снотворным или передозом. Вечерами в баре она проваливалась в нее, как в пустоту, а однажды не заметила, что стала подпевать под аккордеон песни тридцатых, которые когда-то пела Маньолия. Внезапные аплодисменты довели ее до исступления, как пощечины любимого в сексуальной игре. В конце года у нее уже был свой репертуар. «Почти тенор», – говорили знатоки о голосе Летисии и о его особенном, завораживающем тембре: словно замша с вставками шелка, то мягком и теплом, то легком и скользящем. Для начала пошли в ход народные песни, ну, и разумеется, она помнила все песни Гал Коста. Хотя теперь сама она стала намного красивее располневшей и постаревшей Гал, Летисия по-прежнему преклонялась перед ее гением и женской судьбой.

Сестра вместе с младенцем, матерью и подросшим Сезаром изредка навещала ее, и мать восторженно била в маленькие ладошки, вспоминая, как в детстве сын хотел быть певицей. Несмотря на немалые деньги, которых стоил автобусный билет, дважды она притащила на выступление сына своих самых верных подруг, и это был настоящий успех. Мама так и не смогла начать считать ее дочерью, но Летисия и не настаивала. Ради нее она готова была откликаться на что угодно, а не только на Рожейро и Кехинде, которые по-прежнему оставались в ней и, словно сокровищница или аккумулятор, сберегали тепло.

У него пока нет работы, только поэтому он не дает денег на ребенка, – немного смутился Фернандо Луиш, подсовывая ей скрученную купюру, когда однажды из-за темноты не сразу узнал в трансвестите брата своей бывшей. – И будет лучше для них обоих, если он ничего не расскажет сестре об их случайной встрече, – сплевывая кожуру питомбы, решил на всякий случай пригрозить бывший зять.

За неделю до отъезда в Англию, откуда она должна была перебраться в Италию для работы певицей ночного бара, Летисия все-таки вышла на вокзале города своего детства.

Шли июньские праздники. Улицы были запружены танцующими квадрилью и форро, один за другим в гигантских париках из цветного дождя выступали блоки маракату. Вытанцовывая захватывающий ритм, играли духовые, и народ с крошечными разноцветными зонтиками в руках отплясывал фрево. Свесив босые ноги с украшенных гирляндами карнизов и балконов, тесно сидела детвора, наблюдая за проплывающими внизу процессиями гигантских кукол с физиями богов и демонов, местных политиков, футболистов и актрис. Вечером запалили вселенский огонь, жгли костерки. Взлетали китайские фонарики и монгольфьеры, золотыми астрами вспыхивали салюты, и под их блеском состязались танцующие пары. Девушки изображали мачо, а юноши в платьицах – то разбитных, то робких девиц. Выходило похоже, и трудно было сразу же угадать пол танцующих.

Она шагала по знакомым местам, на время захваченным разрешенным безумием, и в который раз изумлялась, что там, где вся жизнь была пронизана неопределенностью, а величайшие боги могли менять пол каждые полгода или быть сразу двуполыми, таким, как она, почему-то доставалось презрение.

В сумерках зудело многоголосие, и она пошла на синий холодный свет. Вместо того чтобы гулять со всеми по улицам, Северинья сидела в полном одиночестве перед ящиком. Летисия зажгла лампу и сразу заметила на лице матери новые морщины. Изнутри пошкрябала когтями тоска. От мысли о скором расставании она сама почувствовала себя постаревшей.

Он будет звонить хотя бы раз в месяц, – взяла с сына слово бодрящаяся изо всех сил Северинья и показала на общественный телефон внизу фавелы. Обычно там по очереди дежурили женщины, чьи мужья или сыновья были далеко. Вот и сегодня кто-то неразличимый маячил в темноте, терпеливо ожидая звонка. «Я буду гордиться тобой, сыночек, – обняла она его, встав на цыпочки. – Ты уезжаешь в прекрасную страну, там наверняка оценят твой талант». Северинья по-прежнему старалась не пропускать передачи про Италию, особенно те, которые показывали, как простые люди выигрывают за полчаса миллиарды лир. Даже в Соединенных Штатах невозможно было бы найти подобной удачи и роскоши. В Италии явно обитал особо счастливый и красивый народ, и теперь она знала про эту страну почти все на свете.

Бредя на автобусную остановку, Летисия рыдала.

Призвав в помощь сыну бога Эшу и божественных близнецов, что позволяли опериться птенцам и подталкивали вперед все новое, мать не пошла его провожать. Это уже не по силам ее сердцу, – всхлипнула она, прижавшись к нему еще раз.

Вместе с Летисией, тащившей сумку со скороваркой, пластинками Казузы и четырьмя парами туфель на каблуках и шпильках, плакал Рожейро де Ошум и канючил маленький светловолосый Кехинде. Все трое расставались с матерью, с сонными улицами детства, с нежным запахом кокосового молока, с островами теней от манговых деревьев, расставались с яркостью окраса птиц и бабочек, с дурманящими вечерами террейро, да вот только Рожейро и Кехинде не могли отправиться в новые края. Их оставляли в небытии. Отныне они еле приметными тенями должны были шататься по дорогам, поджидая на перекрестках прохожих в надежде вселиться в какую-нибудь беременную и начать жизнь с нуля, если только проказник Эшу, хозяин всех дорог, позволит им сохраниться до этого в своей целостности.

В самом начале своей римской карьеры ей довелось провести почти два дня на какой-то вилле, и это время она называла единственными каникулами. В прекрасной стране никто не ждал ее как исполнительницу босса нова, и, чтобы начать отдавать долг за сложную организацию приезда, ей пришлось с первой же ночи по старой привычке выйти на панель. Однако в то типично римское утро, створкой перламутровой раковины пропускавшее через себя полдень, на террасе за завтраком, который на тележке неслышно ввозила почти невидимая обслуга, она чувствовала себя королевой. В тот день ей пришлось попотеть за двоих, но она вдруг уверилась в дружбе таких непохожих на нее людей и поняла, что и женщина может дать что-то женщине. Это тоже было волнующим, но еще и ценным с профессиональной точки зрения. В ванной лежали огромные (словно балахон толстого бабалау) белые махровые полотенца. Погрузившись по горло в блестящую, пахнущую миндалем пену, она вновь вспомнила о мощи богини воды и любви Ошум. За изысканным обедом, который она съела слишком быстро, о чем потом жалела всю оставшуюся жизнь, парочка рассказала ей историю про троянца Энея и его вторую жену Лавинию. В отличие от колючего итальянского варианта ее имени это звучало нежно и мелодично, и она решила, что совсем неплохо было бы называться в честь древней италийской принцессы, которая стала к тому же женой легендарного прародителя Римской империи.

– Мужики уже давно стали для меня анонимной черной дырой, в которую я вкачиваю свою женскую силу, – пожаловалась она, когда мы вышли на улицу. – Все эти мачо, любовники, энергичные начальники – лишь видимость. На самом деле все они просто подавлены. Может, контролем матери или жены. Более старшие, может быть, – церковью. Почти все наши клиенты женаты, отцы семейств, а с нами желают быть слабыми, подчиняться. На трансов в этом городе не меньший спрос, чем на лыжи на зимнем курорте. Зверски устаю, и отношения – как в супере, всадила и до свидания. Понятно, что это только работа, но на личную жизнь не остается. Кока, понятно, бодрит, и тратиться на нее не надо, но пока на мне висит мой мальчишка…

Из-за начавшегося колокольного звона последние слова Лавинии затерялись. Алый свет факела выхватил ее нахмуренные брови и подрагивающий рот. Один за другим с огнями в руках по острову шли люди в красных плащах до земли или в коротких красных накидках.

Лавиния любила развлечения и маскарады, трепетала перед лицом веры и к тому же была очень любопытной. Схватив меня за руку, озаренная трепещущим светом, отбросив печаль и расцветая под ошеломленными взглядами прохожих, она потащила меня в хвост процессии.

Вопреки своим иллюзиям, она никогда не станет окончательно женщиной и никогда не уедет отсюда, – осенило меня. Не только из-за заработка, который на самом деле не такой уж высокий, хотя бы уже потому, что она ошивается на улице, а не принимает клиентов дома (для этого у нее нет ни своего кондиционера, предмета гордости многих упоминающих о них в объявлениях трансов, ни «уюта с намеком на роскошь»). Она просто не сможет отказаться от воспаленного, подкормленного ночными огнями и крэком мужского восхищения, от их внимания, под софитами которого она чувствует себя желанной.

Взбитые теленовеллами и журналами девичьи мечты о «большом всепоглощающем чувстве», желание терять или даже навсегда потерять голову, ждать, глядя в окно («он идет»), находились в пропорциональной зависимости от того, что последние десятки тысяч лет никак не вязалось с образом женщины. Этот «монструозный отросток» был ее золотой жилой, и мужчины, опутывая ее сахарной ватой слов и взглядов, платили ей по тарифу за то, чтобы она глубоко и энергично, предпочтительно без презерватива, трахала их в жопу. В чем-то я понимала ее. Нет, не насчет последнего, но ведь и я какое-то время жила здесь из-за мужчин, первым из которых, хотя бы наполовину, был для меня сам этот город (женского рода на местном, мужского – на моем, так что получалось, что я безответно втюрилась в транса).

Остальные, мягкие и нежные, как плюшевые медвежата, одержимые, как заведенные волчки, заботливые и похотливые, как дети, играющие во врача, поначалу казавшиеся мне омутом, а потом оказавшиеся мелковатыми, как миргородская лужа, уже с рождения испуганные женским окриком и чрезмерной привязанностью, создавали для меня психоделический дурман, в котором я различала ласку, почти не доставшуюся мне от отца. Карл Пятый, который со своим конем говорил по-немецки, с Богом по-испански, а с мужчинами по-французски, не случайно выбрал итальянский для разговора с женщинами. Этот язык и изъясняющиеся на нем мужчины имели, по-видимому, какое-то роковое влияние на женскую психику.

Спустившись вниз к Тибру, мы медленно дошли до арок моста. В сполохах свечей, гаснущих под порывами ветра, священник напомнил обо всех, кто когда-то затонул в реке, и благословил цветочный венок. С тяжелым плеском он закачался на воде. Народ истово молился, кто-то утирал слезы. Вскоре венок потерялся из виду. С горящей свечой, которую нам дала одна женщина, мы подошли к краю набережной. «Мой брат много лет назад бросился с этого моста, – рассказала нам она. – Мы узнали об этом от полиции только через неделю. А лет двести назад члены братства Красных Капюшонов, с закрытыми лицами, как и положено, когда совершаешь добрые дела, регулярно прочесывали набережные и собирали мертвецов. Обычно это были безымянные самоубийцы, бродяги, женщины легкого поведения. Всех их предавали поистине достойному погребению. Их черепа и кости до сих пор хранятся в крипте на острове».

Я хотела расспросить ее побольше об этом ордене, но она скрылась, слившись с темно-багровой процессией, которая повернула уже назад.

«Se io non miro, non moro»[78], – обняв меня, запела низким контральто Лавиния. Звуки проваливались в зябкий ноябрьский воздух. Свеча бледно отражалась в реке, и наши лица, словно два венка, колыхались на воде.

Границы

Разноцветные губки-мочалки, прибывшие к нам из Таллинна в чемодане одной подруги матери, были, конечно, хороши, но они никаким образом не могли сравниться с бадузаном. Эта изумрудная, под горячей струей вырастающая в снежно-радужные сугробы жидкость была, без сомнения, намного более заграничной.

Вообще-то, где проходила эта самая граница, никто точно не знал, и каждый относился к ней по-своему. Например, в детсаду все, что было за ней, считалось нехорошим. Если наш садик выходил гулять в сквере у Зимнего, это означало, что другие дети не могли туда сунуться.

Наша страна тоже стерегла границу. Часто по радио отрывочным лаем раздавалась песня про тьму ночи, которая скрыла границу, хотя даже тайно никто не смог бы ее перейти, ведь мы просто никогда бы этого не позволили, пусть враг и тщился изо всей силищи просунуть свое рыло в наш советский огород!

Дома, однако, наоборот, все то, что было заграничным, получалось особенно манящим и красивым: ваза из Финляндии, что стояла на стеллаже и потом все-таки оказалась кузнецовского русского фарфора, кукла, подаренная матери французом, которую я тайно истыкала иголками именно за ее нездешнюю красоту, или уже пустая бутылка коричневого стекла странной формы.

В наших магазинах таких бутылок не было. Все винные походили друг на друга формой, цветом и наклейками, а с этой чужеземной толстопузины смотрела черная заросшая морда с выпученными глазами. Отец кивал ей и называл Вакхом.

Приехал Вакх вместе с мужчинами, которые однажды на Витебском вокзале сошли к нам с поезда с высоко поднятыми кулаками. «Аванти попполо, алла рискосса, бандьера росса, бандьера росса!» – грозили они кому-то хором.

Их яркие развевающиеся шарфы контрастировали с серым, туманным днем, с блеклыми силуэтами, и озорство их было совершенно заморским, нелепым и волнующим, как жар-птица или золотой петушок.

«Бандьера росса», – пел отец под звуки водогрея, звеня посудой, после того как отвинчивал иноземную пробку и булькал янтарной водой в маленький грузинский стаканчик из черной керамики. Песня была о красных шарфах и ярких пальто, о заграничных далях, о непокорности. Ну и совсем немного – о женском равноправии, за которое отец боролся, пока мыл тарелки, ходил в магазин и выносил мусор.

«Бандьера росса», – встряхивал длинными волосами отец. Нет, все-таки у него не получалось так красноречиво сердиться.

Одним зимним вечером золотистая жидкость закончилась, и колба, уже пустая, встала на высокопочетное место рядом с финской вазой. А отец, подливая себе уже из совсем обычной бутылки, то и дело поглядывал вверх на подозрительное рыло и тихонько насвистывал песнь Вакха.

Планета

Ты, без сомнения, мир, о Рим, но без любви мир больше не мир, Рим не может быть Римом.

Иоганн Вольфганг Гете

Сон резко прервался, и я проснулась от звука имени. Было около пяти утра. Прошло примерно два часа, как я уснула. Хотя имя вылетело из меня, словно птица из клетки, оно оказалось слишком тяжелым, и захотелось поскорей бросить его камнем в нашу древнюю реку, чтобы оно навсегда сгинуло там среди позеленевших монет и разбитых амфор.

Не зажигая света и не двигаясь, я ощущала, что прямо надо мной стоит что-то огромное. Что это нечто, что называют совершенно общим, затертым словом «любовь», я распознавала именно по такому признаку давящей неизбежности. Она поднималась на горизонте, словно какая-то отдельная, внешняя величина, и, подступая все ближе и ближе, в конце концов требовала впустить ее внутрь. Гигантская черно-желтая бабочка или слишком низкая луна. Иногда такие видятся в снах.

Оба раза, что со мной случилось что-то подобное, я трусила. Мне казалось, что нависшее – больше, чем я могу выдержать. Что оно может убить, как шаровая молния. А если выживешь, то уж точно повредится сознание и жизнь, которую ты себе наметил.

Шаровая молния способна проникать в закрытое жилище. Любовь может случиться внезапно, как разрыв аорты, и оказаться обращенной к человеку, который тебе не нужен. Я больше не хотела быть канатоходцем, подкидывающим светящиеся мячи. Теперь, когда они валялись на земле, я все знала о них: об их размерах, форме и материале. Только непонятно мне уже было, для чего они предназначались и как могли когда-то светиться под куполом цирка, и, если бы я вдруг решилась сейчас залезть наверх и встать на канат, я бы мгновенно свалилась.

Поняв, что заснуть снова не получится, я спустилась на нижний этаж башенки, в которую после того, как я сбежала от Дарио, меня поселила приятельница, уехавшая очень вовремя к жениху. После третьего глотка кофе я отчетливо вспомнила вчерашний день, который на самом деле нужно было начать еще за три дня.

Было холодно, лето окончательно ушло, и никто уже не надеялся на его возвращение, хоть недавно и прошли три с половиной дня святого Мартина. Каждый год в это время теплело в память о той холодной, ураганной ночи, когда юный всадник Мартин поделился половиной своей шерстяной накидки с Христом, представшим ему в виде заскорузлого от грязи бедняка. Дабы облегчить далекий путь полуодетому Мартину, три дня подряд на несколько дневных часов начиналась весна.

Были ли еще в мире подобные праведники, способные резко поменять метеорологический бюллетень и поддерживать его веками? Последнее время ни в жизни, ни в погоде не было никакого порядка. Казалось, чудеса без силы планомерного движения обмельчали или даже уже просто не совершались. Хоть бедняков становилось все больше, не было никакой нужды, чтобы кто-либо героически делился с ними одеждой. Помощники больше не жертвовали собственными накидками, а анонимно оставляли поношенные вещи у помоек или центров сбора. При желании шмотки можно было собрать прямо на улице сразу после закрытия блошиного рынка или получить в дар. Их было так много, что сами бродяги превращались в тряпичников и сумочников, набивая непомерные тюки.

Да и в бомжа мог превратиться сегодня каждый десятый. Это было почти тривиально. Универсализация затрагивала и эту сферу деятельности, и никого уже не удивляло, когда какая-нибудь массажистка одновременно оказывалась еще и компьютерным графиком, банковский работник – неплохим ударником в клубах живой музыки, а игрок футбольной команды при необходимости из форварда мог переключиться на роль полузащитника. Возможно, только те, за кем еще строго закреплялось название душевнобольных, обладали неподменной индивидуальностью. Не пользуясь стратегией чередования тактики, они были тотальны, как святые.

На небольшом пятачке у вокзала среди выхлопных газов и грохота перекрестка жили две старухи-близняхи. Разговаривали только друг с другом и всегда возвращались спать на то же место, будто просто к себе домой. Пока одна кемарила на подстилке, другая дежурила и смотрела за тюками, которые днем они возили на каталке.

Негритоска Линда с шерстистой, всклокоченной головой спала даже в лютый мороз на асфальте прямо у проезжей части. Она не придавала значения ходу вещей и, кажется, не чувствовала холода, но всегда выражала удовлетворение, когда кто-нибудь оставлял ей у спального места пластиковый параллелепипед столового винища. С трудом приоткрыв глаза и прикурив у какого-нибудь прохожего, она отпивала глоток и снова ложилась на свое ледяное ложе. Иногда ей становилось полегче, и она бродила, глядя в пустоту, держа у губ сигарету преувеличенно длинными пальцами, на одном из которых темнело изысканное серебряное кольцо.

В яркой раскраске индейского вождя, с облитыми перекисью и заплетенными в две косицы волосами, Анна воняла метров за тридцать. Она любила принарядиться. В мешках, которые она таскала за собой, хранились ее нестираные, не по возрасту подростковые одежки стиля clown-punk.

Мирко в мороз кто-то дал женский свитер, и он надел его на ноги, как рейтузы. Он был ладным и мускулистым, и они не казались на нем нелепыми. Задрав голову, с застывшей улыбкой он часами мог смотреть на чье-то окно, иногда лишь сдвигаясь на несколько метров в сторону. Время от времени он снова оказывался раздетым, но особенно о том не тревожился. Лишь бы не сводить взгляд с одной точки. Ждал ли он кого-то? Может быть, и нет. Может быть, его прошлое было связано с совсем другим окном, а не с этим, которое он себе выбрал, а может, окно вообще было здесь ни при чем.

Но кроме несчастных сумасшедших множество здоровых гнездились в нишах домов, под портиками, на церковных папертях, под мостами. В ураган, снег и жару они были привычной частью пейзажа. Может быть, при сегодняшней ординарной гибкости, отсутствии специализации, при навыке к стремительному переключению пусть и весьма ограниченных регистров, кто-нибудь из них, пусть хотя бы на день, на полчаса тоже мог оказаться святым Мартином или даже тем, кого Мартин спас тогда от холода. Чудо раздроблялось на мелочь обыденности, в суете и однообразии ограниченного разнообразия походя на вспышки от искрения потраченных плохим контактом и перегрузкой проводов.

За полтора месяца осени город вновь наводнился людьми и давно потерял для меня ту шероховатую интимность, которая у нас с ним устанавливалась на время августа, особенно во время феррагосто, когда почти все магазины, бары, кафе и рестораны были наглухо закрыты. Тогда, освобожденное от человечьего и машинного бурления, открывалось его настоящее, древнее лицо. Теперь этот тайный образ можно было найти разве что на нижней набережной, где вылезшая из берегов река лизала башмаки, летали поскучневшие ласточки и чайки, время от времени скользили по воде на байдарках гребцы из местных клубов, а по подтопленным аккуратным дорожкам пролетали голоногие велосипедисты, и коричневые влажные листья прилеплялись к их шинам.

Под мостами кучковались темнокожие продавцы подделок, в Тестаччио группа албанцев ловила рыбу у полуоблетевших ив. Но многие деревья еще держали оборону.

Субботы и воскресенья меня раздражали особенно. Весь город выстраивался по парочкам. Они выходили за ручку или, обнявшись, маршировали примерно в одном и том же направлении, останавливаясь у витрин и окутывая друг друга словами «аморе» и «тезоро». Она воодушевлялась кофточкой и туфлями, он посматривал на цену и поддакивал, порой застревая взглядом на проходящих длинноногих туристках.

Часто я уходила в какой-нибудь парк в желании убедиться в природном разнообразии. В одно из таких безработных воскресений, бродя по своей любимой и совершенно пустынной в некоторых частях вилле, я вызволила из дальнего кармана памяти упавшее туда отражение и подумала, что на Вале, который шагал мне навстречу, кажется, была та же самая клетчатая рубашка, что и в день нашего случайного знакомства.

Мы разбежались на лету, даже не поздоровавшись, но потом оба замедлили шаг и обернулись. Мне показалось странным, что он помнит, как меня зовут. Тогда мне еще не было известно, что я была единственным новым человеком, с которым он разговаривал за последние годы. Наверное, и его удивили мои мнемонические способности. Он, кажется, спешил, а я была в том своем настроении, когда трудно разжать губы для разговора и тебе не подчиняется даже голос, а вместо приветствия из глотки вырывается нечто вроде лая или рычания смывного бачка.

Вторая встреча с Валом, обрушившаяся на меня почти сразу же, но совсем в другой части города, притащила с собой обломки мыслей о конструкции судьбы или силе невысказанного желания. К пока необъяснимой радости она примешала надежду на то, что любое пересечение может оказаться судьбоносным и откорректировать участь. Однако я не понимала, что продолжала вращаться по тому же кругу и все мои настоящие встречи должны были происходить с людьми, которые в главном были на меня похожи.

Давным-давно мы с сестрой мечтали об ирландском сеттере, и сперва я заметила именно его, но, когда подняла глаза на хозяина, мое горло спазматически сжалось и моторчик на долю секунды остановился. «Уууух», – полетел он вниз, обжигая меня изнутри. На мгновение мне показалось, что больше никакого сердца у меня нет. Когда мне все-таки удалось его нащупать, усилием воли я заставила его вернуться назад (ведь медом-хлебом некоторых не корми, а вот дай попридержать себя в руках). Затаившись, оно больно пришпорило какой-то внутренний орган, который, прогибаясь под тяжестью, стал рассылать жгучие волны вниз, пробивая дорогу себе и всаднику и рискуя выскочить через вульвино отверстие прямо на асфальт да еще и, не приведи господь, ненароком спалить дорогие мне портки.

Поскорее я постаралась отвести взгляд, но, поскольку голова больше мне не подчинялась, я хотя бы успела зажмуриться.

– Привет, – сказали мне.

Я открыла глаза и на секунду ослепла.

Точка нашего пересечения пришлась прямо напротив улицы Мастро. В этом районе было множество расчудесных улочек, уже своим названием рассказывающих о том, что именно на них когда-то продавалось и какие мастеровые на них трудились, но в данном случае улица хранила память о специфическом труженике, о ремесле которого не стоило объявлять во всеуслышание. Неподалеку как раз располагалась основная площадка демонстрации его художеств, – мост, где сейчас чувственные андрогинные ангелы держали в руках атрибуты пыток Христа.

Потоптавшись на месте, Вал сослался на пса. Он нашел щенка несколько дней назад и пока всюду таскал с собой. Им надо было забежать в парк Замка, чтобы псина могла совершить там свои действия – почитать книгу травы на предмет сучек, по-мужски, как это у них было принято, отметиться (это я, я, я написал стихотворение, принял закон, получил кучу денег. Дамочки, все ко мне строем, живенько!). «Идите, идите, мальчики, да поскорее, я не стану вашей самочкой, не на ту напали, – просигналила им я, повиливая невидимым хвостом. – Не собираюсь таять тут перед вами, я вам не снегурочка, и нечего на меня так пялиться. Ну-ка, ать-два, пошли в свой сквер тюремного замка!»

Жуткое, не влезающее ни в какие архитектурные каноны, это строение грузно нависло над набережной. В парадных покоях по его стенам парили легкомысленные гротески, мускулистые герои и влюбленные смотрели с фресок, а в тюремных камерах еще проступали надписи, сделанные его мучениками, многие из которых, к вящей досаде палача, сгинули в нем бесследно. Зато, если можно было лишить кого-нибудь жизни честно и открыто, то – всего каких-нибудь сто пятьдесят лет назад – все обставлялось как большой праздник, и головы приговоренных не убирали несколько дней, будто шары с рождественской елки или конфетти после карнавала. «На мосту больше голов, чем дынь на рынке», – гласила пословица.

Конечно, мост был далеко не единственным местом совсем недавно упраздненных казней и выступлений Главного палача. Неподалеку располагался бывший Campus Agonis, как и сейчас, всегда полный праздным народом, тряпичниками, лавочниками, глотателями огней и выдувателями мыльных гигантских шаров. Или уютненькое Поле Цветов, облюбованное для сожжений, где когда-то заодно объявлялись приговоры и оглашались новости и более или менее точное время. Чуть подальше, прямо у главных городских ворот, ширилась красавица Народная площадь, могущая вместить гораздо больше зрителей, а у излучины реки была приспособлена площадка при Большом Цирке. Еще раньше такой уголок был и у Иоанна Латеранского, прямо у бронзовых символов города – волчицы и философа Марка Аврелия. Во всех этих местах тоже убивали и мучили. Сжигали заживо, погружали в чаны с кипящей смолой, четвертовали, поднимали на дыбу, забивали молотками, отщипывали плоть раскаленными щипцами. Однако торжественное свершение правосудия на мосту Замка было обставлено куда театральней и предпочиталось как местной, так и заезжей публикой.

На самом верху круглого здания замер Михаил Архангел. Лица было не разглядеть, и это, казалось мне, было к лучшему, потому что страшным должен быть лик судьи-архангела, хотя сейчас я осмелилась бы взглянуть скорей в его, чем в глаза Вала. Кстати, они у него были светло-карие, даже зеленые на солнце, по-восточному широко расставленные и глубоко посаженные. Он же потом утверждал, что моя радужка была в тот момент цвета индиго.

Почти каждому знаком этот долгий, сулящий бесконечность взгляд, из которого потом порой невозможно выйти годами. Все главное случается именно в эту секунду. Остальное, как вспыхнувший яркий хвост кометы или как ее полное исчезновение в поле притяжения Солнца, – лишь развернувшиеся и неизбежные последствия.

Пушка с Яникульского холма бабахнула полднем, а я потеряла равновесие, будто ядро угодило прямехонько в меня. Амур, видимо, забросил лук и стрелы и развлекался теперь дальнобойными орудиями. Словно четыреста лет назад отрубленная на этом месте головка девочки-подростка Беатриче Ченчи, моя тыквина тоже отделилась от тела, ноги дрожали. Вместе с ней отмершим эпителием от меня отделялось вообще все. Пространство вокруг стало отдаляться, будто я теперь смотрела на него в перевернутый бинокль. Тут только я заметила, что поддерживала его передо мной не кто иная, как печальная спутница Венеры, древняя богиня мертвых Либитина. Я уже слышала однажды, что во время влюбленности какая-то часть человека умирает. Наверное, чем сильней то, что нигилисты называют гормональным сбоем и химической реакцией, а традиционалисты радостью, горем, чудом и совпадением, тем от большей части самого себя нужно отказываться. «Боже упаси от еще одной химической реакции, ведь и так от меня уже ничего не осталось», – кажется, эта спонтанная молитва помогла, сознание прояснилось, и я глубоко вдохнула. «Раз, два, три»…

– Ну, увидимся, – медленно выдохнула я.

– Без сомнения, – ответил он.

– Ну да, я тут неподалеку пока, – замялась я. – Временно.

И тут Вал улыбнулся. Странно, но его лицо сделалось еще более серьезным и, как мне тогда показалось, необычайно умным. Затем улыбка резко сошла, и оно стало пугающим. Он по-старинному мне поклонился, задержавшись на несколько минут в этой галантной позе. Она тоже почему-то ему шла, хотя по-прежнему на его коленках виднелись дырки, а воротничок рубашки и вылезавший из-под куртки хлопковый свитер были явно мятыми.

Он постоял у ангела с колонной, а потом оглянулся, но не до конца, словно не решаясь принять происходящее. Толпы туристов проходили мимо, проезжали велосипедисты, но мое зрение не фокусировалось ни на чем, кроме него. Впрочем, недалеко от скульптуры святого Петра, где из забытья прошлого вырастал эшафот с двумя обернутыми в платок мертвыми головами, я сумела различить странную группку: черноволосый человек с глазами навыкате говорил что-то старшему приятелю, на плечах у которого сидела девочка. По бледному, некрасивому лицу более молодого еще читалось каждое страшное в своей нелепости движение последних судорог только что казненных. Сам его взгляд, казалось, вобрал в себя цвет их крови. «Артемизия, – отец девочки снял ее, смотрящую во все глаза, с загривка и поставил на землю, – запомните, что дочь должна быть во всем покорна отцу, и даже если он был мучителем, каким, безусловно, был сир Франческо, она не может и мысленно покуситься на его жизнь, но обязана уповать на Провидение, которое и без ее вмешательства устроит все к лучшему». Все трое были местными привидениями и появлялись в этом городе, особенно на этом злосчастном мосту, как и обезглавленная Беатриче, когда им заблагорассудится. В тот день они, наверное, явились, чтобы предупредить меня о грядущей опасности. Или могильщица Либитина зачем-то притащила их с собой.

Однако и без помощи потусторонних я была готова к борьбе с любовной погибелью. Когда-то я уже была ранена в бою и знала, как держать оборону. Не то чтобы до Вала я влюблялась лишь один раз, но силу этой стихии ощутила как бедствие только однажды.

Примерно через неделю после моего появления в этом городе на одном из его многочисленных холмов меня познакомили с тщедушным человечком. Рентгеном первого взгляда я измерила его неуверенность, семейное положение и социальный статус. У него была раздутая, будто в кольчуге, грудная клетка и склоненная вниз шея. Брюки были мешковатыми и слишком длинными для коротких ног, а чуть выдававшая живот белая рубаха, из которой ему удалось отчасти выпростаться, казалась то ли ночной, то ли смирительной. Было очевидно, что у него, как говорится, никого нет, а может, никогда и не было и что он вряд ли когда-либо был по-настоящему любим. Это наблюдение, правда, не вызвало тогда во мне жалости. Я даже не стала пытаться зондировать глубину его неврастении, пока он хлопотал лицом, подсчитав, что времени у меня немного: скоро уезжать. Не въехала еще, что город, казавшийся тогда котенком, уже змеился во всех моих пазухах.

– А вот и наша странница, – представили меня сутулому человечку.

Несколько минут спустя из почти лесной тишины мы спустились в район, бурлящий жизнью, и вместе с еще двумя спутниками, один из которых был фиданзато[79] приютившей эту странницу хозяйки, выбрали бар и уселись за импровизированным плетнем прямо в партере площади. На ней-то и происходил весь дальнейший спектакль, неожиданно оказавшийся лишь прелюдией.

В центре площади стоял восьмигранник фонтана, а в одну из ее четырех сторон вросла древняя церковь. Вся в черных нишах арочных окон, которые выглядели издалека пробоинами, поднималась над ней подсвеченная колокольня. Именно оттуда, от облаченных в трепещущую чешую мозаики женщин со светильниками в руках сияли эти непрекращающиеся лучи. Фасад телесно жил, огни и одежды на нем колыхались.

Было позднее лето, и чувствовалось, что до моря недалеко. Поскольку спутники говорили на языке, который, с одной стороны, был как будто давно знаком, с другой – непонятен, страннице он казался морским шумом, и на его фоне все громче включались обрывки бытия, не имевшие к данному моменту вроде бы никакого отношения.

Песнопения, запах курений у портала в атриуме, подвывающие трубадуры, усвоившие в странствиях занесенные с севера куплеты, жонглеры, расчищающие для представления другой угол площади, – все эти века назад существовавшие люди и вещи присутствовали в своей тварной прелести наряду с теми, что оказались здесь по праву сегодняшнего дня.

Воздух, свет и геометрия электризовали до такой степени, что она сделала суеверное усилие посмеяться над собой. Забыв о правилах приличия, странница смотрела только на фасад, а не на своих потенциальных собеседников, до тех пор пока один из них, как раз тот, низкорослый, не встал из-за столика и не вышел из освещенного пространства в темноту площади. Блеснула выпущенная из штанов с большими карманами у колен коротеньких ног рубаха с распахнутым воротником. Снова показалось, что она была надета как-то не так. Ощущение потерянности и неуверенности в себе исходило от его щуплой фигуры. Чуть подпрыгивающей, конвульсивной походкой он вернулся со свежей, купленной у разносчика-марокканца газетой. Его сдвинутые к переносице воробьиные глазки, ускользая от прямого контакта, то и дело смаргивали. Ни на ком в особенности не задерживаясь, он мимолетно окинул взглядом сидящих и пристроился в углу. Заложив щуплую ножку за ножку, листал газету и то и дело высовывал кончик языка, чтоб смочить палец слюной. Первый газетный лист оказался прямо перед глазами. Такое-то сентября такого-то года – надо бы запомнить эту дату, – неизвестно почему предложила себе странница.

Народ у фонтана пускал косяк по кругу. Ее клокастые мысли влетали в освещенный портал церкви и застревали между черепками саркофагов, налепленных на стену. Говорили, что утром они напали на просящих милостыню и стекавшихся под крыло благочестивых из общества святого Эджидио. Кстати, именно эти последние указали ей место священного маслоизвержения.

Но не только нефть таилась под древним зданием. Странница начала догадываться, что оказалась в максимально сжатом пространстве, где эонам было настолько тесно, что они, группируясь, свивались в гирлянды и заводили песнопения, рискуя таким образом сделаться явными.

«Тибо был верным мужем Орабль, но она полюбила чужеземного рыцаря», – пропел трубадур.

«Кто вы по гороскопу?» – сутулый человечек, близоруко склонившийся над газетой, резко распрямился, качнувшись вперед, и взглянул с пересиливающей собственное смущение улыбкой прямо на странницу. Спутница, обнимавшаяся со своим черноглазым другом, посмеиваясь, перевела ей вопрос. Растерявшись от его банальности, странница вежливо назвала свое созвездие и посмотрела в очки человечка, который в ту же секунду вонзил в нее длящийся несколько мгновений взгляд. В нем, тонко заточенные, смешивались вызов, мольба, самолюбование, а все вместе, подпитанное рассеянностью и отчаянной неуверенностью человечка, переходящей, наоборот, в суперуверенность, вдруг превратилось во флер его очарования. Золотистый свет площади и морской воздух опьянили его, и он встретился с зелеными глазами странницы, ставшими почти черными от расширяющихся зрачков.

Начиная с этой секунды жизнь стала собираться в комки лавы. Как рассеянные повсюду ручные бомбы-обманки злонамеренного маньяка, коварно походящие на самые привычные объекты, одно понятие за другим неожиданно взрывалось, уничтожая при этом и окружающее пространство логики связей.

Возвращались, и на заднем сиденье она оказалась рядом с человечком. Кажется, то ли его рука с подкатанным белым рукавом, то ли нога в синей штанине задели странницу, и по всему ее телу прошла дрожь. Хотя ничего подобного раньше с ней не случалось, в глубине сознания странница нашла картинку и соответствие: однажды увиденные мышечные сокращения лошади перед грозой.

Небо из голубого смещалось в черную синь. Из желтовато-сизых прорех исходил расширявший горизонт свет. На изумрудной траве, между языками небесных зарниц, крутился конь. Подуло холодом. Далеко, приступом, подступали раскаты. Вдруг от лошадиной шеи к животу и крупу прошла крутая волна дрожи. Потом, укрупняясь, она повторилась. Конь мотнул шеей и, сделав круг, ускакал по направлению к распахивающемуся небу.

Электрический заряд, пронизавший странницу, не был похож на дрожь от холода, оргазма или страха, не напоминал судорогу освобождающейся от воды счастливицы, наконец усевшейся на стульчак. И даже настоящий удар током, что пришлось перенести ей в детстве, однажды из любознательности вставив ножницы в розетку, не казался столь сильным.

То есть в этой дрожи и было что-то от этих вместе взятых, но она была жуткой именно своей необъяснимостью и невозможностью дать ей оправдание.

В смятении странница попрощалась с человечком и вошла в подъезд вместе со спутницей. «Ну что?» – спутница начала отпускать шуточки, и странница вспомнила, как утром она рассказывала что-то по-женски покровительственное про человечка. Теперь ей явно хотелось посплетничать. Стараясь не смотреть ей в лицо, избежав ночного чаепития и разговоров, странница залезла под одеяло. Было еще темно, когда она вышла из приютившего ее дома. Мраморный пол лестничных площадок веял ощущением непрерывности. Стекло в старинном лифте блеснуло искушением и иллюзией благополучия. Тяжелая дверь приоткрылась лишь чуть-чуть, чтоб пропустить ее тень и то, что ее отбрасывало, то, что самой непутевой страннице казалось каким-то недоявленным. Все же остальное в том сентябре, наоборот, было наполнено для нее смыслом. Казалось, впереди ее ждал какой-то гигантский трамплин, оттолкнувшись от которого и она смогла бы достичь бытия и там уже со знанием дела поедать вкуснятину. В этой древней стране, где в каждом лотке с мороженым был свой секрет и своя вековая выверенность, все ей казалось лучше, чем она сама. Несомненно, этот мир был совершеннее и сложнее. Здесь было больше оттенков цвета, вкусов, видов травы и названий деревьев, и почти любая линия, будь она прочерчена для здания или вещи, вонзалась в плоть, словно стрелы с отравленными наконечниками на картинах со святым Себастьяном.

В поезде странница вспомнила, как после взгляда человечка она, пошатнувшись, но усиленно улыбаясь, чтоб отвести подозрения от самой себя, пошла звонить Тибо.

Тибо был верным мужем-мальчиком, узкоплечим и бледнокожим, со следами подростковых угрей на малоулыбчивом, замороженном чувством собственного достоинства лице.

– Что с тобой? – он спросил по телефону. Трещало, она звонила из автомата.

Что с ней? Голова в сорокаградусном бреду летала где-то отдельно по-над площадью.

– Да ничего, немного выпила.

– Выпила?

– Да, выпила.

– А что ты там пьешь?

– Яду выпила.

Голос Тибо был тонким и неуверенным. Голос странницы – чужим для нее самой.

– Вина, красного.

– А с кем ты?

– Да с какими-то полузнакомыми. – Она никогда не обманывала Тибо, но это последнее определение показалось ей первой в их совместной жизни неправдой.

В десять утра два поезда, один идущий с севера, а другой – с юга, остановились на станции. Вокзальные часы отставали на две минуты. Странница и Тибо обнялись в городе, в который стремятся все влюбленные, поняв, что и они бесповоротно опоздали.

Однако еще по привычке они продолжали быть «красивой парой».

Впрочем, сам город был настолько прекрасен, что не было времени на размышления. Гуляли в отражениях и под дождем держались, как обычно, за руки.

«Ты сошла с ума, бубсик, – догадался Тибо. – Поехали домой». И Тибо уехал, а странница осталась. За все это время она так и не зашла в один из самых красивых храмов города, потому что он носил имя человечка, вернее, человечек совсем неуместно носил имя того святого, в честь которого был назван храм. Каждый раз, когда она приближалась к порталу, сердце начинало биться с аритмичными остановками у горла, и решительность ее оставляла.

А Тибо вспоминался как тень, упавшая на циферблат, что показывал прошедшее время. По странному совпадению, она никогда его больше не видела или, может быть, просто не могла узнать. Говорили, что внешне он сильно изменился, хотя по-прежнему старался изо всех сил не отставать от моды. А может быть, никакого Тибо и не было, и горячке того сентябрьского вечера был просто необходим какой-то противовес.

Через неделю странница вернулась в город, который уже успел войти ей под кожу и саднил, словно недавно сделанная татуировка. В тот же вечер она встретилась с человечком в огромной гостинице, где художники, занимая комнаты или даже целые апартаменты, выставляли свои работы для продажи. В одной из них припарадненный человечек сидел в ожидании коллекционеров и почитателей. Он тоже заметил ее и сделался пурпурным, как петушиный гребень. Это вселило в странницу уверенность. Все ей было в диковинку. И разодетые женщины, и мужчины, которые с разных сторон показывали себя обществу, и важные художники, затаившиеся в комнатах, как пауки в надежде на добычу, и откровенно бросаемые на нее взгляды, шлейф которых, ей казалось, выделял ее еще более выгодно для человечка. Странница и в своем мире подвизалась в подобной среде, но там, во всяком случае в те далекие времена, когда на небосклоне еще всходила звезда пленительного счастья, на выставках смотрели больше на картины, или в глаза, или, если уж на то пошло, на дно стакана. Редко или почти никогда увешанные ожерельями груди порой даже немолодых матрон получали такое внимание. Однако электричеством тут крутили, конечно, не сиськи, а деньги, запах которых доносился от прохаживающихся коллекционеров и их подруг. Хотя, может быть, для двух-трех молодых художников и головокружительным могло показаться присутствие нескольких великих хрычей, ярких звездочек и черных дыр, притягивающих всякие астероиды, обломки спутников и даже планеты. Время их, однако, истекало, они и сами это знали и, наделав лет тридцать назад много шуму, то равнодушно, то с волнением смотрели на приготовления своих похорон. (О великие семидесятые! Плач по вам раздается из усыпальниц пыльных каталогов.)

Позже большой группой они оказались на дискотеке, и странница яростно плясала, хохоча, как арлекин, и хватая его за руки. Той же ночью они пошли к нему. Жил он на площади у огромного храма, по стенам были развешаны его специально некрасивые работы. Неприютно и пусто, бессодержательно было его жилье, и много знаков было страннице не увлекаться подобной породой человека, однако бес, сорвавшийся в ней с какой-то пружинки или залетевший уже несколько недель назад, застилал ей разум. Вообще-то в этом городе запросто было подцепить беса, и существовали даже печатные предостережения, по каким улицам лучше не ходить, в какие места не соваться, но, если Красная Шапочка, будь она даже незаконной дочерью Каспара Хаузера, вышла во время течки со своим пирожком, ей непременно повстречается серый волк, пусть на поверку он и окажется индюком. Как бы то ни было, именно через ничего не ведающего о том человечка странница повстречалась с любезными бесами и, пусть и слишком поздно, узнала то, что знало большинство взрослых людей.

За свою жизнь человечек написал несколько виртуозных обманок и множество картин, смастерил гигантские скульптуры, но изъяснялся он убого. Глупая странница этого понять не могла. Пока что местное наречие восхищало ее в любом произношении и казалось влекущим, как стон скрипки из соседского окна, духмяным, как теплая корочка хлеба. И ей, пожалуй, наоборот, нравилось, что в его доме не было книг. Без этих свидетелей можно было ослабить дисциплину, и она чувствовала бесконтрольную свободу всего: сознания, тела, поведения, звуков. Никто на свете не знал, где она, и она тоже не видела вокруг ни одной знакомой вещи, не слышала почти ни одного знакомого слова, не была знакома почти ни с одним человеком. Конечно, это было не совсем так. Город, который постепенно завладевал всем ее существом, был ей уже известен по фотографиям и картинам, но реальность никоим образом не совпадала с его тщедушными копиями. Наверное, именно город заставлял содрогаться нутро странницы, а вовсе не человечек. Город ускорял пульс и увлажнял сетчатку, город вселял небывалые доселе фантазии и чувство непонятной власти.

Была середина сентября, спали под одной простыней, по вечерам открывали окна, и был слышен звон колокола самого большого собора в мире, шелест фонтанчика и гомон людей, стоявших на паперти другой маленькой церкви напротив.

Иногда они ездили по улицам на мотороллере, но чаще странница гуляла одна без плана, заходя в музеи и церкви, зарисовывая головы философов, старцев и богинь. Человечек сделался чем-то вроде необходимого приступка, с которого странница могла дотянуться до них. Не то чтобы любовь странницы была корыстной, но она так торопилась ухватить залог того, что еще вернется сюда, так боялась быть изгнанной из этого самодостаточного места и расценивать эти недели лишь как каникулы, что закрывала сама себе глаза наращиванием зависимости от человечка. К тому же, как у любого существа, были у него и достоинства. Например, он быстро и хорошо стряпал, выстраивая блюдо даже с точки зрения цвета. А какой праздничной, прямо в раскрас национального флага, выходила у него капрезе! Он был инфантильным, но в тот момент казался ей скорее ребячливым. Он был рассеянным и стеснительным, хотя потом стал казаться ей холодным и замкнутым. Но одно было несомненно: он тоже любил этот город. Догадываясь, что и ему никогда не удастся узнать его тайного имени, человечек продолжал подбираться к его ядру, не думая о собственном спасении.

Так она застряла в этом городе. Так я (а кто это вообще?) там застряла, идя по искаженному свету своей путеводной звезды. Но, претерпев по заслугам от своего выбора и расставшись, наконец, с человечком, я все-таки не смогла оставить Город, несмотря на то что самые главные люди и вещи для меня находилась совсем не в нем.

Центр

Центр вселенной (которая почему-то была все – ленной, то есть целиком ленивой), разместившийся в Ал, был тайным и негласным. Казалось, все специально сговорились не показывать виду, где он именно.

Мать была рассеянна, словно чужая, отец с одной стороны, а именно со стороны лишь наметившихся сутулых крыльев, наполнен ветром, а с другой, со стороны сухожилий и гипофиза, – дисциплинарным пафосом, который надо было время от времени применить на деле.

Бабка… Ну, о ней лучше и не говорить. А впрочем, если уж зашла речь, то было очевидно, что она была ведьмой, и хоть звали ее ласково бабуся, вернее, она сама решила так прозваться, это лишь сильней обнажало ее нездешнюю плоть, которая иногда светилась далекой неоновой голубизной.

Так сиял и Кощей Бессмертный, являвшийся двойным вращающимся обручем в конце коридора: из детской – в туалет, бегом или медленно, покряхтывая в тишине, с остановками на миллионы лет. А два перпендикулярных обруча, составляющие Кощея, – огненный и неоновый – то отступали, то приближались, растворялись в черноте распахнутых глаз.

С бабкой же была установлена тайная борьба сил на высочайшем уровне. Так, например, не брать у нее конфетку, вот уж нет, выплевывать недожеванное волокнистое супное мясо в туалет, под столом тайно ожидать ее появления и думать, что произошло бы, если бы получилось махнуть на нее серой полой палкой, в которой обитал дух. Этим духом управляла сестра, время от времени заталкивающая Ал в темную комнату и вызывающая его посредством резкого палкомахания.

Но однажды забытая сестрой палка, как жезл Аарона, была вызволена из угла, чтоб в священном веянии изгнать из бабки затаившееся зло и спасти от ее чар родителей. Палка простерлась из руки Ал в сторону бабуси, и она скорчилась, стала шипеть, наступать и пятиться, но уговор Ал с самой собой был молчать, не рассказывать про это никому, иначе все заклинания были бы напрасны, а только смотреть на нее неподвижно синими-синими-синими глазами.

– Это не я, это другая девочка сделала, Оля.

– Ну, тогда мы Олю накажем, где она, где эта Оля-паршивка? – спрашивали родители.

Да, где-то существовала Оля: дерзкая, с прямой спиной и худыми ногами балерины. Она плохо себя вела, но уклонялась от наказаний. И все-таки какое-то отношение между Ал и Олей натягивалось ходом вещей. Когда Оля выкидывала коленца, скребли кошки и у Ал. Существовала ли Оля в зазеркальном мире, по ту сторону, на обочине, задевавшей, пусть только краем, и сферу Ал, или еще где-то, но было явно, что если существовала Оля, то Ал была уже не совсем Ал, что она была еще и Олей, пусть и с погрешностью, допускаемой немощным бытовым напряжением.

То, что центр, в котором находилась Ал, порой умел отражаться, многое меняло. Ал не могла быть центром в полноте смысла, если какая-то часть ее самой, пусть даже отражение, находилась вовне. Вещи не равнялись самим себе. Конечно, не в том смысле, как когда они с сестрой переодели Дымши-кота в куклу Катюшу; в чепчике, усатенькая, она бесновалась, но была потом усмирена. В случае с Катюшей-котом все-таки было понятно, что это – маскарад, но Оля всегда оставалась Олей, как неизменная величина.

Центр, заглядывающийся на окраины, перестает быть центром, загрязняется окружением, как цвет. Однако и без окраины он никому не нужен. Так, перетекая один в другую, они обмениваются массой, словно карликовая звезда с гигантской. В мире бинарно-банальных оппозиций поневоле задумаешься о центре. Плоско мысля, самое простое, конечно, было выдумать этот несуществующий центр как середину отрезка между двумя точками. Но отрезок есть луч, и центр его ползуч. Периферия же, как известно, вожделеет к центру и от силы тяготения накаляется. Жаром движется по направлению к нему и потом затопляет его, как лава. Последний край, обрыв, зыбучие пески. Только на самом последнем и скудном, у бездны на краю, может притулиться честный человек.

А с бабкой же получилось все вот как. Она нажаловалась, что Ал-де замахнулась на нее палкой. Она, бабка, еле увернулась от удара. «Внучка подняла руку на старую бабушку», – объявила бабка-бабуся. Жуткая внучища поднялась на бабусечку. «Вот чему научили». Родители быстро посовещались и вышли на охоту за Олей. Ее искали. Недолго. И, как всегда, нигде не нашли.

А потом случилось ужасное. Мать улеглась на тахту, отец взял Ал за руку и отвел к стене. За спиной у Ал что-то поскрипывало, потом позвякивало, а потом явилось что-то вроде боли. То есть это должна была бы быть боль, но Ал ее не ощущала. Ал, или, скорее, уже я, оборачивалась назад, на мать, которая со своего ложа созерцала, как на сцене казни от пляшущего ремня поднимается ветер. Голубые банты, завязанные ею еще вчера, колыхались на свалявшихся косичках. Что-то было, конечно, позорное в этом стоянии лицом к стене. Центр, находившийся в Ал, вернее, во мне, обесточенный светом, на мгновение съежился.

На обоях росли желтые и голубые цветочки. Я вошла в это блеклое поле цветов, и мне вспомнилось, как однажды мне дали яблоко. Я сидела на комоде красного дерева в огромной комнате, и мне дали яблоко, чтоб я не плакала, потому что, когда взрослые кричали или били друг друга, потом они хотели меня успокоить. Меня одевали как медвежонка, и мне всегда было жарко, может быть, поэтому мне всегда было теперь холодно. Я сидела в шубе, как мне казалось, очень высоко. Яблоко было таким тяжелым и сферически совершенным, что у меня остановилось дыхание. Именно тогда я увидела, что пространство – пористое, что оно наполнено карманами и дверями. Эти двери постоянно впускали и выпускали идущий народ, тени, мысли и разные неплотные существа. Теперь исчезновение некоторых вещей наконец объяснялось. Ведь порой мяч, бусина или слова закатывались и больше не возвращались никогда.

Сейчас, идя по цветочному полю, я подумала, что и люди тоже не были постоянными.

«Когда ты умрешь, я плюну на твою могилу и спляшу на ней», – сказала однажды бабуся моей матери.

Я представила пляшущую карликовую бабусю. В диком танце она бесновалась на сыром холме, откуда мать никак не могла вылезти.

Мать говорила, что бабуся на самом деле ее мама. Мне было жалко ее, что ей так не повезло. Моя мама была намного лучше, все-таки она была красивая, у нее не было такого вытянутого лица, как у Карлика-носа, она была намного моложе и пока не хотела засунуть меня в землю и прыгать на ней, чтоб я не выбралась.

От мысли об этом мне стало душно. Я заглотнула воздух. Цветочное поле поплыло, и я упала на него плашмя.

Скерцо

Господи Боже мой! На Тя уповах, спаси мя, Господи! Пути не знаю, иже камо поиду из Гундустана: на Гурмыз поити, а из Гурмыза на Хоросан пути нету, ни на Чеготай пути нету, ни в Бодату пути нет, ни на Катабогряим пути нету, ни на Ездь пути нет, ни на Робостан пути нет.

Афанасий Никитин. Хождение за три моря

Вечер изживал себя и никак не кончался. Под влиянием мыслей о фантазиях становилось почти страшно. Показалось, что в комнатах – чьи-то шаги. Человечек говорил ей: «Запирай дверь на два ключа, на два оборота». Он намекал на брата. Брат приходил к нему в его исповедях неуравновешенному психологу Марии. Немолодой психолог держала цепко свою власть над неуверенным Человечком уже три года. Она подвела Человечка к черте, за которой было ясно видно, что брат, Святополк окаянный, на самом деле не хочет братства.

Однажды, теперь уже наяву, накаленный собственными рассказами, он подрался со старым братом. Заика-мать с уже второй раз за год сломанной ногой сидела в кресле перед телевизором и вскрикивала: «Б-б-б аста, Э-е-ракле, сметтила, пперестань». Иногда получалось ясно и хорошо. Как будто и не было ужасной коровы, напугавшей ее в возрасте пяти лет. Школы для умственно неполноценных детей, глухих, немых, чужих. Как будто бы не было бомбежки сорок третьего года, под которой погиб дядя Джулио в квартале Сан Лоренцо. Когда она рассказывала эту последнюю историю, слезы увлажняли ее не выдающие ничего глаза.

Теперь худенькая, бледная мать, которую брат вместе со своей женщиной приютил на время болезни, бледнея и задыхаясь от разворачивающейся перед ней сцены, пыталась вмешаться, встать, прекратить это братоубийство, но бессильно опускалась под тяжестью пледов.

Брат схватил его за нос и не отпускал. Человечек со всех сил ударил брата ногой по яйцам. Со стены на них смотрел Христос Риберы.

«Я знаю, где ты прячешь деньги, – выпалил, брызгая слюной, Человечек. – Ты вор, укравший золото, подаренное мне в день моего первого причастия».

Брат, носивший геройское имя Геракл, ростом под метр шестьдесят, с белой бородой и желтоватой седины жидкой косичкой, был действительно дьявольски богат и действительно когда-то давно, с кем не бывает, был пойман на воровстве. В ранней юности он отсидел за это в тюрьме в другом городе, и тогда мать, чтобы быть поближе к старшему страдальцу, отдала Человечка-ребенка в иезуитский колледж. Из жалости к вдове его взяли туда бесплатно.

Когда, наконец, брат вышел на волю, вернувшийся из колледжа Человечек казался мальчиком из другой семьи. Он стал воспитанным и хитрым паинькой, который, конечно, все еще любил азарт народной карточной игры, но если начинал проигрывать, то под столом успевал так запинать мать ногами, что та беззвучно вспоминала о необходимости играть в его пользу. По ночам, притворяясь спящим, он подлезал ступней под рубашку лежащей впритык к родительнице, валетом к нему – старшей сестры. Под светом ночника она могла различить подрагивающие сомкнутые веки и сомнамбулическую улыбку на его мордочке летучей мыши. Может, как многим детям, им нравилась такая головокружительная игра, но в любом случае сестра не могла противиться деспотичному и коварному духу, что поселился в хилом братишке.

Однажды, как раз в пору своего мистического кризиса, когда, лишь раз сбившись во время молитвы, он заставлял себя повторять ее до тех пор, пока та не выходила без единой запинки, он запустил из окна в голову возвращающегося брата бильярдным шаром, божась потом перед матерью и врачами скорой помощи, что тот просто выпал из его слабых рук.

Его невозможно было переспорить, потому что он прекрасно запоминал или сразу чувствовал слабое место противника и, как только спор развивался не в его пользу, наверняка и метко бил ниже пояса. Однако, чуть оперившись, в тех нередких случаях, когда собеседник оказывался выше по социальной лестнице и хоть в чем-то влиятельнее, он отказывался от своего умения. Самому себе он казался дипломатом и порядочным человеком, а собеседнику – скромным пареньком, знающим свое место, к тому же в особенно напряженные моменты на него накатывал материн недуг, и он начинал если не заикаться, то бессвязно повторять одни и те же слова и их обрывки.

Монахи, перлюстрируя его школьные тетради, угадали в нем художника, и теперь он, желая им всевозможно угодить, в открытую рисовал мучающегося на кресте Иисуса в разных вариантах. Рисунок, а потом и живопись в самом деле разбередили его ум, и мускулы фантазии нарастали. Вскоре цвет и линия полностью поглотили его мысли. Он открыл для себя город, в котором вырос, и полюбил его с трепетностью и восхищением романтичного любовника. К тому времени иезуиты подвели его к тайнам тромплея и там и оставили. Оттуда ему пришлось выбираться уже самому, и профессиональные знания в нем развивались одновременно с самодурством, кичливостью и бесконечной неуверенностью.

А старший брат, поискав для виду работу, решил, что ему нужно открыть свое дело. Влюбленная в первенца мать, не задумываясь и не вникая, на радостях продала свою халупку, стоявшую в ожидании будущего детей. Жили они в другой, в Борго, записанной, по каким-то соображениям, на имя Геракла. Из окон, выходящих на узкую улицу, братья забирались на заброшенный эр Корридоре[80], по которому когда-то Папы удирали в Замок святого ангела. Оттуда были видны крыши домов и даже то, что готовили матери их приятелям по кварталу. И хотя брат, с одной стороны, будучи для него идеалом, с другой всегда оставался вельзевулом (что корчился на вершине замка у ног пронзившего его своим мечом Михаила Архангела), бронзовый ангел Версхаффельта в ту пору смотрел на них почти нежно. Правда, Человечек знал, что только благодаря его мольбам Ангел простил некоторые выходки брату.

Возвращаясь как-то раз из школы, Человечек-полудитя смотрел, как брат на лестнице перед квартирной дверью избивал свою возлюбленную. Он дал ей несколько оплеух. Из ее носа вытекла красная жидкость, губа лопнула. А он помнил, как, когда он подсматривал за братом, тот целовал эти губы и даже приговаривал: какой, мол, хорошенький носик, вот сейчас ам, откушу! Теперь брат накрутил длинные волосы Офелии на руку и несколько раз двинул ее лицом о перила. Почти месяц она ходила сперва с черной, а потом с синей щекой, прикрываясь косынками и шалями, но по-прежнему ластилась к брату. Что-то, видно, было в нем удивительное, если женщины так обожали его.

На деньги с материнской проданной квартиры Геракл купил себе двести костюмов и рубашек. Он подумывал, не стать ли ему актером. У зэка, даже если он был подкидышем, не могло где-то не существовать любящей матери, а у Геракла она была совсем близко, по-настоящему. И хотя, даже не успев возразить, Офелия и заодно ее младший сын оказались фактически бездомными, она его простила. Каждый день после работы и по утрам в выходные она ходила просить помощи у святой Заступницы, и в конце концов Геракл опомнился. Конечно, он не подарил им квартиру, но подхватил (поначалу лишь в шутку) науку отца-барахольщика и постепенно благодаря натасканному с детства взгляду и ловкости рук сколотил себе состояние, которое с годами только росло.

Когда-то, из-за цирроза печени не доживший и до сорока, отец шастал по домам и под видом что продать подбирал и то, что плохо лежало. Никто не стал бы его за это осуждать, время было трудное, да он и сам старался всячески позабыть о своих проступках. В двенадцать лет Геракл покончил со школой. «Нечего там время терять, – заключил отец, – пусть учится делу». После работы сынок ждал отца у какой-нибудь лачуги его подружки. Отец застегивался на ходу, и они торопились поспеть вовремя к ужину: «Смотри, матери – ни гугу, жена – это одно, а мужчине нужен отдых».

Возмужавший Геракл снисходительно смотрел на женское племя, хотя с лачугами было навсегда покончено. Торгуя красивыми вещами, он полюбил вообще все красивое и понял, как должна выглядеть и вести себя породистая самка. Заступившая во второй половине его жизни на эту роль Ада старалась соответствовать. В свободное от готовки и уборки время она бродила по дому полуголой дикаркой и по-детски рассеянно, но спело выглядывала из легких и дорогих тряпочек. Ее лобок, обтянутый хлопковыми culotte, напоминал Гераклу пухловатое копыто верблюда. Вообще Геракл настаивал, чтобы перевернутый равнобедренный треугольник имел сторону в двенадцать сантиметров и был цвета янтаря. Ада следила за этим так же тщательно, как и за как будто беспорядочной, по заказу Геракла, темно-каштановой копной волос. Цвет глаз, к счастью, у нее и так совпадал с идеалом Геракла. Ей повезло и с малыми губами, которые, по мнению Геракла, ни в коем случае (но тут все, даже дети согласятся, что это отвратительно) не должны были разнузданно вылезать: «Лучше, чтобы чуть-чуть, почти незаметно, как дорогие часы из-под рукава, при некоторых движениях они выглядывали бы из-под верхних». Незачем упоминать о таких банальностях, как тонкая талия, гладкая кожа, длинные, сильные ноги и немускулистые, ухоженные, лучше с прозрачным лаком руки, которыми, однако, она должна была время от времени энергично его массировать по первому и даже невысказанному желанию. Красный лак мог сойти только для таких вульгарных дел, как работа. Да, она тоже была в списке необходимого и располагалась в секторе экономики или государственной бюрократии, например в банке или правильном министерстве. Другими важными качествами, которыми Ада старалась утихомирить придирчивость Геракла, были самодостаточность и молчаливость. Женские упреки в его адрес могли касаться только небольшой сферы вещей, например того, что он не заметил ее новой прически или слишком приставал к подруге. А сердиться ей полагалось, как хорошенькой резиновой куколке, надув губки, чтобы почти сразу же рассмешить его до добрых слез.

Когда Геракл купил квартиру, мать почувствовала себя за пазухой у своего мальчика настоящей маленькой госпожой. Это было еще задолго до Ады, так что никто не смог помешать ей наслаждаться иллюзиями. Какое-то время она продолжала работать поломойкой, но делала это с уверенностью в своей судьбе. Наводя чистоту, она постукивала костяшками изуродованных работой пальцев по старинным стенам гостиной. Брат был против любых государственных структур и прятал деньги либо на счету у честных родственников, либо просто, вспоминая, как отец выкапывал ямы в полях или заброшенных бараках, чтобы на время сокрыть там добро, замуровывал их в стенах своих квартир, которых с годами становилось все больше. Три его склада-магазинчика со стороны могли показаться просто норами, полными рухляди. Как попало там стояла и лежала друг на друге неотреставрированная старинная мебель, пылились прислоненные к стенам картины. Но кроме младшего брата только узкий круг антикварщиков знал, что за шедевры иногда выставляет на продажу этот низкорослый, казавшийся нищим носатый тип. Сам Геракл восхищался ими, как охотник – добычей. Хвастливо и отстраненно.

Теперь уже постаревший, по зэковской привычке любивший поплакаться и пожалеть себя, когда под конец ужина в ресторане подносили амаро или граппу, он заводил козлиным блеянием народно-римские песни про маму, которая все еще ждет, или про ее сынка-сиротку, пришедшего посмотреть на разрушаемый самосвалом домишко своего детства.

Вообще-то, пусть и с разницей в десять лет, оба брата уже были старыми.

Пока старость самой странницы только вздыхала где-то из-за угла, ожидая своего момента. Вот и сейчас ей чудилось, что кто-то есть в ванной, кроме нее. Она посильней включила горячую воду и закрылась, пока в гостиной происходила эта нелепая и страшная драка.

В комнате звучал телевизор. Говорили по-французски. В телерепортаже палестинцы, босые и оборванные, как Христос Риберы, доказывали, что они существуют. Грустные и сытые, глянцевые израильтяне смущенно вели танки все-таки вперед. Французы, вытесняя память о своем Алжире и подменяя вековой католический антисемитизм борьбой за справедливость, бросали языковые стрелы гнева в сторону жестоковыйных. Так продолжался вечер.

Человечек барабанил в дверь ванной. С красным распухшим носом и выступившими крохотными слезами, он приказал ей одеться немедленно, и они, не попрощавшись даже с матерью, выбежали на улицу. Человечек расставлял носки широко в стороны и торопливо семенил к машине. Не глядя на нее, чудом успевшую вскочить внутрь, он рванул мотор. Молчаливо и мрачно, вплотную придвинувшись к рулю, он несся по полупустому городу так, будто бы вел не старый Фиат пунто, а какой-нибудь красный Феррари во время международных гонок, передачи которых он никогда не пропускал. «Бррр оу оу, взжууу», – на максимальной скорости грохотали моторы и визжали тормоза в ТВ перед худосочным болельщиком. Теперь он холодно бесновался за рулем и выглядел непреклонным. Такой почтительный и услужливый с вышестоящими, такой демократичный со студентами, которых он, выискивая в книгах фразы и записывая их трогательным почерком в тетрадь, пытался чему-то научить, Человечек не отказывал себе в удовольствии поизмываться над тем, кто, как он считал, только по ошибке или из корысти любил его.

Не то чтобы она не умела «выбирать мужчин», она просто не успевала подумать о выборе. Пощупать, примерить, подсчитать. Попадались какие попадались. Что может смертный пред неумолимостью божественной шутки? Венера с Либитиной накидываются на людей в самых неподходящих местах, вот как тогда на нее, на площади у храма Марии. И она продолжала сносить выкрутасы Человечка, спускаясь все глубже и глубже по извилистым, заплесневевшим лестницам его патологий. Следуя правилам странничества, в этом можно было найти даже горькое удовлетворение. И когда Человечек после очередной ссоры намекнул ей, что мог бы и донести о ее нелегальном прозябании в полицию, она подумала, что им, наверное, руководил сам Господь.

Увы, это была не последняя встреча с Гераклом. Братья делили одну мастерскую, расположенную в бывшем гараже, и, хотя старшему она была совсем не нужна, он, отмерив точное количество метров, которые ему причитались, на одной ее половине поставил антикварную мебель.

Однажды Человечек указал на еле заметный длинный седой волос, блестевший на столе брата. Она хотела было его просто смахнуть, но Человечек закричал на нее, объясняя, что брат поместил его туда не случайно, что так он проверяет, пользуются ли они его столом.

Трудно было поверить, что когда-то они дружно задирали пацанов-фашистов из соседнего мелкобуржуазного Прати[81], с которыми велась лютая война, и что однажды, когда юные фашисты, вооруженные мотоциклетными цепями, погнались за ними, схватили Человечка и выжгли у него на голове звезду, Геракл решил им отомстить. Правда, месть не удалась, но он долго еще был полон гнева, и с того момента братья всегда давали деру при виде фашистов. Хоть с тех пор прошло более тридцати лет, брат по-прежнему почему-то считал себя коммунистом. Он не вставлял выпавшие зубы и одевался богемно, на первый и невнимательный взгляд, небрежно. В то же время он презирал пришлых и не ждал от них ничего хорошего, а в выборе женщин следовал пословице: «Быки и женки – со своей сторонки». Эта подружка Человечка раздражала брата. «Я не доверяю женщине с такими бровями», – говорил Геракл в редкие минуты семейной близости.

Такой самоуверенный тон уже давно вошел у него в привычку: проверенными клиентами Геракла были в том числе и полицейские высоких чинов, в обязанности которых, к счастью, в отличие от карабинеров, не входил поиск пропавших произведений искусства. Даже в Министерстве внутренних дел находились почитатели маньеризма и барокко по специальной цене.

А брови у нее были густыми, широкими. Соболиными, как их называли когда-то. Человечек прислушивался к словам брата и опасливо смотрел на темные волосяные полоски над ее светлыми глазами. Наверное, стоило их выщипать. Были бы ее брови как у Марлен Дитрих, все между ними могло бы быть по-другому.

Уже год они жили вместе, но то, что лишь брезжило сначала, вставало теперь над ними ослепительной истиной: даже час совместного времени был бы для них более чем достаточным. И все-таки каждое утро, глядя на синее по обыкновению небо, один из них восклицал: «Какой замечательный денек!» – и трагическое скерцо продолжалось.

Цвета дней

Воспитательница склонялась над ухом то одного, то другого и бубнила: «Ешь быстро, а не то – я тебе все за шиворот вылью».

Интересный был у них подход к скорости еды. Я запихала в рот все, что могла, скромно и вежливо вышла из-за стола и потрусила с этим в туалет. Ела я очень медленно, и мне не хотелось, чтоб по моей спине ползали червяки вареного риса.

В огромных комнатах среди игрушек, маленьких разноцветных столов и стульев мельтешили белые гольфы. Неофициально они подчеркивали нашу невинность и праздничность.

После игры все расселись по четыре человека за низкими столами, и воспитательница с упреком сообщила, что скоро – «день седьмого ноября, красный день календаря». Она показывала картинки со знаменами и объясняла, что в этот день мы празднуем победу революции над царем. Что скоро мы все пойдем на крейсер «Аврора», который первым выстрелил в Зимний дворец, где пряталось гнусное временное правительство.

Очевидно, что это временное правительство имело прямое отношение не только ко времени, но и к висевшим по дороге к моей площади огромным часам и из своего тайника продолжало правительствовать. Я представила себе, как временное правительство забиралось под малахитовые столы Зимнего и в шкафы Египетского зала, в центре которого лежала мумия. Всякий раз, когда мы ходили туда, я просила отца посмотреть на нее. «Этому человеку примерно одиннадцать тысяч лет», – приподнимал он меня над обтянутым черно-желтой кожей скелетом с приплюснутым носом и полуоткрытым ртом, а я смотрела, не лежит ли, случайно, с ним вместе и временное правительство.

Потом воспитательница объяснила, что временное правительство – это буржуи и белые. Буржуев – толстобрюхих дядек в цилиндрах, в длинных черных пальто или смокингах и лаковых туфлях – часто можно было увидеть на картинках. Кто же такие были белые, никто не знал. Вообще-то это могло быть что угодно: белый день, белые тарелки, белок яйца и, конечно, белые гольфы. Нужно было быть очень осторожным и следить за белым, чтобы оно не пряталось. Ночью, когда музей уже был закрыт, в нем продолжал гореть еле заметный свет. Это белые, наконец, выходили из кувшинов и шкафов. Во тьме им лучше был виден белый цвет друг друга.

На музыкальном занятии все надевали чешки и танцевали польку под рояль. Полька – танец, раз-два, раз-два, девочке нужно было проскакать по кругу с мальчиком. Пианистка играла неправильные ноты, и музыка меня бесила. Потом, держа в руках тяжелый канат, мы должны были идти вокруг другого круга из пяти девочек, и в конце концов с помощью разных «па» и переходов этих пятерых из нашего простого каната у тех получалась звезда. Я услышала, что это собирались показывать перед родителями в красный день седьмого ноября.

Кто знает, почему именно он был красным? Ведь и первого мая тоже все заполнялось кумачовыми трибунами, алыми флагами и красными гвоздиками. И если существовал красный день, то почему никто не говорил о дне зеленом, синем или оранжевом? Когда мы сели рисовать революцию, я зачерпнула карандаши из большой коробки. Несколько засунула в карман, несколько – в рукава фланелевого платья. Кстати, так поступила и царевна Лебедь – кости от съеденного обеда она засунула в рукава. «И взмахнула она рукавами, а оттуда вылетели журавли да гуси».

По дороге из туалета в группу я залезла на стул и наспех заштриховала синим, желтым и зеленым несколько клеточек висевшего в коридоре календаря. Оставалось еще много свободных дней, и был у меня черный карандаш, но я услышала шум и поскорей спустилась. Все собирались на прогулку. В одно мгновение в коридоре сделалось тесно, было уже не протиснуться назад в комнату, и я на время положила карандаши в свой шкафчик с нарисованной сливой.

«Смотрите, снег!» – пушинка из моей белой шапки неслась над площадью. Мы шли парами, красный дворец был напротив, гранитный розовый столп оставался справа, а пушинка взмывала, раскачивалась и тормозила в воздухе, как будто ей не было закона. Ее, такую белоснежную, в тот момент, когда смотрительница отойдет к другой, чтоб обменяться замечаниями по поводу сложной вязки косичкой, мог увидеть, высунувшись из кувшина, и кто-нибудь из белых. Я вырвала еще одну пушинку, и она тотчас же принялась подниматься вверх, изо всех своих невесомых сил желая непременно долететь до первой.

– Можно? – попросила девочка рядом. О! Кажется, наконец, на меня обратили внимание!

– Пожалуйста, – и я с восторгом склонила перед ней голову в пуховой шапочке.

Еще одна вольная пушинка кружила над площадью.

– Дай-ка и мне, – сказал высокий мальчик в очках.

Через несколько мгновений надо всей площадью парил снег пуха, но вместо того, чтобы падать вниз, он плавно поднимался вверх. Провожая его взглядом, я обнаружила, что в белесом небе бледные, как желтки в диетических яйцах, стоят одновременно и солнце, и луна. Млечный Путь еще не проступил, но все-таки я послала одну пушинку в то пространство, которое должно было родиться из моей головы и продолжало неуклонно строиться и возвышаться. Даже пушинка там могла оказаться важной. И если, беленькая, она была такой легкой и теплой, то, может, и не все белые были так безобразны.

«Снег, снег!» – орали мы в холодный воздух, и эти бутафорские хлопья наполняли нас восторгом, которого, казалось, могло хватить на всю жизнь.

После тихого часа, за полдником, как раз когда соседняя девочка в знак заключенной дружбы подложила мне в чашку свою пенку от кипяченого молока, воспитательница попросила тишины и вдруг выкрикнула, что сегодня были совершены два ужасных проступка: украдены цветные карандаши и испорчен календарь. «Тот, кто это сделал, должен признаться. На подходе большой праздник, и только честные дети смогут пойти на демонстрацию и кричать „ура“ вместе со всеми».

Сомнения одолевали меня. Странным образом здесь сходились два факта: карандаши, забытые в моем шкафчике с одеждой, и улучшенный календарь.

Молча я жевала печенье. Дети сопели и озирались по сторонам. Кто-то говорил: «Это Мишка, я видел!» Кто-то показывал на другого мальчика.

Но слово снова взяла воспитательница: «Если человек, который совершил дурной поступок, боится в нем признаться, то он не только вор и хулиган, но и трус, – разъяснила она. – Однако трус должен знать, что мы уже знаем, кто это сделал, и если он сам не признается, то наказание будет еще хуже».

В моем кармане остался черный карандаш, и я решила закрасить часть комнаты. Теперь на месте, где секунду назад я сидела над молоком с двойной пенкой, просто ничего не было. Черный прямоугольник. Как будто дверь, но кто ж захочет открывать такую черную дверь?

Кто знает, сколько времени мне пришлось бы просидеть за ней, если бы другая сама собой не распахнулась и в нашу группу не вошла курчавая полнотелая дама в белом халате. «Поздороваемся с нашей заведующей», – строго предложила воспитательница. Все вскочили из-за столиков и начали медленно подбираться поближе. В руках у Белого Халата была коробка, полная красных флажков с нарисованной на них звездой. Внутри звезды были молоток и месяц, немного похожий на кривой нож сапожника.

Я уже давно знала, что когда вырасту, то стану сапожником-айсором. При любой возможности я останавливалась у полуоткрытой стеклянной будки с сидевшим внутри маленьким смуглым человеком в черных усах и в синем халате. Изо рта у него торчали гвозди, а в руках мелькали то молоток, то ножи разной формы, то шила, то щетки. Он насаживал башмак на болванку и отделывал его то так, то эдак, со всех сторон. На крючках висели белые, черные и коричневые шнурки, вокруг лежали щипцы, куча старой обуви и пахло ваксой, клеем, разогретой на станке залежалой кожей, а главное – внеподчиненностью.

Так что флажки, принесенные заведующей, были ничего себе. «Когда заиграют марш, – сказала она, – мы должны будем выйти, каждый помахивая своим флажком». Но когда, наконец, и я подошла к коробке, воспитательница успела первой закрыть ее рукой: «Ну что, руки вот тянешь, а как признаться, у тебя язык к нёбу прилип?» Я подвигала языком. Ничего он не прилип! К счастью, воспитательница ошибалась. И я снова попробовала вытянуть свой флажок. В этот момент заведующая властно приобняла воспитательницу и что-то ей шепнула на ухо. Воспитательница кивнула и недовольно протянула мне красный флажок на тонком древке.

Мирумир – было написано на нем. Мирумир – это был кто-то знаменитый, как дед Мазай, дед Мороз или Ленин, и флажки были в честь его. «Мирумир», – сказала я сестре, красная после взбирания на четвертый этаж в своем ватном пальто, и протянула ей флажок. «Не умИр, а умер», – ответила она, не взяв флажка, и взглянула мне в самое нутро, как будто снова собиралась вызвать духа из полой серой палки, что, вылетая, ухал в темноте своей невыносимой силищей.

Из-за детсада теперь приходилось вставать, когда было еще совсем темно. На следующее утро, еще в полусне на меня натянули колготки. Фланелевое платье, чтобы не мешать сестре, без света я надела сама. В туалете при тусклой лампе, висевшей высоко-высоко, снова попробовала подсчитать маленькие кафельные квадраты, а в ванной, чуть разводя ладони, надуть мыльный пузырь. История с календарем за ночь забылась, и мне хотелось поскорей увидеть своих новых друзей.

Когда в передней мать начала надевать на меня салатовую шапку с огромным помпоном (на пуховой были теперь одни только дырки), лязгнул крючок, и из своей комнаты явилась Бабуся. Чуть покачивалась на длинном шнуре тусклая лампа без абажура, которую нам вкрутил какой-то Ильич, а из комнаты Бабуси тепло разливался свет желтого торшера. Бабуся и мать стали шипеть и приближаться друг к другу, а их угловатые большие тени выделывали невероятные выкрутасы на полу и на обоях. Я смотрела то на них, то на настоящих Бабусю и мать, которые вращались все быстрей и произносили всякие злые слова и заклинания. Мать отмахивалась от наседающей Бабуси красной мохеровой шалью. Шаль взлетала под лампой, и по стене пролетало легкое черное крыло. Голоса Бабуси и матери сгущались, взрывались язвительные восклицания, съезжали вниз на саночках насмешки и издевательства. Я трепетала того, что сейчас Бабуся превратит мать в кочан капусты или в червяка. Но этого не произошло, потому что мать вдруг упала. Она лежала, не шелохнувшись, на полу у края своей красной шали, как распластавшийся негр в луже крови на плакате Позор Америке.

«Шлеп-шлеп-шлеп» – это отец пробежал босиком по темному коридору. «Трик-трак» – это Бабуся быстро накинула крючок в своей комнате. Отец поднял мать на руки вместе с шалью и понес в их комнату.

«Уйди отсюда, – буркнул он, заметив меня, – жди в передней». Притаившись у полуоткрытой двери, я увидела, как он укрыл ее одеялом.

Когда через какой-то тоскливый промежуток времени мы снова встретились, пришлось помогать ему меня одевать. Но шапку все-таки мы надели задом наперед, и ее капроновые завязки мешали.

Под проливным дождем и серым светом двора-колодца мы шли и молчали.

«Папа, – наконец не выдержала я, выбираясь подбородком из-под повлажневшего шарфа и запрокидывая голову как можно выше, – а что с мамой?»

«Закрой рот и не разговаривай на ветру, а то простудишься», – долетел до меня голос сверху.

Да уж. Ветер и правда дул сильный. Говорили, что, может быть, даже начнется наводнение.

Чиччо

Рим – фальшивая столица Италии… Он лишь идея, сценография… и, без сомнения, Рим никогда не станет современной столицей, матерью родины, наставницей страны, вдохновительницей нации, настоящей душой народа.

Эмиль Золя. Мое путешествие в Рим, 31 октября – 15 декабря 1894

Со временем воспоминания о двух встречах с Валом приобрели какие-то новые оттенки. Ученые утверждают, что, для того чтобы влюбиться, достаточно долей секунды, а избранника мы чуем по запаху. И что, естественно, все это привязано к потомству. Но как же тогда однополая любовь? Или любовь тех, кто не может его создавать?

Я пыталась найти внешние проявления того, что называется этим словом. Это когда навязчиво думаешь все об одном человеке? Безудержно его хочешь без всяких помех в виде третьих лиц, фона общественной жизни или одежды? Или когда готов отдать ему свой тулуп? Или даже последнюю рубашку? Или, следуя за сюжетом песенки, когда тебе необходимо просто увидеть его раз в неделю, в месяц, в год, а потом достаточно просто мыслей о нем и знания, что он жив-здоров? Вот в Древней Греции с определениями всего этого обстояло куда лучше, они умели уточнять мысль и разбираться в своих чувствах, а мы свели все их восемь слов в одно.

В четверг я позвонила Чиччо, чтоб невзначай спросить его о Вале. Обычно вежливый, он вдруг резко прервал разговор. Пошатавшись по улицам, я забралась в свою башню и в тоске пожрала несколько зубчиков чеснока, считая, что таким образом обреку себя на завтрашнее затворничество и полный отказ от мыслей о соблазнах. Ощущая нестерпимое жжение чесночной печали, порыскав по сусекам, я нашла кусок сухаря, чтоб намазать его чем-нибудь сверху, но вдруг заметила, что он был поеден жучками. В брезгливости я отложила его в сторону, обещая продолжить борьбу против нелюбимых соседей, как вдруг опомнилась: разве и жучки не имели право на дружеское преломление хлеба? Заставив себя его сжевать, в наказание за собственное высокомерие я прикончила еще пару зубчиков едкого овоща, закусив их рикоттой, смешанной со свекольным хреном. Это было изобретение моего безгражданственного ума, которое восхитило меня не только своим безобразием, но нежданно-негаданно совсем не отвратительным вкусом. Уже почти ночью Чиччо позвонил мне, сказав, что стоит под моим домом.

Как всегда издалека, с легким южным акцентом, чуть высокопарно, так что после каждой фразы можно было оценить его недюжинный ораторский талант, он дал мне понять, что я никогда больше не должна спрашивать о Вале по телефону. Что лучше вообще больше никогда о нем не спрашивать. Что наша встреча с его приятелем была случайной и что он фатально ошибся, нас познакомив. Мое любопытство и желание тотчас же закидать Чиччо вопросами подскочили аж до маячившей впереди, нежно подсвеченной из глубины часовой башни монастыря. Мы разрезали телами туманный зябкий воздух, и Чиччо в темно-синей шляпе и расстегнутом пальто, откуда выглядывала обтянутая свитером полусфера, плавно жестикулируя, громко рассказывал мне о последних киноновинках. Слава богу, он не смог почувствовать моего чесночного духа: как обычно бывало при наших встречах, мне почти ни разу не пришлось открыть рот. Произошло это лишь тогда, когда Чиччо сказал, что он еще не ужинал, и я предложила ему подняться ко мне. Кроме чеснока и хрена, у меня оставался примерно десятидневный запас пармезана и бутылка шираза, которой мне обычно хватало на неделю.

Ужин в полночь Чиччо не считал поздним, так как вставал не раньше часу дня, около четырех выходил из дому и возвращался ко вторым петухам. В начале семидесятых он приехал учиться из Калабрии в столицу, где со временем родители прикупили ему двушку на задворках города, в котором тогда еще сохранялись какие-то остатки послевоенного энтузиазма и самобытности. Таланты Чиччо были оценены, и лет десять он проработал фрилансером на радио и обозревателем кинособытий для разных газет, но, поскольку его мнение не всегда совпадало с мнением главного редактора и несколько его статей и передач не пустили, он вспылил, выбрал независимость и научился сводить концы с концами с помощью небольших поступлений от сдачи квартиры в далеком южном городе. Постепенно Чиччо становился все более раздражительным от разочарования в местных интеллектуалах, которые, по его словам, будто какая-то криминальная группировка, были связаны круговой порукой. Тесная картина мира, догматическое мировоззрение и никаких человеческих качеств. «Левизна для них не болезнь, а игра. Оппортунисты, ради власти, карьеры и кошелька они пляшут под музыку, что доносится как слева, так и справа. Да и вообще, никакого реального разделения уже давно не существует», – сопел он трубкой.

По поводу местных интеллектуалов мы с Чиччо могли чесать языки часами. Его критика была более артикулированной, чем моя. Мои познания в этой сфере были не так обширны: мне казалось, что никакой интеллектуальной среды здесь просто нет. Ведь я сделала все возможное, чтобы разведать ее дислокацию, только ядро ее оказалось неуловимым, а студенистое тело не обнаруживало четких границ. Не раз я спрашивала у своих осведомителей, милых приятелей, которые называли меня своим другом, почему они предпочитали встречаться со мной в барах или в ресторанах, но ни разу не пригласили к себе домой, когда там находились также их жены, вернее, «товарищи», как они их называли, но так и не получила ответа. Почему эти товарищи не могли меня видеть? А ведь так хотелось поесть домашней еды и оказаться на равных с другими гостями, которые, может быть, тоже были бы рады меня узнать, а заодно помочь выйти на след этой самой среды! Когда-то и мне нравилось блеснуть, а еще больше – внимать воркотанию умов и эрудиции. Звон невидимых шпаг скрестившихся в поединке интеллектов, чувство причастности, иллюзия центральности и важности происходящего, экзотическая образованность и рафинированные сплетни – все это когда-то, пока таинственная музыка еще не прозвучала на улицах моего ночного города, было частью и моей жизни.

Когда же (конечно, в сопровождении, дабы не привносить в семейные дома дисгармонию) я попадала на чинный ужин или вечернюю стоячку, среди больших зеркал и комодов с фотографиями родственников и самих хозяев в серебряных рамках мне встречались все еще сохранившиеся в заповедниках этой страны не разделенные на два четвероногие мифологические существа, о которых рассказывали греческие философы. Они, правда, не казались слишком счастливыми и, словно тяни-толкай, то и дело пытались разорвать спинной шов, но унисон и эхо их голосов, отлаженный танцевальный ритм тел поражал не меньше, чем салат, подаваемый после основного блюда. Ворковали в группках и по углам о том, кто куда ездил летом, о сдаваемых квартирах, о погоде, премиях, возможности продвижения чего-то с помощью кого-то, но больше всего – о еде, которая и правда всегда была здесь питательной и примиряющей. И уж тут-то они чувствовали себя в своей тарелке, поглядывая из нее свысока на пугающий мир.

Оказавшись как-то раз на ресторанном застолье целой компании и прочитав на радостях меню справа налево, я решила, что стоит ограничиться просто гренкой с помидорами. Хотя в течение ужина я лишь с радостью причастности глядела на перемалывающие жратву рты, в конце его мне пришлось отдать последние, со стыдом признавшись, что чего-то даже не хватает. Счет исчислялся «по-римски», то есть все разделялось на количество человек, независимо от того, кто сколько съел. Я тоже была за равенство. Однако в вялой, тусклой, раздробленной беседе за столом его не было, наоборот, наблюдалось какое-то сектантство, полуфразы углом рта, понятные лишь избранным, а вот тугрики должны были делиться поровну, и только тут я осознала, что мое желание общения и дружбы должно было переводиться в денежный эквивалент, равный хотя бы трем съеденным блюдам, половине бутылки вина, закуске и кофе. Увы, эти затраты соизмерялись с моим месячным рационом, денежки были необходимы на пасту и овощной суп, хотя мой стол по сравнению с афганскими ребятами, живущими на пятнадцатом перроне Остиенце, да и со многими другими населяющими наш город, был прямо роскошным. Как сказка, мне вспоминались бедные застолья друзей из моего далекого, утопшего города, коротающих вечера за никогда не надоедающими беседами об Аркадии и других утопиях на «eu» и «ou».

Все тот же приятель, работающий в левой газете и продолжающий приглашать меня к себе, исключительно когда его товарищ был в отлучке, указывал на мою другую кардинальную ошибку. По его мнению, по приезде я «перепутала социальные классы, попав в неправильный». Уверенность эта, во-первых, казалась мне противоречащей его официальным политическим позициям, а во-вторых, он по долгу службы должен был бы знать, что меня занесло сюда из одной выветрившейся страны, где классы в реальности не существовали. Интеллектуалы там работали котельщиками или грузчиками и могли валяться в канаве, рабочие могли писать хорошие стихи и тоже валяться в канаве. А могли и не валяться. Вес в обществе не измерялся экономическим достатком, сказочной возможностью владения заводами и недвижимостью или вполне реальной службой в престижном издательстве. Наоборот, главные редакторы газет и директор агентства новостей могли оказаться людьми, которым было принято не подавать руки. И хоть в отличие от меня практически все бывшие друзья моего бывшего мира превратились теперь в квартировладельцев, прошло еще слишком мало лет с его распада, чтобы успел создаться иной.

Вообще-то, если мы были, как уверял меня приятель, друзьями и я к тому же знала множество его знакомых и коллег, это могло означать, что я уже в его класс как-то попала. И все же, очевидно, этого было недостаточно, и в него нужно было попадать каким-то другим образом. Возможно, сверху, как бог из машины, или как спецкор, или full professor. Или с помощью ковра-самолета, на котором заодно я могла бы тесно обняться с важным членом его социального класса. А может, просто как владелец квартиры с видом на Колизей. И тогда я точно смогла бы, наконец, пригласить всех моих приятелей с их товарищами на борщ, и это стало бы началом нашей незаходящей дружбы. Только так, только равноправно, а не как какой-нибудь клиент Вирра подниматься к ним на мозглый Эсквилин под весенними сквозняками в накидке, промокшей от дождя[82].

Старея, я получала все больше расположения от женщин и все больше здорового равнодушия от мужчин. Но после прохождения школки зла у меня атрофировались мускулы доверия. Как неприятный зверь броненосец, я предпочитала отсиживаться в норе и при любом подозрении могла свернуться в шар. А может, я оказалась всего лишь растением, которое, мутировав до неузнаваемости, кое-как прижилось на новой почве, но оказалось настолько хилым, что не могло ни цвести, ни плодоносить, так что и пересадить меня обратно было бы уже невозможно.

И все же я продолжала себе твердить, что лучше выпасть, чем попасть, и что расчет – это только просчет. Именно этот город, не вписывающийся в современность, этот фантом столицы, пародирующий важничанье, чинопочитание, помпезность, мог дать, казалось мне, приют новому скептицизму и идее центробежности. Из угловой тени я наблюдала за тем, как народ пробивается к несуществующему источнику. Но ничто здесь не имело надежды на успех, все одинаково проваливалось в карманы пустот подземелья, и те, кто летел на выпуклый свет этого города, в лучшем случае должен был превратиться в неудачника, в худшем – сойти с ума. Рома, пиявка, сучка, поблядушка (как только не называли эту красотку) была просто великолепна, когда равнодушно отталкивала своих поклонников. Часто отставленные возлюбленные больше ни на что не рассчитывали и, радуясь, что сумели выжить, зализывали раны. Выпадая за горизонт, иногда они начинали различать не замечаемые ими раньше планеты. Оказывалось, что и по ту сторону фортуны, за которую они никогда и не думали переходить, существует жизнь. И что она там даже более пестрая и непредсказуемая, как если сравнить регулярный парк с диким лесом.

По мере моего одностороннего слияния с городом в моем бытии в моей эзистенца появился другой тип местных, который и стал для меня здешним золотым фондом. Это были люди, как сказали бы в российском девятнадцатом веке, мещанского звания, по происхождению принадлежавшие к самому жалкому типу буржуазии, скорее даже полупролетарии, не смогшие выучиться, несмотря на желание и таланты, потому что нужно было пожертвовать ими в обмен на незамедлительную работу. Порой из самородков они делались крепкими автодидактами, более свободными, чем официальные интеллектуалы, так как не должны были отчитываться ни перед кем в своем мнении и политическом выборе. Чем-то они напоминали разночинцев или интеллигенцию моего бывшего мира, потому что вставали на политическую, этическую и эстетическую позицию не за зарплату, открывали свои двери странникам не для того, чтобы потом написать об этом книгу и пробиться в магистратуру. Обычно они тоже относились к «левым» (ибо здесь все, вопреки гипотезе о чистилище, делилось на левое и правое, на гвельфов и гиббелинов, на фашистов и коммунистов), но к левонатуралам, а не к левоинтеллектуалам. Эти последние частенько жили в Париоли, на Монте Марио или в виллах на Кассии, кто-то даже имел яхту, тщательно скрывая ее существование, и в общем-то могли позволить себе работать в малооплачиваемых изданиях, часто недоступных для понимания своей пролетарской аудитории, которая, кстати, стремительно исчезала.

Пассивно-левым был и критик, один из влюбленных, настолько впечатлительный, что просто не мог выносить моих разговоров о судьбе, порой проходящей по касательной к участи экстракоммунитария. Формально экстракоммунитариями были все иностранцы не из Европейского союза, в том числе американцы, швейцарцы и, конечно же, австралийцы с новозеландцами. Но их как раз так никто не называл. Разделение было чисто экономическое, и слово превратилось по сути в ругательство.

«Зачем тебе этот постоянный вид на жительство и разрешение на работу? – убеждал меня критик. – Живи так, чем тебе плохо?» И отправлялся в университет рассказывать стареющему юношеству о национальных писателях двадцатого века.

«Но как же, – поднывала я вслед закрывающейся двери, – меня эксплуатируют, как и всех, кто занят нелегальным трудом, а получить контракт работодателей, как ты знаешь…» Ох, ну и в зануду же я превратилась с этим своим желанием сделаться «как все»! С этим пошлым стремлением получать деньги по заслугам, талантам и общепринятым ставкам. Нелегалам время от времени вдруг приспичивало пойти к врачу или совершить даже что-нибудь похуже: помечтать, например, о водительских правах, записаться в университет, получить контракт в месте, где они проработали множество лет… Да мало ли чего еще хотела эта их мелкая буржуазная душонка!

Что касается Чиччо, то в этом обществе он был человеком исключительным.

Как и я, и скорее уже только из упрямства он был влюблен в место, в которое когда-то постучался с трепетом провинциала. В те далекие времена Чиччо был уверен, что именно он и окажется тем самым дудочником, благодаря которому молодая столица очнется от своей безвольной и меркантильной сонливости древнего города, не могущего отказаться от идеи, что великое осталось лишь в прошлом. Бежать и бежать бы Чиччо без оглядки туда, где он все еще оставался одним из первых парней, но вместо этого, сам того не заметив, он встал в ряд жертвенных животных. У него была просто какая-то еретическая автономность мышления и поведения. Он не умел, пусть даже коряво, вышивать статьи по канве мыслей начальника и все никак не додумывался оказаться в правильной партии. Таких никогда не любили в нашем городе. Традиционно здесь не приветствовалась ни яркость, ни самостоятельность, ни оригинальность мысли, ни подозрительная работоспособность. Система их отслеживания была отлажена веками, и даже когда Папа стал просто планетой-спутником новой власти, она продолжала его традиции. Увы, сейчас еретика невозможно было предать сожжению заживо, и приходилось просто отсеивать, увольнять, вычеркивать его из актуального, пока не исправится. В голову Чиччо, однако, не вмещалась идея иерархии. Он был знатоком кино, кабаре, футбола, но ничего не понимал в дипломатии, которую называл приспособленчеством и оппортунизмом. Никто не мог бы ему доказать, что какой-то признанный маэстро лучше, чем почти никому не известный режиссер маленькой восточноевропейской страны. А сам он мог бы вогнать в нокаут кого угодно, разъяснив, почему же тот, о ком молчат, лучше, чем другой, о котором трубят повсюду.

Вопреки его пылким усилиям город не собирался молодеть и бодриться, столица – взрослеть. Уже давно потеряв идеологию и корпоративную солидарность, разделенные артелями, политическими партиями, неважной работой общественного транспорта и просто равнодушием, люди продолжали все больше разобщаться. Социальная городская жизнь походила на движения больного с пораженной центральной нервной системой. Ослабевали даже семейные связи, которые всегда отличали эту местность от других, более северных.

Чиччо не выносил улавливаемый им стрекот надвигающейся массовой безликости и все еще пытался спасти Рим, как какой-то Велисарий, пока пространство вечности, вся эта духовная и душная интеллектуальная родина Якова и всякого, продолжала обноситься загородками и расчищаться от сложности напластований ради стандартных турвизитов лоу-кост, превращаясь в дешевый тотальный B&B или в плохо отлаженный диснейленд. Местные старались изо всех сил не замечать этой бездарной вакханалии, этих длинных верениц с наушниками, покорно бредущих за вожатыми с аляповатыми пластиковыми цветами и шарфиками, привязанными к вознесенным над головами древкам. Они проходили мимо приспособившихся не стараться центральных заведений с нелепо переведенными на десятки языков меню, устало закрывали глаза на легионы продавцов сувенирной мишуры и на ломящиеся от нее же лавки, в которых не так давно находились нужные вещи. Разве и прежде не текли здесь золоченые реки пилигримов напрямик в папскую казну? Жизнь города продолжалась параллельно, почти не наталкиваясь на эти скалы и рифы. Но его старую, черно-белую улыбку можно было отловить уже только где-нибудь на периферии, в каком-нибудь баре у старика, еле стоящего на распухших ногах. Когда-то в юности он тоже приехал покорять столицу и все еще фанатично вставал в пять утра, чтобы самому приготовить пироги и кренделя. Ревниво прислушиваясь к замечаниям своих местных ровесников, которые, уплетая его сласти, развлекались игристыми комициями по политическим и футбольным вопросам, он терпеливо ожидал похвалы собственной стряпне. Однако даже народный характер римца, оставаясь все еще верным своим ретроградным традициям, по-прежнему грубоватый, часто поверхностный, равнодушно-циничный, антиавторитарный, щедрый, лаконичный, остроумный, обаятельный, отлично выдержавший осаду новизны и модернизации в течение веков, сдавал под волной осреднения.

Кинопоказы Чиччо в периферийных клубах престарелых, презентации книг в подвальчиках книжных магазинов, ностальгические культурмарафоны в церковных приходах напоминали героические атаки лучников против танковых дивизий.

Несметное количество кассет вперемешку с одеждой, банковскими распечатками, с исписанными лишь на четверть разрозненными листами распределялись по его двум комнатам и прихожей, залезая ненароком в туалет и на маленький балкончик. Грузно присаживаясь на продавленный диван, он запускал руку и вылавливал первую попавшуюся рыбку. Ему не нужно было рыться в ее потрохах, он и так помнил все до малейших подробностей, которыми ему не терпелось поделиться. «Жду тебя пятнадцатого ноября в клубе на нашей третьей встрече „Неизвестные шедевры“ от Чиччо, – рассылал он километровые эсэмэски в два-три приема. – На этот раз я особенно горд названием, на которое пал мой выбор. Это мое настоящее „открытие“. Речь идет об одном чехословацком фильме тысяча девятьсят восьмидесятого года, в рассеянности записанном мною много лет назад с помощью спутниковой сети и найденном почти случайно среди моего вавилонского собрания видеокассет». И т. д., и т. д., и т. д.

Немногие дочитывали до конца эти трогательные миниатюры. И вовсе не потому, что концентрация личного и притяжательного местоимений первого лица казалась им чрезмерной. Кое-как, теряясь в бездне каждодневных возможностей, лишь самые стойкие добирались до забитого кассетами душного зальчика на окраине, где на неудобных стульях могло разместиться от силы человек двадцать извечных прихожан.

Уже давно Чиччо стал аполитичным и в газеты заглядывал только ради театральной и киношной страницы. Он запросто мог назвать Настасью Филипповну Наташей Филиппóвной, но помнил все перипетии романа, благодаря его лучшим экранизациям. Никто не знал историю местного телевидения пятидесятых – семидесятых лучше его, хотя телевизор он держал исключительно ради видео, а современное телевидение считал источником деменции. Денег от жильцов и помощи старых родителей было достаточно на то, чтобы он мог ходить в кино чуть ли не каждый день и отдаваться фестивалям от первого до последнего показа. Рента позволяла и на концерт, но вообще Чиччо можно было встретить почти везде, где теплилась культура, особенно если она предлагалась бесплатно. Очень кстати в нескольких кинотеатрах у него завелись приятели, пускавшие его под шумок без билета.

Друзьями Чиччо считал только тех, кто разделял его интересы. Его женщины должны были отдуваться в бесконечных марафонах презентаций, джаз-концертов и открытий кино-фестивалей. После нескольких месяцев такой жизни они сдавались. Избранница запиралась дома, окуналась в делание мани– и педикюров, масок из желтка, огурца и даже дорогой черники. Она разглаживала кожу вокруг глаз, вылезших из орбит от усталости и чрезмерной интеллектуальной ангажированности, листала женские журналы, варила себе здоровую пищу и готовилась к новым, менее окультуренным объятиям. Чиччо разочаровывался и обольщал другую. Первое время и она интересовалась венгерским кино семидесятых, увлеченно слушала о перипетиях маккартизма, возвращалась за полночь домой, выходила к восьми на работу, а к пяти вечера уже готова была для нового рейда. На поцелуи и ласки оставалось мало времени, разве что в машине, но Чиччо, который сохранял благородство и изящество в любом своем движении, все же был круглой формы, и вертеться в тесноте салона ему было не с руки. Но ведь не ради женщин и даже мужчин или вообще человечества существовали увлечения Чиччо! Никогда, ни за какие коврижки он не отказался бы от похода в полулюбительский театрик, где рассказывалась реальная история похищенной в восьмидесятых и до сих пор не найденной девушки. Никакие вечеринки той или иной подруги, ни бессмысленные, но все же приятные прогулки в парке, ни поход с ней к врачу или утирание ее слез, ни сидение у ее постели во время болезни не могли бы его искусить на отречение от своей веры в Культуру. Всем остальным он тоже, конечно, занимался, но только если день или час выдавались культурно незначимыми.

Дольше всех терпела Тина, с годами дурнея от недосыпа и распухая от неправильного питания, но потом все-таки его оставила. «И вовсе не из-за культуры, – говорила она, – а из-за его черствости и эгоизма».

Ко мне Чиччо относился снисходительно, как ко всякому, кто не отвечал на его приглашения мгновенным согласием, приберегая меня, однако, для бессонницы и ночных разговоров по душам. Увы, с его точки зрения, мы не могли считаться друзьями: да, мне нравился его бархатистый голос и анекдоты из жизни реальных людей с отлично выстроенным сюжетом, закольцованной структурой и саспенсом, которыми он управлял, словно опытный штурман, но я не могла слушать их бесконечно.

Перед выступлением Чиччо всегда готовился и волновался. Он даже надевал тематически подходящую рубашку или добавлял в свой гардероб какую-нибудь хитроумную, связанную с фильмом деталь. Предваряя введение, на кассетнике звучала неслучайная музыка, и Чиччо, которого все уже видели за пять минут до этого, вдруг появлялся из-за последнего ряда складных стульев преображенным и приподнятым. Кинопросмотр начинался с неповторимого рассказа, который, если б не обстоятельства банальности времени, продолжал бы расти и расти, словно вечнозеленое дерево. Чиччо не носил часов. Пожалуй, он был самым счастливым человеком нашего города. Правда, когда он возвращался из какого-нибудь университета, куда его приглашали почитать курс лекций, вместо привычного довольного выражения на нем лепилась маска скуки. «Здешний академический, особенно гуманитарный мирок миазмичен и малогуманен. Там подвизаются в основном те, кто прошел конкурс на наличие анатомически правильно устроенных ушей для запоминания сплетен о коллегах и на раздвоенный язык для их распространения». И он рассказывал, что похуже, чем Иакову – за Рахиль, здесь годами нужно служить барону или баронессе, которые зато со временем могли выделить кусочек жердочки, чтобы постоять или вспорхнуть. Что тот, кто не следовал правилам, но все же сумел как-то забраться в курятник, должен был хотя бы подкудахтывать, чтоб не заклевали пернатые со стажем. Архитектура иерархий слаженно защищалась балестрами высокомерия и геронтократии, ушатами пофигизма и халатности обычно ненавидящих друг друга профессоров. «Здешние академические работники – самые живучие существа после тараканов и крыс, они смогли повернуть время вспять, как будто и не было наших шестидесятых-семидесятых. Но и правители, и вассалы – вполне ординарные люди, а вовсе не демоны. Они поступают так по привычке, которая становится долгом службы». Каждый раз, когда Чиччо возвращался к этой теме, мне вспомнилась одна фотография Клоаки Максима: в дальних уголках вокруг кишащих в экскрементах червей бесновались охальные крысы. Неужели Храм Наук и Знаний мог сравниться с этой гнусной подземной правдой нашего города? Нет-нет, ни в коем случае! В университетах все происходило открыто, все все знали, а крысы были хоть и абсолютным, но все же большинством маргинальным, и их принято было игнорировать, травить при свете дня, если какая-нибудь сумасбродка вдруг выскакивала поживиться средь грязных мусорных баков и раскиданных объедков.

Привычки Чиччо были совсем неакадемические, поэтому все ограничивалось его эпизодическими выступлениями в какой-нибудь провинциальной альма-матер.

Кстати, сам Чиччо в лучшие времена меж ТВ– и кинопросмотрами учился на философском факультете. В ту пору он снимал небольшую квартирку вместе с товарищем постарше, с которым познакомился то ли на одном из собраний-хеппенингов, которые случались тогда раза по два на день, то ли за чтением граффитти на стенах универа: «Настоящий марксизм – это марксизм братьев Маркс», «Смерть бюрократам, возглавляющим Компартию Италии», «Отстоим право на безделье!».

Да-да, все-таки это было во дворе универа, на собрания он ходил редко и только раз оказался на демонстрации. Формы массового гипноза вызывали в нем любопытство, но лично на него не действовали. Бородатый парень, который показался Чиччо давно знакомым, стоял рядом с офигенной красавицей. Только что вместе с подругой она закончила рисунок девочки с косичками и виртуозно дописывала: «Моя матка, сама и решу, что с ней делать!» Чиччо был с этим абсолютно согласен. Одна его соученица чуть не погибла под нелегальным ножом мадам, и все хорошие мальчики вместе с нехорошими девочками боролись за легализацию абортов, которые в то время карались законом. К тому же никому не хотелось услышать в свой адрес другой лозунг: «Товарищ – в борьбе, фашист – в постели». Но, говоря по совести, в тот момент Чиччо стоял здесь только из-за этой красотки.

– Приветствую вас, Жижи, – куртуазно улыбнулся он ей.

Девушка остановила на нем огромные серьезные глаза.

– Это ошибка, – поставила она баллончик на землю, тряхнув короткой стижкой.

– Тогда Лили?

Догадавшись, что перед ней очередной приставальщик, она усмехнулась:

– Может, Дуду или Пипи? Ты ищешь своих пропавших собачек? – чуть сдвинула она черные густые брови.

– Джейн? – продолжал настаивать Чиччо. – Или Фанни? Но у нее тогда были более длинные волосы.

Наконец и парень обратил внимание на Чиччо. Он так оглушительно взорвался смехом, что заразил им всех остальных.

– Ты не угадал даже с десятой попытки. Гениально! Ее зовут… Он был широкоплечим, очень худым, и, насколько можно было различить под густой рыжеватой бородой и падающими на лоб каштановыми волосами, у него были правильные черты лица, которое продолжало оставаться гармоничным даже во время этого пугающего, дикого смеха.

– А я могу и сама представиться, если сочту нужным, – чистый голос перебил веселье, и чуть вздернутый на конце нос этого сокровища задрался еще выше.

Чиччо продолжал передвигать ее образ внутри рамки своего взгляда, отрезая ненужные детали в виде ее товарищей. Наверное, из-за такого фиксированного внимания он мог показаться им просто идиотом. На девице были широкие, как будто на размер больше, джинсы клеш. Водолазка в полоску выглядывала из-под короткого распахнутого пальто, но, конечно, Чиччо не обратил внимания на эти детали.

– Простите, я думал, что вы сразу словите мяч. Не может быть, чтобы вас не звали Лесли Карон[83], которая сыграла всех перечисленных мною героинь. Вы невероятно на нее похожи. Неужели вам никто не говорил об этом раньше?

– Нет, ты первый. – Улыбка открыла чуть выступающие вперед зубы, скулы поднялись еще выше, а плошки смарагдовых глаз, не меняя серьезного выражения, засияли над щеками. – Вообще-то у нас на всех одно имя, мы – Индейцы метрополии[84]. А на кино у меня не остается времени.

Вечером Чиччо примеривался ко всей этой бурлящей провокационными шутками, нонсенсами и энергией длинноволосой компании. Он заметил, что несмотря на негласное лидерство худого и на то, что его рубашка в клетку, вельветовый в широкую лапшу пиджак и джинсы клеш мало отличались от одежды других, он был как будто из другого материала. Старше их всех лет на восемь, молчаливый и созерцательный, он чем-то напоминал командующего Че, но скорее не чертами лица (да и кто из итальянских леваков тогда не походил на него?), а выражением глаз, посадкой головы, чем-то молекулярным. Красивые женщины липнут к таким прóклятым, и Карон, которую совсем некстати звали Бенедетта, была, понятное дело, его девушкой.

Когда все вышли из пиццерии, Чиччо зачем-то предложил ему снимать квартиру напополам. Он с трудом доживал до конца месяца и уже давно искал какого-нибудь приличного, как он, мальчика с юга в напарники. Почему-то худой, снова показав ему в щедрой улыбке крупные зубы с хулиганской щелью посередине, согласился, не думая: «Завтра? Подождешь денег недели две? Тогда, – вот только заберу вещи у друзей, – хоть сегодня».

Разумеется, Чиччо надеялся, что переезд этого типа автоматически притянет и Бенедетту-Карон, но все же, как ни странно, главная причина была не в этом. Уже давно в нем зрела мечта о настоящей мужской дружбе, об учителе, который ввел бы его в реальный мир людей с мозолистыми руками, умеющих ориентироваться в лесу и по звездам и, если что (ну, грянет, например, в самом деле эта третья мировая), смог бы смастерить ковчег, на котором он сложил бы кассеты всех своих любимых фильмов и телепередач, пристроив в самом сохранном месте ежедневную рекламную пятиминутку Кароселло.

– Так ты тоже один из Новых Индейцев? – Это был их первый совместный вечер за литровым кувшином красного и пастой с оливковым маслом. На помидоры немного не хватило. Чиччо в очередной раз переставил головку на заевшей пластинке. Голос проникал во все-все обычно вообще-то тщательно законопаченные щели его души. Если у него будет когда-либо сын, он назовет его Джимми-Роберт-Джон. Второй станет Джимми-Робертом-Джоном II, и, если даже их народится четверо, поменяются лишь цифры, – снова пообещал он себе шутливо.

– Нет, я совсем не Новый Индеец, – усмехнулся приятель. – Если уж на то пошло, то, скорее, я их открыватель.

– Значит, их будущее – резервация?

– Безусловно. Но наше – суд и раскаяние.

Чиччо тогда не спросил, кто это «мы», подумав, что сам попробует догадаться, а Новые Индейцы стали завсегдатаями их жилища. Почти всегда кто-нибудь торчал у них, спал, ел, слушал музыку или трахался. Его приятель часто и надолго исчезал, а возвращаясь, с быстротой мультика перемывал горы посуды и выметал бычки, пока они придумывали новые формулы пощечин общественному вкусу, пародий на бюрократический, политический и рекламный язык и заодно стратегию веселой войны против иерархий шестидесятников. Отражая переизбыток наслоений начальников в этих местах, надписи на стенах в стиле Льюиса Кэрролла перекрещивались и накладывались одна на другую, словно муралес.

Впрочем, именно старший друг однажды затащил его в коммуну. Они прожили там всего несколько дней, оправдывая свое бегство тем, что не могли делить ни с кем собственные трусы. Ну хоть что-то у них было общее. Хотя бы что-то одно. Не считая, конечно, передаваемой по кругу самокрутки с травой. Не считая Карон.

В тот день перед уходом он просто-напросто съел кусочек сахара. Чиччо был сладкоежкой, но последнее время ему не удавалось побаловать себя не то что ромовой бабой, а даже просто какой-нибудь банальной плюшкой. Разумется, после рождественских праздников он привез чемодан изысканных сластей, но все они были уничтожены в несколько дней чертовыми Новыми Индейцами с их приспешниками. Что могли понимать эти римские мужланы в сложной культуре юга? Избалованному, домашнему Чиччо ничего не оставалось, как закусить свою полуголодную жизнь тривиальным сахаром. На следующей неделе он все-таки примет приглашение друга подзаработать на стройке за городом, – пообещал он себе в который раз. Папиросная бумага развернулась, и белый брусок хрустко скользнул ему в рот. Ням. Сахар был как сахар, скукота. Однако уже примерно через час он настолько сильно почувствовал голод, что зашел в бар, чтобы хотя бы насладиться созерцанием того, что там продавалось. В баре явно сделали перестановку. Самое удивительное было то, что вокруг электрического бильярда, где стояло несколько парней, росла трава и яркие цветы, хотя на дворе была зима. И все, как один, в этом баре были добрыми и улыбались, как булочки. Особенно девушки. Да-да, именно как лоснящиеся булочки, и у Чиччо потекли слюнки. «Одну бомбу и кофе, пожалуйста». – Его собственный голос показался ему могущественным, так что он решил повторить свою просьбу еще раз, и она зазвучала усиленным эхом со всех углов. «Пожалуйста», – подала ему начиненную кремом пышку девушка из-за стойки, и ее ответ тоже отразился повторами разной глубины. Набирая силу, звук сделался небесно-голубым, покрасил его пальцы и потек к ладоням. Из музыкального автомата доносились аккорды PFM[85]. Электрогитара и флейта сгущали синеву. Посмотрев на стакан воды, Чиччо заметил, что его дно прямехонько соединено с колодцем. Из глубины доносился гул, и он поскорей пошел на него. Внутри тоже оказался бар, только еще больше. На золотистом теплом песке стояли подносы с невиданными сластями четких геометрических форм. Они шевелились, взлетали и садились на деревья, вырастающие прямо на глазах. В изумлении Чиччо проходил по появляющимся комнатам, как кто-то вдруг схватил его за плечи. «Ты забыл заплатить, парень», – пропел он басом и подмигнул. Чиччо рассмеялся и от души обнял этого человека. Рядом появились девушки, и он обнял и даже расцеловал их тоже. Они не хотели пойти вместе с ним, и, удаляясь, он махал им, синхронно танцующим что-то вроде ча-ча-ча, пока не дошел до универа. Тут тоже все порядком изменилось. Стены покрасили яркими красками и сделали развижными, и он заметил, что теперь может различать слова, произнесенные шепотом даже на другом конце двора. Голоса сливались в одно целое, и в то же время каждый звучал ясно, выпукло и отдельно от других. Проф выехал на замощенную черной и белой плиткой площадь на розовом слоне и радостно поклонился. Оказывается, он совсем не был таким уж гадом. И может быть, даже сам Чиччо был этим профом. И одновременно этими девушками и парнями, которые так любили его. Постепенно он уверился, что между ними нет никаких секретов и преград. Пошел дождь, а ему становилось все жарче, захотелось пить, и он глотал капли и ловил их руками, словно Даная. Он и сам был дождем. Время остановилось. В изнеможении он сел на траву, и большие невиданные птицы неподвижно и симметрично расселись вокруг него.

Именно там, среди этих птиц, которых она в тот момент не видела, нашла его Бенедетта, и, когда он различил под диадемой из семи лучей ее милые черты (кажется, это было уже дома, а может, на гигантском корабле, который качало из стороны в сторону), его любовь прорвалась невнятными словами, оглушительным шумом крыльев ярких, огромных насекомых, дуновением сирокко, холодом ледника. Он был в ней, и был с ней единым целым. Эта радость не должна была кончиться никогда.

Проснувшись, он увидел рядом с собой голую женщину, и в темноте не сразу понял, кто это. Взглянув ей в лицо, он попытался вспомнить обстоятельства подобной близости и робко придвинулся.

– Очнулся? – спросила она, зевнув. – Хочешь пить?

Когда она принесла воду, он уже спал и проснулся лишь утром от ее крика:

– Какой идиот оставил на столе сахар? Человека отправили в трип без его ведома! Так ведь можно и спятить! Это равносильно обману и насилию!

«Господи, что за чудесный, благословенный обман», – подумал Чиччо и через несколько минут, задвинув дверь стулом, он уже совершенно трезво ощущал ее пульсирующее «Я» на губах, изнутри и всем своим физическим и не физическим телом. В эйфории он кончил три раза подряд, мускульно подсчитав, что ее число было по крайней мере в два раза больше.

Вернувшись на несколько дней из своего очередного таинственного и слишком долгого отсутствия, друг, который отлично играл в покер и понял расклад с первой же минуты, мудро решил, что в этот период ему было не до красоты и что он не мог никому гарантировать свое внимание постоянно. Будучи настроенным против собственничества и собственности, он принял помощь Чиччо как что-то само собой разумеющееся, пожалуй, даже с благодарностью. Карон же, при желании, могла и дальше проявлять свою щедрость. «Нет места двоим без триплекса», – вспомнил Чиччо старинную рекламу. Кухонная плита «триплекс», марки форнорамы, позволяла к тому же легко переделать «форно» в «порно», но это было только шутки ради, их джентльменские отношения были исключительно посменными.

Однажды, когда они возвращались домой из одного из многочисленных киноклубов, у входа их ждала полиция. Слабость Чиччо заключалась не в том, что он слишком много и порой высокопарно говорил, ведь его речь была лишь строго индивидуального и прихотливого пошива, а в том, что он был рассеян. У него была превосходная память на имена, он мог цитировать целые эпизоды из фильмов и куски ТВ-передач, помнил множество песен и дат прошлого и умел угадывать характер людей, но иногда от него ускользали важные детали. Например, он совершенно забыл, что как-то в их общем шкафу нашел холщовую, странно тяжелую сумку, которая придавила пару его упавших брюк. Что он хотел ее сдвинуть, но не смог, и пришлось просить помощи, и они вдвоем поставили сумку на балкончик, но что потом ее и след простыл, а Чиччо так никогда и не поинтересовался, что же в ней было.

И вот Чиччо возвращался домой вместе с другом, а пришел один. В почти непролазной тьме южной ночи друг скрылся за поворотом переулка и исчез. У него было отличное ночное зрение, да и вообще он был все время начеку. Конечно, насколько позволяло время, исчисляемое секундами, он пытался убедить юного Чиччо, чтобы тот тоже дал деру, что это просто необходимо, но Чиччо спешил к началу передачи Спортивное воскресенье, которую никогда, а тем более в тот день не мог пропустить, и был непроницаем для любых намеков. Поднимаясь по лестнице между четырьмя работниками порядка, Чиччо элегантно шутил, по-актерски улыбался, обращаясь к ним запросто, как к товарищам. Но на середине пути, заметив их нелюбезное молчание, он перестал это делать. Он никогда ни перед кем не заискивал, и на бороздках его мозга не записывалась полная предрассудков общественная память. На месте, где у многих росли мягкие хрящи приспособленчества, у него крепилась несгибаемая вера в изначальное общее равенство. Он просто не смог бы начать лебезить и угодничать. Его тело не умело наклоняться должным образом, а лицо – делать нужные, рекомендуемые инстинктом выживания мины. Так же точно в его сознании не было предопределенного страха. Полицейские для него были такими же людьми, и ему казалось вполне естественным, что их тоже мог заинтересовать американский период Любича. К тому же потенциально они представляли собой неплохую аудиторию.

Перевернув дом вверх тормашками, полицейские потащили его на чердак, на который можно было попасть только из их квартиры, и там Чиччо как раз и вспомнил незначительную сценку перестановки сумки. С помощью вдруг снизошедшей на него суперсмекалки он с самого начала отрицал какое-либо свое знакомство с этим объектом, тем более с его содержимым: когда полицейские открыли молнию и расстегнули ремни, под газетами открылись разобранные на части автоматы MAB-38 и TZ-45. Даже Чиччо, идущий порой против течения своей эпохи, знал, что подобными штуками партизаны во время Сопротивления[86] уничтожили не одного фашиста и фрица.

Застыв в изумлении перед сумочкой, пытаясь преодолеть обморочный холодок в животе, Чиччо все же и тут не удержался: «Когда мертвые начинают ходить, господа, нужно прекратить убивать. Иначе поражение неизбежно», – процитировал он фразу из свежего фильма Ромеро, уже с первого показа ставшего классикой, хоть, по мнению Чиччо, и сильно попорченного монтажом Ардженто. Стояла жаркая весна семьдесят восьмого, и каждый пятый молодой человек мог оказаться борцом за справедливость, каждый десятый – сторонником политического убийства, ну а потенциальным заключенным, наверное, – каждый второй.

Выпустили Чиччо через два месяца за отсутствием улик, так ничего и не добившись и тщетно перетаскав по допросам некоторых посетителей их квартиры, не знавших об аресте хозяина и решивших зайти. А друг, который для него из-за этого события вовсе не стал менее значимым, случайно вернулся в его жизнь через много лет, но никогда уже больше не вернулся в свою. С тех пор он стал жителем Яилати, а в Италию, хотя она была на расстоянии вытянутой руки, попадал лишь по случаю. Из всех своих бывших многочисленных друзей, родственников и знакомых он виделся только с Чиччо. И иногда Чиччо в просветах между своими культурмиссиями и хаотичными романами, которые он держал в строжайшем секрете, уделял ему какой-нибудь дождливый, одинокий вечерок.

Метаморфозы

Прекрасная женщина в цирке теряла свои ноги без единого крика, но через несколько минут они вырастали у нее, как у ящерицы. Этому, без сомнения, нужно было долго учиться. А может быть, эти способности были даны не всем. На всех углах говорили, что человек может добиться чего угодно и что дело лишь в целенаправленном желании. Без труда не выловишь и кота в мешке, или что-то там в этом роде. Безусловно, полное владение своим телом требовало большой концентрации мысли, а также времени. К сожалению, среди шума и множества детсадовских дел не получалось сразу отыскать в себе ресурсы регенерации. Поэтому пока, гуляя с детским садом у Зимнего, я только представляла себе, что произошло бы, если бы у меня вдруг не стало правой руки. Если бы мне прострелили ее бандитской пулей. Или вечно подстерегающий дракон позарился бы на мое душистое детство. Рука могла быть запросто отцапана его зубами, но зато потом она могла отрасти, как ноги у женщины из цирка. Однако цирк – это был праздник, а настоящие праздники бывают редко. Ни в чем нельзя было быть уверенным до конца. Рука могла и не отрасти. Поэтому, на всякий случай, нужно было срочно овладеть обеими.

Теперь я ловила мяч – только левой, орудовала ложкой – тоже, а правую, чтобы не путаться, держала за спиной.

Однажды, когда я созерцала пустоту в уголке скудно засаженного сквера, мимо прошла группа громко говорящих людей. Они остановились прямо напротив меня, но, словно под властью какого-то колдовства, я не понимала ни одного слова из того, что они говорили. Странно расширяя рты и протягивая мне какой-то сверток, все вместе они стали наклоняться ко мне. Я смотрела на них, не шевелясь. В левой руке у меня был мяч, а правой у меня не было, и поэтому я никак не могла принять то, что они так энергично мне предлагали. Подошли другие дети и встали рядом. Один мальчик уже протягивал, протянул руку к яркому предмету, но тут набежала вспыхнувшая красным, разъяренная воспитательница и мгновенно отбила щедрый дар незнакомцев. Он упал на грязную осеннюю землю. Там еще лежали кое-какие опавшие листья. Сделавшись еще более красной, она подняла его, торжественно вознесла в простертой руке и закричала людям в длинных плащах: «Убирайтесь! Вон отсюда! Наши советские дети не нуждаются в ваших вражьих подачках!»

Словно конница на картинках, чужеземные люди стали удаляться.

Победно пострадавшая воспитательница, поправив вязаную шапочку, сползшую до самых бровей, обратилась к нам: «Дети! Это буржуазная, без сомнения, отравленная еда!» – и она торжественно бросила нарядный сверток в фонтан. Он медленно поплыл по ледяной воде, словно еще живая бабочка. Не тонул. И мы украдкой смотрели на него, выбегая за поле игр.

С одной стороны, воспитательница преградила дорогу нашему праведному любопытству, но с другой – в ее поведении было что-то героическое, и это вызывало восхищение.

Иностранцы – иные, неполноценные, вроде человечка со скрюченными ножками, даже если у них, на первый взгляд, все и было на месте, хотели прокрасться в нашу страну, и за то, чтобы мы их приняли в игру, они готовы были надавать нам конфет и подарков в блестящих пакетах. Даже от мысли о шорохе распечатываемой бумаги становилось празднично, но нельзя было поддаваться коварству красоты. Все, что было честным и правильным, должно было быть некрасивым и неброским.

Воспиталка перед всеми похвалила меня, что я отказалась от свертка. «Я не отказалась, – поправила я ее, – просто у меня в руке был мяч, а другой у меня нет». «Сядь на скамейку и сиди, пока не закончится прогулка!» – снова налилась она алым цветом.

Круглая из-за одежды, в черной бараньей мальчишечьей шапке, я надулась еще больше и стала отковыривать лед левой подошвой башмака, задвинув правую подальше под скамейку. Чтобы допрыгать до фонтана только на левой ноге, нужно было бы сделать немало скачков, и мне предстояла серьезная подготовка.

Двадцать второе ноября

Но ничего не остается скрытым от Бога, так и это темное дело должно было обнаружиться.

Поющая косточка. Сказки Братьев Гримм

Мост Ангелов (1930), Шипионе (холст, масло)

Прикончив пармезан и допив все вино, Чиччо предложил прогуляться. Машину он поставил на набережной недалеко от моста. Подсветка искажала лица ангелов, и сегодня больше не delicatus они казались, а просто зловещими. Крайний с трудом удерживал колонну, и крылья изогнулись у него от напряжения, а тот, что напротив, с усмешкой взирал на свою плеть. Чайки хрипели. Их блюющий позыв начинался еще с вечера и длился ночь напролет. Сегодня, видимо, что-то было у них на уме, и с загадочным видом они рассаживались по головам и плечам ангелов.

Даже не спросив куда, Чиччо уверенно повернул в сторону Петра, а я продолжала гадать, почему же нельзя – о Вале. Самые странные предположения залетали мне в голову. Не сразу я заметила мрачность своего приятеля. Несколько раз он тяжко выдохнул, сетуя на что-то явно непоправимое.

– Двадцать второе ноября, – наконец многозначительно сказал он, взглянув на часы.

– А, да, уже двадцать второе, – поддакнула я рассеянно.

– Дата, которая изменила судьбы мира и повлияла на всю мою жизнь, – в темноте его красивый голос звучал патетично.

Теребя одежду, перебирая волосы, будто какой-то двоечник, я стала мучительно вспоминать, что же такого могло произойти в этот день, пока Чиччо, сделав педагогическую паузу, не раскрыл передо мной карты:

– Тысяча девятьсот шестьдесят третий год, двенадцать тридцать дня, Даллас, Техас. Лимузин с президентом Соединенных Штатов Америки Джоном Кеннеди, его женой и супругами Конноли притормаживает на повороте, и, – Чиччо наглядно уменьшил скорость на своей каракатице, – раздаются выстрелы.

– Эй, смотри на дорогу, – одернула я его. Ужасная история, конечно, – передо мной промелькнул образ вспыхнувшей головы президента и прекрасной Жаклин в розовом, быстро ползущей назад по кузову, – но какое отношение она могла иметь к Чиччо?

Вообще, если уж умирать, то лучше это делать именно в ноябре. «Nŏvembĕr», то есть девятый, – это месяц, когда жизнь прячется, как улитка в панцирь. После богатого урожайного октября на хилый свет выходит только угасание. Уползают спать черепахи и змеи, зарываются в норки сурки, прячутся в расщелинах скал ящерицы, насекомые перед тем, как исчезнуть, откладывают яйца в надежде на вечную жизнь, ледяной дождь хлещет по трупам листьев, хотя некоторые из последних сил еще цепляются черенками за древесную лимфу. Тьма правит миром, влажный мрак опутывает природу, и люди зажигают огни, чтобы отпугнуть волков. Однако эта девятка символизирует собой и некое рождение, задуманное еще в марте. Именно в эти дни Ферония, богиня-волчица и целительница, в тиши сумерек выводит из подземелья рабов и заключенных. А души, вышедшие из тел в ноябре, наверное, почти не ощущают преград к свободе, – ведь скорее всего именно она, зачатая под весеннее равноденствие, созревшая под летним бесстыдным солнцем, вкусившая от осеннего урожая, рождается в эти дни смерти.

Ночная влажность ползла по фасадам, бурная, мутная река карабкалась все выше. Поднимались подземные воды и внутри меня, а при мысли об имени, которое, несмотря на запрет, норовило прикоснуться к губам, все саднило и екало.

Мы взобрались на Монте Марио, и Чиччо выключил мотор. В темноте его рассказ начал светиться издалека, как живые картины, как изображение в шарике. Из недосягаемой стереоскопической глубины трехмерно улыбался семилетний Чичетто.

В тот день его разбудили в пять утра, а уже в семь они с отцом колесили по дорогам. Правда, чем ближе они оказывались к цели, тем трудней было сравнивать их движение с полетом. Скорей оно напоминало топтание черепахи, натыкающейся на панцири впереди идущих или вдруг меняющих направление сестер. Экономический бум. Бум! И машина разбита всмятку. И хорошо, если только она. За время своих частых поездок в столицу отцу уже несколько раз пришлось откликаться на поиски врача. Один раз он даже констатировал смерть.

Было около двух, когда перед ними выросли краснокирпичные стены с башнями. Холодное безресничное солнце смотрело в зрачки. Слева от ворот на необъятной площади громоздился сахарно-белый церковный фасад, уставленный гигантскими фигурами. Мчалось несметное количество машин. Ни на кого не глядя и ни с кем не здороваясь, во всех направлениях шныряли люди.

В небольшой траттории из горящего от араббьяты[87] рта отца вырвались сетования: уже полчаса, как он должен был бы сидеть в конференц-зале. Эти торжественные слова еще больше уверили Чиччо в том, что его папи́но является частью или даже центром чего-то необычайно важного. После конференции, где с восхищавшим отцовских коллег терпением он рассматривал картинки в книге Отважные мореплаватели, они зашли в больницу неподалеку. Чиччо мастерил самолетики из ненужной бумаги, пока вместе с другими врачами отец ходил по палатам. Все-таки, несмотря на гордость за него, Чиччо не был уверен, что тоже будет медиком. Пожалуй, ему все же больше подходила роль капитана или сыщика, вроде Шерлока Холмса, и он пристально оглядел комнату, где его оставили вместе с симпатичной секретаршей. Ее полногубое лицо с волнистой геометрической стрижкой и клипсами-ракушками на полных мочках увесисто склоняло его выбор в сторону капитана. На стене висел календарь, и под двадцать вторым ноября было напечатано мелким шрифтом противоречивое: «Кто все отрицает, во всем сознается». Темнело. Секретарша торопилась домой. «Завтра придешь? Поможешь работать, а то столько макулатуры накопилось», – лукаво наклонилась она, чтобы чмокнуть его в щеку, и бархатистый запах роз, закрывающих на ночь лепестки, донесся на мгновение от ее смуглой шеи и ключиц. В этом городе время бежало так быстро, и все-таки все успевали выказать ему свою любовь. «Конечно», – попытался он окрасить свой восторг в тона достоинства, и мысль о возвращении домой показалась ему просто невыносимой.

В сторону гостиницы ехали в сопровождении отцовских коллег, снова пробиваясь через густое варево из ракообразных машин. На освещенной площади с непомерным полуразрушенным кирпичным зданием и фонтаном, где обнимались с животными и птицами голые девушки из бронзы, пришлось прокрутиться два раза, пока не вырулили на прямую улицу. Вдали она замыкалась огромным, белым, словно праздничный торт со взбитыми сливками, зданием. «Могила неизвестного солдата», – пояснил отец, уловив краем глаза его изумленный взгляд.

«Неизвестного? Но как же его нашли? И почему неизвестному сделали такую огромную могилу?» – не решался спросить Чичетто. Как-то на кладбище он увидел заросшие травой плиты. Буквы почти стерлись, и мама сказала, что это могилы неизвестных. Если в этом городе неизвестным возводили такие памятники, то что же ждало отважных мореплавателей и великих сыщиков? «А почему он умер? Его убили?» – не вытерпел наконец он, как вдруг отец резко затормозил перед остановившейся впереди машиной приятеля. Кто-то гуднул в клаксон, и через секунду уже вся улица вызванивала разные ритмы. Вставшие автобусы распахивали двери. Из машин выходили люди. «Что, авария?» – прокричал отец подошедшим друзьям.

Из окна Чиччо видел людей, выбегающих из магазинов. «Наверное, снова началась война, – мысли проползли гусеницами, закрутились жгутом. – Значит, отец пойдет на фронт врачом, мать – сестрой милосердия, а он останется сиротой. Тогда ему уже ничего не останется делать, как сесть на первый попавшийся корабль и стать юнгой. Убегая от врага, секретарша с волнистой стрижкой упадет в море, и он спасет ее».

В это мгновение лицо отца сделалось бледным, он прижал руку ко рту, как будто старался преградить путь крику. В ушах гудело, но даже среди этой свистопляски Чиччо различил нарастающую волну звука «э»: «Кеннеди». «Джон Кеннеди». Время от времени волна прерывалась щелчками: «Джек, Джек, Джек». «Папа, – выскочил из машины Чиччо и бросился к отцу. – Не уходи, или я пойду с тобой». Обняв ноги отца, он смотрел на белевшую вдалеке гигантскую могилу, где покоился никому не известный солдат.

«Убит президент Соединенных Штатов», – услышал он сверху. Отец даже не обращался именно к нему, он произнес это то ли для самого себя, то ли для всех людей, которые по цепочке передавали друг другу то же самое, но не прошло и нескольких минут, как над площадью и улицами, еще полчаса назад похожими на птичий вольер, опустилась тишина. Люди испарились.

Соединенные Штаты были страной парня Гарвея, свалившегося с парохода и, к робкой зависти Чиччо, попавшего на рыбацкую шхуну. Юный заокеанский богач Гарвей Чейне[88], в компании которого он прожил все прошедшие дни, оставался теперь без какого-то президента, и это почему-то взбудоражило весь город.

«А кто его убил?» – спросил Чиччо, разжав объятия и посмотрев вверх на отца.

Тогда он, конечно, не знал, что этот вопрос будет волновать его всю жизнь, а этот день разбередит в нем инстинкт сыщика и гражданскую совесть, заодно размозжив навсегда веру в государство и его иерархии.

За ужином необычное молчание перебивалось всплесками догадок, и то и дело отец и его друзья выбегали из ресторана заскочить в бар напротив, где был телевизор. Даже потеря Чиччо первого зуба не вызвала ожидаемого энтузиазма, и он терпеливо завернул его в кусочек бумажки, чтобы показать дома матери.

Под конец ужина фантазии Чиччо был предоставлен целый ворох виновных, оспариваемых мужчинами. Для него они отличались друг от друга только звучанием: кубинцы, Советский Союз, куклукслановцы, мафия, вьетнамцы, некий безумец Ли Харви Освальд и какое-то «ЧИА»[89], о котором говорилось вполголоса.

Слушая все эти споры и мнения, Чиччо между тем, и сперва показалось некстати, вспомнил, как старший двоюродный брат утащил одну французскую марку у своего отца, которую хотел выменять на целых пять картинок футболистов, а младшему незаметно засунул в карман другую. Уже перед сном пришла на ум и сказочная история о найденном в лесу рожке из человеческой кости, что пел песенку о преступлении от имени невинно убитого. Виновником оказался тот, кто женился на королевской дочери вместо того, которому она причиталась. «Значит, тот, кто станет новым королем, – подумал Чиччо, – скорее всего, и убил предыдущего».

Через два дня, уже дома, с прошлой пятницы навсегда прикованный к новостям, связанным с семейством Кеннеди, приодетый по случаю воскресного похода к бабушке в бабочку и белые гольфы, мудрый карапуз Чиччо перехватил ошарашенное выражение родительских лиц. Они только что услышали о неожиданном убийстве единственного обвиняемого, а он догадался, что кто-то действительно старается свалить свою вину на другого, но что обличительного пения рожка придется ждать, может быть, не по-сказочному долго. «Думаю, что и на этот раз, как ни странно, все дороги ведут в Рим», – промолвил отец, и когда в понедельник в телевизоре маленький Кеннеди в коротком пальтишке задрал ручку в последнем салюте над гробом бывшего президента, Чиччо твердо решил, что очень скоро и он зашагает по длинной дороге, пока та не приведет его снова в этот жестокий, выплескивающийся из своих границ Рим.

Прошло сорок четыре года, и, дымя изогнутой трубкой, Чиччо смотрел сверху на светящиеся вены и артерии тела своего города. Он так и не разгадал тайну убийства Кеннеди, но к его детским прозрениям добавилось множество деталей, которые он продолжал выискивать с азартом гончей и упрямством мастифа.

К перилам смотровой площадки были привешены замки и замочки влюбленных. Если уж продолжать о любви, то для меня она была скорей связана с метафорой размыкания. Конечно, само собой напрашивалось сравнение с отмычкой, но волшебный ключик должен был открывать, пусть хотя бы на время, все замки мира, а не только одно какое-то пиздосердце.

«Любуетесь?» – заставил нас обоих повернуться вопрос. В нескольких сантиметрах от нас во всю ширь улыбался Вал.

Если бы в тот момент я упала в обморок, он никак не оказался бы обмороком персонажей из любовных кинолент и романов. Куда ближе была мне реакция героев, сыгранных Джеймсом Стюартом или Гарри Грантом по указке гения триллера. Или даже потеря сознания по еще более тонким причинам, как, например, случилось с одним персонажем из Бала пожарных, который грохнулся на пол от невыносимой внутренней борьбы между чувством долга и защитой корпоративной чести. Во внезапно наступившей тьме он попытался подбросить обратно найденный им в сумке жены кусок окорока, который та стащила с общественного праздничного стола. Но увы, свет зажегся на секунду раньше, чем нужно. Его позор был замечен всеми.

Подумать только! Я стояла на страже смотровых башен мною же выстроенных стен, а враг, против которого как раз и была предпринята вся эта усиленная оборона, минуя заграждения, вдруг самолично предстал передо мной во всей своей притягательной плоти!

В то же время я ощущала, однако, и давление беззаконной планеты, той самой, что висела надо мной уже почти десять дней, грохоча всеми своими членами в попытке залезть в слишком узкие для нее окна и бойницы. Безусловно, обморок был бы вполне понятной реакцией на подобные ловушки жизни и на психически непереносимые головоломки ее конструкций. Однако мой режиссер, с которым мне пока не привелось познакомиться лично, был иного мнения. Например, он требовал от меня сохранения лица при любых обстоятельствах, и можно сказать, что я не упала в обморок исключительно из любезности, хотя мой вечерний чесночный грешок тоже советовал мне блюсти определенную дистанцию. Ох, если б я только знала, что предстоит такая ответственная встреча, точно наелась бы фиалок.

Итак, мое поведение не соответствовало моим чувствам, чувства не соответствовали словам, которые могли бы попытаться их выразить (прежде всего потому, что я решила не придавать значения тому, что во мне происходило), а универсальность самого чувства и затертость слов превращала их в пустышку.

В баре Чиччо, который нисколько не удивился Валу, так что я подумала, что встреча вряд ли была случайной, продолжил сюжет Кеннеди. Ему необходимо было залить до отказа всю эту зябкую ночь своим отчаянием.

– Добрый правитель – миф прекраснодушных, – не дослушав, дал ему отпор Вал. – Политика твоего якобы благородного Кеннеди мало отличалась от его предшественников и последователей. – Нежданно-негаданно свалившийся на нас Вал раскалялся в споре, словно юнец. Его праща трещала от натяжек. Казалось, он успел поучиться у вульгарных социалистов и явно поднаторел в политических дебатах. Лицо Чиччо, зажавшего холодную трубку в углу рта, кривила ироничная, чуть усталая улыбка.

– Как всегда, ты знаешь все лучше всех и даже о том, чему несколько исследователей посвятили свою жизнь. А дело между тем до сих пор не разгадано. Хуже того, новые всплывающие детали, гибель других персонажей делают его еще более запутанным.

– Ну, если ты о Мерилин Монро, я тоже не верю в самоубийство, но скорее сам твой справедливый государь и убрал ставшую ненужной любовницу. Обычная расправа политика с надоевшим, неудобным и даже опасным сексуальным объектом.

Чиччо красноречиво молчал. Видя слабое участие приятеля и невозможность поребячиться, Вал наконец переключился на меня. В его подчеркнутом и в то же время сдержанном восхищении промелькнула, как в поклоне, который он недавно отвесил мне у моста, старомодность.

Доплыв спокойным брассом по влажному воздуху до машины, где я оставила телефон, Чиччо неожиданно решил с нами проститься.

И так мы остались с Валом вдвоем, точнее, – наедине, и это показалось мне вызывающим. В натяжении нитей невидимых превращений, что вот уже несколько недель ткались вокруг нас, мне мерещилось, что меня лишают свободы выбора. «Рационально, – уверял меня голос разума, – ты бы никогда не остановилась на подобном мущине». И правда, то, что было им вызвано, как будто не имело к нему отношения. Земля шла трещинами, вздымалась, рычала под ногами с момента его появления, но это не было ни его виной, ни подвигом. Конечно, я почти его не знала, но первый сканер, через который мы неосознанно проводим любого встречного, кое-что высветил, и теперь я все больше убеждалась, что действую то ли вопреки, то ли несмотря на свое считывание. Даже его обаяние, которого ему было отмерено сполна, не помешало мне заметить, что некоторые очевидные вещи с ним нужно было проговаривать. Существование сословий, о которых тут так много говорилось, как будто могло помочь объяснить этот казус, хотя я по-прежнему не знала, к какому из них причислить саму себя.

Вал же, во всяком случае по рождению, принадлежал к четвертому. Не только он сам, но его дед и отец внешне походили на твердо идущего впереди мужчину с переброшенной через плечо курткой с картины Джузеппе Пеллиццы, которая сперва называлась Посланцы голода, потом Поток и Марш рабочих и только в конце и окончательно – Четвертое сословие. Часто она служила задником для сходок, митингов и собраний, которым Вал, как и все его поколение, когда-то посвящал большую часть своего досуга.

Обо всем этом я тоже узнала намного позже, а сегодня просто пыталась бороться с неловкостью и, не справившись, подумала, что пора бы уже и домой. Старенький синий Фиат Пунто застыл на обочине. Почти все остальные посетители панорамного холма разъехались, самоустраивающиеся каждый вечер на никому не нужную, кроме них, работу парковщики исчезли, и остались только лесные звуки, коты, ожидающие завтрака в ресторане «Зодиак», и огни города внизу.

В машине по дороге к дому я заметила, что мой мобильник переполнен сообщениями. Номер был незнакомым, и я не сразу поняла, кто их автор, называвший меня на «вы» и просивший прощения за беспокойство в такой поздний час. Лишь перечитав их несколько раз, я сообразила, что вместо имени какого-то Рожейро, который, судя по этим посланиям, пропал уже три дня как, я должна была подставить свою Лавинию. На мою ответную эсэмэску, не нашелся ли Рожейро за это время, его племянник Диего отвечал, что нет и что ему нужно было бы со мной поговорить, может быть, если можно, завтра утром, но что он все равно не спит… Именно это многоточие обнажило заглушаемый словами и знаками вопль о помощи.

Почему-то я не удивилась, когда Вал предложил поехать сразу же, словно дело касалось его друга или сына, и в этот момент его коренное четвертое сословие, о котором я, правда, тогда не совсем догадывалась, пришлось мне кстати. Конечно, необязательно принадлежать к рабочему классу, чтобы мчаться на помощь незнакомцам, но исконная простота и натуральность, с которой это совершалось, наводила на мысль о привычке к коллективным формам жизни, где собственную беду, злосчастье и радость было принято разделять со многими. А может, снова во мне позвякивали мечты или иллюзии о нарождающемся в лоне пролетариата универсальном человеке. Мечты, которым когда-то тоже положено было быть универсальными.

Вообще-то я не любила рабочих. Не любила как класс, хотя в этой нелюбви не было никакой идеологии, а только примитивный рефлекс и чувство детского противоречия. Слишком сильно их нужно было официально обожать и уважать в моем прошлом. Хотя рабочий день у тех, кто пахал в научных институтах, в журналах, оркестрах или в школах, был куда больше, а зарплата иногда меньше. В школе нас пугали рабочими. Что вот, мол, если будем тупицами и олухами, придется маяться и бить баклуши на заводе. Ведь иной причины идти туда не было. Считалось, что даже при бедности можно было оттуда выкарабкаться, цепляясь за всякие вечерние школы, университеты и силу воли. В старших классах, когда нужно было отрабатывать на фабриках или в мастерских, мне выпал хлебный завод. Медовые прянички, овсяное печенье, крысы-мыши, бегущие рысцой. Тетки-работницы тоже порой отгрызали от продукта и клали обратно на конвейер, многое потом падало не в коробки, а на влажные стружки, грязно покрывающие каменный пол. Мы поднимали снедь и расфасовывали на глаз по мешкам. Но запах все равно там витал головокружительный, хлебный. Постепенно я привыкла, и мое чистоплюйство мне стало казаться невзрослым. У рабочих была трудная жизнь, и мне вечно было перед ними неловко, что поздно встаю и ложусь, что все у меня как-то по-барски. «Трудящиеся! Пррр! Трудящиеся массы! Пррр!» – эх, ведь и меня порой из глубины подсознания подмывало куражно пропердеть губами, проезжая после бессонной ночи ранним утром мимо трудящих, как герой из Маменькиных сынков, чтобы вслед завозмущались токари и ткачихи, в бешенстве завизжали доярки, прочищая меня на собрании.

После школы на год я стала рабочей. Зарабатывала я так много, что мне было стыдно перед родными и знакомыми, всякими творческими и научными работниками. Как-то раз начальник пригласил меня к себе в кабинет. Ленин чуть заметно улыбался с портрета, пока он запирал дверь на ключ. Я уже не была отроковицей, а в кармане у меня был тяжелый гаечный ключ. Просто так, не то чтобы он мне был нужен, но не зря же мне нравилось таскать в карманах бессмысленные вещи. Теперь, например, гаечный ключ мог, если что, открыть мне дверь, и я спокойно уселась в кресло. Начальник между тем встал на стул, а потом, подстелив газету, – на стол. «Кошмар, – подумала я, – будет вешаться. Извращенец. Хочет это совершить на глазах подростка». «Запылился, – кивнул начальник на портрет Ленина и снял его с крюка. – Хорошо работаешь», – любезно повернулся он ко мне с застенчивой улыбкой и провел руками по стене, на которой сохранилась более яркая краска. Стена вдруг открылась и привела его в шкафчик, заставленный батальоном бутылок с разноцветными жидкостями. «Ну, по коньячку?» – спросил он, слезая вниз.

Кроме починки фонарей мы развешивали флаги на мостах и зданиях перед революционными праздниками. Только теперь я поняла, почему, сшитые из алого и голубого сатина, они становились с каждым годом все меньше и развевались все менее густо. Ох, ну не впервые же добрую четверть мотков рабочие разделили между собой на платья женам! Вскоре защеголяла в красном цыганском платье почти до полу и я. Мать, подумав, выбрала между принципами и здравым смыслом, и мы появились у старенькой дореволюционной портнихи, получавшей двадцать три рубля пенсии и украсившей, вместо картин, свою коммунальную комнатку коробками из-под когда-то подаренных ей в годы изобилия шоколадных конфет. Это платье потом не раз приносило мне удачу.

Однажды незадолго до празднования дня Революции на машине-подъемнике, в спецовочке я заглянула в окна кабинета физики на четвертый этаж своей бывшей школы. Флаг уже развевался на фасаде, но, хоть это была и опасная сторона улицы при артобстреле, мне очень хотелось привлечь внимание ненавистного Палпалыча, который (м)учил меня всего лишь несколько месяцев назад. «Учащиеся! – позвала я. – Прррр!» Мой язык долго не мог остановить вибрацию. «Молодец! Школу – коту под хвост!» – ликовали мои коллеги. Вообще среди них была сильна взаимовыручка. Если кто-то набирался так, что переливало через край, его заботливо отсылали на больничный, благо рисков в нашей высотной электро-работе было немало, и без капризов за него сразу же чуть более твердо заступал другой. А в школе повышения квалификации, до обеда совершенно трезвые, они блистали знаниями по физике и научному марксизму. Может, не все рабочие были таковы, мои все-таки были электромонтерами и, как они сами говорили, интеллигенцией рабочего класса.

Все эти мысли взболтались во мне за несколько секунд для хорошей яичницы, которую я даже собиралась преподнести Валу, хотя с чего бы мне было рассказывать ему о своем рабоче-классном опыте, если о его я ничего не знала?

Теперь лицо того, чей образ неуклонно появлялся передо мной в течение последних недель, находилось меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Достаточно было рывка, чтобы прикоснуться к нему губами, впиться в него ртом и потом увидеть краем глаза, как земля кувырком запрыгает впереди увернувшейся из-под контроля машины. Лицо дышало, как дышит лес или мягко устланный травой день. А тот, кто его нес, все рулил и рулил, спокойно, даже мечтательно. Но, черт возьми, разве не мог он, как сделал бы любой из его соотечественников, завести необременительную беседу с попутчицей? Впрочем, враки, я не страдала от нашего молчания. Наоборот, оно только подчеркивало торжественность и ужас происходящего.

Однако судьба, осознавая непомерную величину нашей встречи, дабы подготовить нас к ней получше, предоставляла нам достойную возможность оправиться. Отринув зверо-мистическое ради общественного, словно два следопыта-тимуровца, мы жадно ринулись спасать неизвестного подростка.

Двери в парадное и даже в его квартиру были приоткрыты. Спросив, есть ли кто дома и не дождавшись ответа, мы наконец вошли и сразу увидели понурого мальчика на огромной кровати из кованого железа в комнате с низкими потолками и давно не крашенными, замурыженными стенами. На одной из них на трех кнопках висел постер с Рональдо в красно-черной майке Милана[90] с загадочной надписью «Bwin». Судя по пустоте, они переехали совсем недавно, и скорее всего за несколько минут до нашего появления Диего собрал все барахло и побросал его в соседнюю комнату.

Окинув стремительно, но подробно обстановку и стены вокруг, как будто он подумывал, не купить ли ему эту квартиру, Вал пошел на кухню смолить свое Мальборо. Там жестянки из-под тунца, разбросанные среди немытой посуды и яичной скорлупы, подтвердили как нельзя лучше, что Диего действительно необходимо было со мной встретиться. По контрасту с его понуростью я что-то повеселела. Все давящее смылось, как грим Хеллоуина, и я чувствовала себя на высоте рядом с Валом, своим давним напарником по борьбе с сиротством.

– А почему ты ходишь в музыкальную школу так далеко от дома? – начала я с прочистки раковины.

– Да мы же все время переезжаем. Вот и моя школа далеко от дома и в то же время далеко от музыкалки, – ответил он неохотно и с подозрением посмотрел на Вала.

– Ты можешь быть откровенен, это мой друг, – посмотрела я Диего в синие глаза. Совсем неожиданно из меня вышла фраза, как будто уже завернутая в целлофан, но она была такой ладной и уместной, что лучшего от себя в подобной ситуации я не смогла бы дождаться.

– Друзья моих друзей – мои друзья, парень, – поддержал меня Вал, – и больше никогда не называй нас на «вы». Кстати, что ты сегодня ел?

– Да я не голоден, не волнуйтесь, у меня все есть. – Это была очередь Диего. Казалось, мы играем в любительском театре.

– Покажи-ка, сколько у тебя денег. А я тебе покажу, сколько у меня, и, если у кого-то будет меньше, поделим сумму пополам, – Вал достал из кармана сложенные бумажки, пока Диего возился с мелочью.

– Погоди, – попыталась я быть строгой, хотя чуть не разнюнилась, отмахиваясь от наваждения простоты и домашности, – Лавиния ведь скоро вернется, она прекрасно справляется со своими обязанностями. – Так что же случилось? – попыталась я еще раз поймать взгляд львенка.

– Рожейро, – подчеркнул он имя предмета нашего разговора, – обычно звонит несколько раз в день. Утром он иногда встает, чтоб попрощаться перед тем, как я ухожу в школу, или же я захожу к нему, но сегодня уже четыре дня, как я его не видел и не слышал.

Мальчик был очень усталым. Наверное, ему тяжко давалась подобная сдержанность.

– А ты пробовал звонить Катюше, Джаде, ну всем его (господи, опять Лавиния, даже будучи неизвестно где, начинала меня запутывать) подругам?

Ведь и в самом деле странно, что ее телефон не отвечал уже несколько суток.

– Вы знаете, я с этими людьми не общаюсь, я даже не знаю их телефонов. – Диего помрачнел и снова перешел на «вы». – Да может, вообще все это из-за них.

– Тем более! Надо попытаться что-то понять. Ведь работа Рожейро… «связана с риском», – хотела я воспользоваться очередным кирпичиком, но, судя по тому, как Диего опустил светлую кудрявую голову и вдруг съежился, договаривать было не нужно.

Уже через пять минут мы мчались по Чинечитта[91], а примерно через полчаса сидели за барной стойкой в обществе Джады и Катюши, которых я вызвонила по дороге. Кажется, Диего был прав: о Лавинии они ничего не знали, и эта встреча была бессмысленной.

Первое недоверие девочек по отношению к Валу сменилось почтительным интересом. Они перемигивались и строили уморительные гримасы, поощряя мой выбор, а я полыхала щеками, как матрешка.

Поняв, что их макияж, ажурные чулки и мини-юбки никого не шокируют, девчонки, переглянувшись, решились принять Вала в семью. Они называли его тезоро, аморе и посвящали в самые мелкие детали непонятных дел. Из всего этого щебета щурков в конце концов, однако, выпала свинцовая пулька их страха. Взглянув на них еще раз, я вдруг поняла, что они знали гораздо больше, чем говорили. Диего сидел в стороне, бледный, с припухшими глазами, которые после тщетных попыток привлечь внимание Вала старались изо всех сил больше ни на кого не смотреть.

За разговором вспомнили о Мелиссе, и девушки сообщили, что примерно через неделю ее будут оперировать.

– Без ног ей будет непросто, – философски заметила Джада.

– Вообще-то мы собираем на ее фонд, – Катюша деловито похлопала себя по карману. Мои десять евро, однако, не были ею приняты: «такие деньги погоды не делали».

Мы расцеловались, и я одернула Диего, чтобы он хотя бы попрощался, он же так повел плечами, что я тотчас же пожалела об упреке, хотя и слишком поздно: он уже включил игнор. К счастью, Вал смягчал его колючки.

– По кофе? – предложил он.

Горячие корнетто из пекарни были умяты нами в нескольких шагах от бара. Дожевав выпечку, Диего смягчился и не стал отказываться от моего второго рогалика.

– Ну что, какой план? – рискнула спросить я, чуть расслабившись.

– Не потому, что я думаю, что мы там его найдем, – чтобы не раздражать Диего, Вал тактично называл Лавинию в мужском роде, – однако стоило бы все-таки заглянуть в больницы. – Ну что? Начнем с ближайшей?

Было еще темно, хотя часы показывали шесть утра, когда мы вернулись в Мальяну. Больниц в нашем городе было, конечно, меньше, чем церквей, но все равно немало, к тому же в каждой возникала неловкая пауза: мы искали человека с мужским именем, но, несмотря на неудовольствие Диего, я добавляла, что вообще-то он мог выглядеть и как женщина. Вал во время наших поисков почему-то оставался в машине, хотя, при желании, в такое время можно было отыскать парковку.

Выпив кофе с молоком в баре под домом, Диего сдулся и стал засыпать на ходу. Ожил он, только когда мы вошли во двор. Там, задрав голову и увидев в окнах лишь безнадежную тьму, он уже не смог сдержать слезы.

Квартира казалась еще более пустой. Он вяло указал нам на свою кровать, «если мы вдруг решим остаться», а сам поплелся в соседнюю комнату и, судя по тишине, сразу заснул. Мы с Валом тоже были выжатыми. В общем, сначала мы только присели, а потом, сбросив лишь обувь, обмякли в горизонталь.

Не шевелясь, я замерла в ледяной простыне собственной отстраненности. Всегда, в самые неподходящие моменты, она спеленывала меня, как саван. Все, что я до этого чувствовала к Валу, вдруг показалось мне надуманным.

Стоило мне лишь на секунду прикрыть веки, как в комнату вошла Лавиния. Держа перед собой обруч, словно раму картины, она вделась в него и стала крутить животом и бедрами. Я с восхищением смотрела на красную струящуюся вокруг нее линию: только настоящие девчонки могли так управлять обручем! «Помоги мне, разве ты не видишь, что во мне нож?» – проговорила она каким-то скучным голосом и подошла ближе. Обруч упал, и она оказалась в его центре. Я зашла за ее широченную спину, в которой, однако, никакого ножа не было. «Ты что, – и вдруг она, развернувшись, толкнула меня так, что я отлетела обратно к кровати, – нож у меня в сердце, в сердце, шевели плесневелой мозгой!» Почувствовав под головой что-то жесткое, я открыла глаза и прямо под носом увидела руку Вала. На коже, которую обнажал подкатанный рукав, росли каштановые волоски. Никакой Лавинии рядом не было. Да уж, в этой квартире могли сниться лишь кошмары.

Слабое солнце светило в незанавешенные окна. Только теперь на двери я заметила еще и маленькие портреты Моцарта и Курта Кобейна. Кобейн пел про рыб, про то, что их можно есть, потому что они «ничего не чувствуют». Надо было бы еще купить тунца мальчишке. Тунец считался исчезающим видом, забивали его так, что ничего не чувствовать он точно не мог, но Диего как вид становился мне все более дорог. Я повернулась, и сразу передо мной явилось спящее лицо Вала. Оно было прекрасно, и опять эта неожиданная близость, реализация желаний и страхов напугали меня.

Разбуженный моей пристальностью, он открыл глаза и нежно улыбнулся. «От тебя так душисто пахнет», – проговорил он волнующе скрипучим баритоном, который для меня символизировал мужское, и у меня зятянуло в низу живота. «Ох. Молчи, молчи, не отвечай, просто улыбнись, не разжимая рта, чесночный туесок», – остановила я себя, и мы посмотрели друг другу в зрачки, ища в их бездонности все, что напридумывали себе за предыдущую жизнь. К счастью, он не предпринял никаких касаний и подползаний. Его рука под моей головой на сегодня была началом, у которого совсем необязательно должно было быть продолжение. Мне тоже нравились плотины и замедления сюжета, возможность посомневаться и помечтать, если его поведение диктовалось именно этим. А может, причины были совсем другие, я же ничего о нем не знала. И все же, даже если он вел себя так сдержанно только потому, что тоже наелся чеснока, ритм пока был правильный.

Тщетно постучав и побарабанив в дверь, мы вошли в соседнюю комнату. Повсюду стояли коробки с вещами, разносортная одежда валялась на нескольких стульях, на столе, на полу. В огромной кровати, свернувшись калачиком, разбросав вокруг куртку, штаны и носки, не сняв футболки, отражающийся в огромном зеркале, которое так странно выглядело в этом убогом жилище, спал наш златокудрый, хоть и грязноватый малыш. Мне даже показалось на секунду, что вот мы, родители, заходим на него полюбоваться. Почувствовав взгляд, Диего приоткрыл веки и сразу нахмурился, вспомнив, видимо, причину, по которой мы пред ним предстали.

Переполняясь материнскими позывами, я предложила Диего помыться, а сама занялась складыванием барахла. Вал пошел купить чего-нибудь к завтраку, и я опять успокоилась. Кажется, мы оба пока наслаждались этой пародией на семью. Диего еще был в ванной, когда Вал вернулся и прямо с порога, вместо песенки про счастливых поросят, заявил:

– Не знаю, что делать, наверное, придется искать этого несчастного в морге. Где еще? Но кто туда пойдет? Мальчик сам по себе? Ты, насколько я понимаю, не можешь его сопровождать. Я, к сожалению, тоже, – и он передал мне сверток с теплыми рогаликами и мешок с йогуртами, молоком и печеньем. – Кофеварка-то тут хотя бы есть? А то я без своего утреннего кофе с молоком как черт без копыт.

Усталый, с чуть ввалившимися щеками, с горящим взглядом, вошедший в тепло с утреннего бодряка, он был слишком хорош. И в отличие от меня он был полностью захвачен происходящим. Его участие было натуральным, почти небрежным, как истинная красота.

– Да все у нас есть, – ответил за меня вылезший из ванной Диего. О счастье, он даже помыл голову! Бедный мальчик. Он принял меня за друга, когда я в немалой степени ошивалась здесь, чтобы быть поближе к тому, кого в то же время хотела вырвать с корнем, как какой-нибудь лопух. Нет-нет, теперь, кажется, начиналась новая жизнь. Такими чистыми мы могли победить саму смерть, и, словно голубоволосая фея, я оглядела своего воспитанника. Даже в этот тусклый ноябрьский день мысль о морге, где нужно было искать человека, с которым совсем недавно ужинал и танцевал, ощущалась как инородная. Неужели больше не было никаких зацепок? Нужно было еще раз попытаться подоить Катюшу и Джаду. И тут мне смутно вспомнился петушистый типчик из оптики Лавинии. Совсем недавно она сказала, что бежала от него, потому что он пытался поставить нашего Диего на дорожку блядства. Как я могла забыть об этом? Мозги влюбленных хуже мозгов дегенератов, они включаются только от моторчика половых флюидов. С досадой, поняв вдруг причину давней боли в лопатке, я резко выдернула из себя занозу, и, конечно, на поверку она оказалась всем отлично известной стрелой Эрота. Как какой-то контрабандист или насекомое наездник, которое забрасывало свои личинки в тела случайно подвернувшихся жертв, он сеял смерть и перемены. Едва я выбросила эту стрелу за окно, меня, словно дятел в глубину, клюнул еще один самый простой вопрос, который почему-то не заныл раньше: а как вообще им удалось снять эту квартиру? Кто может сдать жилье трансу-нелегалу в компании с несовершеннолетним? Ведь непременно за ними скрывался какой-то посредник, и если это не был прежний сутенер, то, стало быть, должен был найтись новый! Им мог быть и какой-то знакомый со стороны, у которого документы были в порядке. Но у таких людей, как Лавиния, увы, знакомства ограничивались коллегами, покровителями и клиентами. Не случайно наше общение было воспринято всеми как что-то исключительное или даже чудоподобное.

Диего ничего не знал о причинах их скоропалительного переезда, но сразу же вспомнил типчика, назвав его имя: Кармине. Точно, я тоже припомнила, как Лавиния недружелюбно приняла его в оптике в день нашей второй встречи.

– Значит, пойдем в бывшую оптику и попробуем найти концы этого Кармине. Хозяин, кажется, с ним дружил?

Диего, однако, не был уверен в нежных чувствах между хозяином и Кармине.

– Они часто ссорились, – вспомнил он. Джиджи не любил, когда Кармине приходил в оптику.

– Но разве твой дядя не оказался там как раз через него?

– Кофе готов! – окликнул нас Вал, уже расставивший чашки и блюдца на столе, который был даже покрыт чистым полотенцем.

Игровые площадки

Обойти самую высокую колонну в мире в одну сторону, а потом – в другую. Обежать вокруг колонны в одну сторону, а потом – в другую. Пройти мимо колонны, ни в коем случае не наступая на трещины в асфальте. Пройти, наступая на каждую вторую. Посидеть у пьедестала. С южного угла, с северного, с восточного, с западного. С одного – виден четырехэтажный дом с маленькими оконцами внизу, за которым – река. Со второго края – другой дом, в котором не живут, и проход, ведущий в никуда. С третьей стороны, откуда обычно дует ветер, виден сад и дворец красно-коричневого цвета, который называют просто Зимний, потому что там есть зимний сквер, где Ал гуляет с детским садом, зимой. Чуть подальше пролегает еще одна, огромная река. С четвертой стороны виден полукруглый желтый дом-дворец с гигантской двойной аркой. На арке рвутся кони, шестеро бешеных коней, по краям – силачи с пиками, а в самом центре – дядька-птица в колеснице.

Каждое воскресенье я и отец идем на прогулку. Ал в сопровождении длиннющего человека идет на прогулку. Обычно они проходят через арку, в которой висят огромные часы. Мимо них идти довольно неприятно, потому что они контролируют. Контролируют всех и все на свете, и, когда Ал проходит этот отрезок, она обычно наклоняет голову вниз.

Осенью и весной на площади перед Зимним лежат железные конструкции, из которых долго строят трибуну. Каждый день туда-сюда маршируют солдаты, и рупор выкрикивает: «налеввó! направвó!» Потом проходит время, и на покрытую красным трибуну, доходящую до последнего этажа Зимнего, забираются мужчины в шляпах, а вся площадь заполняется людьми. Они маршируют с флагами, плакатами и воздушными шариками и, повернув головы в сторону трибуны, орут «Урра» в ответ на ее металлическое лязганье «Да здравствует».

Между землей и белесым небом, надо всеми нами колышется гигант с бородкой в черном пальто и кепке, с красным бантиком на груди. Когда проезжаешь под ним на плечах у отца, оказываешься прямо под его приподнятым ходьбой башмаком.

У Ал к нему странное чувство. Кто-то однажды сказал ей, что это ее дедушка. Но когда она подходит совсем близко, она никогда не смотрит на него, так же как на огромные часы под аркой. Дедушка Ал, о котором родители почему-то никогда не говорят, завладевает всей площадью и никакой специальной любви к Ал не выражает. В любой момент он может, если только пожелает, раздавить всю площадь вместе с Ал, сидящей на плечах у отца.

Вообще, в отличие от Оли, Ал многого боится. Я тоже боюсь всего большого. Боюсь птиц. Они раскрывают крылья. Тело, у которого есть крылья, – ужасно. Боюсь Марью-красу – длинную косу, то есть боюсь молчаливой красоты. Боюсь только что выпавшего тихого снега. Но все-таки высоты – нет, не боюсь, но мне хотелось бы отдаться ей, не обзаводясь крыльями.

В Александровском саду зимой цвет меняется вместе с уходящим днем. В одно мгновение из разноцветных дети делаются черными, синими, коричневыми или серыми. Темные фигурки снуют и копошатся. Очертания залезают на ледяные горки и съезжают вниз на санках, на картонках и на ногах. Неуклюже я карабкаюсь к ним, встаю перед ледяным крутым спуском и вдруг с высокой площадки лестницы вижу силуэты деревьев, отрезки угадываемой земли, пересекающиеся аллеи, которые никто не мог и представить пересекающимися, вижу все то, где только что была сама, и понимаю, что еще до перемещения в пространстве его можно вообразить.

Запакованный в шубы и рейтузы народ толкается, уже собралась кучка на площадке, другая замерла, повиснув на лестнице, а я не могу оторвать взгляд от финифтяного простора. Вдали видны огни светофоров и фар, светящиеся тельца двигающихся автобусов и троллейбусов, там происходит совсем другая жизнь. А в ближайшем низу высокий взрослый отрезает метр за метром журавлиными ногами, сужает круги: «Съезжай!» – показывает руками. Теснота шуб подталкивает к краю, сразу за которым срывается в пропасть черный лед. Ледяной каток длиннее нашего коридора и выше, чем проходит уровень моего бесстрашия, и все же на корточках, плюхнувшись под конец на попу, его можно как-то преодолеть.

«Смелые дети съезжают с горки на ногах. Залезь и спустись еще раз. На ногах».

Смелые дети живут своей жизнью. Они громко кричат, прыгают, бегают, дерутся и, как следствие, съезжают на ногах.

Принять решение стать отважным. Выйти на улицу с прямой спиной и высоко поднятой головой. Как подъемный кран или суслик.

Подумайте, что это случается с несчастными людьми? Они разъедаемы временем, наполненным смертоносной взвесью и укорами своей же совести. А кто ввинтил нам ее внутрь, как лампочку Ильича? Не сам ли сифилитичный Ильич?

Обнялись и запели замучен тяжелой неволей.

Четвертое сословие

О, итальянские изгнанники судьбы,

без сожалений и страха шагаете вы.

Где б ни восстал угнетенный,

там встанут шеренги братьев,

скитальцы дорог и морей

ради веры в добро разрывают объятья.

Весь мир – наша родина, закон

наш – Свобода.

Мятежные мысли – в сердце народа.

Пьетро Гори. Куплеты из изгнания

В ожидании открытия бывшей оптики все вместе мы поехали в Ребиббию за жучкой Вала, а потом снова оказались на вчерашнем холме, который своим именем всякий раз напоминал мне о милом Марио. Диего затих на заднем сиденье, провалившись во внезапный сон, и мы втроем, оставив его в незакрытой машине неподалеку, смотрели на низкое бледное солнце.

– Вот там когда-то был мой дом, – указал Вал на светлое строение, обернувшись.

С недоверием я посмотрела в ту сторону. Иметь такое и променять на Ребиббию? Неужели и с ним случилось то же самое: безумная родительница за бесценок отдала то, что могло бы составить достояние ее чада на всю оставшуюся жизнь? Оказывалось, что это была встреча двух потенциальных разоренных миллионеров! Иногда людей сближают совершенно неожиданные детали, о совпадении которых они и не подозревают.

Поднимались по вьющейся вверх тропе. Рядом с перевернутой чашей купола, темный, терялся Замок. Еле видный, Ангел-муравей на вершине подавал нам знаки. У меня еще побаливало под лопаткой, но теперь, после обезвреживания ранки, я чувствовала себя в большей безопасности и почти бесстрашно всматривалась в Вала. Чем больше мы углублялись в осиновую рощу, тем более вольным становилось его лицо. Широко расставленные глаза раззеленялись, волнистая копна длинных волос и непослушный чуб у лба как будто стали еще гуще. Он гладил осины, словно похлопывал их по плечу: как, мол, вы тут, все ли в порядке?

Некоторые деревья он помнил с детства. Они и сами тогда были юными, когда на тропинке, по которой босоногие местные мальчишки гонялись за мячом или за какой-нибудь удравшей пеструшкой, его, трехлетку, переехал непонятно откуда появившийся мотоциклист. Пролежав месяц в коме, он сделался Шальным. Не так уж и плохо по сравнению с Косоногим или Шельмой. В их огромной семье все получали клички.

В хорошую погоду ставили деревянные столы прямо на улице, ели всем кланом, шумно, с достоинством. Мальчишки пролезали между козлами, соревнуясь, кто быстрей. Вал и его брат с более чем дюжиной племянников паслись на улице, убегали в окружные поля, и пшеница казалась им выгоревшим лесом. Племянниц почти не было, по традиции рождались в основном мальчики.

Легенды шелестели о том, что примерно пять веков назад их предки бежали от турок из Славонии и что часть из них осела в Риме. Другие строили башни и крепости, выбивали нехристей со всего побережья Италии, а в семнадцатом веке те, кто все-таки остался на родных землях, славились как отважные наемные пехотинцы, защищавшие Венецианскую республику.

В отместку истории все ближайшие родственники Вала люто ненавидели армию. В Первую мировую войну они были дезертирами, во вторую – пацифистами и антифашистами. Дед по мужской линии строил дома, мастерил и вязал арматуры. Рабочий, но никаких цепей, себе на уме, вольная птица, хорош, как герой любовной кинодрамы. Порой подрядчики гнали прочь, завидев его с газетой Унита[92] в кармане. Но это был опознавательный и отличительный знак, отсеивающий нетерпимых. Работа все равно не переводилась. Рим просто бурлил строительством. Во время фашизма, правда, пришлось потаскаться по допросам, посидеть в застенке, быть избитым не раз и в виде пытки испить поносной касторки, а во время войны партизаном благодаря какому-то чуду, избежать смерти, оплакать погибшего первенца, попавшего в призыв в Грецию, и чуть не подраться с младшим, вернувшимся в сорок шестом из плена в русской шинели и в первый же день смахнувшим с почетного места бюст Сталина. Сталин, что так сплоченно стоял рядом с Лениным и Карлом Марксом, разбился, и отец, только что со слезами прижимавшийся к сыну, врезал ему сухую затрещину. В жилетке, галстуке, непреклонный бригадир, профсоюзный деятель и забастовщик со стажем, сидя на кровати, он в который раз пересчитывал положенные на газету осколки. Не выдержав напряжения, прилег на спину и по привычке запустил правую руку под подушку. Нащупанный Беретта М34 был прохладен, как женские бедра. Осязание тяжелого друга немного успокоило. Подошел сын, все еще потирая затылок, сел рядом, и они проговорили до утра, переполнив комнату едким табачным дымом. Младшие братья спали в соседней, а мать, в этот вечер счастливейшая из женщин, так и заснула за столом, положив голову на руки.

«Усача бы на них!» – лишь иногда позволял себе бросить дед, и отец пропускал это мимо ушей.

Зародившись примерно через два года после возвращения отца с войны, доутробной памятью Вал вобрал в себя не только гул римских бомбежек, но и обледенелые пространства Дона, запах изб, пороха и спрессованной смерти. Отец не любил говорить о тех годах. О двух, когда он еще мальчишкой оказался на совершенно чужой земле, где по идее вождя должен был убивать ее жителей, и трех, которые провел за это в плену. Только когда отец встречался с Гиго, как рыба подо льдом, перед Валом смутно мелькали тени странных образов.

Набитые мужчинами закрытые вагоны месяцами продвигались по плоскому безграничному пространству. Изредка открывались двери и выбрасывали мертвых в белизну вселенной. Пили растопленный снег из жестяной маленькой банки вместо ковша, два глотка – за три дня, драка за воду, смердило от разлагающихся тел и прогрессирующей гангрены раненых, жирели вши, под липкой одеждой чесалось до костей, моча из параши вытекала на пол. Сидели впритык, кого-то рвало от вони и слабости, и солдатик, весь в бинтах, писал на жиже одну и ту же букву «А». О еде уже не думалось, хотя умирали и просто от слабости, без единой раны, но это было только начало, в лагере из тех, кто с ним ехал тогда, осталась одна треть. Однако не только обхождением («заслуженным, конечно», – соглашался он с Гиго), смертью друзей и болезнями было страшно то место, а и страхом самого себя. На сотни мужчин – всего двадцать мисок, заглоченное крупяное варево, недопеченный хлеб высвобождались поносом, и тиф перескакивал с одного воротника на другой. Бесконечно рыли траншеи для мертвых, а голод нашептывал свое бескровными губами, так что научились промывать человечье дерьмо, что плавало в канавах у бараков. Как всегда, немцы проявили организованность. Превратив жестяные чашки в решето, они обменивали килограммы непереваренного, добытого из народного кала проса, словно крупинки жемчуга, на ценные предметы.

Кое-кто (порой горели огоньки у бараков и несло духом братьев) втихаря стряпал на гриле из умерших. Отец Вала думал, что лучше сдохнуть, чем есть человечину, Гиго знал, что выживет и так.

Ночные абсурдные допросы, труд – мерзлая картошка. Выколупывали ее ледяными лопатами, выцарапывали из парафиновой бедной земли. Жар и бред. Чудились запахи родного. Неужели февраль уже? А как у вас пекут карнавальные сласти?

Сколько таких же, как он, осталось на дорогах во время бросков отступающей армии и медленного обратного пути под конвоем уже после захвата русскими? Истощенные и раненые оказывались рядом с теми, кто упал еще до плена несколько дней назад и сейчас неторопливо разлагался под снежным саваном. «Давай, давай, быстро», – повторяли конвойные. Четырнадцать дней бесконечного марша, если не считать пяти суток отступления. Тогда свои офицеры точно так же толкали их дулами вперед, парнишек в легких ботинках и летних шинельках, по снегу, за дуче, за родину. Кто-то падал без сил, кто-то – под пулей караульных офицеров, расстреливающих отстающих, кто-то продолжал с трудом тащить себя непонятно куда. С касками поверх подаренных местными женщинами платков и тряпок, набросав на себя, что могли, они были давно равнодушны к дуче и к родине. С заиндевевшими бородами набивались в заброшенные избы и хлева, а утром те, кто был внизу, оставались лежать. Одежду мертвых успевали разделить за секунды.

«Туда не пойдем, – говорил крестьянский паренек городскому, – лучше не спать, чем завтра не проснуться», и дрожали в оставшихся стогах, отсиживались за сугробами. Когда отец Вала рухнул на снег, Гиго умолял его подняться. Однако парень не желал вставать ни в какую. Вся земля, докуда хватало глаз, была похожа на шерсть снежного барса от еще кое-где не запорошенной одежды. Нет, он совершенно не собирался умирать, как многие из тех, кого они знали и с кем свели дружбу, он просто покорился своему неистовому желанию прилечь хотя бы минут на десять. «Солдат обморозил ногу, пропустите», – Гиго стремительно взвалил ледышку на свои бычьи плечи. Один башмак у солдатика и правда был дырявым, хотя все еще был башмаком, в отличие от того, что пришлось напялить многим другим злосчастным завоевателям. Исполин Гиго зашагал так быстро, что отбился от колонны и заодно от смерти. Пройдя через лесок, он оказался среди нескольких изб, и его крестьянский взгляд приметил следы жизни. В нерешительности он топтался у калитки. Вскоре по тропинке к ним подошла женщина без возраста, из-за спины которой выглядывали щуплые дети. «Немцы? – буркнула она хмуро. – А, italianzy? Soldaty? Эти ничего, khoroshi», – объяснила она детям и открыла калитку, а потом и дверь избы. Правда, все драгоценные подарки после двух дней счастья (ложку, бечевку, пару шерстяных носков, теплые портянки, карандаш и полбуханки) отобрали уже при первом обыске в русском плену.

Немчура первой прознала о конце. Драпали, отталкивая сапогами своих южных бестолковых союзников от заведенных грузовиков. А кто не успел, когда все попали в мешок окружения, вдруг научился просить, забыл о превосходстве («ты, я, мы – золдат, помогить, пожаста»), ведь итальянцев не расстреливали и особо не били: «Итальянцы? Значит, khoroshi». Их офицеры, только что грозившие казнью, с треском срывали с себя погоны, бросали пистолеты в снег: «Не выдавайте, братцы». Без суда, прямо на месте русские расстреливали лишь чернорубашечников. В хлеву, куда были загнаны перед очередным многокилометровым переходом, два солдатика протянули офицеру, у которого под наглухо застегнутой формой – знали – черно, еще теплую рубаху с мертвого дружка. Ненавидели, но жалко вдруг стало. Говорили, что недавно оженился.

В лагере военнопленных смирного силача Гиго отпускали таскать тяжести, пилить дрова и давали двойную порцию, от которой неизменно доставалось и отцу Вала, а полюбившая Гиго Люда связала варежки и носки заодно и его протеже. Привилегии закончились, когда их разлучили. Снова тащились неделями в закрытых вагонах. Воздух, пугливо залетавший через высокое оконце, мгновенно растрачивался сотнями людей, к тому же с каждым днем становилось все жарче. Ходили слухи, что везут в Азию. О конце войны им сообщили только в конце лета, в Узбекистане, и медленное, занявшее у него больше четырех месяцев, началось возвращение.

Ему было только двадцать три, но он знал, что был не более чем черточкой в каком-то гигантском, бессмысленном наброске, который при взгляде издалека, но уже точно не из его будущего мог сложиться в более четкую картину. Изнутри же она навсегда осталась шрамами зачеркиваний и выскребываний.

За пять лет до этого (не сон ли?) их провожали речами и духовыми маршами, на вокзалах даже предлагали испить чашечку кофе. На каждом полустанке вакханки мчались за вагонами, восторженно слали поцелуи и плакали, в глазах пестрело от их взлетающих платков, кидали цветы, мужчины в штатском или в черных рубашках и фесках ораторствовали. А теперь, когда немногие из ушедших, будто с того света, пробивались назад, хмурые толпы оборванных, истощенных людей с солдатскими фотографиями в вытянутых руках пытались перекричать друг друга. Надрывались, скандируя имя того, кого устали ждать и скорее всего ждали напрасно.

Как и дед, отец стал строителем, а потом – бригадиром. Он тоже с вызовом засовывал в карман Унита жирной шапкой наружу. После войны мало что изменилось. Начальствовали все те же. Изменив свои воззвания, они стали называться Христианскими демократами. Никогда не забылись мерзлый, душный ад советского плена, идиотизм и бесчеловечность той системы, но вспоминались они так же, как и переносились, – с самобичеванием и чувством стыда и лишь растущей с годами сентиментальности по отношению к наивности, простоте людей, к щедрости женщин, при мысли о которых каждый раз беспричинно увлажнялись глаза. Он хранил тайну: страна советов вовсе не была раем для рабочих. Он знал, что в этот самый момент миллионы советских жителей занимали их места в концлагерях, и все же был уверен, что идея в любом случае стоила борьбы. Хотя бы против тех сволочей, по чьей вине он не мог больше никогда обнять своего всего на год старшего брата. Память о нем больно била под дых, когда он смотрел в отражающие его отсутствие глаза матери.

Вал боялся отца, когда вместе с Гиго они вспоминали войну. Вся его щуплая фигура и лицо делались чужими, отстраненными, отступая в зябкий туман, и Вал невидимой маленькой тенью брел за ним снова и снова, полз в тридцатиградусный мороз по снегу, лежал в малярийной лихорадке впритык к другому солдатику, уже несколько дней как ставшему трупом, собирал на жаре хлопок, вдалеке различая караваны позолоченных солнцем верблюдов, так никогда и не поняв, были ли они все-таки миражом или нет. Он тоже испил этого фатализма и оторопи перед бесформенным пространством и сорвавшимися крепежными хомутами того, что называли историей, потащившими за собой изрезанные в окрошку правила, миллионы тел и селений. Но в обычные дни ничто не мешало ему быть полу-зверенышем, взлетающим на деревья с быстротой белки, взрывоопасным, но отходчивым и щедрым предводителем, словно легендарный царь, поселившимся на высоком холме и глядящим на никогда не затихающий Рим у своих ног.

Школа была обузой уму и помехой в движениях, счет и азбука отлично выучились сами собой, и, чтоб не мешал, Вала отправляли в пришкольный огородик выращивать морковку, помидоры и базилик. После уроков он мчался домой. В нетерпении егозил за обедом и вылетал в церковный приход. Конечно, не чтобы зубрить катехизис, а гонять до ужина в футбол, и, понятное дело, – нападающим.

При наступлении первого тепла всей бандой строили шалаши в лесу и заваливались в них спать в жаркие ночи. Время от времени устраивали вылазки в огороженный город психов в Санта Мария делла Пиета. Прячась за деревьями, пробирались к детскому павильону. Некоторые там в самом деле были чудиками, но остальные казались не более сумасшедшими, чем они сами. Вечно голодные, обритые, оборванные и худые, в ботинках без шнурков, в неподпоясанных халатах, они рассказывали, что кто себя плохо ведет, того медсестры наказывают током и монашки привязывают к кроватям не только, как обычно, на всю ночь, а на несколько дней и кормят бурдой, но не как всегда, а из шланга. С благодарностью они проглатывали печенье, что мальчишки таскали для них из дома, тянули руки за кусками разрываемой Валом буханки еще теплого, сворованного из больничной пекарни хлеба.

«Не против слабых, а за них, не против слабых, а против их обидчиков, маленькие мрази», – приговаривал отец, на выдохе опуская руку. Протащив Вала и его младшего брата за собой на несколько сотен метров, он наломал прутьев в леске. «Кто бы мог подумать?» – переглянулись братья, уже даже не пытаясь выпутаться или улизнуть, так силен был гнев отца всего лишь из-за того, что малоумного и доверчивого толстяка Вито, превратившегося потом на время из хитроватого добряка в запуганного и недоверчивого дебила, просто в шутку банда оставила в павильоне.

В субботу, одетые в чистые штанишки и гольфы, братья явились с опущенными вихрастыми головами в один из бараков южных иммигрантов. Их кричащая бедность поразила Вала, так что ему стало даже стыдно за свой и братнин безупречный вид, и он пообещал себе непременно и поскорей поехать в эту их Калабрию, чтобы понять и разобраться, почему эти люди должны были вгрызаться в равнодушную к ним чужую жизнь, почему ради этого оставляли родное.

Как только банда пробралась на территорию в следующий раз, он предложил товарищам-психам свой четкий план побега. К его изумлению, никто не согласился: «Поймают, как уже случалось, накажут и могут перевести в другой павильон, а оттуда уже не выйдешь». Это было его первым разочарованием в социальном усовершенствовании, и постепенно он перестал ходить к дурикам. Даже передразнивать тамошних взрослых ему было уже не смешно.

Когда ложились в высокую пшеницу и дрочили, кто скорей, он, в отличие от других, не боялся ослепнуть и был абсолютно уверен, что Дева Мария не станет неутешно плакать из-за подобной ерунды, так же точно, как был уверен в том, что коммунисты не едят детей. Кто-то сказал, что, если еще и закурить, получится точное воспроизведение любви. Всем показалось, что и правда похоже, хотя никто из них пока не располагал точными мерами сравнения. На всякий случай, по очереди держали на виду у всех запретные, восхитительные картинки с женским. Может, потом кто-нибудь и рассказывал о содеянном на исповеди, отмаливал грехи, но уж точно не он. Из всей их семьи на службу заглядывала только мама Ирланда, названная так в честь борьбы за независимость этой страны. Что-что, а бороться она умела. Это она настояла, чтобы ее мальчиков все-таки покрестили и чтобы они, как и все остальные приличные дети, пошли к первому причастию.

Как раз незадолго до него разразился скандал. После того как отец Вала зашел к приходскому священнику Дону Пеппе, тот с красным лицом, схватившись за голову, выскочил из церкви и обронил свою зуккетту у выхода. Зато вскоре, впервые за существование их прихода, бедные дети причащались не в монастырской развалюхе, а в красивой церкви вместе с богатыми. Ирланда обожала своего мужа, но все же просила помощи и у заступников, набирая для сыновей по церквям пестрые картинки с их изображениями. Как и многие римцы из народа, она не забывала помолиться на ночь, но нарастила коросту безучастия в ответ на медовые театральные представления их обидчика и векового контролера церкви, взирая на них с холодком сочувствия, как на причуды какой-нибудь дальней взбалмошной родственницы.

В научном лицее не учился не только Вал, а все поголовно. Сами молодые преподаватели вместо уроков оказывались иногда вовлечены в социальные споры и дискуссии, и среди мелких и даже крупных наследников буржуа, которых было так много на этом холме, единственный пролетарий на всю школу, потому что обычно они в лучшем случае попадали в ПТУ, он был героем априори. Даже со стороны мальчиков в его адрес исходили порывы обожания и добровольного подчинения. Что уж говорить о девочках, наперегонки ринувшихся эмансипироваться и отдавать дань внешности самого свободного парня. Инициастически-игровой биатлон на балконе с дочерью владельца больших складов во время завтрака ее родителей, ничего не ведающих о его еще ночном визите, романтическое, но колючее слияние среди поля колосящейся пшеницы с дочерью профессора, настоящие короткие ночи любви под беснование токующих соловьев со старшей сестрой товарища – все это было настолько бурлящим и стремительно меняющимся, что не было даже мысли начать гордиться или составлять списки, хотя втайне его веселила победа рабочего класса над буржуазией. В его лице и не только. Мирской, внецерковный характер семьи охранил его от чувства греха, которым с болью или удовольствием переполнялись иные. В общем, никаких обещаний верности на всю жизнь или их ожиданий.

Правда, обещание деду было все же дано. В вечера, когда они оставались вдвоем, дед глухо пенял на поражение в партизанской войне, на цинизм государства, никак не пожелавшего раскаяться в совершенном и наказать фашиствующих вместо того, чтобы раздавать им посты и награды. «У нас все готово, – говорил дед. – Мы поднимемся в любой момент». Иногда по воскресеньям, вместо того чтобы катать на мопеде очередную любимую, Вал ходил с дедом к его друзьям. У них тоже в ящиках сервантов среди лекарств лежали пятиконечные медные или серебряные звезды и медали гарибальдийских партизанских отрядов. За плетеным кувшином Фраскати, подпевая боевым песням, он пытался понять прошлое, а также сколько примерно действующего оружия собрано в руках этих стариков, казавшихся порой моложе своих сыновей и внуков. По первым прикидкам, дед говорил правду: им ничего не стоило подняться. Только почему-то никто из них этого не делал. Иногда их приглашали на какой-нибудь праздник разрезать яркую ленточку чего-нибудь нового и, украшенные, как жертвенные животные, они казались выше остальных, даже когда были искалеченными и сгорбленными. Стоя рядом с говорящими речи чинушами, против которых (или против отцов которых) сражались, они вдруг разражались нелепыми слезами при виде чьего-нибудь юного восторженного лица.

Перед тем как Вала призвали в армию, дед умер. Он был в полном сознании, и у него ничего не болело. «Просто не могу больше на все это смотреть, – выдохнул он и перестал есть. – Мы сражались за новое, но все вернулось назад, Тольятти амнистировал тех, кого надо было судить, но их не только не объявили вне закона, а позволили им править, так что получается, все наше государство – вне закона. Нас предали. Почему же я должен жить, когда мой сын убит? Убит ими. Речь не о мести, а о расплате, естественно, я скорблю по своей кровинке, но таких кровинок знаешь сколько? Вся Италия измазана кровью, только ее не видно на черном фоне». Жизнь деда, каждый день болезненно натыкающегося на какую-нибудь новую унизительную для него деталь, потеряла свое содержание. Выбранный им уход, однако, не означал для него поражения, наоборот, это был акт последнего протеста против всеобщего молчания. «Никаких церковно-мещанских ритуалов», – повелел он, и его похоронили без отпевания, а после сожжения замуровали глиняную амфору в маленькой нише мраморных стен Верано.

Через неделю, собравшись за городом у одного из них, партизаны стреляли в воздух.

Бабка тоже было загрустила и ненадолго впала в неподвижность, но умереть у нее не получилось. Что за смерть без того, чтобы увидеть правнуков? Еще чего. Раз в неделю она устраивала себе мытье в корыте и перед толстым зеркалом в чеканной почерневшей оправе из латуни расчесывала длинные седые волосы, заплетая их в косу. Однажды Вал увидел ее со спины и поразился не по возрасту стройной фигуре. Ее знали во всех уголках Рима как ярую кошатницу. Гордо, с пакетами, полными объедков, подрагивая ноздрями, она обходила свои владения. Зеленщики и пекари квартала встречали ее с поклоном. Она оставляла им деньги, – ровно столько, сколько считала нужным, и они приносили ей на дом самую отборную снедь. Бабка обожала жизнь. В детстве Вал считал ее колдуньей, которая крутила рычаг колеса существования, а сейчас он узнавал в ней себя. Ничуть не меньше, впрочем, чем в деде, чем в отражении туч в ноябрьской луже, чем в утреннем запахе листвы. Он тоже любил жизнь и был готов играть с ней ва-банк.

Когда на одиннадцатый месяц службы он показал капеллану письмо, которое начиналось словами «Любимый, это произошло, я беременна, что же делать?!», ему дали срочный отпуск. Раз в месяц его отпускали домой, и все показалось правдоподобным.

Было четвертое октября шестьдесят седьмого, и он был счастлив на триста процентов. Сто – за себя прошлого, сто – за себя настоящего и еще сто, может быть, даже и с хвостиком – за себя будущего. Уткнувшись лицом в колени автора освободительного письма, вытирая слезы, он ловил вибрации ее живота. Сотрясался он, конечно, не от толчков ребенка, а от хохота, – Валерио был отличным снайпером.

Было еще тепло, как будто и не кончилось лето. Он носился по городу, перекочевывая из одного бара в другой, из Трастевере – в Сан Лоренцо и обратно, – увидеться со старыми друзьями и просто, в своей манере римской шпаны – грудь колесом, чуть покачивая корпусом с широко расставленными носками, прошвырнуться по любимым улочкам, объезженным когда-то на дрындящем мопеде, прихваченном, чтоб не развалился по дороге, кое-где скотчем.

Время от времени кто-нибудь из посетителей бара подходил к проигрывателю-автомату. Уже в десятый раз за день выбирали Вианелло[93], парапонци-понци-по про гигантских негров ватуци, которые придумали и сами отплясывали на своих длиннющих ногах хали-гали. Не меньшее количество раз прозвучал твист про бешенство танца, любовь и дрожь в коленках. Однако Вала покорили куплеты про Джонни No, который абсолютно на все говорил нет. Еще с малолетства этот Джонни отказался от любого комфорта-конформизма, и вот его волосы поседели, он стал, можно сказать, бомжом, а все нет да нет. Заставить его замолчать было невозможно, это было бы все равно, что заставить замолчать саму свободу. «Мы с тобой, Джонни», – сладко уверял высокий голос Мала[94] со смешным английским акцентом, и Вал различал за спиной Джонни собственного деда: «Мы готовы подняться в любой момент», – напоминал он и растворялся в клубах сигаретного дыма.

Начиная с первой же встречи он заметил, что считать друзей старыми было бы ошибочно. Иногда они казались просто незнакомцами. Всех их, однако, объединяло желание говорить и спорить до белого каления и абсурда. Безудержное веселье прерывалось спонтанной лекцией о трудах Маркса или негодованием по поводу эксплуатации чьего-нибудь знакомого, чья фигура мгновенно вырастала до исполинского и обобщенного образа всего подневольного люда, зависая в туманной области меж историей и мифом о мексиканской партизанской войне и Ирландской республиканской армии.

Совсем по-другому его притягивала разъедающая грусть Тенко[95], несколько месяцев назад изгадившего праздник Сан-Ремо своим самоубийством. Иногда из мятежника, буяна и рубахи-парня Вал совершенно секретно превращался в меланхолика. Устроившись в одиночестве под звездным небом, в полуобмороке смятения он разрывался изнутри на части, не вытирал слез и тихо радовался им, как в детстве.

На второй или третий день его отпуска был убит Че Гевара, и Вал рыдал, накрыв голову подушкой. «Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, значит, вы – мой товарищ», – говорил Че. Подло, как дикий зверь, был убит и расчленен его товарищ, и непонятно было, как унять крупную дрожь негодования.

Каждый новый день отдалялся от предыдущего не на двадцать четыре часа, а на месяцы, порой – на века. Хаос пробуравливал пространство, даже если оно было наглухо заколочено, как иные двери или сердца. Осознание новой эры, однако, было не только ликующим, но и физически болезненным, напоминая забытые ощущения периода стремительного роста, когда то и дело тянуло, саднило, резало, кололо то в коленке, то под ребром.

Неделя свободы пролетела слишком быстро. Век мотылька: только родился – и уже умирать. Эту переполненность он пронес почти до конца армейского срока, а когда вернулся в феврале шестьдесят восьмого, с первого же дня упал в общий котел, оставленный бурлить на гигантском огне на целое десятилетие.

Готовились к оккупации лицеев и разрабатывали новые требования к ветхой школе: долой зубрежку, к черту любимчиков и подлипал, хватит бессмысленных знаний, никак не связанных с безудержно ворвавшейся волей к переменам проснувшегося от веков покорности человечества. Протестовали против войны во Вьетнаме, против диктатуры греческих генералов, против апартеида, против сгнивших структур, против власти университетских и больничных профессоров-баронов. Боролись за нормальную жизнь людей, что еще при Муссолини были выселены из центра в бараки пыльной, без единого деревца периферии. Там теснились порой вдесятером в одной комнате без сортира, а клозеты на улицах и дворах заболачивались экскрементами, дети болели холерой. Автобус курсировал раза два в день, и обитатели просто не видели смысла ездить за гроши на работу, изумленно узнавая, что кто-то отстаивает их право на лучшую жизнь, как и на гуманное обращение и адвокатскую защиту их братьев по несчастью, заполнявших тюрьмы.

Ходили на фабрики в Гарбателлу и Мальяну разговаривать с рабочими. У него это выходило не хуже, чем у папенькиных сынков из Париоли[96] с их проснувшейся совестью, хотя в то же время они и подкупали своей политической подкованностью, умением часами вести прения об абстрактном и отвечать на вопросы, которые он только собирался задать. – Не сбросить ли наконец навязанное иго? Не взять ли всю ситуацию в рабочие руки, создающие вещи, чтобы капиталистам не удалось засунуть весь мир в свой карман, как они это уже сделали, например, в Латинской Америке, где люди, лишенные имен, изувеченные пытками, безнаказанно уничтожались без следа? «Почему бы и нет, – сказали рабочие. – Вот у нас этим профсоюз занимается. Ну, и компартия».

Но в августе, когда советские вошли в Прагу, компартии окончательно подложили свинью.

До этого, правда, произошло много чего другого: например, в конце февраля он тоже был среди тех, кто занял университет. Он не был студентом, в его ситуации это было пока невозможно, но дело было не в личных интересах и возможностях. И пожалуйста, поднимите руку, кто не был на Валле Джулия[97] первого марта (причины: здоровье, географическая удаленность, неправильная дата рождения). У Вала с этим все было в порядке, и, конечно, он тоже бросал камни и все, что попадало под руку, в полицейских и то, что потом сказал Пазолини, что, мол, вы – студенты и буржуи, а они – бедняцкие дети, казалось ему натяжкой. Новый век срывал чины и нашивки, стремительно разрывал аорты казавшихся нерушимыми связей, гипнотизировал, заставляя входить в транс и безумно двигаться на сцене, как, например, никому пока не известный в их краях, похожий на Орфея Роберт Плант, который, кстати, родился тогда же, когда и он, был так же тощ, носил такую же царственную гриву и точно так же думал, что весь мир – в его руках. Конечно, Вал и сам при первой же возможности подчеркивал, кто тут пролетарий, а кто папашкин сынок, но и он, и сынки разделяли негодование против тех же людей и их махинаций, у них совпадали как чаяния, так и отчаяние. Тотальное братство охватывало в тот день всех, кто шел и бежал рядом, всех, кому было меньше двадцати пяти. Социальные классы тут были (пока) ни при чем. Кислородное голодание никак не подходило для их легких, сформировавшихся уже после необходимости пригибаться под пулями и сидеть в бомбоубежищах, и оно требовало повышенной дозы воздуха. Это был вовсе не каприз избалованных ребятишек, а вопрос жизни и смерти: дышать! Срочно, сейчас, сию секунду! Именно ради выживания выкидывались пыльные мешки прошлого, расчищались старые библиотеки, сжигались корсеты иерархий и галстуки-удавки. И коммунисты, которые для деда и отца были когда-то единственной опорой, тоже уже не канали на этом поле игроков. Взрывались, расчленяясь на мелкие кусочки, идеалы, в воздухе под пулями и слезоточивым газом носились обрывки речей Ленина, а Усатого можно было подвесить вниз головой за его же усы, примерно так, как когда-то другого героя на площади Лорето.

Миф о Советском Союзе был окончательно заколочен в гроб в двадцатых числах августа, когда кровавые звезды танков осветили чехословацкую ночь. «Прошло ровно тридцать лет с оккупации Европы Гитлером, чьим главным победителем считалась как раз страна коммунизма», – до последнего момента не умолкало крошечное Радио Прага, и в микрофон врывался скрип железных гусениц. По рукам ходили газеты с фотографиями растерянных и, как они, юных мужчин в форме, сидящих у орудий танков. Или других, тоже таких, как они, бросающих камни и бутылки, орущих на весь мир: «Убийцы, оккупанты, убирайтесь вон!»

Вскоре после этого он забросил изучение китайского. Мао тоже оказался тираном. Только студия Living theatre увлекла его на более долгое время. Театр, пытавшийся отказаться от обмана, театр жестокости, гасящий ее под пеплом настоящих костров, до поры до времени казался ему сильным средством, которое могло вылепить общество и действительность. Напасть на зрителя, пригвоздить его страхом, раздосадовать его на улицах, заставить очнуться и стать участником не всегда предсказуемого действия было здорово, хотя ходить в трико, как какой-нибудь Бэтмен, – и глуповато.

После того, что случилось на Пьяцца Фонтана[98], однако, многие охладели к театру и хеппенингам. Циничное расследование, вранье журналистов и их приемы натравливания единомышленников друг на друга, загадочная гибель напрасно осужденного анархиста и слухи о причастности к взрыву правых сил и секретных служб навсегда улетучили надежду на то, что государство может не быть врагом и что в нем может найтись место для мирного обмена мнениями. Хотя все же между американскими вестернами и вестернами-спагетти, любовью, влюбленностями, покером и экспериментами с собственным сознанием посредством колес и травы, между оккупацией домов и сытными праздниками Унита, словесными стычками с коммунистами на многочисленных собраниях левых сил, а также между Швецией, где вместе с приятелем они пожили в коммуне и поработали на фабрике, на стройке и в порту, он продолжал ездить с агитационными спектаклями, и однажды летним вечером, прямо с площади уютного южного городка, когда, опустив головы, они стояли с поднятыми кулаками, как когда-то поддерживающие движение Черных пантер победители Олимпийских игр в Мексике, американцы Томми Смит и Джон Карлос, его увели в тюрьму. Наручники надевали долго, неумело, совсем не как в кино. Он мог бы запросто убежать, но тогда был уверен, что ошибка разъяснится в ближайшем участке. Оглянувшись, на огромной репродукции Четвертого сословия Пеллиццы он увидел шагающих мужчин с заброшенными за спины пиджаками, женщину с ребенком на руках и тесные шеренги народа. Навстречу чему они шли так мирно? Было ли это возвращением плебеев со Священной горы или ежесекундным приближением к еще одному разгону мирной демонстрации, которые уже не раз заканчивались похоронами? Quién sabe?[99]

Если страна использует методы насилия против собственных граждан, граждане рано или поздно научаются ей отвечать. После пары месяцев южной тюрьмы строгого режима по обвинению в какой-то не известной никому из них краже он уехал на курсы ответа давлением на давление, насилием на насилие, которые проходили в Милане, Турине и разных больших и маленьких городках страны, по всей своей широте и долготе расчерченной невидимыми линиями противостояния и борьбы.

Отвага

Когда тебе говорят: «Встань, будь как все, как другие, пересиль себя, ты не такой, ты лучше, это недостойно тебя, у тебя получится, ты победишь» – это гипноз, направленный на то, чтоб тебя уничтожить.

Э, нет, я и такой тоже. Я – и такая. Ника, крылатая путана, лижет тому, кто ей больше даст, но есть какие-то ошибочные, неожиданные пути судьбы, и победа порой достается тому, кто не испортил общественную среду запахом пота и спеси.

Решение во что бы то ни стало съехать с горки на ногах пришло в голову не мне, а в общем-то чужому взрослому. Из-за веселой скорости, в которую попало мое тело, я очнулась, только когда отца уже не было рядом. В парке было темно, где-то далеко между аллеями еще виднелись плотные тени, но у самой горки почти уже не было жизни, если не считать моей, которая замерла на непонятных словах. «Моя дочь – трусиха», – было сказано в высокую морозную пустоту ночного парка, и эти слова услышали все. Конечно, их мог сказать только посторонний человек, который не представлял себе, что означает чернота под кроватью и пограничное пространство между ней и одеялом. Свесившиеся туда случайно рука или нога могли быть затянуты в темноту навсегда, превратиться в понтонные мосты, по которым взбиралось то, что не стоило называть. Этот человек не мог знать, что такое каждодневная борьба.

Черные голые деревья отбрасывали длинные тени на освещенную аллею. Она напоминала зебру, искупавшуюся в лунной воде, или железную дорогу. «Опять от меня сбежала последняя электричка, – влетела в голову песенка, которую крутили повсюду, – и я по шпалам, опять по шпалам пойду домой по привычке, та-та-ра-ра, йе йе, по привычке». Звук замерзал, превращаясь в сосульку.

«Подлый трус, – сказал тогда другой голос, – кто это тут трусит? Неужели среди нас есть трусы?! Бояться – стыдно, трусы – жалки, настоящие октябрята не писают в штаны». До октябренка мне было еще далеко, и я толком не знала, кто они. Заносчивые ребята, которые делают все лучше тебя, помогают маме, завязывают шнурки за минуту и не путают левый и правый башмак? Или, может, хилятики и подлизы? Но все же мне нравилась красная глянцевая звездочка с портретом ангелочка в центре. К тому же пословица гласила, что «октябрята – смелые ребята», и кто знает, не следили ли они за мной в эту минуту из-за морозных кустов.

«Будь как все, будь как другие. Веди себя как следует. Так не говорят, так не делают», – шумел ветер и зудели октябрята, повиснув на деревьях. Одна слеза, упав с подбородка в шарф, высохнув, морозно жгла щеку. Другая намочила ухо. Голова вспотела под бараньей шапкой. Вдох становился все короче. Здесь явно недоставало воздуха.

«Была гроза и гром. Саша сидел в шкафу. Саша был трус» – так начинался рассказ писателя Толстого, которого называли Лев, потому что он-то как раз был смелым. А этот Саша никогда не стал отважным и был опозорен навсегда. На картинке он был в чулках и штанишках с лямками. Между чулками и штанишками видна была белая кожа. Книга принадлежала сестре. Трудно даже вообразить, но она жила еще тогда, когда не было колготок!

Тьма рассеивалась, под фонарями становилось уютно. Жизнь, оказывается, можно было пройти от одного фонаря до другого, и это было совсем не страшно.

По аллее навстречу бежала черная фигурка. Приблизившись, она оказалась знакомой. Это была мать, что спешила забрать меня из парка.

Труса в бараньей шапке и шубе привели домой, но отец не вышел. Подавленный трус в бязевой рубашонке и в черных трусах, которые вообще-то носили только мальчики и почему-то девочки этой семьи, отправился спать.

В соседней комнате стучали две пишущие машинки. По высокому потолку ходили прозрачные тени, спиральное отражение пружинного матраса на паркете уводило далеко.

«Будь самим собой, делай то, что хочешь, мир – бесконечен», – звенели звезды, чуть видные из-за края крыши, и голос непослушания абсолютно соответствовал голосу звезд.

По следам

Тут Убрициус молвил: «Нет уж для честной работы никакого места в городе Риме, воздаяния нет за труды, те же деньги, что нынче меньше вчерашних, больше, чем будут завтра».

Децим Юний Ювенал

В бывшей оптике уже разевали свои ширпотребные ртищи пластиковые копии античной маски под средневековым названием «уста истины». Повсюду валялись брелки с видами Колизея и купола Петра, висели кухонные фартуки с изображением мраморных и натуральных членов в ненатуральную величину. Таинство секса, как любое другое таинство, уже давно поступило в продажу. Здесь нашими хэ и пэ уже никого нельзя было смутить. «Каццо-фика, фика-каццо», – чем меньше поражали эти слова и их изображения, – тем более пресным становилось все с ними связанное. Книги Аретино, Баффо, Белли и других матерщинников уже сто лет как свободно продавались в достойных изданиях. Только в моем дальнем мире еще существовала святость обсценной лексики, и ее заменяли звездочками на письме, а барышни затыкали ушки. Как трогательно, как патриархально! И слава богу, что запрещали, потому что и на этом ките мата крепилась современная русская литература, увы, в данном случае труднопереводимая на другие языки. Мат был национален и неуловим, как русская душа.

Придумав, что мне нужно найти какую-то особую марку очков, которую я однажды видела в исчезнувшей оптике, и получив номер телефона ее хозяина от хозяина новой сувенирной лавки, я попросила у Вала мобильный, так как мой к тому времени впал в летаргический сон, но с удивлением узнала, что он душевно расположен только к общественному телефону. С трудом найдя кабинку, мы убедились, что хозяин оптики по имени Джиджи – тертый калач: никакого Кармине он не знает, никакого Диего в глаза не видывал, – и Джиджи повесил трубку.

Теперь последняя надежда на встречу поддерживалась нашим дежурством у дверей ресторанчика, в который, по уверению Диего, Джиджи регулярно захаживал. Уже в двенадцать мы заняли стратегическую позицию, налепив на задние боковые стекла газету с проделанными в ней двумя дырочками. Диего был приставлен к вахте, а мы, любовная парочка тайных агентов, неустанно поглядывали то на мальчика, то на вход в ресторан.

Избитый транс из того дождливого октябрьского вечера, промелькнувший на дороге и сгинувший, казалось бы, навсегда, продолжал, сам того не зная, затягивать меня в пространство некоего детектива, в котором, несмотря на электризующее и все психоделически трансформирующее присутствие Вала, я пока так и не смогла найти себе уютный уголок.

Мы были порядком измотаны видом заходящих и выходящих из ресторана, откуда при каждом открывании дверей доносились будоражащие запахи. Было уже половина второго, когда Диего, наконец, воскликнул: «Вот!» – ринувшись вослед крупному господину.

Однако Вал, припарковав машину неподалеку и дав мне ключи, велел нам после выгула своего ирландца оставаться внутри, пока он не вернется.

– Если нужно, тут – на кусок пиццы, – протянул он мне десять евро, готовясь выскочить из машины.

Как и Катюша, я отстранила их. Вот еще.

Мы потоптались с песиком вокруг, а Диего, не могший надышаться на Вала, купил для него на свои (которые предыдущей ночью получил от Вала) кусок Маргариты. Однако припорхавший через час наш голубок как-то потяжелел. Только что, довольно заявил наглец, он умял пасту с фасолью.

И явно пропустил несколько стаканчиков, – набрала я воздух для того, чтобы раскудахтаться или хотя бы побурчать: «Ну и ну, ребенок голодный, а он, ну и питух, ну и петух, куд-куда, кудахтах-тах-тах», но Вал, к моему изумлению, просто сказал:

– Едем к этому чертовому Кармине. Он должен быть сейчас дома. Может, там заодно съедите что-нибудь получше.

Кармине обитал в чудесном городке с видом на горы и озеро, в котором, как я узнала из мемориальной доски на одном доме, когда-то умер Карл Брюллов. В самом деле, крыльцо сутенера Лавинии напоминало картину Итальянский полдень. Мелькнувшая в глубине двора полная белолицая брюнетка была, может быть, даже его дочерью. Кто знает, Кармине мог быть одновременно и примерным семьянином.

– А вот теперь ты нужен, и еще как, – и Вал выпустил Диего из машины. – Если хочешь, пойдем с нами, – позвал он меня, выводя заодно ирландца.

Даже не спросив, кто там, Кармине открыл нам вместе с подоспевшей женщиной. Однако, увидев мальчишку, он побелел и, с трудом улыбнувшись, объяснил, что это, мол, дорогая, по поводу, ну, помнишь, я тебе говорил.

– А, по поводу масла? – вспомнила она.

– Вот-вот, – и Кармине, на ходу набрасывая пиджак, стремительно выскочил на улицу.

– Я ничего не знаю, я тут ни при чем, – сразу сказал он. Усики на его восковом лице казались начищенными ваксой.

– А про что ты, собственно? – делано удивился Вал. – О чем ты не знаешь?

– Вообще ни про что, я никому не причинил зла. Как вы можете врываться… – У изящного Кармине, оказывается, тоже были припасены свои боеголовки.

Но Вал оказался куда великолепнее! Наконец-то я могла начать гордиться своим выбором или, скорее, наконец-то сделать его. Всю дорогу сюда я пыталась разгадать, как же Вал смог выманить адрес Кармине у неразговорчивого Джиджи, и уже полдня, как моя одержимость им из неожиданного удара пыльным мешком по башке превращалась во что-то осмысленное. Как известно, совсем не нужно понимать объект влюбленности, но даже самый нелепый поступок хочется себе объяснить, и слепое притяжение иногда подменяется идеей выбора или судьбы. Как раз в этот момент влюбленность начинает спадать или перерождаться, сменяется жанр. Кстати о нем: в самой лучшей традиции bullo romano, римского бузилы, – героя множества старинных городских песен, стихов и статей криминальной хроники, мой герой пронзал Кармине своим языком.

– Ох, вижу, что тебя нужно проучить, господин Кармине. Благодари Бога или дьявола, если я тебе не выпущу сейчас потроха и не спущу тебя с этого обрыва! Зависит от тебя, Кармине, хотя правильней было бы назвать тебя куском говна, псом или червяком, сможешь ли ты и дальше облизывать своих хозяев и рыхлить почву!

– Я позову полицию, как вы можете, да еще и при мальчике?! Диего, дружок, как дела? Все в порядке? Тебе что-то нужно? Ты же знаешь, я всегда к твоим услугам, – Кармине был прекраснодушен и высокопарен, как юный семинарист.

– Полицию? Зови, отлично! Носить апельсины и сигареты в приемные дни я тебе не буду. А мальчика, кажется, раньше ты, червяк, совсем не стеснялся.

На мгновение мне даже показалось, что оба они, заложив руки за полы пиджаков, нащупывали в карманах по рукоятке и что er fattaccio[100] неизбежен. Вообще-то все это было не так и смешно, как мне казалось. В любой момент этот тип мог позвать кого-нибудь на помощь. Но Вал явно умел блефовать и обладал тем драйвом безумного, который обычно повергает противника в полное замешательство. Неожиданно для меня последовавшая разрядка, однако, была вовсе не смертельной. Романтические времена головорезов явно остались в прошлом: Кармине пригласил нас в бар.

Там, за дальним столиком, он поклялся, что в последний раз видел Лавинию недели две назад, после того как она съехала с квартиры, которую он им снимал. Поняв, что его подопечная исчезла, Кармине удивился или умело сделал вид, что удивлен.

– Я свяжусь с вами сегодня вечером, – поклялся он снова и поцеловал два пальца, сложенные крестиком, в подтверждение.

Попробовав узнать новый адрес Лавинии и Диего, но не получив ответа, он не стал настаивать и забил нам стрелку в девять на Термини.

Ровно без пяти девять, пробравшись поодиночке через кордон попрошаек, калек и калик, все мы, не считая, правда, песика, снова встретились под вокзальными часами. Но напрасно, поднимая головы к циферблату, мы ждали Кармине. Через час стало понятно, что он нас надул. Вся слежка и поездка за город оказывались никчемными, и теперь уже никто не понимал, что делать. Оставалось только попрощаться. Вал обещал звонить мне из автомата. С трудом отведя от него взгляд, я почувствовала себя древней и самодостаточной, как митохондриальная Ева. Наконец мы обменялись мылами и крепким объятием с Диего, и длившаяся почти сутки наша идиллия растворилась в воздухе вместе с сигаретным дымом Мальборо.

По дороге домой, перебрав все возможности поиска, среди которых, словно рыбья кость в глотке, торчал поход в морг, я вспомнила про знакомых Флорина – Веселина и Ангела, которые называли друг друга Чирикло и Сонакай. Ведь в тот злосчастный день, когда мы все-таки нашли мой кошелек (конечно, без денег, зато почти со всеми фотографиями, визитками и памятками), Флорин уверял меня, будто в этом городе только они и могут отыскать то, что найти уже невозможно. На последние я послала эсэмэскуему и Чиччо. Насчет второго у меня была особая надежда: мои книги все еще оставались у Дарио, который угрожал их выбросить или продать. Он все жаловался, что едва сводил концы с концами, и, может, мои книжонки смогли бы помочь ему продержаться на плаву в ожидании оплаты за его литературные достижения.

Флорин пообещал прийти в воскресенье «почти на то же место, к скверу Догали», а Чиччо подкатил уже через полчаса, так как ошивался где-то неподалеку, и вместе мы поднялись к Дарио. Именно там, набивая книги в рюкзак, я наткнулась на маленький диктофон в боковом кармане. Он так и остался тут с той ночи, когда, побродив по улицам, я все-таки вернулась в этот дом и просидела на кухне в ожидании утра. Понажимав просто так на кнопки, я вдруг воскресила дерзкий и нежный голос Лавинии. День Всех Святых промелькнул передо мной во всех подробностях. Встревоженный Дарио заглянул в дверь: «Эй, сколько вас тут? Давайте-ка кончайте поскорей, я должен написать одну статью». Перед тем как забаррикадироваться в своей комнате, с досады он запретил своим филиппинцам помогать нам таскать ящики, но кто-то из них не послушался, и в несколько рук за полчаса мы забили машину Чиччо до верха, пока ее хозяин с трубкой во рту мастерски руководил утруской.

По дороге Чиччо корил меня, что не объявила сразу, у кого мы только что побывали. Как известно, он был собирателем историй и поклонялся многим из тех, о ком мог бы порассказать мой несостоявшийся хозяин. Мне же хотелось говорить только о Вале. Мне казалось, что я вся пропиталась его дикарским запахом, что на мне выпукло написано, что мы спали в одной кровати и что я даже говорю и смотрю теперь по-другому. Но Чиччо сегодня был неподатливым и уклонялся от личных тем, к тому же, хотя я и была уверена в его благородстве, меня поскребывало опасение, что он может ляпнуть что-нибудь нелицеприятное о своем друге. Здешние мужи славились духом соперничества, которое иногда переходило в беспринципное оплевывание за глаза.

Кое-как доползли мы до Чиччиной квартиры и уже вдвоем затащили книги на пятый этаж. Место для них оставалось только в маленькой передней и ванной. Жаль мне было оставлять их снова, но в этом интернате они были все же в неплохой компании. «Непонятно, когда я смогу за вами вернуться», – попрощалась я с ними коротко.

Теперь нужно было срочно заняться Чиччо, который совершил геройский поступок и ждал награды: совместного похода на какое-нибудь бездарное театральное представление или даже моего секретутского альтруизма для его киновечеров. Однако Чиччо, вместо исходящего от меня терпкого запаха Вала, уже учуял пыльный душок культуры и сам вдруг запросился вернуться к Дарио за новой порцией.

– Радиопередача о боса нова? – пошутил он, когда я в машине снова прилипла к диктофону.

– Может быть, кто-нибудь из твоих друзей владеет португальским? – Я не любила его шутки.

– Как «кто-нибудь»? А твой Диего?

О нет, это совершенно исключалось. Кто знает, о какой еще порнухе они там говорили.

– Тогда многие ночные работники древне-консульских улиц, – любезно протрубил Чиччо.

Кажется, это тоже не подходило, но на всякий случай я убедила его в конце вечера заглянуть на место службы Лавинии.

Во второй раз Дарио открыл нам дверь как-то надменно. Створоженно он просунулся в узкую щелку, но тут же шармер Чиччо заклокотал бурным вниманием и сумел выманить его на лестничную площадку. Дарио расправил плечи и складки лица. Через мгновение он был уже фатально пленен, и, пока мы с филиппинцами таскали кладь, новые приятели заключили неофициальный договор о специальном вечере.

– А за остальными когда? – Растерянный Дарио стоял у порога и так нежно поглядел на Чиччо, что меня взяла досада: не повезло же мне родиться не филлипинцем или хотя бы не сделаться вовремя волонтером местной культуры.

– За остальными – в другой раз? – попросила я.

– Выброшу или продам! – как-то жалобно воскликнул он. Филиппинцы, выстроившись за его спиной, улыбались и прощально махали нам, будто мы отправлялись не в соседний район, а на Аляску.

Снова до отказа набитая машина, волоча разбухшую гузку, пошлендрала на этот раз в сторону Замка Ангела к моей новой норе. Забив башню до потолка, мы заскочили в Пикколо. Кажется, в этот момент Чиччо тоже уже начало подташнивать от культуры, но он не мог в этом признаться и просто хватался за натруженную поясницу. Я заказала, конечно, свой сбальято[101], а Чиччо – виски Лагавулин. Там-то, в крошечном, тесном зальце с мраморными столиками, я и вступила на дорогу лжи. Чтобы затащить Чиччо к девочкам, в злачное и бессмысленное для него место, мне пришлось придумать, что один мой знакомый транс знает что-то про похищенную более двадцати лет назад Мануэлу Орланди. Этим случаем Чиччо дорожил не меньше, чем историей убийства Кеннеди. Несмотря на то что отец Орланди работал в курии Папского дома и она была гражданкой Ватикана, Чиччо совсем не удивился, что правду о Мануэле может рассказать какой-то маргинальный транс. С давним исчезновением пятнадцатилетней девушки были связаны разные весьма неожиданные персонажи. Помимо обвинения в адрес кардиналов-педофилов, устраивавших оргии на территории Святого престола, подозревалось, что машина, в которой она была похищена, была привезена на починку разбитого изнутри стекла одной римской проституткой.

Что делать, в этом городе врали почти все. Применяя политические уроки Макиавелли в быту, мужья лгали женам, а жены – любовницам своих мужей, уверяя, что тех нет дома, хотя, может, в этот самый момент эти мужья тряслись и глупо улыбались у них под мышкой. Бухгалтеры-ревизоры обманывали страну и заодно своих клиентов, клиенты обманывали бухгалтеров-ревизоров, таксисты обманывали пассажиров, медики не давали квитанции о получении денег от больного и, таким образом, клали их себе в карман, не платя положенного налога и опять же открыто обманывая, и так далее. Люди врали даже тогда, когда это было совершенно не нужно для выживания или наживы. «Дорогая, я еще у мясника, тут такая очередь», – однажды, ничтоже сумняшеся, промяукал в свой мобильник мой приятель, осторожно поставив на стол бокал красного, которое мы выпивали вместе в траттории. Пакетик с говядиной для котлет к ужину, на который ждали гостей, купленный в одной из самых дорогих лавок, кровоточил у его ног.

«Это просто мать моего ребенка, мы давно расстались, изредка она приезжает из славянских далей и останавливается у меня с девочкой, чтобы и я мог немного побыть с ней», – плел другой о своей гражданской жене, с которой прожил последние десять лет. Конечно, мое вранье не преследовало какие-то личные мелкие интересы и родилось не из трусости, и все же мне было неловко. Наверное, на перекладных я могла бы добраться до проститучьего местечка где-нибудь к утру, но почему-то мне казалось, что запись на диктофоне должна иметь отношение к исчезновению Лавинии и что нужно спешить.

Увидев меня в сопровождении еще одного очень интересного мужчины, Джада жестами попросила подождать.

– Никаких новостей, – печально покачала она головой, появившись через довольно долгое время в том же самом баре, где мы сидели совсем недавно вместе с Валом и Диего. Не прошло и нескольких часов, а я уже тосковала по прошлому. Значит, никаких новостей? Ну-ну, так я и думала. К счастью, Чиччо все еще рассказывал мне о перипетиях дела Орланди и не успел заскучать.

– А что, Кармине смог что-то узнать? – поинтересовалась она, жеманно поглядывая на Чиччо. – Знаешь, мне кажется, лучше оставить в покое эту историю и положиться на судьбу. Лавиния и без нас найдется.

Значит, Кармине все-таки побывал здесь совсем недавно? Хм-хм.

Узнав, что сутенер Лавинии до нас не дошел и что мы прождали его час на вокзале, Джада по привычке стала потеть, и как раз тут я и вытащила диктофончик.

– Помнишь? – нажала я на кнопку.

Эффект был совершенно неожиданным. Джада пошла вся красными пятнами, но, попытавшись совладать с собой, спросила неожиданно басом:

– Ты что, понимаешь по-португальски?

– Ну, кое-что, – соврала я.

– А, ну вот. Дай-ка мне эту штуку, я все тебе переведу, если хочешь. Ничего интересного там, правда, нет, но давай через полчаса, а то сейчас ко мне должны прийти. – Она накрыла своей огромной ладонью диктофон и с мягким нажимом выдавила его из моих пальцев.

И тут безумство, которое, видимо, передалось мне за вчерашний день через Вала, среагировало быстрее привычной любезности. Как будто потеряв вдруг равновесие, я насела всем телом на ее руку, и диктофончик оказался на полу. Чиччо, когда-то в детстве гонявший с мальчишками мяч в зеленых дворах новостроек своего южного городка и посмотревший тысячи матчей, мгновенно, даже не успев сообразить зачем, подхватил мой кривоватый пас.

– Конечно, давай через час или лучше даже завтра. Я еще заеду. Пока, красавица, – нежно улыбнулась я доброй Джаде и, схватив Чиччо за руку, вытащила его на улицу.

– А Орланди? – спросил он обиженно, как ребенок.

– Сегодня просто не было девушки, которая что-то знает. Но мы еще вернемся сюда, не волнуйся, – пообещала я ему.

С отвоеванным трофеем в руках мы заскочили в Мальяну. Чиччо был очень голоден, и я обещала ему, что там точно можно будет что-нибудь съесть.

– Ты почему не закрываешь дверь?

Диего стоял у окна и даже не обернулся:

– Домофон не работает. А если у него нет ключей? – Сегодня он решил называть Лавинию просто «он», не вдаваясь в споры об имени. – Где Вал? – взглянул он наконец недружелюбно на Чиччо.

Саркастически я ждала реакции. Ну? Неужели он станет отчитывать и Диего за упоминание всуе имени своего друга?

– Я не особенно горазд, но пасту с красным перцем и чесноком сварганить смогу, – мастерски проигнорировал вопрос Чиччо, вальяжно представившись Диего, как будто перед ним был какой-нибудь юный коллега.

Проглотив увесистую порцию альо ольо пеперончино, порозовевший и пораженный знаниями моего приятеля, Диего вскоре начал вкраплять в монолог Чиччо и свои догадки о музыке, футболе и даже о национальной бразильской кухне («оказывается, таковая существовала», – снисходительно прокомментировал потом Чиччетто). В подобном контексте вопросы о школе Диего и, главное, о его посещаемости оказывались просто мизерными. К тому же уже час назад, как наступила пятница, и можно было честно сказать, что почти завтра наступала суббота. Я тоже ее ждала. Надежда насвистывала мне, что в выходные я снова увижу Вала.

Свобода

Когда мы играли в дочки-матери, мне почему-то все время выпадало быть отцом. У отца была странная роль. Вся его деятельность заключалась в выполнении приказов матери: «Поди принеси!» Я бежала за листьями подорожника, которые мать и бабушка превращали в салат, присыпая его сверху глинистой землей. Остервенело я рвала траву и тащила ее в семью. Однако мать всегда была недовольна. То листьев было слишком мало, то она находила их плохо помытыми и тогда ни за что ни про что называла меня мужиком, пьяницей и грязнулей и заставляла снова и снова мыть их в луже, пролегавшей у наших владений. Иногда она даже колотила меня, а бабка улюлюкала: «Так его, так!» Давать матери и бабке сдачи правилами игры возбранялось.

Постепенно круги моих уходов расширялись. Оказалось, что, оставаясь по-прежнему отцом, я могу делать и множество других вещей. Следить за игрой мальчишек, прогуливаться у фонтана, бегать за голубями или сидеть на скамейке, болтая ногами.

Так я почувствовала вкус мужской свободы.

Однажды я просто-напросто не вернулась в семью. Издалека я смотрела, как моя дочь пищит и клянчит что-то у матери, как мать дает ей «нанашки», как бабка бесконечно плетет какой-то венок из сиротливых цветов.

Маринка – дура, – осенило меня. – Конечно, она виртуозно скачет на скакалке, сгибая ноги в белых колготках, как неземное существо, но вдруг в один момент все они отдалились от меня и стали чужды.

«Отец, отец, неси скорей салат!» – кричали из сумрачного угла под аркой.

Чьи это голоса? – подумалось мне. – Если они будут так вопить, то этот их отец в конце концов обязан появиться. Подобным гамом они просто выводят меня из себя.

Наслаждаясь свободой, изредка я все-таки поглядывала на то, как идут дела в моей бывшей семье. Довольно быстро, но опять ненадолго она нашла себе нового отца. Это была Зойка-караимка, безропотная и беззащитная, защипанная до синяков в том числе и мной или, точнее, Олей. Однажды, когда Зойка вытягивала из земли крепко засевший стебель, я подошла к ней и, наступив на него, предложила ей оставить это занятие ради нового дела.

Называлось оно словом война и, в отличие от игры в дочки-матери, обладало гораздо большими возможностями автономии.

Зона военных действий ограничивалась Зимним садом, то есть была тотальной. Генералы менялись каждое мгновение и без всяких предварительных назначений. Мертвые валялись здесь и там. Раненые корчились от боли. Медсестры визжали, под летящими пулями подбегая к извивающимся телам. Стрельба раздавалась повсюду, и трудно было отличить наших от врагов. Правило было такое: если тебя удавалось хлопнуть ладонью по спине, ты считался мертвым, если же только дотронуться – раненым. Уклоняясь от убийственной руки, люди мчались во всех направлениях. Никакого специального принятия на войну не требовалось, достаточно было просто начать бежать или оказаться в засаде вместе с одной из сторон.

В ходе уже первой войны, в двух шагах от смерти, когда настигающий звук дыхания преследователя стал смешиваться с грохотом моего собственного сердца, я резко остановилась, а потом медленно пошла, как будто ни в чем не бывало. Ноги, несущие остро направленное тело мчащегося мне вслед врага, поравнялись со мной и пробежали мимо. Я продолжала спокойно идти, а любой человек, будь то чужой или наш, пробегал дальше, даже не взглянув на меня. Меня больше не замечали, не принимали в расчет! Как будто я надела шапку-невидимку. Люди бежали и падали, а я медленно продвигалась против течения реки смерти, и она расступалась только передо мной. Поглядывая на то, как копошились сопляки из младшей группы, как какие-то девочки сидели на скамейках, как наша воспиталка ежилась от холода, я наслаждалась каждой секундой жизни.

Какой странной теперь казалась мне эта война! Меня пробирал ужас при воспоминании о том, что было лишь несколько мгновений назад, и сквозь прищуренный взгляд возвращающегося после смертоносной бойни воина я смотрела на чуждое движение, ставшее для меня теперь уже лишь прошлым.

Взрослые часто рассказывали о настоящей войне, которая не так давно закончилась. В этой войне мы победили фашистов, которые были чертями и нелюдями. Может быть, и там можно было обмануть врага, неожиданно выйдя из игры? Но если бы рядом со мной бежала мой лучший друг Катя или Гриша-Капитан, я бы, конечно, не остановилась даже под пулями, – однажды поняла я, когда, чтобы скоротать время до прихода родителей, снова оказалась среди разгоряченного краснощекого полчища. Тени хаотично бежали в сумерках сквера, спотыкались, падали и колотили друг друга по плечам и лопаткам. Голубой снег с каждой секундой все больше синел, деревья становились все более черными, и их тени почти слились с тьмой.

Джемелли

Ты знал, Господи, почему я уезжал из Карфагена и ехал в Рим, но не подал об этом никакого знака ни мне, ни матери моей, которая горько плакала о моем отъезде и провожала меня до самого моря.

Аврелий Августин. Исповедь

Эта едва начавшаяся зима оказалась особенно холодной. Порой, когда не было сил ждать перед коробкой для монет, Оля, припрятав скарб, доезжала до Джемелли[102]. От станции Святого Петра ехать было ровно одиннадцать минут, поезда теоретически отправлялись каждые четверть часа с третьей платформы, практически нередко бывали сбои, но Оля никуда не спешила.

Огромный больничный город пульсировал сотнями коридоров, прозрачно сиял светлыми холлами, и каждому мог найтись в них уголок. Клиника (именно здесь после таинственного покушения лечился недавно умерший Папа) носила имя медика, ученого отца Августина Джемелли. Повсюду висели черно-белые фотографии и живописные портреты этого сдержанного мужчины в больших очках. Мало кто из рассеянных посетителей находил хоть минутку на чувство благодарности к добрейшему падре, и, уж конечно, вряд ли кто-нибудь помнил, как в момент расцвета фашизма ради усовершенствования мира он выражал пожелание смерти абсолютно «всем иудеям, распявшим Нашего Господа» в дружественном некрологе для одного из них.

В застекленных отсеках ожидания телевизионные экраны рассылали лучи заботы. В пределах разумного, конечно: никто не стал бы здесь потчевать гостей теплыми ватрушками с дымящимся чаем, но все-таки, пусть и очень разреженно, здесь теплился уют, и в любой момент можно было оставить обширный диван ради всегда, без всякой очереди готового принять на должном уровне туалета. Это была отдельная тема в Олином, да и в любом основанном на бездомности мироздании. На холме, где она угнездилась, он существовал в античном стиле в виде ведра, которое регулярно опорожнялось под деревьями и иногда мылось под фонтанчиком. Иногда же Оля присаживалась в леске, как и миллиарды других людей, которые делают это на открытом воздухе вдоль железнодорожных путей или в пластиковые мешочки, забрасывая их потом куда подальше. Подобный метод был не намного хуже, чем принятый в культурном мире, когда по трубам из фарфоровых дырявых тронов непереваренное достигает рек, озер и морей. Пожалуй, он был даже откровеннее, экологичнее, но сколько можно заниматься благотворительностью ради окружающей среды? В конце концов, и Оле хотелось расслабиться и хотя бы иногда почувствовать себя привилегированной, вроде какой-нибудь актрисы или буржуазной госпожи, что, слив воду, сразу же забывает о своих неловких и не подобающих ей действиях. Перед тем как организовать себе рабочий пункт у Петра, каждое утро, кособоко проскочив мимо смотрительницы, Оля проводила время в открытом уже с восьми общественном клозете. Летом у раковин там даже можно было устроить постирушку, а потом развесить белье на ручке колесной сумки или разложить на горячих каменных скамьях. В Джемелли же было по туалету аж на каждом этаже, и все они были хороши.

Был в этом благоустроенном мире также и звенящий тарелками, гудящий эхом удовлетворенного хора бар. В белых рубашках с черными бабочками, в черных штанах с ладно обхватывающими фигуры эластичными поясами на талии перешучивались бармены, пока в ритме сальсы алхимичили над коктейлями, наливали, убирали, откупоривали и разогревали. Колпак кофейного запаха покрывал столовую, где то и дело оставляли на столике по полпорции чего-нибудь вполне съедобного, а иногда и теплого. И никто никого не замечал. Все было суетно и деловито, как в аэропорту, только чуть душевнее.

Иногда Оля отрывала номерок и садилась у окошек касс оплаты. Как и все, она взволнованно следила за красными меняющимися цифрами светового табло. Иногда какая-нибудь буква (А, F, С или G), означающая определенную услугу – анализы, визит к кардиологу, рентген или глазного, – надолго исчезала, и Оля негодовала и тревожилась вместе с пациентами. Но вот выщелкивались наконец все ее номера, и она переходила в другой отсек, как будто бы одно дело ею уже было сделано.

Уже в двадцатых числах ноября на первом этаже напротив рояля ставили нарядную елку, и в этот казенный храм сквозь анонимный гул прорывались неподотчетные искорки чудесного. Как и всем медсестрам, врачам, посетителям поликлиники и даже распознаваемым по особой бледности больным, порой выбирающимся из своих душных палат, Оле передавалась пока еще легкая предпраздничная лихорадка. Посреди всей этой деловитости в чужих глазах (если бы на нее вдруг когда-нибудь упал чей-нибудь взгляд) она вполне могла бы сойти за одну из посетительниц, что ожидали окончания операции родственника, результатов анализов или встречи с хворающей подругой.

В тот день проходила детская выставка-продажа, выступал Дед Мороз, у доброволок можно было приобрести детские рисунки и поделки. Потолкавшись у импровизированного прилавка, Оля услышала, что на эту выручку маленьких пациентов в день Эпифании и заодно ведьмы Бефаны[103] повезут кататься по городу на настоящем красном Феррари. От лицезрения воплощающейся справедливости у нее засвербило в носу, и тотчас же ей стало жалко саму себя.

Она еще не успела выпить. С некоторых пор она старалась вести здоровый образ жизни и пить только по вечерам, но сейчас тоскливое распирающее сосание в месте, что располагалось между сердцем и желудком, которое она со свойственной ей точностью обычно диагностировала как грыжу пищеводного отверстия диафрагмы, не подчинялось научному наименованию и не исчезало.

Шуршащий оберточной бумагой зябкий день, созерцание елки-гигантши с щедро нависшими кусками ваты и покрашенными в золото и белизну шарами из плетеных прутиков настроили ее на плаксивый лад. Нужно было срочно найти чем успокоиться. Пожалуй, в баре можно было заказать «caffè corretto», но коррекции этой капали туда слишком уж мало. «Только раззадоришься», – и Оля мысленно проходила туда-сюда по винно-водочному отделу своего квартального супермаркета, отмечая, что сравнение было явно не в пользу больничного бара.

Чтоб отвлечься от наваждений, она полистала альбомы в книжном, прошлась по этажам, заглянула в библиотеку, в игровую для малышей и в часовню, где беззвучно молилась одна семья в черном, и, наконец, оказалась в подвалах отдела рентгенологии. В принципе, тут можно было бы оставаться даже на ночь. Ведь никто не контролировал посетителей. В конце рабочего дня в залах ожидания вырубали освещение, и до утра, наверное, туда никто не заглядывал. Может, вообще на зиму перебираться сюда, утром ездить на работу и вечером возвращаться в тепло? – Оля присела на каталку. Стратегически идея впечатляла, но все-таки она ее отринула. Во-первых, Оля любила свой дом, а во-вторых, жила она не одна.

Прошло недели две после нашего знакомства, и мы снова встретились на висящем над проспектом мосту. В нескольких сотнях метров от своего барака она развешивала белье на сушилке и напевала. Здесь росли цветы, и на кронах деревьев неожиданно близко видны были птицы. Казалось, что она хозяйничает в собственном саду. Ее волосы были убраны под большой серый берет, и так она еще больше напомнила мне постаревшую балерину. Сегодняшняя Оля, однако, казалась чужой, и то ли просто выеживалась, то ли действительно меня не узнавала.

– Ну как, холодно по ночам? – постояв в молчании, наконец решилась я.

– А чего ж холодно? – ответила она, нисколько не смущаясь. – Утепляемся. Да я ведь не в одиночку сплю, слава богу. С любимым. А вам как спится?

Вот как. Оказывается, тогда она меня приглашала к себе спать, невзирая на любимого.

Эта дистанцированная вежливость меня немного задела.

В день нашего знакомства все было по-другому. И если тогда вначале меня смутила ее фамильярность, потом она мне стала даже импонировать. Теперь, когда выдуманная мною встреча с «падшей сестрой» и тайная дружба с ней оказывались вне моего контроля, а сама сестра – такой прохладной и самодостаточной, мне стало грустно. Сестра же продолжала тихо напевать, доставать из красного тазика белье и с каким-то любованием его развешивать. О дружбе тут, кажется, никакой речи уже не было. Да и не падшей совсем сегодня она выглядела. Вот даже любимый у нее был для объятий в постели. Это в отличие-то от меня.

Я собиралась было уже пойти восвояси, но тут она сменила тон:

– А вы давно здесь живете-то?

– А я не здесь, я в другом районе.

– Да нет, здесь, в стране…

Я напомнила ей, что мы об этом уже говорили.

– Так я то, что было, плохо помню. Вы уж простите меня. – И она склонила голову, как какая-то развенчанная королева. – А что делаете? Замужем здесь? Откуда сами? Город моего детства, моих снов! – воскликнула она, услышав ответ на последний вопрос, и отодвинула тазик, в котором поблескивающей холодными каплями гусеницей свернулись мужские трусы. – Я туда часто на праздники ездила к родственникам. А улицу профессора Попова знаете?

Ее глаза загорелись, щеки порозовели. Пошарив по карманам и отыскав, наконец, пузырек, она приложилась к нему.

– Не могу, сердце, – попросила прощения. Светлые глаза опять смотрели в никуда. – А что кашляешь? Надо бы тебе принять Бронкеноло тоссе. Я фармацевт ведь. Вы, питерские, такие худосочные все, – встрепенулась она и покровительственно приосанилась.

– Спасибо, – и я записала название на старом автобусном билете.

– Ладно. Заходи. Еще увидимся. Или, может, чаю? Тебе пить надо много. Чаю бы с нашим пятизвездочным. Хотя Арманьяк ихний ничем не хуже. Это ведь кому что по душе – устои или, наоборот, изменчивость. Ну, на подобные изыски я пока, извини, не нашуровала, а вот водки, если хочешь, дам. – И она, прицепив оставшиеся прищепки на сушилку, засуетилась: поправила берет, смахнула невидимую пыль с распахнутого шерстяного полупальто.

– Спасибо вам за приглашение. Как-нибудь в другой раз, – ответила я, решив, что этот – точно будет последним.

Лететь

– Ура, – сказала, засовывая себе в рот вылепленный из хлебного мякиша шар детсадовская Наташка, которая лучше меня рисовала медведей. – Мы полетим спасать Анжелу Дэвис!

Имя было необычное. Любые трудно произносимые начинания волновали меня, и потому я ответила Наташке:

– Ура. А когда?

Теперь, когда существовала конкретная цель, я рассказала о наших планах сестре.

– А ты хоть знаешь, кто это? – засмеялась она. – У нее вот такие волосы, – и она высоко подняла руки над головой.

Я сразу пожалела о том, что поделилась, хотя мне и показалось удивительным, что сестра не только слышала об Анжеле, но даже знала ее в лицо.

На рисунке сестры я и Наташка выглядывали из корзинки воздушного шара, а над нами возвышалось какое-то чудище. Я постыдилась показывать его Наташке. Все-таки это была ее знакомая, и может, раньше она не была такой, а теперь изменилась. Именно поэтому ее и надо было поскорее спасать.

По отрезку от теплой стельки из сапога забредшего на чай гостя, выстриженные шерстинки шуб, кусочки занавесок, волосы из расчески – все могло пригодиться для будущего. Даже ногти и козявки. Полиэтиленовый мешок постепенно наполнялся. Уже давно я мечтала о строительстве воздушного шара, но только теперь становилось понятным зачем. Хорошо, конечно, просто так кружить над полями и реками, но гораздо лучше лететь кому-то во спасение.

Несколько раз в неделю мы встречались с Наташкой под Александровской колонной. Не думаю, что для переговоров. Колонна была высоченной, и, куда бы ты ни отходил, она неумолимо начинала крениться именно в твою сторону. Наши отцы оставляли нас прохаживаться по площади вдвоем, а сами расходились в разные стороны. Дел у нас было невпроворот. Нужно было подготовить точный план и обдумать все подробности полета. Наташка говорила, что Анжела Дэвис сидит в тюрьме, в недоступной башне у скал, куда обычно заточают прекрасных принцесс. Чтобы подлететь к ней как можно ближе, – соображала я, – наверняка понадобятся канаты, и, например, веревки, на которые у нас вешали белье в ванной, могли прекрасно подойти.

Я не посвящала Наташку в хозяйственную часть, потому что и сама еще не решила, зачем мне нужны эти припасы: отцовские запонки, его носок, лоскутки, отрубленная лапка кролика, подаренная одной девочкой в порыве дружеских чувств, в кости которой со временем завелись червячки. Все это могло пригодиться для утепления или чтоб затыкать дырки в корзине и в шаре, который по дороге мог быть протаранен ветвями деревьев или потрачен градом.

Начиналась весна, полет мы назначили на май, но Наташка стала появляться у колонны все реже. Напрасно мы ждали ее с отцом, меряя шагами длину площади. Прождав ее в последний раз, я решила развивать план в одиночестве.

Прежде всего необходимо было научиться летать, и на всякий случай я решила перенести полет на лето. Начинать надо было постепенно и с небольшой высоты. Учения проводить ежедневно.

С разбега я вскакивала на табуретку, которую ставила в центре нашего узкого коридора, отталкивалась от нее и всеми силами старалась удержаться на высоте как можно дольше, забирая постепенно все вверх и вверх. С каждым разом получалось точнее, выше, и однажды я медленно пролетела до самого конца коридора по уровню третьего ряда сбитых из грубых досок книжных полок. Занозив по дороге ладонь, пораженная своим успехом, я грохнулась на пол. Вскоре я уже могла оторваться от земли на несколько сантиметров даже без помощи табуретки. Увлекаясь все больше, постепенно я стала забывать об обмундировании, обеспечении и самом летательном аппарате. Да и цель моих приготовлений отступала все дальше. В конце концов все мои мысли поглотил сам полет. И вот наступил день, когда, разрезая крыльями воздух, я ощутила возбуждающий хлад облаков. Несясь все быстрее, я повернула в сторону Невы. Внизу, на площади, у маленького прямого карандашика колонны одиноко стоял мой отец, ища меня взглядом.

Хоть я и не собиралась улетать в этот раз слишком далеко, а просто продолжала тренироваться, мне стало его жалко. Сейчас же мое тело потяжелело, и я медленно пошла на спуск.

Кажется, после этого у меня уже никогда не получалось подобающе набрать высоту.

Вдовы

Когда создаешь большую картину, сам оказываешься внутри нее.

Марк Ротко

Насчет правды в искусстве – так это, знаете ли, еще большой вопрос. И нам, может быть, всего дороже то, чего никогда не было.

Илларион Прянишников

Было около половины пятого. Как перегорающая лампочка, день темнел резкими скачками. Широкая улица обманчиво заканчивалась алтарем не моей родины. На ней снова начинался дождь.

Уж лучше бы отсиделась в сицилийском баре, куда зашла еще в три, надеясь отловить там старичка с коленкоровой тетрадью. Когда-то, предлагая мне уроки латыни, он упомянул, что это его обычное кофейное время.

Как же удобен был старый мир, когда у всего существовало свое время и место. Старичок, совершенно очевидно, к нему принадлежал. Дождавшись, когда бармен, с которым он, как у них было заведено, устраивал фехтования с помощью острот и подковырок, отвлечется на кого-нибудь другого, я пристроилась рядом со своим стаканом каффелатте, будучи уверенной, что он не упустит подобной возможности. Если бы это был банальный эспрессо, ему пришлось бы призвать подмогу из своего батальона фантазии куда поувесистей, кофе же с подогретым молоком позволял сразу перейти от холодных дней к модному вопросу о переносимости молочных продуктов, не проваливаясь, конечно, во тьму темы пищеварения. Уже через несколько минут мы сидели за столиком. Бармен рассылал ему густые подмигивания. Меня они отвлекали, и старичок легко согласился пересесть на улицу: ему нравилось посматривать на прохожих и угадывать их судьбу. Насчет официанта беспокоиться было нечего. Я знала его уже несколько лет, и за все эти годы не услышала от него ни одного лишнего слова. Заказы он принимал так, как будто это были просьбы высочайших особ: с достоинством чуть наклоняя корпус вперед, никогда не позволяя себе ни улыбки, ни комментария.

Прослушав запись уже два раза, открыв беззубый рот, до которого почти дотрагивался мясистый носяра, высвободив влажное кхе-кхе курильщика, старик попросил нажать на повтор. Он плутал по дождевым тропическим лесам Бразилии с наушниками в слоновьих ушах и все чаще качал головой. Поднимал седые брови над серыми глазами и высовывал язык от напряжения.

– Кошмар, – наконец произнес он тихо. – Если я хоть что-то понял в этом сленге и их диалектах, он в опасности.

– Она, она, а не он, но не важно. А кто ей угрожает? Другие женщины, которые с ней говорят?

– О господи! Да нет же, – и он придвинулся ко мне вплотную так, что его длинные волосы щекотнули мне щеку.

Старичок был полиглотом. Некоторые языки он смаковал, будто бы они были приготовлены шефом какого-нибудь ресторана, на некоторые, брызгая слюной, набрасывался, как на шницель из деревенской траттории, какие-то просто пожевывал, как пресный салат. Португальский был довеском латинского лакомства.

Неожиданное участие старика, вспыхнувшее после произнесения Флорином речи под портиками, внушило мне к нему доверие. Он показался мне вновь найденным давним наставником. Как будто после долгого плутания по лесу я наконец вышла к знакомому дубовому пню на поляне, от которой начинается протоптанная тропа. Памятуя о его гении, я появилась в этом баре в надежде, что с его помощью лихо отвоеванный нами голос Лавинии выведет к ней меня, а значит, и Диего. Речь вся в светотенях и вышивках, кружевные манеры, прожженные сигаретами многотомники знаний – старичок казался каким-то допотопным академиком, и я поинтересовалась, в каком университете он раньше служил и на какой кафедре.

– Наверное, на классических языках, да? Или преподавали историю?

Не совсем угадала. Переводчик множества книг, старичок когда-то был учителем латыни в средней школы и лицее.

– Но только после войны, – подчеркнул он. – До этого я был дегенератом.

Выждав паузу и заметив, что вызвал интерес, он добавил, пожевав ртом:

– Не хвастовства ради, а только потому, что вы спросили, – в тридцать восьмом я был молодым ассистентом с блестящими перспективами, но перспективы завели меня в тупик. Из него нас официально предупредили, что небольшая часть окружающей нас профессуры на поверку оказалась отбросами общества. Не как какие-нибудь уже ранее отринутые социалисты или даже коммунисты. Эта новая группка была не только опасна, но и мерзка, чужеродна и не имела права не только преподавать, но даже сидеть в библиотеке, участвовать в конференциях, прилюдно есть. Наскреблось лишь двенадцать профессоров, двенадцать апостолов со всего этого нашего оплота христианства Италии, которые отказались поклясться в верности расовому закону. Всегда ведь найдутся фанатики, не боящиеся даже самого дуче, что толкает их в костер аутодафе. Остальные обычно надеются, что плохие времена быстро минуют. Да и как решиться оставить навсегда комнаты с неуловимым детским запахом, или жаль вот тоже старого отца, беззащитных учеников… Ну а кто-то просто поторопился к освободившемуся месту. Все это – правда, как то, что мы с вами сидим за этим столиком и пьем, – а кстати, что же мы все-таки пьем? – посмотрел он изумленно на два стакана с миндальным молоком, преподнесенные барменом. Пить его он не стал, но загляделся и, кажется, оно напомнило ему молодость.

– Я не был профессором, но имел наглость болтать в кулуарах, и кто-то из тех же коллег, чью совесть, наверное, я мозолил, вспомнил, что видел меня идущим за руку с молодым человеком. А это тогда было хуже, чем наделать при всех в штаны. Понимаю священника, ему по службе положено обвинять мужеложство. Мог бы – и какого-нибудь пастуха или матроса: обнять, наконец, жену с детишками после долгого похода – вот истина, а не то, что могло с ним случиться в бескрайних полях или в море, куда даже Божье око заглянуть не в силах, не то что исповедник. Так что вполне искренне он бросался брезгливо клеймить дрожащую на лакировке коллективного сознания тень монстра-пидораса. Но тогда ведь моими обвинителями стали люди античной культуры. Они цитировали Каллимаха, Пиндара, Катулла, любовались гиацинтами, изучали греческие вазы с изображениями ложного проникновения и бичевали содомитов.

Когда уже после войны я вернулся из ссылки, людоеды пригласили меня на кафедру, но из меня не выдавилось ни слова, хотя меня просто выворачивало наизнанку. Дело в особой чувствительности. У меня слабый желудок. Только не причисляйте меня к героям. Герои – я их видел – вели себя по-другому, но не будем о грустном, да? Хотите сицилийскую кассату[104]?

Вот тут-то, согласившись, разумеется, на кассату, я и подсунула ему диктофон. К третьему прослушиванию в галерее стемнело, зажгли фонари. Ему пора было уходить. Мы расцеловались и пообещали друг другу встретиться на следующей неделе. Понуро я шла в сторону дома. Я так старалась узнать, что же в тот зябкий День Всех Святых было сказано между Лавинией и девушками, но теперь, узнав, не понимала, как с этим быть.

«На ловца и зверь!» – кто-то мягко взял меня под локоть. Оглянувшись, я почти не удивилась: его банк был в двух шагах, рабочий день кончился, а я проходила как раз мимо книжного, в котором он каждый день отмывался от рабочей грязи.

Марио смутился от моей радости, в улыбке сморщил нос и показал акулью чащу зубов. Он идет во Дворец экспозиций на одну выставку, не хочу ли и я с ним? – принял он мое приглашение залезть под зонт. Чтобы ненароком не завязнуть в каштановом меду его глаз, я посмотрела в сторону. Во мне все еще прокручивались фразы, услышанные от старичка, самые важные из которых были записаны на свободной странице кончающегося молескина. – Хотеть-то хочу, но не грозит ли это превращением в подружку банковского работника? – С одной стороны, я, конечно, мечтала о дружбе с Марио, с другой – в свободное время мусолила и перемалывала в себе предрассудки.

И все-таки, как всегда, мы оба наполнились радостным волнением. «А может, наоборот, мне совсем не помешало бы ненадолго воспарить или погрязнуть, да или просто сожрать выпечку, заглотить немного сбальято», – отдалась я в конце концов духу пофигизма и развлечений, который всегда, в любой момент был готов прицепиться к прохожему в этом городе. К тому же от Марио исходили волны такой доброты, что меня тянуло к нему хоть немного погреться.

И все же, видно, мне было не суждено валять дурака, как это делают миллионы людей всего мира. Проходя мимо вросшей в землю древней церквушки, боковым зрением я подцепила группку людей. Ну ладно, факт – фактом – до Рождества оставалось лишь около месяца, и сезонное ожидание чуда с суетливой помощью рынка, торопящегося его завернуть и проставить цену, обострилось до предела, но к чему слабым людям подобные сюрпризы? Да еще в этом районе и в такой неподходящий момент! Разве Рим такой маленький город, что в нем неизбежно сталкиваться с какими-то полузнакомыми просто на улице?

С каждым Олиным шагом вверх по ступеням, из дальних веков ведущим к современному уровню города, а также и к нам, на нем стоявшим, становилось яснее, что сегодня мне незачем было ее видеть и что хорошо развитое боковое зрение всегда готово подставить подножку на пути к цели. Я считала, что Оля должна была оставаться для меня экзотическим знакомством, второстепенной возможностью среди множества других и что только я могла решать, вызывать ее к жизни или нет. К тому же у меня еще не прошла оскомина от нашей последней встречи.

Но у самой Оли, видно, было другое мнение.

– Эй, – окликнула она меня, отделяясь от кучки сиротски одетых мужчин и женщин с пакетами в руках, – вот и встретились!

Оленька приостановилась на середине ступеней, размазывая капли дождя по лицу, и представилась нам во всем блеске: с огромным голубым пластиковым мешком, словно Дед Мороз, и точно, как у него, нос у нее был ярко-красным. Видно, уже изрядно набралась. Как назло, вынесло эту поганку из подземелья мне навстречу, как раз когда я хотела примерить на себя образ деятельной дамы, знающей не понаслышке о доброй дистанции и ходящей на культурные мероприятия не только из-за бесплатных фуршетов. Нехотя я стала спускаться по лестнице навстречу ничему хорошему, проклиная общие места, на которых почему-то и такому небанальному человеку, как Оля, суждено было непременно поскальзываться. А Рождество и правда мне вспомнилось не зря: в дверях показался монах с коробкой еды. В этой церкви под праздники помогали нуждающимся.

Пусть думает что хочет, – решила я, взглянув на Марио. Знакомство с пьяницей, скрывающей загадочную душу, могло придать скромному служащему черты героя какого-нибудь русского романа.

– Познакомьтесь, – представила я их, раздраженно принюхиваясь к Оле, которая, к моему изумлению, стала явно кокетничать, то задерживаясь своим сумасшедшим белым взглядом на добром лице Марио, то загадочно шаря им по сторонам. Да еще и присела, прям Анна Павлова, в каком-то козьем книксене при пожатии руки. Марио же, как мне казалось, делал явные усилия скрыть, что он шокирован убогим видом моей знакомой. Мне мерещилось, что он улыбается иронично и натянуто, и я еле сдержалась, чтобы не обругать его буржуазным слюнтяем. Оба меня бесили, но потом я все-таки взяла себя в руки. В конце концов, мне хотелось пойти с ним на выставку, и нужно было отделаться от этой бомжихи. Но абсолютно неожиданно Марио решил пригласить и ее. Поскольку мы с Олей говорили по-русски, он не был уверен, что она маракует на местном, и потому, любезно улыбнувшись, он произнес фразу, от которой мне сделалось просто кисло:

– Если твоя подруга хочет присоединиться, то мы можем пойти на выставку все вместе.

Выставочный дворец был буквально в двух шагах, и мне ничего не оставалось делать, как обратиться к Оле с предложением, но она уже сама все поняла и жеманно улыбнулась: «С удовольствием, я ведь так люблю изобразительное искусство». По-русски это прозвучало бы претенциозно или наивно, но здесь это были самые простые, бытовые слова.

Я зло подумала, что, видно, не случайно мы встретились с ней на паперти как раз той церкви, от которой в Средневековье отправлялась ежегодная процессия вдовиц в надежде подцепить претендента.

В кассе Марио каким-то лихим жестом вытащил из кармана деньги, сложенные в блеснувшем золотом зажиме. Тогда я еще не подозревала, что он относился к, казалось бы, сгинувшему на тупиках и перекрестках товарных отношений типу рыцарей и трубадуров, и попыталась подсунуть ему хотя бы свою часть. Оля осталась равнодушной к нашей борьбе, но зато проявила характер, так и оставшись застегнутой на все пуговицы мокрого балахона, хотя все-таки от полиэтиленового мешка ей пришлось на время отказаться.

На выставке была тьма народу. Кто-то тут просто прятался от дождя. В залах было не так и холодно, но меня знобило. Я постоянно ожидала какой-нибудь выходки со стороны Оли и боялась потерять ее из виду. Марио тоже не отставал от нас ни на шаг, в общем, только во втором зале я посмотрела на холсты, и мгновенно цвет чуть ли не сбил меня с ног. Он выплескивался из рам, заливал собой все пространство и пробивал даже со спины. Просто отрезы непрекращающегося цвета и света. Или тьмы. Чаще всего – два-три цвета, разделенные детской горизонтальной полосой. Тишина картин была подозрительной, хотя откуда-то издалека иногда доносился крик. Сильный порыв, какой-то тихий смерч вырывался из них и затягивал внутрь, хотя было понятно, что оттуда можно было бы и не вернуться.

Отойдя на шаг от полотна, я заметила Олю, которая застряла перед прямоугольником двух кусков шафранового света, с тонкой канареечной полосой посередине и с охрой как будто садящегося солнца поверху. Она стояла не шелохнувшись, будто зачарованная природным явлением. Как громом поражен, Марио тоже врос перед вписанным в охру кроваво-красным цветом с тонкими полосочками света, словно рельсами, посередине.

Встретившись взглядом, мы явно оба подумали, что на эти куски материи нужно смотреть в одиночку. Пройдя по второму кругу, я снова наткнулась на его распахнутое лицо подростка. Темные выпуклые глаза не отрывались от холста. Увидев меня, он сразу же преобразовал мускулы и надел ироничный вид. Никаких слов восхищения. Пожалуйста, никаких слов вообще, и, улыбнувшись друг другу, как две старые лисы-дипломатки на пенсии, мы с облегчением хватились Оли. Нигде ее не было. В тихом ликовании, лишь для проформы второй раз заглянув в туалет, я увидела ее сгорбленную спину. Плеская воспетой римской водицей себе на лицо, она вздрогнула от оклика, как будто увидела меня не в общественном туалете, а в своем будуаре.

– Марио приглашает нас что-нибудь выпить, – позвала я, стараясь не смотреть на нее.

С европейской сдержанностью мы заказали в косившем под поп-арт баре с белыми столами и стеклянной стойкой по эспрессо. Оля же пожелала виски. Через стекла очков Марио я заглянула в его глаза, но он не дрогнул ни единой черточкой и со своей мягкой улыбкой передал заказ официанту.

– Что-нибудь на закуску? – спросил он у Оли.

– Не, ничо не надо, – буркнула она по-русски и сама перевела для Марио.

– Немного маленьких пицц, чуть-чуть бутербродиков, – взял инициативу он.

Конечно, не нужно было этого делать, но он считал ведение светской беседы своей обязанностью кавалера и рубанул с плеча:

– Ну как вам показалась выставка?

Ольга хмыкнула и гыкнула, я тоже растерялась. Все-таки в нас, русских, мало светскости. Когда что-то получается некстати, мы, как правило, просто с удивлением констатируем этот факт, тем сильнее усиливая ощущение конфуза.

Однако Марио не растерялся и вырулил из трясины, сказав что-то о силе впечатления.

– Вам так не кажется? – повернулся он ко мне и к Оле.

– Разве это не очевидно? – ответила я вопросом.

– Мне ничего не показалось и ничего не кажется. Я просто уверена, – вдруг вступила Оля, жующая пиццетту, – этот художник видел наш ад, катастрофу, которая с нами произошла.

За этим последовало долгое молчание.

Даже Марио сперва не уловил, как развить ее метафору.

– Да, конечно, Ротко пережил войну, холокост, ведь он был евреем, – подумав, все-таки нашелся он.

– Неважно, кем был этот Ротко (Оля сделала ударение на последнем слоге), фамилия у него украинская…

– Вообще-то белорусская, он Роткович, – поправила я ее.

– Это неважно, – сверкнула она на меня своими белыми зенками, – он был там, вот и все. Он пережил тот же пожар, что и мы. Он его только и рисует. Это же очевидно.

Мы с Марио уже давно сидели над пустыми наперстками, повыскребав весь неразмешавшийся сахар, но и Оля не заставила себя долго ждать.

– Что-нибудь еще? – галантно и, как мне показалось, слишком формально спросил Марио, глядя на ее пустой стакан.

– Да, пожалуй, возьму себе еще один виски, – особенно не раздумывая, простодушно выбрала она.

На этот раз Марио посмотрел на меня более долгим взглядом то ли сообщника, то ли обеспокоенного родителя. Я же взглянула на него дерзко: нечего было потворствовать пьяным капризам. Пусть теперь сам расхлебывает.

Не замечая или не придавая значения нашим перекрестным флажкам, Оля вдруг налилась светом, как фонарик. Она зашмыгивала вытекающую из носа воду и утиралась тыльной стороной ладони. Марио сразу же потрусил за водой.

– Как я могу тебе помочь? – срезала я ненужные и очевидные «что с тобой?» или «тебе плохо?», окончательно переходя на «ты». Все-таки нам нужно было отсюда уйти, пока ее совсем не развезло. Однако в то же время я догадывалась, что виновником ее страданий было не спиртное и что на нее тоже подействовало взрывное устройство, замаскированное художником в краске и в сукне холста.

Странная, даже жуткая тишина стояла над пустынями и водами, муравой и холмами моего внутреннего пространства. Однако я не собиралась разбираться с этим прилюдно, тем более при Марио. Чем я могла ей помочь? Дать денег? У меня и самой их сегодня не было. Сходить с ней по инстанциям? Но у меня и за себя не получалось толком постоять. Или что там делают за себя?

– Ничем, – ответила она мне, даже не взглянув на стакан воды, поднесенный ей Марио. – Ты никому не можешь помочь, уже никто никому не может помочь, – она выстраивала дамбу из пальцев против прорывавшегося напора воды, что все-таки достигала ее обветренных щек с красными прожилками.

– Ну что? Если вы хотите здесь еще посидеть, то я пойду, – замялся было Марио, но почти сразу же сел обратно. Ведь Оля еще не допила второй виски, и он прекрасно понял мой умоляющий взгляд. Он был немного смущен и теребил кончиками пальцев лунки ногтей, расковыривая кожу.

Как начинающийся дождь – грозу, Олины слезы явно предвещали скорые рыдания, и кое-как мы вытащили ее из-за стола, забрали мешок и вышли на улицу. Слава богу, было зябко, дул ветер. При такой погодке, надеялась я, не очень-то покиснешь.

В автобус она зайти отказалась, и мы потащились по проспектам и площадям к ее жилью.

Бедный Марио хотя и нес бомжовый узел с какой-то врожденной царственностью, все-таки был скорее просто за носильщика, потому что Оля если и говорила, то только на родном. Может быть, ей даже вообще не нужны были слушатели.

По дороге я поняла, что под «катастрофой, которую мы пережили» она вовсе не имела в виду ни холокост, ни что-то метафорическое и что она говорила не о «нас», а о «них», вернее, – о себе самой.

Алый и багряный Ротко в кого-то вдувал мощь, ощущение тепла и света первичной жизни, а для нее мог бы неосознанно вытянуть из прошлого майские восходы с дымовыми шашками и утренними кострами против заморозков или безветренные закаты над чреватыми полями, голые ветви с красными гроздьями ягод, однажды зажегшиеся алыми костерками неподвижно замерших снегирей, предновогодний каток на речке после школы или давний, не заходящий в течение нескольких лет свет первой любви, о чьей силе она могла еще помнить. Он мог бы дать новый ток тому напряжению, которое некогда настолько озаряло ее мир, что был риск и сгинуть в этой лавине света, если б она сама не продолжала закаляться с каждым днем. Но все эти картинки, собранные в течение почти двадцати лет, были вырваны зараз напорами пыльного, предательского ветра. И если тени прошлого порой непрошено возвращались, их почти сразу выдувало прочь тяжелым порывом того, что она, в хоре множества голосов, именовала катастрофой, превратившей не только ее дальнейшую жизнь лишь в свидетельство и последствие.

Городок, где она родилась, где родились ее родители и прадеды, носил злое имя, но для нее он был добродушным и теплым, как хлебный мякиш, мягким, как застиранное фланелевое платьице с выцветшими гусятами, праздничным, как новые войлочные красные башмаки на вате, родным, как кривая на один глаз тряпичная кукла. Совсем маленький, для нее он был полон событий и жизни. Редко даже двухэтажный и почти везде деревянный, для нее он был огромным. С ранящим удивлением, первоклашкой, она осознала, что есть другие города, намного больше, и среди них – один главный, все опутывающий, членистоногий, вокруг которого все вертится и куда все стекается. Но это было сказочно далеко, а их окружали леса с оврагами и непроходимыми чащами, по которым бродили волки и где не было певчих птиц. Реки и пойменные озера перерастали в болота. До горизонта стояли луга с мышиным горошком, сладкой кашкой, едким лютиком и ядовитым зонтичным вехом, разверзались овраги, и вчера еще надежная почва могла вдруг превратиться в оползень.

В этих местах люди издавна были внимательны к природе. Некоторые по самым мелким приметам умели угадывать свою судьбу, напрямую связанную с судьбой посева и урожая, пусть и скудного по сравнению с землями более везучих соседей. Для других же с полями бордового и синего люпина, c переливавшимися через берега реками, с пологими холмами и заросшими старицами, с бескрайностью и простором стихийно сопрягалось нечто высшее, что каждый для себя чувствовал по-своему. Для кого-то именно это безграничное и неясное, зыбкое, бесформенное пространство было пристанищем Бога и, может быть, даже Его особой разновидности – Бога русского. Город, как и река, носил злобное имя, а люди в нем были добрые. Во всяком случае, ей долго так казалось. Как и большинство здешних жителей, ее предки были из старообрядцев, которым лет триста назад позволили расселиться в этом пустующем месте с неблагодатной почвой у границы Империи. Между монастырями, обителями и скитами нарождались слободы и посады, а на деревянных наличниках, свесах кровель, крыльцах, шатрах колодцев диковинными птицами и цветами вилась выпиленная вязь.

Кто-то, глядя на эти угодья, на плывущий по реке ледок во время предзимья, черпая колодезную воду, мог вспомнить и о твердости веры, о неприступности. О старчестве и наставничестве, начетничестве, монастырских книжных собраниях и поясных поклонах. Об унисоне в пении, взаимовыручке в ведении хозяйства, о духовной поддержке. И о том, что все равно ведь до них добирались. Давили, гнобили, прижучивали. Царские чиновники и попы конфисковывали, запрещали, ограничивали и давлением власти затягивали в единоверие. Перед знаменитым тринадцатилетним послаблением остались лишь самые стойкие.

Как и многие дома, Олин имел потайной ход, ведущий прямо в поле, откуда когда-то удирали в лес от печати Антихриста. В общем, градус упрямства и верности собственным идеям у людей этого городка вроде бы был выше среднего, хотя он и притягивал насаждение нового населения контролеров и доносчиков, постепенно растворяющего в себе основное.

Кто-то под влиянием рассказов, а кто-то просто генетической злопамятью все еще горел в далеких пожарах на барских фабриках. В начавшийся индустриальный век непроходимый лес стал быстро расщепляться на спички, поддерживая на достойном уровне промышленный полет и огонек человеческих жизней с почти поголовными вспышками туберкулеза, отравлением фосфорными парами и с лицами, навсегда изуродованными некрозом челюсти.

Зато были свои революционеры-страдальцы, иконописцы, свои резчики по дереву, свои стеклодувы. Народ, бежавший от мучений и дотошного надзора духовно-гражданской власти, оказался невероятно хозяйственным и инициативным. В ответ бедной суглинистой земле и нехватке пахоты народились стеклянные и керамические заводики, артели по производству хомутов и саней, слава о которых пошла по всей стране, а то и дальше. Еще удивительней была красота быта и подозрительное отсутствие пьянства.

А какие погромы тут устраивались! Однако, в отличие от большинства мест, не воровства ради, это уж потом, после разрушения местные крестьяне-никониане подбирали все подряд, чтобы не пропадать добру, а из-за опасности конкуренции с не менее предприимчивым соседом, и особенно – после объявления свобод в тысяча девятьсот пятом году. Выход с кольями на жида, погром лавок и домов имел здесь скорее практический, а не магический характер, и убито было не так уж и много.

Но Антихрист не медлил, опять подскакал, вгрызся, и начались мытарства. Раскулачивание, продразверстка, красный террор, унизительный голод, расстрелы, тюрьмы, ссылка… Каждый знал этот сценарий вытряхивания памяти и достоинства с той или с другой стороны. А иногда даже с обеих. Так что все, что из прошлого, стало затягиваться ряской. Болтушка пропаганды была похлеще фосфорных паров, тем более, серый-то фосфор потом заменили на менее злостный красненький, а кроваво-красный стиль эпохи к середине века, наоборот, поблек, и повсюду расстилался теперь радужно-серый цвет нового быта.

Мать и отец в церковь не ходили, хотя мать на домашнюю икону в доме родителей по привычке и крестилась, но бабушка втайне от Олиного отца и даже деда, который ни к какой официальной церкви себя не причислял, возила изредка егозу на автобусе в один из соседних городков взглянуть на красоту, постоять у порога благодати. Рано утром по воскресеньям она надевала на нее восьмиугольный медный крестик, и Оля радовалась, что будет снова дорога из окна автобуса, тихое пение и запах тоненьких свечей.

«Господи, благослови», – открывала бабка заслонку в печи, в которой часто отсиживался бес. Однажды совсем маленькая Оля видела его. Двухголовое, четвероногое голое чудище, приняв образ бородатого отца и одновременно простоволосой матери, как меха баяна, рычало и двигалось у них дома на кровати.

А в доме у бабки с дедом бесу воли не давали, и из печи вместо него появлялись глиняные кастрюли с борщом и буханки хлеба на хмельной закваске, рощине, как ее называла бабушка.

Перед едой читали молитву и ели в молчании. Крошки застревали в дедовой белой бороде, и он жевал, не стряхивая их, никого не замечая. Дед давно готовился к великой брани с Антихристом, хотя уже было непонятно, из какого угла он может вылезти.

Наличие деда было редкостью. Почти ни у кого дедов не было. Олин дед, как и многие другие, на год ушел в партизаны, был ранен в ногу, а после войны снова стал мастерить сани и оглобли. Несмотря на полное перетряхивание обычаев и равнодушие к ним младшего поколения, у него все еще была своя посуда и кружка для посторонних обливанцев, одним из которых, кстати, был и отец Оли. Другими же, как ни странно, – сама Оля, а также ее мать, к скорби родителей не спрашивавшая благословения у отца не то что на подойку, но и на важнейшие дела. Не спросила она его и на замужество, которого ей, конечно бы, не дали. Бывший детдомовский был направлен к ним после путевки на целину прямехонько мохнатым, и любимица-дочь среди тотального падения не устояла, рухнув мягкой душой и симпатичным телом. Но порвать с дитем, которых у него из восьми осталось всего-то трое не тронутых войной младших, не было духу, ведь на нем, большаке, в первую очередь и лежала вина за все их пороки. Так и продолжали жить, поселив молодых в дом погибшего брата. Идти было недалеко, даже огород у них был общий, как и коза Милка, две свиньи и курицы (белые и черные) с петухом.

Отец, который тоже носил бороду, но просто так, уезжал каждое утро на выпускающем струю теплой вони маленьком автобусе в другой поселок на спичечную фабрику, и Оля махала ему из облака черного газа. После работы он чинил соседям велосипеды, часы и даже радио. Он не терпел попов, а также поповцев, беспоповцев и беглопоповцев и запрещал матери носить платок, потому что любил смотреть на ее волосы, а если что, и хватить за косу. Он тоже был из этих краев, хотя после войны и стал детдомовцем. Его отца расстреляли за вредительство, а матери дали десять лет лагерей. Она так никогда и не вернулась.

Когда погиб Ванечка, Оля уже умела писать. И женщины, чтоб больше не стенали, и Ванин отец, один из братьев матери, чтоб не смотрел в одну точку, ожидая, что оттуда выйдет сынок, получили от Ванечки записку. Двоюродный братик провалился под лед, и она запомнила, как из воды он смотрел на нее голубым светом. Бабушка, может, и не поверила, но спрятала письмо среди ценного, а отец ее наказал, и пришлось второй раз убить Ванечку. Через нее он получал жизнь, но теперь ему больше нельзя было разговаривать во весь голос, и Ваня в молчании остался жить на острове, в тайном граде свободы, о котором рассказывала прабабушка. Ей было всего семьдесят два, когда родилась Оля, и за двенадцать лет до своей смерти она успела очертить перед правнучкой другой мир, в который та потом продолжала заходить запросто всю последующую жизнь. Рассказывала она и про странников, что когда-то бродили по дорогам, пели молитвы и не принимали на подаяние ничего, кроме хлеба. Одевались в лохмотья и за стол не садились с другими, будь они даже их странноприимцами. Прабабушка сперва хлопотала по дому, а потом пересела тихонько напевать, бормотать и молиться на печи или у крыльца. А бабушка раньше работала на текстильной фабрике, теперь же, кроме госфермы, занималась домом, огородом и за трудодни сажала деревья в Лесхозе. В детстве Оля думала, что она никогда не спит, потому что просто никогда не видела ее спящей. Жизнь в ней загадочно таилась, поблескивала, словно вода в их колодцах – черпаешь, черпаешь, глянешь, а на другой день она на том же уровне, что и была. Хотя вверх никогда не поднималась. С васильковыми глазами, толстой, даже еще почти не седой пшеничной косой, которую укладывала плетеной корзиной на макушке, прикрывая неизменным платком, бабушка была устойчивой субстанцией, всегда равной себе. Не раз она гордо выходила с хлыстом на покрашенное в изумруд, вырезанное кружевом крыльцо, если Оля задерживалась после школы или когда притащила в подоле наворованных из колхоза яблок, но только один раз отлупила по-настоящему.

Исполосованные ноги и руки саднили дня три. Тогда, довольная, она соскочила с Петькиного велика. Несла из гостей шоколадные конфеты, даже чуть ли не Мишку на Севере. Петька, позвякивая, уехал, и Оля осталась оправдываться одна, что на этот раз все было по-честному, что задержалась, но зато была у приятеля, а не по чужим чердакам лазала, а бабка лупила, не слушая, словно ведьма, и конфеты топтала кожаными тапками. Только дед прекратил это недостойное беснование.

Терпение Оли лопнуло. Ей надоела война, которую бабка с дедом вели против обливанцев. Конфеты были совсем не им, никогда не снисходившим угоститься, а любимым папе с мамой. Не говоря ни слова, она обошла бабкин дом, поднялась на другое крыльцо и скрылась в своем.

Только через неделю, в субботу, когда все были дома, дед зашел к ним и, поискав взглядом икону, как будто не знал, что вместо нее висит красивый китайский журавль, двуперстно перекрестился, прикрыв глаза.

– За то и получила, дереза, – оглаживая бороду, объяснил он извинительно, – лучше б по чердакам шастала. Чтоб больше тебя с этим непотребным отроком не видели. Он внук полицая, и весь его род на корню прогнил.

– Чтоб больше тебя с ним не видели, позорище, – ахнула мать, а отец, как всегда переча деду, выразил уверенность, что его дочь сама справится с выбором друзей-приятелей. Что полицаев давно расстреляли и внуки не ответственны за дедов.

Умение молвить высоким словом было вообще характерно для всей семьи и иногда сильно запутывало. Но несмотря на это, Оля ощутила, что земля, где она на вкус, запах, по имени знала любую травинку, пропитана кровью, возделана ненавистью, засеяна на каждый сантиметр зубами мертвых, которые взрастут однажды, как в сказке, мстителями.

Когда проходили противотанковый ров для обороны рядом с бывшей машинно-тракторной станцией, бабушка всегда крестилась, а иногда даже ни с того ни с сего начинала всплакивать. Подслушивая, Оля узнала, что для обороны ров совсем не пригодился, зато кое-как пришелся могилой для четырехсот иногда даже еще не до конца мертвых людей. «Земля шевелилась, вздымалась, стонала изнутри несколько дней. Снег только на полметра прикрыл их, из него выливались багровые лужицы», – ускорял шаг рассказавший правду отец. Ему тогда было семь, и он ходил в гетто искать подружку Раечку, пытаясь забросить ей еду и записочки со своими каракулями и картинками через забор. Но никто ему никогда не ответил. Населению было запрещено разговаривать с ними, а им было запрещено разговаривать с населением.

Нечеткая фотография, на которой курносый мальчик с чубчиком стоял, прислонясь к стволу липы, рядом с веселой девчонкой в обнимку и котенком на общих руках, – вряд ли была ему так же нужна, как Оле, и она стащила ее из отцовской коробки. Под лупой внимательно она рассмотрела большие глаза и тонкие губы. Ей хотелось знать об этой девочке с двумя родинками на щеке все больше: на какой улице жила, как звали родителей, в какие игры любила играть. Отец уставал повторять, что помнил не так и много и что, кроме фотографии, от Раечки ничего не сохранилось, – родственникам тех забитых экзекуторами жертв вспомнить было не о чем. Их просто здесь или вообще нигде не осталось. От его матери вот хотя бы сохранилась повестка о смерти. Да ему, если правда, и незачем было вспоминать о Рае и о том, что произошло тогда с теми людьми, и он лишь ускорял шаг, проходя мимо рва.

Бродя по парку, Оля жалась к липе, что все так же стояла у бывшего когда-то церковью склада. От тени листвы, от ее шороха била дрожь. Что это за тени сновали вокруг, что шептало дерево? Однажды ее рука как будто сама вырезала на коре имя «Рая». «И Оля», – процарапала она пониже на следующий день. Липе было больно, но это было необходимо. Оля затыкала уши, даже когда резали свинью. Свинья не хотела умирать. Курицы тоже догадывались о замышляемом убийстве. А что же должна была ощущать Рая?

Однако отец говорил не полную правду. Совсем недалеко от них все еще существовали двое из тех детей, которых не смогли убить до конца. Они улизнули от убиения, но теперь наотрез отказывались говорить о нем. Жили замкнуто, бездетно, с соседями были вежливы, но не более того, а дед-великан почему-то кланялся им, низкорослым, при встрече.

– Русский народ кончился, – иногда восклицал он, отрываясь от какой-нибудь чудной книги с витиеватыми буквами, – остались только дети стукачей, палачей и лизоблюдов.

– А моя мама, дочка твоя, кто тогда, деду? – каверзно допытывалась Оля. – От стукачей, палачей или от лизоблюдов?

– Видит Он, – и дед указывал вверх, – что я ввек не доносительствовал, да и палачом никак не был. Что ж, тогда лизоблюдом пусть нарекут, раз живот не сложил в этой бойне. Ушли лучшие, убили и растерзали лучших. Осталось то, что осталось. Но все, что стряслось, – спохватывался он, – наказание за обливанство. А также за пьянство, которое следом за ним потянулось, как нитка за иголкой.

Дедовы признания шли не только вразрез с Олиным ощущением собственной неповторимости, если даже не величия, но и против шерсти школьных, вполне доказуемых знаний о прогрессе и эволюции, против ходящей в ней ходуном радости, против ветра, что задувал и в их провинциальный мирок мощью ускоряющейся новизны в виде магнитофона Снежеть-301 и многоэтажек с газом и даже горячей водой, отбрасывая старые поколения в какую-то неандертальскую даль. Для подобных деда с бабкой оставалась только смешанная с нежностью снисходительность или начиненное раздражением добродушие.

А мимо рва чуть позже она начала проходить по два раза в день, дорога в школу пролегала именно через него. Там, в роще, которая становилось лесом, стоял странный памятник. Иногда Оля заходила вглубь и из тишины пыталась выудить давние звуки. Страх превращался в сосредоточенность. Почему-то ей хотелось знать всех, кто погиб здесь почти сорок лет назад, поименно.

Однажды летом, босоного пыля по дороге к подруге, она приметила в роще яркие платья четырех девчонок помладше. Свернув, Оля догнала их. С корзинками, полными ягод, они смеялись. «Не знаете, что ли, что грешно ходить по костям?» – схватила она одну за руку, успев удивиться, что говорит почти тем же голосом, что и мать. Девчонка вырвалась, мелькнули платья да сарафаны.

Пожалуй, запах, который она вдыхала в последующие мгновения, поднося все ближе и ближе к ноздрям брошенную корзинку, и был запахом счастья и свободы. Эти «свобода» и «счастье» пока еще не превратились в безликие и полые звуки, а были физическими, конкретными величинами. Свобода – выходить в одном платье, счастье – сигануть ночью в реку нагишом, просыпаться в стогах сена, упадать в заросли колокольчиков, иван-да-марьи, ромашки и дремы, ожидая, когда же бабочка перепутает тебя с цветком. Было около трех дня знойной середины короткого лета. Но, как всегда случается при подходе к любой середине, обостренным предчувствием конца от нее почти незаметно отколупываются кусочки, и в этом переливающем через край цветении уже свербил запах осени.

Одурманенная испарениями, Оля наклонялась все ближе. Одна многогранная бусина дотронулась своими бархотками до ее губ. Чуть сжав рот, она почувствовала вкус сока и, не выдержав, потянула всю ягоду. Не решаясь сразу ее разжевать, она бережно держала мякоть во рту. Ягода оказалась даже вкуснее, чем обычно, и, захватив целую горсть, а потом и другую, она с жадностью доела все содержимое. Дойдя, наконец, до подруги в каком-то малиновом облаке, она не поняла, зачем пришла. Все вокруг ей казалось ненужным, а сама она изменившейся. Но, отведав сочных ягод, напитавшихся останками убитых, она не услышала никаких голосов и никакое новое знание ни об их именах, ни об обстоятельствах жизни Раечки ее не осенило. Она была все той же загорелой, проказливой Олей. Под светлой косой, на затылке, как всегда было волгло и жарко. Ноги, что отплясывали на городской сцене в детском народном ансамбле и повсюду, где придется, были такими же – в царапинах, быстрые, с худыми коленями. Грудь, как и прежде, была маловата, зато стройности – прямо на диво. Все было, как всегда, не больше и не меньше. Но, почему-то, наглотавшись ягод, упившись их соком, вне логики и ума она уверилась, что в ней началось брожение трансформированной сущности и плоти замученных, о которых никто уже не вспоминал. Ее детская страсть к смерти все сильней перерастала в желание создать некую субстанцию, которая смогла бы возвращать ушедших или входить с ними в общение. А пока таковая не была изобретена, она могла и сама попробовать стать ею.

Уже осенью тот июльский день поблек, выветрился вместе с духом спелой малины, но может быть, именно с него шибанули в голову химия и биология. С разрешения отца, она теперь химичила дома, невзирая на неудовольствие иногда заглядывавших к ним стариков.

Дед умер на второй год после ее поступления в питерский фармакологический институт, куда, кстати, она поехала вместе с внуком полицая Петькой. Как-то так получилось, что по закону неведомых химических формул они сблизились.

Отец Петьки, как и многие в городке, работал на спичечной фабрике. Но почему-то выходило, что Петька даже в случае сыновства оказывался не сыном работника фабрики, а сыном сына полицая. Ненавидя деда, расстрелянного задолго до своего появления на свет, Петька стал заодно ненавидеть и отца, хотя порой, измученный, на время оправдывал первого и снисходил ко второму. Хмурый, с вечно убегающим взглядом и слишком короткими руками, отец то гладил сына по голове, то крушил кулаками все, что под них попадало. Иногда Петька менял тактику и начинал оправдывать деда, объявляя войну его обвинителям: разве другие, хотя бы своим молчанием, не содействовали ему? Разве спасители-партизаны не грабили население, не подвергали его постоянному риску? Советское, против которого многие тайно держали в кармане нож или хотя бы фигу, разве оно не обрыдло всем своим террором, своим вмешательством в личное? Почти в каждой семье их городка кто-нибудь да сгинул в расстрелах и лагерях. А эти, о которых теперь и вспоминал-то только его тащивший на себе незаслуженную вину отец, кто их просил сюда приезжать, зачем они явились на их землю сеять раздор своим чужеродством?

Оля со своими алхимическими манипуляциями над прошлым, девчонка, которой были безразличны мнения о ней самой, круговая порука и заговоры, взглянула в него своими снежно-голубыми глазами и предложила по секрету игру искупления. Теперь Петька с помощью особой концентрации и формул мог пробраться в прошлое и убить своего дедулю. Не раз он стрелял в него в упор, мочил ударами почти до смерти, куда хуже, чем мальчишки, которые лупили его в школе, намного сильнее, чем отхаживала его за плохие отметки истерзанная пьянством отца мать. Но когда дед наконец загибался, Петька чувствовал себя растерянным. Даже игра требовала признать, что, если бы его дед был действительно убит в сорок первом, отец никогда не родился бы в сорок четвертом. Несмотря на то что Петька не раз и сам собирался умереть, хотя бы чтоб перестать быть внуком полицая, он не готов был оказаться просто пустым местом. Была, правда, еще одна возможность: убедить деда. Рассказать ему, что эта едва начавшаяся война будет проиграна его опекунами, что своим предательством он испакостит жизнь близким, а вовсе не наоборот, напугать его так, чтобы на время он лишился разума, однако дед почти никогда не слушался его, а иногда даже доносил на собственного внука. Фантазии совсем не помогали Петьке учиться, но Оле ничего не стоило дать ему списать или подбросить спасительную записочку на контрольной. К старшим классам Петька успокоился. Во-первых, он понял, что мог и не быть сыном своего отца, а во-вторых, решил уехать как можно дальше. Теперь он приезжал только на каникулы, да и то изредка. Тем благодарней была ему Оля, когда он прибежал к поезду, успев схватить билет.

«Наставнику он по Скитскому покаянию исповедовался еще с месяц назад, простился с кем мог, все выполнил, чувствовал, что час пришел. Шел за свободой», – разбрасывала бабушка по избе солому и, чтобы душе на выходе было вольнее, распахивала все окна, двери, отворяла заслонки. Никто, кроме нее, так и не смог понять, почему в свой последний день дед забрел дальше, чем это было необходимо для возвращения до прихода ночи.

В последний месяц он уходил еще затемно. Снег пока не сошел и в первые полчаса освещал ему путь. Опираясь на когда-то сделанный им для отца посох, он замирал, глядя на все еще низкое солнце, хотя по протаявшим воронкам у берез было ясно, что началось сокодвижение и, значит, в этот самый момент уже не так далеко передвигались черные смерчи, напрягались мускулы возвращающихся птиц. Добирался он до дому только под вечер, надышавшийся, легкий. В тот последний день, когда его привезли на когда-то им же сколоченной телеге из соседнего села, говорил он только глазами, но так, что каждый, кто успел с ним хотя бы пересечься взглядом, не один раз возвращался к тогда им сказанному.

Когда Оля вошла в избу, только что закончили читать канон на исход души. Наверное, к тому времени душа деда уже выдержала первое испытание, выслушав по рукописным свиткам от полчища бесов историю всех своих грехов. Двое мужчин готовили обмывальное.

Когда исчез Ванечка, это было страшно, как сказка про детей, попавших в заколдованный лес, а сейчас впервые Оля опробовала зыбкое слово «никогда». Крупные мурашки ползли, обжигая руки и спину, и все связанное с дедом вдруг, как нарочно, представало в выпуклой яркости свершаемого и происходящего. Наблюдая из этой камеры обскура, она ощущала, как вместе с дедом исчезала и сама. Его глубокий, будто из грота, голос, щекочущие щеку борода и усы, его крупные кисти с рябью коричневых пятен и мозолями от стамески, запах дерева и краски, его тихий смех, когда она маленькой запрыгивала вместе с двумя дурашливыми козлятами на приступок или причесывала его бороду, его прихрамывающая походка, неподвижный взгляд в образа, в котором ею предвкушалось пока не постигнутое знание – все это могло быть приведено в действие только с его помощью. Без него отрезки еще трепещущей жизни обречены были запустеть, остаться занавешенными навечно, словно вот эти иконы и окна. Такой Оли, какой она была с дедом и для деда, больше не было. Часть ее действительно умирала ему вслед, а то, что осталось, утратив множество валентно связанных с ним граней, потускнело. Отпевали, стало быть, в тот час и саму Олю.

В избу входили все новые люди, пока вдалеке уже обмытого старика обряжали в давно сшитое для него смертно.

«Светлый, – всмотрелась бабушка, когда его положили на лавку, – почти не мучился». Оля подошла поближе. Лицо показалось ей жутким. Бескровность, выросший нос, желтая кожа запавших глаз, в которых она уже никогда не смогла бы отразиться, бледные утончившиеся губы, которые больше не откроются, чтоб позвать ее по имени, – это была какая-то жалкая кукла, измученная умиранием. На левую закостеневшую и желтоватую руку, которая недавно горячая (всегда горячее ее прохладных пальцев) гладила ее по голове или держала книгу в тяжелой оправе, была повешена белая лестовка.

Читали псалтырь три дня, а в последний позвали всех попрощаться. Поодаль неловко стояли бывшие дети – Роза и Леонид. Жались друг к другу среди хора молитв, пения и земных поклонов. Наконец и Леня заглянул в выдолбленную в колоде люльку-гроб. По мытарствам ли в этот момент бродила душа усопшего, или, может быть, его испаряющаяся память заглядывала в закоулки прожитой жизни, только в каком-то из них непременно должен был прозвенеть отчаянный голос мальчишки, должно было появиться его веснушчатое лицо. И может быть, и там («Эти дети не козлы отпущения, а частицы закланного агнца») раб Божий Моисей опять поклонился ему в пояс.

На поминках отца посадили за отдельным, косым столом к обливанцам и прочим. Водки, конечно, не было, хотя Олю и потягивали подозрения. Последнее время отец стал выпивать. «Чего ожидать от детдомовца-обливанца», – сокрушалась обычно бабка.

Сегодня она сидела строгая, помолодевшая. Следила за сменой блюд и приговаривала: «Кушайте, люди добрые, да поминайте». Все поминали, а за косым столом и вспоминали.

– Ну а ты, Борисыч, что скажешь? – обратился ветхий Ткаченко, заросший седым волосом на ушах и носу, к Лене, который годился ему в сыновья и с которым, как и с Розой и Олей, он ел сейчас из одной миски.

– Он был нам отцом, – влажный бисер блестел на Лениных длинных ресницах.

– А меня он от смерти спас, – прошамкал Ткаченко. – Когда было это жидобиение, был у меня такой случай: заставили меня их закапывать. Вот бросаю я землю, бросаю, и вдруг – мальчонка среди раненых и трупов, ну едва ли годик ему, невредимый, смотрит на меня, смеется и в меня обратно землю ручонками кидает, игру такую затеял. Потемнело у меня в глазах, лопата-то выпала, зашатался я и упал. До сего дня никому этого не рассказывал. Потом хотел под поезд броситься. А Моисей Маркелыч мимо проезжал. Остановился, подошел: «Ты, Ткаченко, лучше бы уж с гранатой бросался, а так что?» – утащил меня оттуда, до дома отвез на своей телеге. В тот год ведь только немецкие составы у нас проходили. А многие тогда жидов вызывались закапывать: и вообще, и за то, что они после революции поперли в ЧК, но дитя-то было при чем?

«А что с ним стало?» – хотела было спросить Оля, но испугалась.

– Прости, браток, – отец подвинулся, обнял Леню. – Совсем наш Ткаченко выжил из ума, городит незнамо что.

Ткаченко застенчиво улыбнулся.

Перед кашей на выгон молились хором, и Оля не сразу расслышала, как негромко и все же перебивая молящихся, распространяя вокруг будоражащий спиртовый дух отец завел под сурдинку неподобающее: «Люди идут по свету, им вроде немного надо, – встал он, пытаясь выпрямиться, – была бы прочна палатка, и был бы нескучен путь». – Из сенцов, куда, выбежав из-за соседнего стола, уволокла его мать, какое-то время еще глухо доносилось продолжение: «Но с дымом сливается песня, ребята отводят взгляды, и шепчет во сне бродяга кому-то: „Не позабудь“». «Не позабудь» отец повторил несколько раз особенно громко, растягивая «у» в какое-то волчье завывание. Молящиеся усилили громкость, отца усадили обратно, и он смущенно зашептал вместе со всеми «Святый Боже».

Народность

Утром седьмого ноября нас разбудил ор рупора и далекий, накатывающий приливами гул, отвечавший ему: «Уррра!» Позавтракав яйцами всмятку, мы вышли из дома.

«Завершим пятилетку досрочно!» – приподнято вкручивал нам в уши голос с площади.

«Ура!» – крикнули мы с сестрой и погремели трещотками.

От тесноты красного пространство пошло волнами. Наверное, все люди города одновременно вышли на площадь, и ворота в наш двор закрыли, чтоб там не собирались пьяницы.

А вечером – бабах! – рубиновые, изумрудные, брильянтовые звезды нарождались из грома и росли, сияя ярче настоящих. Огненные фонтаны били в зябком небе, и с одного из мостов мы смотрели, как они гаснут во тьме воды. Пьяницы теперь свободно бродили по улицам. Кто распевал песни, кто просто сидел или лежал в закоулках уже открытых дворов.

Когда после праздника воспитательница на первом занятии спросила, кто враг нашей родины, Наташка сразу ответила: «Пьяница». «Он, – сказала Наташка, – у меня в самом конце любви, самый неродной». «Нет, – перебила ее воспитательница, – пьяница – это просто плохой и несчастливый человек, который не понимает, что надо радоваться тому, в каком прекрасном мире мы живем, а враги – это те, кто разжигают войну, убивают детей. Вот мы сейчас живем мирно, строим нашу любимую родину, а есть другие враждебные страны, где капиталисты не дают трудиться и жить людям дружно».

Значит, получалось, что капиталисты были хуже пьяницы. Но я пока их не видела. Наверное, они были так же невидимы, как и белые. Пьяницы же встречались мне часто. Как правило, они были в кепках и невысокого роста, небритые или с растрепанной бородой. Когда мы ходили сдавать винные бутылки, они беспрерывно прибывали к пункту сдачи с авоськами.

Иногда из вонючей тьмы нашей подворотни вылетали зеленые бутылки и, натолкнувшись на стену, рассыпались осколками.

«Убирайтесь отсюда, блядищи», – ругался худой человек в лохмотьях, развалившись в луже собственной мочи. «Не оборачивайся, бежим!» – дернула меня за руку сестра, и стекла зазвенели нам вслед шлейфами принцесс изумрудного царства, которые жили под люками и завладевали городом по ночам.

У нас дома тоже было несметное количество пустой тары, зеленой из-под вина и белой из-под молока, и мне очень хотелось, чтоб сестра повторила сцену нападения, притворившись тем страшным человеком. Она, однако, не желала быть пьяницей и предлагала, чтоб им была я, но я просто так не могла поднять руку на старшую сестру.

Как-то вечером, когда мы с дедом Володей шли в пивную, на стене дома под светом единственного фонаря мы испугались огромной тени. Скрючиваясь все ниже и ниже, ее хозяин сидел на мокром асфальте. На перекошенном синяке его лица один глаз был почти неразличим, другой медленно полз по небритой щеке. Дед Володя захлопнул мне глаза ладонью. Он был богатырем, и, когда я ехала по эскалатору, я знала, что он, словно Атлас – небо, держит на своих плечах движущуюся лестницу со всеми людьми, а после их ухода кувалдой и молотом строит под землей метро.

«Не смотри, – сказал он мне, – это пьяница». И мы перешли на другую сторону, а потом спустились в полуподвал. Там в жарко натопленной комнате на лавках вокруг деревянных столов восседали мужчины в расстегнутых пальто и пили из стеклянных высоченных кружек пенистую желтую жидкость. Пена была, как у прибоя, но желтое оказалось противным. Дед Володя осушил две большие кружки, а во время третьей распил «по чуть-чуть» с друзьями. Все они, кроме него, вытаскивали это «по чуть-чуть» из-под полы. «Горькая, – говорил Володя, – невкусная, а я выпью, потому что жизнь моя тоже горькая, и сам я горький насквозь, а ты маленькая и сладенькая. А бабам ничего не скажем, зачем им знать о нашей жизни?» – и он утирал мне пивные губы клетчатым, отутюженным Дуней платком.

Дед Володя не был моим настоящим дедушкой, а был третьим мужем моей бабушки, но настоящих у меня не было, если не считать того, что появлялся во время праздников на площади, да того, который складывался из фарфоровых пробок на потолке. Эти же живые дедушка и бабушка с дочерью двухметрового роста жили на острове, и еще издалека в эркере последнего этажа была видна их желто-зеленая лампа и чайная роза.

Вот они объедались! Уже после выхода на сцену красочно теснивших друг друга закусок торжественная пресыщенность заполняла меня вплоть до макушки, а ко второму блюду вилка уже сама равномерно поднималась и опускалась, сама набирала и накалывала, пока едок тем временем сползал все ниже и ниже. После заключительного аккорда сластей, со вздутым брюхом, коленопреклоненная, я перебиралась на диван. Глядя снизу вверх на толстенное стекло телевизора, порыгивая и попукивая, я, как и весь народ, пыталась любить фигурное катание.

Дуня и ее семья, как и Надя, тоже жила в коммуналке. Диван, на котором мы смотрели телевизор, ночью превращался в большую кровать, и на нем, неподалеку от моей раскладушки, спали Ляля и ее молодой муж-моряк.

Однажды я проснулась от шума. Под светом глядящего сквозь тюль рыжего фонаря Ляля и моряк сцепились друг с другом. Они хохотали и извивались, кружевные тени от занавесок ходили по ним и откинутому одеялу, и я увидела под приподнявшейся ночной рубашкой Ляли черный куст волос, хотя вообще-то она была блондинкой. Ляля и ее моряк были взрослыми, но вели себя как дети. Ко всему прочему, она спала со своим мужем без трусов! Вообще, в этой квартире я узнавала много нового, но для него пока не находилось места, как для лишних карточек от лото.

Иногда рано утром Дуня брала меня на рынок. В крытом стеклом гигантском павильоне рядами выстраивались продавцы любой еды, цветов, валенок, деревянной посуды, а главное – игрушек. Многоязыкий шум, кураж черноволосых зазывал с гортанным акцентом и чмоканьем воздушных поцелуев для нас, небывалой величины фрукты и янтарный изюм с молчаливыми желтолицыми продавцами в тюбетейках, синеглазые старухи в платках, с поклоном подающие «попробовать медку», яблочный дух – вот что означало пойти на рынок, и уже само раскатистое «р» предвещало петушка на палочке из жженого сахара и, может быть, даже пахнущего смолой медведя, который, если дернуть за нитку, начинал играть на балалайке.

Дуня повязывала голубую капроновую косынку с блестками и, когда мы выходили на улицу, надевала такую же, только розовую, и на меня, потому что на острове дул лютый ветер. Косынка мгновенно превращала меня из оловянного солдатика в Дунину девочку и отдаляла от домашнего мира «хорошего вкуса и слуха», от которого я, замаскированная косынкой, могла спрятаться навеки, позабыв о том, кем была совсем недавно.

Переходя от одного лотка к другому, Дуня вступала в разговор с продавцами, пробовала, хвалила или порицала товар, сбивала цену.

Две охотницы, мы возвращались с переполненными сумками, и начинались приготовления к обеду. В ритме развеселой плясовой из комнаты мы тащили кастрюли и сковородки на коммунальную кухню. Ощипывалась курица. Хруп! Взрезалась ее утроба. Тускло блестели круглые желтые тельца еще не вылупившихся цыплят. Мелькала Дунина рука, и, бескрылые, они слепо летели в жестяной бак. Внутри мертвой крепились кусочки мяса серого и сизого цвета: «Печень, кишки, легкие», – на бегу объясняла Дуня, отдирая их с легким хрустом.

Чувство стыда от причастности к тайне смерти курицы смешивалось с разгоряченными хлопотами праздника, пока все не очищалось под сиянием хрустальных фужеров, стаканов, рюмок и рюмочек, окружавших возвышавшуюся на льняной белоснежной скатерти супницу. Лепестками – по три вокруг центра, одна под другой, блестели тарелки. Как будто это было просто цветочное поле и не должна была вот-вот грянуть на нем затрапезная баталия, которую предвещали сложно разложенные приборы. Воинственно вспыхивали искры на горках с черной и красной икрой, затаилась красная и белая рыбица, матово застыл студень, и как бы в пику ему совсем прозрачно дрожало заливное. Духмяный запах всевозможных колбас, салями и сыров перекрывал запах свежего хлеба. Солонка, соусница, кувшин с соком, кувшин с квасом, прозрачная бутылка ледяной водки, болотная – вина, изумрудная – минеральной воды боржоми с загадочными письменами на этикетке стояли недвижно воинами, вызывавшими нас на бой соблазна, и слюни текли на воротник, чистые, как слезы.

Кто выходил победителем, мог сразиться со сладким. За чаем (который здесь можно было прихлебывать, и даже из блюдца), набирая из хрустальной вазочки малинового варенья и подвигая мне розетку с золотой каемкой, зефир в шоколаде и пастилу, дед Володя вспоминал, как он моряком воевал в войну. Выпивая за хозяйку, здоровье, женщин, внуков и победу стопку за стопкой, он заводил песни густым басом. В юности он пел на клиросе, у него был абсолютный слух, и он мог сыграть на любом инструменте что угодно, но у Дуни как раз слуха не было, а Володя отрекся от веры и клироса, предпочтя власть советов и Дуни. Песни становились грустнее, слова все чаще повторялись, и Володя сперва добродушно отшучивался от шипения, а потом, притихнув, уходил во вторую комнату, за тонкую, не доходящую до верха деревянную перегородку. Телевизор, чтоб не слишком мешал его богатырский храп, включали погромче.

Говорили, что Дуня пережила блокаду и теперь не могла наесться, но гораздо больше ей нравилось кормить других. Разрумяниваясь все больше, улыбаясь своим мыслям, она лукаво поглядывала на отвалившихся после трапезы на спинки стульев родственников.

Чревоугодия на Васильевском отличались изысканным и неизменным ритуалом, но и наши домашние обеды из супа с плавающим там куском жилистого мяса и яичницы или тушеной капусты на второе мне нравились ничуть не меньше. Не из-за того, правда, что елось, а благодаря какому-то тотальному равнодушию, в котором можно было затеряться навсегда.

Под потолком у островитян висела люстра, а не как у нас, лампочка Ильича, на окнах – кружевные занавески, а не как у нас – ничего или просто отрезы серого, не подшитого льна, а в спальной, кроме письменного стола с зеленой лампой, у них стоял большой шкаф с зеркалом. Именно там однажды, отсиживаясь за спинкой дивана в терпеливом ожидании быть найденной, я увидела голое отражение бабы Дуни. Как и у ее дочки Ляли, в том месте, которое воспитатели называли «глупости», у нее росли темно-русые волосы. Долго она так смотрела на себя, оглаживала и любовалась, и мне стало казаться, что я не знаю ее. Эта голая женщина не могла быть моей бабушкой. Вообще бабушка не могла быть женщиной, тем более голой.

Пепел

И если тебя кто-либо спросит, где твое счастье, где твой Бог, ответь: в большом городе Риме.

Иосиф Флавий. Жизнь

– А-а, курва, где шалалась? – по-польски взвизгнул костистый мужик с выпирающим лбом и спутанными светлыми волосами, когда мы по крутой тропинке проходили мимо железнодорожной станции. Голос поляка перекрыл другой: мягкий, вкрадчивый, надежный, он предупредительно охранял пассажиров и в придачу весь мир от перехода за «желтую линию». Тембр его был очень похож на тот, который объявлял остановки в метро. Я заслушалась. Кажется, сама страна или, может, даже сам Господь Бог говорил с нами.

Над куполом Петра висел почти совершенный круг луны. Под его ярким светом после нескольких секунд взаимных пощечин, тумаков, оплеух, поджопников, приперченных визгом и бранью, Оля и поляк сцепились на жидкой земле. Марио с вылезающими из орбит глазами, покачавшись взад-вперед на широких ступнях, поставил мешок со скарбом на землю, сделал резкий шаг и вытянул из клубка Олю. Ей, однако, не стоялось на месте. Как какая-то кикимора, она норовила выскочить из-за спины Марио и дубасила его по плечам. Мужик, который и был, наверное, тем самым любимым и которого, кажется, звали Яном, решил прийти своей Оле на помощь и развернулся в сторону Марио с поднятыми кулаками.

На всякий случай я тоже встала за спину Марио подальше от Олиного любимого.

– Ну давай, успокойся, – сказал ему строго, но по-доброму Марио. – Ты просто пьян, поди отдохни.

Итальянская речь на мгновение отрезвила Яна, но потом сделалась ему обидна, и он выбросил кулак по направлению к лицу Марио. Упали очки в золотой оправе. Молниеносно я подхватила их и подала герою, а Ян в ужасе свалился на землю.

– Давай вставай-ка, – попытался ему помочь Марио, через надетые очки разглядывая, как на куртке и лице Яна запрыгал голубой огонек. Характерное приближающееся завывание было явно с ним связано, как молния – с громом. Молодцы, молодцы. Кто-то вызвал полицию. Или нет, это были карабинеры. Ну, все одно, и Оля сиганула в кусты, оставив своего любимого валяться.

Миролюбиво Марио объяснил двум воинам, что вот этот господин, – и все посмотрели на Яна, – ссорился с какой-то женщиной.

– Но она ушла, – и он показал в противоположном направлении.

– Да знаю я ее, это одна бомжиха. Когда-нибудь все-таки доберусь до нее, – пообещал молодой красавчик с подщипанными бровями и неаполитанским акцентом другому, чуть постарше, похожему на бобра.

– Дорогая, – поймал мой растерянный взгляд Марио, по их просьбе протягивая свое удостоверение личности, – ты что, опять забыла документы? Ну сколько раз я тебе говорил? Простите, мы сейчас же сходим за ними, машину мы припарковали внизу.

– Нет необходимости, достаточно и вашего. Спасибо, если что, мы вызовем вас как свидетелей, – полицейские сменили тон на семейственный. – Меня зовут Кристиан Эспозито, – представился тот, что помоложе, протягивая руку.

– Пожалуйста, пожалуйста, обращайтесь, хотя тут не о чем и свидетельствовать. Мы собирались в ресторан, – и Марио указал на светящуюся вывеску за деревянным плетнем, – проходили мимо, и вот…

Все опять посмотрели на несчастного Яна, успевшего устроиться на жидковатой земле поудобнее.

– Можете идти, приятного вечера, – откозыряли нам карабинеры, и мы с Марио под ручку переступили порог заведения.

– Давненько я хотел зайти сюда, – мечтательно оглядывал Марио уютный зал.

Ресторан был венецианским, и он все явственней унюхивал в нем свое детство. За столом он возбужденно повторял названия блюд, и я подумала, что и Марио в этом городе был немного иностранец.

Когда мы выглянули на улицу, никого – ни полицейских, ни Яна там уже не было. Исчез даже мешок.

– Вряд ли этого Яна забрали в участок, – возразил мне Марио, крутя головой в поисках наших знакомых. – Он был слишком немытым для таких франтов. К тому же – поляк, то есть свой, европейский пьяница.

– Ну и что, постиг ты загадочную славянскую душу? – ехидно спросила я, наворачивая треску, взбитую с молоком.

Совершенно серьезно Марио мне ответил, что еще с юности поглощен мыслями о русскости и уже давно хотел меня куда-нибудь пригласить, но не находил смелости. Ему было очень интересно познакомиться и с Олей. Обе мы соответствуем его представлению о русской мятущейся душе, ищущей истины.

Мне казалось, что только я могу сравнивать себя с Олей, потому что, по большому счету, ничего в нас общего не было. Но вот оказывалось, что мы все же поддавались сравнению и что у нас была душа. И что даже у Оли она была.

Марио часто думал о душе. Уже много лет он мечтал о поездке в Петербург, в Ясную Поляну и, разумеется, на Сахалин, но сперва собирался заглянуть в Индию. Прожив почти полсотни лет, он еще ни разу не летал на самолете и не был нигде, кроме своей Италии. Но теперь наконец он мог позволить себе путешествия, о которых мечтал всю жизнь. Их и многое другое. Например, сразу после работы зарулить в кино, а потом остаться на следующий сеанс или накупить книг на все оставшиеся и, обложившись томами в кровати, читать по нескольку страниц из каждой все выходные подряд. Он по-прежнему таскал сумки, набитые едой, для живущего с ним взрослого сына, но был свободен. Четыре года назад от него ушла жена. Говорила, что просто, чтоб понять себя, но оказалось, конечно, к кому-то, и даже хуже – к полицейскому. От жены осталось несколько пластиковых пальм, пособия по следованию духовному пути и жертвенной любви, агитационные листки за какую-то исчезнувшую правую партию и ощущение обмана в виде случайно найденных фотографий, нащелканных, судя по некоторым деталям, задолго до ее ухода, где жена обнималась, держа в руках бокал красного вина, в горах и на море с почти, как он, лысым мужчиной.

Они были знакомы со своих двадцати лет, и Марио не мог допустить, что кто-то из них мог оказаться непорядочным.

– Почему фотографии наводят тебя на мысль об измене? Что, нельзя просто так с кем-то пообниматься? И сам ты что ли ей никогда не изменял? – недоверчиво спросила я.

– Я считал, что это неправильно, если дал обещание.

– Ну, видимо, твоя жена просто не могла больше сдерживать обещание, оно больше не имело оснований, – заметила я сухо. – Она полюбила другого. Хотя, может, эти фотографии ни о чем и не говорят. Но уж точно сейчас-то, в течение этих лет, она с кем-нибудь пообнималась уже не на шутку. И кому ты дал обещание? Богу, что ли? – С прекраснодушием, на мой взгляд, нужно было бороться именно холодностью.

– Нет, не ему. Меня занимали верность и соответствие себе.

– Но это не соответствовало твоей новой реальности, – собиралась отпарировать я, как он запротиворечил сам себе:

– Я все-таки не думаю, что она ушла к кому-то. Это была просто ее попытка привлечь мое внимание.

И все же в следующей фразе он снова возвращался к следам. Однажды он пошел за ней, узнал, где она живет. Позвонил. Она пригласила его зайти. Нет, там не было мужских вещей, но адвокат убеждал его использовать фотографии в суде, потому что ее сегодняшний бойфренд выглядит точь-в-точь как тот неизвестный. Однако Марио их, конечно, отдал.

– А почему ты платишь ей алименты, хотя дети – на тебе и она ушла, а не ты? – задала я вопрос на логику.

Мысли о поисках женой выгоды иногда приходили и Марио, и в последнее время даже слишком часто, но были ему омерзительны. Да и вся эта слежка, использование компромата были настолько низки, что он предпочитал продолжать ежемесячно платить беглянке.

С изумлением я смотрела на него. Как? Он жил и спал двадцать пять лет с одной женщиной? Проработал всю жизнь на одном месте? Каждый день с девяти до шести? Никогда не выезжал за границу? И что же, он потом не чувствовал влечения ни к кому другому?

Нет, он, конечно, чувствовал, и даже слишком, но боролся.

– А-а, все-таки? А зачем боролся?

– Потому что дал обещание.

В юности Марио мечтал стать режиссером, писателем, исследователем чего-нибудь важного, но отец настоятельно советовал, чтобы он пошел в коммерческое училище. «Свободная профессия отнимает свободу», – описывал опасности жизни отец, который был старше сына на пятьдесят лет. Что-то же он понимал в этой жизни. «Достигни независимости и делай что хочешь». Вот отец ее достиг. Он пошел добровольцем бороться за отмену рабства в Эфиопии, трудился в Итальянской Африке счетоводом, потом его снова призвали к оружию, за что он просидел пять лет в английской тюрьме, а выйдя, так и остался в любимой Африке работать на англичан, а потом в Саудовской Аравии на других победителей – американцев. Конечно, всегда – счетоводом. Дисциплина, железные клешни ответственности, тихое восхищение крючкотворством и способность в одиночку распутать его петли, всегда выбираясь из лабиринта и выводя за собой товарищей, – это была его стезя, его путеводная звездочка. Цифры подчинялись его командирскому приказу, кладовщики вставали навытяжку восклицательными знаками. Никому, нет, никому так не давалась гармония бухгалтерского баланса! Как только маленький, прыткий, с яркими глазами, одетый с иголочки, он принимался за дело, прибыли и убытки начинали маршировать стройными полками. А то кружились в танце, выбивая дроби ножками, будто балерины в его любимом кабаре. Ведь и у них там тоже была своя дисциплина и отчетность. Он оказался настолько безупречным, что заслужил похвальные рекомендации самих победителей. Между тем в Африке европейцу, хоть и из Калабрии, с годами становилось все жарче.

В Риме он стал совладельцем одной парикмахерской и вскоре среди своих посетительниц отметил уже немолоденькую блондинку с испуганными лазурными глазами. Возможно, именно контраст привлек бурлящего соками южанина к этому северному существу. У старой девушки был порок сердца, и смерть все ее существование то ковыляла за ней следом, то красиво порхала вокруг, то просто дружески присаживалась рядом, пока она вязала плед, читала приключения или просто смотрела в окно, надеясь рассмотреть жизнь с безопасного расстояния. Однако падре Пио своими молитвами помог не только хорошо продать парикмахерскую, но и выносить болящей настоящего богатыря. Это было одно из его многочисленных, но, пожалуй, едва ли не самых весомых чудес.

Теперь, обзаведясь всем, что положено мужчине весьма среднего возраста, отец стал мечтать о будущем для своего пускавшего молочные пузыри отпрыска. Конечно, сын будет отличником примерного поведения, глубоко верующим и ответственным, но, главное, он получит постоянное место работы, – посматривал мечтательно папаша на то, как карапуз хватался лапищами за хрупкую грудь жены. – Назло его старшему брату, который работал в банке и отказался помочь, когда он вернулся из Африки с экзотическими подарками для семьи, его сын поступит работать в лучший банк и добьется успеха!

Уже в отрочестве витязь перестал любить рассказы отца о его молодости. Теперь он смущался, когда тот вспоминал о медали. Но, разочарованный поражением Италии и тюрьмой, отец все пытался, как умел, рассказать сыну, пусть даже и такому длинноволосому, в этой его нелепой рубахе в цветочек, в вульгарно облегающих синих штанах для рабочих, которые могли, чего доброго, встать колом на пути обладания постоянной ставкой, вовсе не о военной национальной доблести, а о чудесах природы, о судьбе, о странных перипетиях жизни. Отцу хотелось разделить дальнюю боль и смутное чувство вины, но офицерская честь позволяла расслабиться лишь в присутствии самого родного человека. Порой, грустнея, насколько это было возможно при его жовиальности, он снова и снова вспоминал об изувеченных химическими ожогами лицах диких эфиопов или о том, как однажды один из его однополчан был схвачен черным солдатом и возвращен в лагерь без полового члена. Через несколько дней брат и друзья страдальца во время захвата деревушки изувечили, а потом убили почти всех ее жителей. Около двухсот человек, в основном детей и женщин. «Что делать, – и отец качал седой головой, на которую каждую ночь надевал специальную сеточку, – ужасы войны». – В старости он стал пацифистом.

Впрочем, наверное, Марио все-таки догадывался, что отец по-мужски пытался поделиться с ним своей горечью, но в тот момент его раздражали эти откровения. Он считал себя участником протестного движения, ходил на концерты Гуччини и Габера[105], подрабатывая ради этого в массовках и на книжных ярмарках. Движение, однако, сподвигло его только к пассивному противостоянию, а не к протесту против отцов. Может быть, потому, что его отец годился ему скорее в деды, или потому, что каждый раз, когда Марио, отстаивая права, все-таки повышал свой юношеский бойкий баритон, мать уходила плакать в закуток. А плакать ей было нельзя, и Марио начинал строить комичные рожи, шутить, подбадривать и идти на попятный.

В первый день работы у Марио предательски начался понос. Бледный, каждые пятнадцать минут он выбегал из-за банковской стойки. На следующее утро подскочила температура, его лихорадило, было трудно дышать, он даже стал терять сознание, но отступать было некуда. За ним были морализирующий отец и вечно испуганная мать, впереди – постоянная ставка и независимость.

В отличие от него девушка, с которой он время от времени думал расстаться, но не находил для этого достаточной силы плоти, была полна, даже переполнена – амбициями, смелостью, жизнелюбием, а теперь еще и им. Он гладил ее живот, прикладывал к нему ухо, не решаясь поверить, что, будучи замкнутым в своем теле и сознании, смог, будто сам Господь Бог, создать человека. Рожденный благодаря молитвам святого отца Пия, Марио Ангел Пий очень осторожно верил в чудеса и считал себя атеистом. Не было для него, однако, большего мучения, чем осознание нанесенной им кому-либо обиды, так что он мгновенно согласился на венчание с задорной девчонкой и заодно со всем ее семейством. Правда, приготовления к свадьбе немного помяли его энтузиазм: все время нужно было делать что-то ради этого в общем-то ненужного события. Скукота, да и только.

Вот и в тот день должны были обеими семьями встретиться для праздничного обеда в доме тетки. Мать, как обычно вязавшая у окна, приметила незнакомца, почему-то открывавшего их машину. На секунду у нее остановилось дыхание, но потом из последних сил она высунулась на улицу. Ее крик ударился о фасады. Мясник и сапожник выбежали из лавок. Пытаясь справиться с одышкой, она устремилась к ванной. «Ерунда, мам, – промычал Марио, высунув распаренное лицо из-за занавески, – там сигнализация. Даже если украдут, страховка заплатит», – с детства он привык все sdrammatizzare – облегчать, отшучиваться, лишь бы не встревожилась больная. Когда через несколько минут, затягивая банный халат под завывания своей машины, в легкой досаде, что не получилось толком понежиться, он заглядывал во все комнаты в поисках матери, раздался звонок в дверь. «Она упала, спеша к выходу», – рассказал сосед, передавая ему маленькое, легкое тело.

Приложив к синим губам свои алые, придерживая левым плечом телефонную трубку, Марио ритмично давил на узкую грудную клетку, но она не отвечала: только что размещавшаяся в ней душа уже висела разреженным облачком под низким потолком. Сокрушенно она смотрела на усердия того, кто был ее единственным сыном, удовлетворенно отмечала, что вор все-таки сделал ноги, и тщетно пыталась убедить соседа откланяться: такие события, как смерть, на ее взгляд, имели исключительно семейное значение и важность.

После минимального периода траура девушка стала женой, продолжая носить в себе девочку, которую уже заранее назвали именем его матери. В тоске по ней Марио не запомнил толком торжества, а за медовый месяц, проведя его в материнских краях, прожил все свои двадцать три года по нескольку раз. Только рождение ребенка вернуло его в реальность. У двадцатилетней девушки-жены пока не было конкретных интересов, но работа Марио на то и существовала, чтобы другим было спокойно, и оба они радостно принялись воспитывать дочь, хотя очень скоро выяснилось, что идеи воспитания у них совершенно разные.

Страсть, из-за которой они не могли не искать близости хотя бы раз в день, довольно быстро выветрилась, но Марио этого не заметил, а если б и заметил, не стал бы придавать этому значения. Оставалось его ровное желание, его фантазия и, главное, обещание верности, которое незаметно подменилось обещанием самому себе того, что инстинктивно могло показаться удобным отсутствием перемен.

Кроме дочери, Марио любил кино, книги и тень старинных городов, прохладу монастырских дворов, обсаженных розами, а жена, кроме магазинов женской одежды, любила, чтоб он мазал ей плечи на пляже жирным кремом, ходил с ней в спортзал и танцевал в клубах самбу. Марио засыпал на танцах от усталости и скуки и вместо спортзала сбегал в кинозал. Будущее таких несхожих людей нужно было срочно защитить спиралью, но, несмотря на нее, хвостатый представитель Марио пробил дорогу к центру, и рядом со спиралью зародился сынишка.

Проходили будни, день за днем, всегда примерно одни и те же. Раз в месяц они виделись с теткой, а по выходным – с отцом.

Когда тетка вдруг начала забывать ключи или события вчерашнего дня, он почувствовал легкое раздражение, потом, когда она стала кособоко застегивать пальто или поверх халата напяливать еще и юбку – жалость, но когда, получив пенсию, она потратила ее за один день, утверждая, что ничего не получала, он ощутил ужас. Чуть позже он отстраненно стал регистрировать в себе короткие разряды ненависти, хотя в прошлом восхищение ею, как и вообще почти все в его жизни, не переходило границ – он любил ее в меру, хотя и полновесную. Постепенно он понял: то, что ему казалось гневом, было просто ощущением покинутости. Смерть была достойнейшим таинством, физическая болезнь – неудобством и несчастьем, но потеря личности родным человеком была обидна и казалась чуть ли не пакостью. Что могло быть общего между этим пугалом и изящной женщиной, сшившей когда-то своему сладкому племянничку русский боярский костюмчик для карнавала?

По выходным сиделка уходила, и он приезжал с ночевкой. Погруженная в голубой свет, под воркотание ящика тетка монотонно спрашивала о здоровье своей давно умершей младшей сестры, удивляясь, почему та не приходит. Иногда ее корежили приступы ярости, и она требовала набрать номер покойницы немедленно.

– Сучья морда, – шипела она Марио, – погоди, вот выведу тебя на чистую воду!

– Тетя, мама умерла двадцать лет назад, – по-учительски скучно повторял Марио, но, сочувствуя каждый раз возникающей реакции шока («Да что ты? Когда? Я ничего не знала…»), научился отвечать ей в тон, что мать как раз едет к ним или что пошла в кино. Обычно тетка забывала тему беседы уже через несколько минут. Но иногда она заводилась мятежным духом и, не сбиваясь подолгу, угрожала всему миру. Особенно когда он не приносил ее любимого Токайского. Наполнив знакомые ей по этикеткам бутылки успокоительной травной настойкой того же цвета, Марио подливал склочнице в стаканчик. «Ну и времена, – ворчала она то на родном фриульском, то на не менее родном венетском, – не то пошло вино, не то, мир непоправимо портится».

«Смотри-ка, я тут, уже вечер, луна, мы оба молоды и сегодня одни, ты все ходишь и ходишь, но разве не знаешь, чем занимаются молодые, когда вечер и никого нет?» – придвинулась она как-то раз к нему на небольшом диване. С бутылкой в руке Марио вскочил на ноги и задержал выдох. Сознание прояснилось. Еще секунда, и бутылка опустилась бы на теткину седую голову.

Два самых близких друга советовали ему отдать старуху в старческий дом. Их собственные родители, – утверждали они, – живут там припеваючи. Никто еще не попросился назад. Им там уютно, весело, комфортно, есть общение, хор, кружок вышивания, поделки, помощь заботливых рук. Марио, конечно, был простодушен, любил своих друзей и сам, может, и подумал бы о таком решении, если бы только не эти чертовы голоса Ангела и Пия, что то и дело раздавались из его правого полушария. Ангелу с Пием старики, отправленные умирать куда подальше от не желающих знать об уродствах и запахах старости, казались куда несчастнее тех, которых спускали с горы смерти, забивали кинжалом и камнями или попросту, как еще недавно в Сардинии (держали за ноги, чтоб не брыкался), придушивали подушкой. Только теперь за избавление от старика нужно было платить из его же пенсии или сбережений. «Какая разница для человека с разложившимся сознанием, – недоумевали друзья, – жить в своей квартире, которую он все равно не узнает, или в другом месте? Видеть племянника, которого он путает с кем угодно, или – просто незнакомого? Разве не должны мертвые хоронить мертвецов?»

Советы оказались еще более логичными, когда случайно Марио, заглянув в неурочное время, узнал о простодушных играх толстощекой приземистой сиделки. Как обычно, он приволок мешки, полные соков, овощей, диетического творога. Тетка была вегетарианкой. На пороге его встретили непривычная сладковатая мясная вонь и хохот. На кухне пятидесятилетняя крепышка ребячливо хлопала в ладоши на смешных местах мультика. Под бурление варева и молчание сиделки он вызволил тетку из чулана. Все еще в ночной рубахе, она тряслась всем тельцем, будто нашкодивший пес, съежившись у своего знакомого ему с детства суконно-кожаного чемоданчика. Он тоже, наверное, еще помнил ловкие руки хозяйки, каждый год возвращающейся с ним в родной, заросший липами поселок Венето.

В тот день Виттория была заперта в наказание за отказ от еды, но вообще-то мелкие пытки были давним удовольствием сиделки, пока она вкушала от свиных ножек или сосисок с тушеной капустой и отдыхала. И Марио поразился себе. Ведь были знаки: тетка всегда сторонилась сиделки, поглядывала на нее пугливо. Даже без Ангела с Пием здесь можно было разобраться. И он порывисто обнял ее, чуть приподнял и поцеловал в седое темя. Виттория.

Неужели это была та самая прямая, независимая Виттория, которая среди почти повсеместного ханжества и осуждения, в пору, когда еще не существовало разводов, зажила со своим любимым, в довершение ко всему – электриком и коммунистом – гражданским браком, потому что он уже был женат? Тогда, пораженная устроенным священником своей приходской церкви остракизмом, она, будто какая-то королевская особа, вызывающе перешла в протестантизм. Говорило ли ей нынче хоть что-нибудь имя ее давно умершего любимого или ее духовной наставницы Мэри Бэйкер Эдди? Пророчица-сектантка учила, что болезнь и смерть не существуют для чистых духом. Книги, написанные этой эксцентричной женщиной, были все еще полны теткиных закладок, засушенных осенних листьев и подчеркиваний: «Дух бессмертен, материя – это смертельная ошибка», – листья рассыпались в пыль.

Когда-то тетка разбиралась в материи. Умела отличать на взгляд и на ощупь крепдешин от креп-жоржета, шерсть ягнят – от кашемира, успела поведать племяннику тайны добротного мужского костюма, разодеть множество модниц Рима и даже некоторых известных актрис. Социалистка, как и ее вынужденные когда-то скрываться в эмиграции от фашистов отец и дед, и в то же время – ну хотя бы как поборница этикета – монархистка, Виттория искала прямую тропу в чаще мистических учений и была занимательным противоречием. Вокруг нее все вечно стрекотало, бурлило, спорило: машинки, портнихи ее ателье, друзья-прихожане, политические соратники, племянники. Теперь же она была хуже своей сломанной Некки. Эту еще можно было как-то починить.

Марио всегда хотел был легким, но почему-то у него плохо получалось быть легковесным. Морализм тоже был скучен. Пожалуй, больше, чем концлагерь для стариков, его привлекала идея придушения подушкой, но не под тишок домашней экономии, а как священный ритуал. Был ли совет подтолкнуть падающего аморальным? Он не знал ответа на эти вопросы и подозревал, что стоило бы спросить у самой тетки, но, поскольку это было уже невозможно, он просто поменял сиделку. Теперь хотя бы, если это в самом деле была его тетка и у нее сохранялись хоть какие-то привычки, она могла слышать родную речь. В конце концов, и святой Альберт Великий, которого, дабы мальчик усердствовал в науках, ставили ему в пример все детство, за два года до смерти превратился в старого ребенка. Порой Марио чудилось, что в выживших из ума сквозила загадочная святость, соединение противоположностей, как в каком-нибудь Паедогероне, дитяти с бородой с картины Дюрера. Возможно, подобные вещи нашептывали ему те же Пий с Ангелом, но кроме них в нем, хоть и в последнее время только вполсилы, но все же вполне самостоятельно трудилось еще и солнце.

По утрам, до работы, оно освещало дорогу на процедуры отца, вечером – с работы, когда он несся помочь ему после очередного амбулаторного врачевания. Засыпал Марио с книгой в руке не раньше двух, просыпался на ней не позже семи и ровно полчаса снова пытался читать, то и дело с усилием размыкая веки. На работу он входил с вызывающим видом. Он неисправимо опаздывал, но, несмотря на старания отца, идея мироустройства, ядром которого был Начальник, так и не укоренилась в его сознании.

Хоть в нем и бултыхалось солнце, выглядел он бледнопоганочно. Зато, когда все его подопечные спали, он мог делать что угодно. Угодно, правда, в последнее время ему было, как назло, только спать, но он заставлял себя опомниться: ведь теперь, будучи независимым, он мог свободно читать все эти растущие в стопках, на любом месте, будто трава в щелях булыжника, книги. Продолжалась его ночная борьба недолго, потому что отцу становилось все хуже.

Часто Марио бежал в свой банк прямо из больницы. Встречая рассвет под неоном больничных коридоров, возвращаясь к яркому утру здорового мира, он казался себе Орфеем. У отца был страстный роман с жизнью, и даже с выведенным калоприемником, с кровоточащими язвами и эрозиями на лбу он хотел быть ей милым. А чтобы на пути к свиданию с жизнью не соскользнуть ненароком в неугодную смерть, ему требовалось плечо сына. И сын мчался его подставить, выскакивая из-за накрытого стола, вылезая из постели, отпрашиваясь с работы, возвращаясь до срока из отпуска. Умер отец через месяц после празднования своего девяностолетия, когда Марио было сорок. Он просто не успел остановить мгновение, не дойдя нескольких шагов до телефона.

Когда еще через пять лет умерла и тетка, Марио перевез домой ее чемодан и книги. «Помните, что мозг не есть разум. Материя не может быть больной, а Разум бессмертен», – указывала алюминиевая закладка в «Науке и Здоровье». По учению взбалмошной Мэри Бэйкер, ложное материальное сознание тетки заменилось теперь на истинное духовное. Наконец-то она доросла до того, чтобы объединиться с абсолютным разумом. Как долго и мучительно, однако, это происходило! Марио засунул книги вместе с чемоданом в чулан. А в его личной библиотеке было поступление. Последнее время его серьезно интересовали точки зрения на эвтаназию.

Почти сразу после теткиных похорон в их семье появился котенок. Когда он повзрослел и превратился в кошку, его стерилизовали. В одно прекрасное утро кошка сошла с ума. Она кидалась на своих добрых хозяев и норовила выцарапать им глаза. Ее заловили, надели смирительную рубаху, отправили знакомым в деревню, а чтоб оправиться, жена взяла сучку пинчера. Но и эта, уж и правда настоящая сучка начала оставлять лужи по всему дому, захлебываться злющим тявканьем по любому поводу и оказалась неласковой и бесчеловечной. Днем дома до сучки иногда пыталась достучаться жена, а Марио должен был выгуливать ее перед работой на рассвете и после работы вечером. Как раз тогда как-то прижились у них пластиковые пальмы с фикусами. Вообще-то Марио мечтал о балконе с геранями, но каждый раз, когда их высаживали, они сгнивали или высыхали. Может быть, им не нравились окурки, которые запихивал среди их корней сын, а может, они тоже эгоистически требовали внимания, вместо того чтобы бескорыстно украшать жизнь. И все-таки и с сучкой, и с пластиковой природой можно было примириться, ведь теперь, наконец, начиналась новая жизнь: старики умерли, зарплату прибавили, дочь выросла, сын подрос. Вот тут-то как раз жена и не выдержала.

Ошарашенно я смотрела на своего приятеля. Конечно, мне довелось познакомиться лишь с его версией, и неизвестно, что обо всем этом думали сучка-пинчер, жена или спятившая кошка, но и сам Марио в общем-то ничего не думал, а просто перечислял нечто, что походило на события.

– Я одеваюсь так только на работу, – вытянул он из кармана снятый галстук.

– Ага. Но разве вас заставляют?

Меня охватило презрение к себе. Я тут набивала брюхо с таким типом и его скучной жизнью, в то время как Диего, может, голодал, а его дядя Лавиния сидел в каком-нибудь подвале с кляпом во рту.

Боязнь гнездится в подшерстке, в волосяных луковицах и ногтевых лунках, путь к самосовершенствованию чреват банальностями, подлостями и иллюзиями, поэтому я представляла себе, что рядом с Марио могут быть лишь «обыкновенные люди» и что я как раз не отношусь к их числу.

Официант все никак не приходил, и мы наконец отыскали его среди столпившихся у выхода. Тотчас же характерный запах, который невозможно спутать ни с каким другим, превратил нас из зевак в свидетелей. Соревнуясь с яркой луной, из-за деревьев холма блистал, разрастаясь, шальной свет. Уже завыла сирена пожарных, и взбудораженный народ посыпал в стороны своих припаркованных вокруг машин.

Расплатившись в спешке, мы решили не идти по узкой дороге, по которой можно было подъехать к холму, а забрать повыше, спуститься оттуда вниз и так вылезти из этого мешка. Дым щипал глаза, увлажненная сетчатка ловила всполохи на Олином холме.

Когда-то, во время разграбления города ландскнехтами, на этой улице Бенвенуто Челлини убил из своего аркебуза одного бурбонского принца, и с тех пор ее стали называть «улицей Холма француза». Ох, не хотелось бы, чтобы соседний холмик стал «русским», и я тихонько, как могла, помолилась за Олю.

Вскоре впереди мы заметили остановившуюся отдохнуть фигуру, тащившую вьюки. Нагнав ее, мы с Марио облегченно вздохнули. С замызганным лицом, с выбивающимися из-под платка волосами, в черной хламиде Оля казалась выскочившей из картины «Погорельцы». Ни о чем не спрашивая, мгновенно забрав у нее часть поклажи, Марио предложил выйти на проспект. К завыванию пожарной присоединилось беснование скорой и полиции. Мы перешли на другую сторону, поймали первую попавшуюся тачку, суетливо расселись по местам и недоуменно взглянули друг на друга. Молчание длилось, пока: «на улицу Банков», – наконец не осознала я тяжесть своей участи.

Дорога до моей башни была всего ничего, но таксист, с интересом поглядывая на Олю в зеркальце, успел нам рассказать о всех виденных им пожарах.

Втащив распространявшее вонь гари барахло наверх, Марио сделал комплимент моей птичьей клетухе и вежливо вылетел вон. Тяжкая необходимость взаимовыручки, в которой, как мне казалось, взаимного было кот наплакал, придавила меня, и я не смогла даже толком с ним проститься. Только сейчас, по контрасту, я заметила, как хорошо отутюжен его шерстяной костюм. И в таком виде он не побоялся запачкаться, спускаясь во тьму безбытности абсолютно чужого!

Как только за Марио захлопнулась дверь, мне стало совсем тухло. Куда я дену ее со всеми вещами и тряпками, которые уже заполнили все жилое пространство и даже лестницу, ведущую к кровати? На ступенях, будто бы приготовленные для какой-то грандиозной конструкции, лежали мои книги. Opus reticolatum, opus quadratum, opus mixtum, opus incertum. Да, главным образом, выходил тут опус инкертум, инчертум[106] – произведение неясное и недостоверное. Бумажные камни и кирпичи жались друг к другу на висящих до потолка полках, теснились в каминной нише, лежали штабелями на подоконниках, на узком кухонно-письменном столе и даже просто под ним. Молчали, проклятые. Нет, я тоже не читала их никогда. Для обозрения, засады и обороны, а вовсе не для чаепитий и чтения предназначались древние башни. Пять метров – внизу, пять – наверху. Два вбитых штыря превратились в платяной шкаф, стиральной машины не было, зато на первом этаже в углу прятались лилипут-холодильник и плита. Вверх-вниз, как белка по стволу. От одного окна – к другому, как лучник. Не разжиреешь. Окна выходили на никогда не утихающую улицу, но стены были многовековыми, и, если закрывались рамы и жалюзи, звуки исчезали. Правда, для того чтобы поговорить по мобильнику, нужно было высовываться из окна, и тебя слышали прохожие и владельцы лавочек вокруг. Но и я точно так же знала их секреты, так что мы относились друг к другу терпимо.

Побросав мешки, Оля уселась на единственный стул. Я открыла китайскую складную табуретку и присела рядом, с трудом найдя несколько сантиметров, чтобы вклинить ноги. Молчание становилось тягостным.

– Чаю? – спросила я похоронным голосом.

– А? Да, давай, – откликнулась она.

Заварю покрепче, может, опомнится, – кое-как у меня получилось протолкнуться к плите.

– Пойду-ка я, – неожиданно услышала я из-за спины. – Не привыкла никого стеснять. Можно только – в туалет?

То ли оттого, что она наконец заговорила, то ли потому, что собиралась уйти, мое настроение приподнялось. Отпив от чая, заваренного для нее прямо в чашке, я стала мысленно убирать к чертовой бабушке все ее вещи, как вдруг наткнулась взглядом на старого пупсика, сидевшего на полке. У него было красивое европейское личико амура, хотя покрашен он был черной краской и, стало быть, все-таки был негритенком. Яркими белками он подцепил мой взгляд, и, пока Оля отсиживалась в тубзе, по его вине я оказалась объектом неожиданного самосуда.

– Оля, – начала я разворачивать перед ней дорожку шелковым голосом, когда она, пробираясь сквозь заграждения, ловко спускалась вниз по лестнице, – останься хотя бы на ночь. Если что, я могу выдержать и дня два, – добавила я, взглянув в ее отмытое лицо и оценив прибранные волосы.

– Все, что произошло сегодня, случилось из-за того, что я пошла с вами. Из-за этого чертового художника, – примирительно забрала она из моих рук чашку. Оставив без ответа мое приглашение, она все-таки, кажется, осторожно ступила на разложенный перед ней ковер гостеприимства. – Но я тебя не виню.

– Меня?! Ты считаешь, что пожар зажегся по вине Ротко?

– Ну да, разумеется. А пан Ян, сволочь такая, просто ревнует иногда, но все поляки таковы, чтоб ты знала.

– Почему ты не пошлешь его куда подальше? Знаешь, сколько наших сестер каждый день погибает от рук мужика? Хотя Ротко тут ни при чем.

– Люблю я пана Яна шибко. Много раз пыталась убежать. Да, признаю, он меня иногда поколачивает. Ну и что ж? Я тоже не даю ему зазеваться. Он, знаешь, ненавидит русских. Они, то есть мы, разрушили его семье жизнь. Но каждый раз он меня сам находит. Все же мы – славяне, вместе – проще. Охота, думаешь, мне, что ли, с бомжами по вокзалам и папертям ошиваться? Но теперь вместе с нашим домом он, боюсь, сжег всю мою любовь. Сгорел ведь, сгорел мой домишко, святой Антоний ни хера не помог. Святую Анну теперь просить, чтоб не впасть в нищету. Урод проклятый он, Ян этот, и не мой больше, а чертов. Хотя все равно виноваты ваши картины. Нельзя так писать, – сжала она кулаки.

Я не знала, с чего начать. Если она не хочет жить с бомжами, значит, сама себя таковой не считает? А кем тогда? Другая вечная тема – женской любви – тоже казалась неподъемной в подобный час. Что уж говорить об ответственности художника или польско-русских отношениях.

Негритенок с полки таращил глаза, что-то подсказывал. Пока я пыталась его понять, Оля сказала:

– Пить я начала из-за Чернобыля.

– Да? А не из-за войны двенадцатого года? – Я уже не смотрела на негритенка. Она снова начинала меня раздражать. Разве не рассказывала она недавно о своей жизни в русской глубинке? При чем же тут Чернобыль?

Между тем, если бы я все-таки снова взглянула на гораздо более чуткого, чем я, черного пупсика, сидевшего к тому же недалеко от атласа, он смог бы разрушить мое невежество и быстренько выдать мне полную справку об Олиной правдивости.

Наставники

«Эта овчарка, – склоняясь над моей кроваткой, проскрежетала челюстями худая Хильда, чье имя было еще холодней, чем преподносимый ею фарфоровый серый пес, – будет предупреждать взрослых, когда ты будешь думать о плохом или совершать плохое даже тайно». До этого – или мне так только казалось? – я не знала, что такое думать о плохом, и потому никогда о нем и не думала. Для тайноделания тоже был необходим умысел. Если плохое раньше и свершалось, то лишь неумышленно, но начиная с этой ночи мне стало тяжело не думать о. Нетрудно было догадаться, что именно это могло бы быть. Конечно, письки и попки, то есть даже жопы и пердение, обмазывание козявок о железку кровати, подъедание застрявшего в щелях булочной изюма в шоколаде, вырывание усиков у кота и бог весть еще что. Эти мысли начали преследовать меня, они делались все более архитектурно сложными, и, в невозможности отделаться от них, я возненавидела пса как свидетеля и безмолвного ментора. Однако я не решалась даже отвернуть его в другую сторону.

Вскоре, однако, оказалось, что не только фарфоровая овчарка Хильды, но и тот, кто, подобно Яшину, бессменно стоял на воротах, тоже умел читать наши мысли. Плохие и хорошие, но в основном, конечно, плохие, и мог, если что, просигналить о них взрослым, имея с ними тайный язык знаков.

Его называли по-простому Ленин, и он был повсюду: на площадях во время главных праздников в мае и ноябре, в апреле в свой день рождения, в феврале в День Советской армии. Исчезал он, пожалуй, только в декабре, когда его место ненадолго занимал Дед Мороз, и это было счастливое время. Но даже и в декабре в поликлинике именно Ленин, а не Дед Мороз безучастно смотрел, как меня слушает врач, как медсестра, устроившись на высокой табуретке, не стыдясь, прямо перед отцом и матерью, сосет мою кровь через трубку или тащит, громыхая, железный ящичек со шприцами.

Так же и в детсаду, в каждой его комнате, он буравил нас взглядом. Мы знали, что сразу за его спиной начинается коридор и что нельзя смотреть ему прямо в глаза, иначе тебя самого могло засосать в глубь коридора, по всей длине которого неподвижно, словно доспехи рыцарей, стояли милиционеры в голубых рубахах. В самом конце была еле заметная дверь. Угодивший за нее уже не смог бы, конечно, никогда вернуться.

Никто не знал, почему его называли просто Ленин. Лена была смуглая девочка с бородавкой, и, хотя она никак не признавалась в своей власти, стоило, видимо, вести себя с ней поосторожней.

Одет он был в кепку, как многие пьяницы, с бородкой, как у доброго доктора на картинках, но от его узких, терявшихся в складках кожи глаз становилось всегда зябко. Он никогда не спал. Никогда. Во всяком случае, никогда во время тихого часа.

Каждый день мы расставляли хранящиеся в шкафу раскладушки, и однажды рядом с моей поставил свою Эдик. Высокий блондин в очках, он, как и я, не любил ходить за руку на прогулках. Теперь мы лежали и смотрели друг на друга.

– Хочешь посмотреть на кое-что? – спросил он шепотом. Он был без очков и придвинулся очень близко. – Можешь даже потрогать. – Он взял мою руку и просунул под свое одеяло.

Коснувшись белоснежной кожи пальцами, я пересекла границу его трусов. Эдик оттянул их, чтобы мне помочь. Ну и ну! Внутри них жил горячий резиновый змей. Чтоб увидеть его, нужно было немного отодвинуть одеяло, но тогда и Ленин мог бы его разглядеть. Он был довольно далеко от нас и, по-видимому, занят другими, но все-таки рисковать не стоило. Однако скорей всего предмет, который я сейчас держала в руке, был похож на то, что меня однажды так заворожило в единственном месте свободы, куда не достигал взгляд Лениного, когда Мишка показывал класс другим мальчишкам.

И вот, хоть я и держала чудесного змея в руке, я старалась о нем, да и вообще ни о чем не думать, чтобы мои мысли не долетели ненароком и до Лениного. Кожаный змей был ручным, и, когда я его сжала, Эдик тоже просунул руку под мое одеяло. В животе стало жарко. Все это было так таинственно, почти как ожидание Нового года, как если поймать живую снежинку на варежку или раскачаться сильно на качелях.

Нелегко было держать змея в руке и все время смотреть на Лениного, но я старалась. «Кто хочет, тот добьется», – вспоминалась мне песенка из «Капитана Гранта», которого мы с отцом раза три посмотрели в Баррикаде. Эдик же, по-моему, совсем забыл про обязанности. Может быть, именно поэтому наказание не заставило себя ждать. Ленин не снисходил к беспечным. На следующий день наши раскладушки оказались далеко, и я почти засыпала, когда услышала грохот и крик.

Кричала Татьяналексеевна, и визжал Эдик. Совершенно голый, он боролся с ней, пока она волокла его между раскладушек к своему высокому столу. Он плакал и хватался за одеяла, за стулья, за ножки наших низких столов, но Татьяналексеевна впивалась мертвой хваткой в его белоснежное тело и тащила его все дальше и дальше. На ее захваты и ногтевые ранения кожа отвечала красными очагами. Он умолял ее на коленях, падал снова, полз и катался в крике. Но Татьяналексеевна неумолимо, сантиметр за сантиметром подтаскивала его к меже. Наконец она затянула его на свой стол. Ослабевшего (он уже больше не плакал), нагого и бледного (и мне вспомнились статуи Диоскуров у большой реки), дрожащего, не глядящего по сторонам. То и дело он пытался прикрыться, но Татьяналексеевна ударяла его по рукам: «Нет уж, пусть все, все, – и она кивала на портрет, – все теперь видят!»

Почти полтора часа Эдик стоял на плахе, с опущенным вниз лицом, на фоне белизны которого особенно ярко сияли его веснушки, а Татьяналексеевна следила, чтоб он не двигался и не прикрывался. Этот змей со сморщенным мешком кожи внизу, которого у меня, например, не было и который вчера был моей тайной, теперь был у всех на виду.

Как гадко все-таки оказывалось быть мальчишкой! Мне было жаль Эдика и страшно, и я не смела даже думать, почему Ленин на этот раз избавил меня от наказания. Лишь случайность отделяла меня от судьбы Эдуарда. Ведь это я сама могла бы стоять так на пьедестале, показывая всем свои глупости.

Или, может быть, Ленин решил меня испытать? Вдруг он любил меня больше, чем Эдика? Ведь все-таки Ленин был еще и моим дедушкой. Хотя уверенность в этом была зыбкой, теперь у нас с этим Лениным появился общий секрет.

Говорили, что и Ленин был раньше, как мы, ребенком. Они даже поднимали вверх перед нами картинки, где он с золотыми кудрями и толстыми щеками чуть улыбался кому-то. Или читали нам рассказ про то, каким он был правдивым мальчиком, потому что однажды разбил вазу, долго боялся, а потом все-таки выдал себя. Всем было неловко за воспитательниц, что такой трусишка считался ими героем, но, видно, для Лениного были другие законы.

В тесной прихожей детсада висел плакат, на котором два мальчика и девочка, отложив свои барабан, пирамидку и лошадку, на фоне красных звезд и знамени тянулись к черно-белому портрету маленького высоколобого Лениного: «Мы будем ленинцами!» – зачитывала звенящим голосом заведующая Людмила Александровна. Да, безусловно, все мы напропалую должны были любить Лениного, хотя это и было так трудно.

Но маленький Ленин был похож и на другого дитятю. По секрету мне показывала его бабушка Евдокия. Она называла его господом нашим, говорила, что в детстве он, голенький, собирал красные яблочки и раздавал их больным и бедным. Его портреты висели в Зимнем, куда меня часто водил отец. Действительно, господь был толстячок и без всякой одежды сосал сиську у матери. За ними виднелись синие горы и деревья с зелеными кронами, похожими на остановившиеся в беге облака. Был ли и этот ребенок Лениным, то есть был ли и он собственностью Ленки с бородавкой, я точно не знала. Но если Ленин был когда-то мальчишкой, то и у него тогда должны были быть глупости. Возможно, и у него когда-то был такой же змей с мешком, как у Эдика, и тогда получалось, что и он умел топить мух в унитазе, испуская длинную желтую струю, пусть не так здорово, как Мишка, но все-таки всяко лучше меня. Я посмотрела на Лениного из-за щита одеяла. «Научишь меня топить мух?» – робко спросила я его. Мухи были вредными существами, они откладывали личинки и сеяли заразу, как другие враги нашей родины, и потому Ленин должен был бы быть доволен, что я такая чистоплотная девочка.

«Легли на правый бок, руки под щеку!» – приказывали воспитательницы. Они вели с нашими руками непрекращающийся бой. В крайнем случае рукам, но уже только во сне, разрешалось оказаться под подушкой.

Каждый тихий час я тихонько вытаскивала их оттуда и пыталась вспомнить ощущения того дня, когда Эдик оказался рядом. Сперва, как бы невзначай, я зажимала руку вверху ног, пока она не раскалялась. Ленин хитро смотрел с портрета и молчал. Тогда я легко нажимала на то, что не имело имени (пися здесь совершенно не подходило, а глупости было что-то слишком коллективное). Ленин продолжал молчать и не смещался ни влево, ни вправо, закрывая своей спиной секретную дверь в коридор с милиционерами, и никто меня не наказывал.

То, что произошло между нами, было очень серьезным, и отменить это было бы уже невозможно. Если овчарка-контролер все-таки могла разбиться, то Ленин был бессмертным, как Кощей. Все об этом, конечно, знали, но на всякий случай, чтобы его задобрить, повторяли заклинание: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить».

«Живи, живи, – шептала я ему тихонько, – теперь я тоже не умру, потому что ты оказался моим другом».

Полынь

…Куда мне, красной девице, от горя бежать?

Пойду от горя в темный лес, —

За мной горе с топором бежит:

«Срублю, срублю сыры боры,

Сыщу, найду красну девицу!»

Куда мне от горя бежать?

Бегу от горя в чисто поле,

За мной горе с косой бежит:

«Сыщу, найду красну девицу!»

Куда ж мне от горя бежать? —

Я от горя брошусь в сине море, —

За мной горе белой рыбицей:

«Выпью, выпью сине море,

Сыщу, найду красну девицу!»

Куда ж мне от горя бежать? —

Народная русская песня

Пока скрывавшая часть лица за распущенными светлыми волосами девушка выходила из вагона, пошатываясь из-за наверняка полного гостинцев холщового рюкзака, ее подвязанная праздничным платком с красными розами мать почти сразу приметила в дочери небольшую перемену.

Третьекурсница фармакологического института Оля Волкова приехала домой на праздники и заодно на свой день рождения из Питера в субботу двадцать шестого апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года. Дата эта, слившись с последующими за ней двумя неделями, оказалась последней календарной отметкой в ее жизни и потому запомнилась. После этого годы перестали идти в поступательном порядке. Она никогда не перешла на четвертый курс и больше не праздновала свой день рождения, в конце концов совсем забыв, сколько ей лет.

Под знойным воскресным солнцем следующего дня гордость семьи Оля, а также ее мать и бабушка так наработались в огороде, что уже через полчаса всем троим стало не по себе. Взглянув друг на друга, они были поражены видом крепкого южного загара. «Как после месяца на пляже!» – восхитилась Оля, которая действительно однажды побывала с отцом и матерью в Алупке. Бабушку отправили отдыхать, а Оля с мамой еще немного покопались, с радостью натыкаясь на розовых червей. Некоторые, прижавшись, склизко елозили, слипались обоеполыми брюшками. Земля дышала, кишела жизнью, которая умножалась на глазах. Не удержавшись, Оля рассекла лопатой одну парочку. Два обрубка расползлись, а два других так и остались вместе. В Питере даже червяки были какие-то синюшные. Ни тепла тебе, ни свежей картошечки, ни огурцов с огорода. До них, конечно, и тут еще ждать и ждать, зато погода – хоть в купальнике щеголяй, и, представляя себе, как изумятся подружки, она еще немного попеклась. Вечером у мамы, у бабушки да и у самой Оли голова гудела и стало подташнивать. Вот как утомило первое солнышко и работа на воздухе! Будущий фармацевт раздала всем таблеток и наутро снова поработала с бабушкой, мамке нужно было на швейную фабрику. Остальные три дня она копала и сажала уже в одиночку, предвкушая, как будет хрумкать морковкой и редиской, объедаться салатом из бураков, как нарежет кольцами лук и как сверху посыпет петрушечкой. Отдыхала, раскачиваясь в гамаке, который повесил еще дед, и лениво прислушивалась к тому, что происходило внутри нее.

Первого мая, принарядившись, вышла с отцом на парад. Для него это был повод, понятное дело для чего, а для Оли – посекретничать. Солнце сияло в воздушных шариках, трубах и тарелках оркестра, в орденах ветеранов. Бабки в цветных платках вытирали пот. Липла к телу необычная жара. На демонстрации вполголоса судачили. Мол, случилась какая-то авария на границе между Украиной и Белоруссией, о которой даже упомянули два дня назад по телевизору. Их городок был на самом конце России, и граница была за поворотом, но все ж далеко, слишком далеко по сравнению с такой-то радостью, как солнечный день и давние подруги. Хотя вечером после прогулок и пикника у реки еле дотащились до дома из-за раскаленного, пылью хлещущего по щекам ветра, сносящего с ног так, что приходилось цепляться за заборы и деревья. На всякий случай включили новости. «Празднование Первомая прогремело по всей стране. Все под контролем», – заметил диктор насчет чего-то неопределенного.

Да, у родины все всегда было под контролем, хотя там, у реактора, эвакуировали целый город, и слухи прокладывали дорогу и к их затерянному игрушечному поселку. Даже газеты начали раздавать какие-то советы, правда, в основном киевлянам. Мыть голову почаще, стараться не проветривать или, наоборот, держать окна по возможности все время открытыми. До Киева ехать было часа четыре, а то и больше, но ощущение опасности начало подползать сжимающей горло одышкой. Девятого мая, наконец, выступил министр здравоохранения. «Ничего страшного не происходит», – заверил он и странно дернул головой. «Видишь?» – с надеждой посмотрела мать. «Монтаж», – мрачно придавил окурок в пепельнице отец.

Как раз тем вечером, взглянув на железнодорожные билеты, вставленные между стеклами стенки, загрустив при мысли о скором расставании, мать вспомнила про небольшую перемену, подмеченную в своем Ольчике. И на первый же вопрос Оля дала ей неожиданный ответ, взяв слово ничего не рассказывать до поры до времени бабушке. При этом присутствовали, кстати, и отец с братом.

Странно. Ни о каком брате пока вроде бы речи не было. Не будет и впредь, и все же, поскольку в Олином становлении, которое, перевернув карту, можно было бы назвать и падением, брат сыграл немалую роль, придется втайне от Оли сказать о нем пару-тройку слов.

«Где Олег – там и Ольга», – дразнили их в детстве. Разница в пять лет непреодолима, особенно когда тебе самой пять, так что в Олин характер не внедрилось соперничество, отравляющее жизнь погодков или даже братьев с разницей в два-три года, хотя Олег от появления Оли, как любой старший, еще как настрадался. Будто следы от твердого грифеля, воспоминание о предательстве матери и бабки в первые после появления шмакодявки дни никогда не стерлось до конца, но вскоре он снизошел к новичку: девчонка не конкурент. Давали подержать, осторожно трогал родничок, с трудом преодолевая искушение надавить, сдирал тайком молочную корочку, насильно открывал закрытые глазки, размыкал сжатые кулачки и теребил прозрачные пальчики. Как-то увидел глупую письку и был ошарашен. Это нелепое существо необходимо было опекать.

Хотя, конечно, случались и неприятности. Однажды сестра была избита за то, что искупала в тазу настоящий луноход на управлении вместе со своими двумя изгрызенными ею пластмассовыми космонавтами, водолазом и полярным летчиком, которые когда-то были его. И хоть для проформы она и дальше регулярно получала хороший поджопник с утреца, пока, тепленько свернувшись калачиком, посапывала на раскладном диванчике напротив, на этом ее вандализм не закончился. Но в остальном он даже брал ее на рыбалку и раза три поиграл с ней и сопляками в лапту и прятки, а еще уделял ей время, пугая по вечерам инопланетянами, которые, чтобы походить на людей, воруют их глаза, или солнечными зайчиками, убивающими насмерть, черными перчатками, ни с того ни с сего задушившими одну девочку после смерти ее мамы и их хозяйки. Оля прекрасно ладила с бесятами, лесовиками, доброхотами-домовыми, кикиморами, русалками и со всяким другим невидимым людом, помнила и о ведьминых кругах, но против историй брата была беззащитной.

«Что-то Оленька стала плохо спать по ночам. Орет как резаная. Глисты, наверное, опять вон как черно под ногтями, ковыряется где ни попадя». И забирали в родительскую комнату на новомодную тахту, в которую по утрам забрасывали ночные принадлежности и поступки. В новом мире все должно было быть мобильным. Не так, как у бабки с дедом с их допотопной кроватью, покрытой льняным узорным покрывалом с отороченным кружевом подзором, под которым по привычке таился нечистый. На занавешенной коленкоровым пологом кровати зачинали детей и медленно готовились к смерти. В подвижной современности места для этой лихоманки отводилось все меньше. Само слово «жизнь» было увертливым, скользучим, внезапным. И скользили, мчались по ней с минимальным трением: зашмыгивая сопли, Оля гнала юхту в единственных белых колготках и бежевых трико с начесом, брат – тоже на коньках с шайбой и клюшкой, вытирая сопли о широкие бесформенные штаны (у обоих детишек были аденоиды), отец, насвистывая, – на велике до первых холодов, а то в чьем-нибудь Вазе или просто на телеге. Даже мамочка, прогибая поясницу от тяжелых ведер в обеих руках, волоча авоськи с добытой в борьбе трехлитровой банкой болгарских помидоров да с завернутым в коричневую бумагу мясом, капающим кровью на их пыльные дороги, – даже она знала толк в новизне, когда успешно орудовала электрическим утюгом, гладя Олежке, мужу и Оленьке. Но в основном, конечно, мужу и сыну, ведь у них руки были слишком грубые, чтобы что-либо гладить.

Оленька из-за того, что до операции носиком не дышала, кому-то могла показаться умственноподавленной, так что в первое время отец сосредоточил свое ценное, почти недосягаемое внимание на более удачном сыне, а Оля, как жалкое, женское, хрупкое, отдана была прабабушке. Дед любил обоих, но у Олега было больше рвения к технике, чем к плотницкому мастерству, а Оля тихонько сидела в сарае, где дед создавал чудесные расписные оглобли и даже сани, уютно сопела и разглядывала каждый предмет, обволакивая их голубым выгоревшим ситцем взгляда. Иногда он поддавал ей за мелкие пакости, но по секрету от всех трепетал чуда, которое над ним сотворила малявка. До нее вся его жизнь была строгим соблюдением правил. Он был солдатом с предначертанным земным путем, чей внутренний мир не мог быть подвластен переменам. Однако рождение внучки начало лепить, выдалбливать, выпиливать его изнутри, как будто бы он не шел прямехонько к концу, как будто бы с ним что-то еще могло случиться. Нежность, трепетная внимательность, даже игривость, бабья заботливость – все это было совершенно новым, что своей силищей инкрустировала в него слабая девчушка, конечно, не без Всевышней на то воли, но иногда он терялся, не узнавая самого себя, страшась того, что просто шел стремительно на убыль.

Олег, в свою очередь, больше получал по шее как любимец отца, когда напрочь разбирал соседские часы или чье-нибудь радио, дожидавшиеся починки. Все было как обычно: дружная советская семья, стенку приобрели одними из первых, в их городке такие были почти у всех, и делали их не за границей, а за несколько километров. Хрустальные фужеры и две симметрично поставленные пепельницы, сервиз (даже два) и фарфоровый белый медведь, как положено, заняли свои почетные места. Вообще-то Олин отец был всеми силами против подобного мещанства, а матери были намного ближе лики ангелов и святых, но все это невольно просочилось и по вечерам под хрустальной люстрой расточало лучики основательности. Недалеко от телевизора матово поблескивали корешки Пикуля и Дюма, полученные от сдачи макулатуры. На кухне красовались расписные подносы и тарелочки, кичился собой огромный китайский термос с розой. Всей семьей ездили в соседние города постоять в очередях за дешевыми крупами и мясом, а иногда получалось даже подловить мороженую рыбу, сливочное масло и колбасу. С хлебом перебоев у них не было, и его покупали в местном магазинчике помногу, чтобы свинья отъедалась, а для себя – все еще пекли. К восьмидесятым у них построили универмаг, и теперь, наоборот, к ним поперли соседи за дефицитом, так что все равно приходилось бабушке, а иногда и спешно забюллетенившей матери еще до открытия впрягаться в очередь.

Пионеркой Оля стала благодаря старику Хоттабычу. Пластинку с записью этой сказки она могла слушать каждый день. Голос рассказчика напоминал ей деда, да и сам Хоттабыч, древний маг, высвобожденный из амфоры пионером Волькой, своей несуразностью и обаянием был чем-то похож на него. Получилось, что дед, который на дух не выносил пионерии (хотя, конечно, побрезговал бы, как его благоверная, сожжением портрета вождя), через Хоттабыча благословил на нее Олю.

Непонятно откуда попавшая к ним гибкая пластинка, которую по нескольку раз прослушал каждый уважающий себя парень их городка, была поцарапана Олей во время борьбы. На краю осталось даже клеймо ее молоденьких коренных зубов. Любимый брат по-прежнему мешал ей проживать нелепое колдовство Хоттабыча, превращаться в Дюймовочку или мчаться за Котом в сапогах, но очень быстро она начала только делать вид, что пластинка ей отвратительна. Это был какой-то очередной вокально-инструментальный ансамбль, никто даже не знал, как именно он называется, однако и она выучила все три песни («Я, мне, мое», «Через вселенную», «Пусть будет так») наизусть. Слова были непонятны, а в некоторых местах уже вообще пропали, но действие музыки было сравнимо со снегопадом, когда становится вдруг так тихо и все кристально видно. Отмывшись от всех обид и ошибок, жизнь должна была засиять, как клюв черного ворона, что сидел на облетевшем, охваченном зимним огнем раннего утра дереве.

В праздники танцевали под ВИА на танцплощадке. Шатались в такт на октябрятском расстоянии. С завистью подсматривали за теми, кто был постарше и приближался друг к другу на пионерском, с замиранием – на тех, между кем никакого расстояния вообще не было. Его отсутствие называлось комсомольским. «Ведь просто же обжимание», – ахала мать, таща домой за руку Олю и гневно оборачиваясь на двигающего бедрами Олега. И тут отец ей не перечил.

Будущие и новоиспеченные пионеры топтались в пыли под голос, который кричал и сдерживал рыдания из-за горя потерявшего любимую лебедя, покачивались под щемящего, выпадающего обычно на белый танец «Крестного отца», подпрыгивали под «Воздушную кукурузу» из «Ну, погоди!» и Спортлото.

Когда подросли, стали собираться на пятячок на окраине улицы и уже с настоящим кассетником бесились под Распутина Бони ЭМ, целовались итэдэ под Джо Дассена, Моранди и Челентано.

Все три расстояния Оля прошла с Петькой, который постепенно стал здоровенным, с соломенными волосами и лазурными круглыми глазами Петром.

«Никакого оргазма у женщин не бывает, мы это делаем из жалости», – сказала как-то раз Танька, которая перепихалась со всем классом. Даже самый отпетый мальчишка не решился бы выудить изо рта такое словцо, как оргазм. Все-таки в Таньке было что-то особенное. Как и все порядочные, Оля ее чуралась, но однажды, пройдя в очередной раз через ров, решила, что кордон из чистых и правильных дев против одной нечистой – слишком скучен, и пристроилась из принципа ненадолго побыть рядом. Даже вытравить ее ребеночка в парилке после трех литров выпитой Татьяной растертой петрушки и бутылки водки они пытались вместе, пока одна умелая фельдшерица тайно не вытащила его из Таньки в обмен на курицу, которую та стащила из дому, сказав, что ее сожрал пес. Всхлипывая, прозрачнолицая Танька вспоминала, что видела и других эмбриончиков, их бросали в полный крови и мяса эмалированный таз, а потом, наверное, отдавали собакам. Конечно, ей было уже не до того, когда Оля пришла к ней с открытием, что и у женщин ну если не прям оргазм, то что-то в этом роде все же бывает. «Открывается какое-то новое миропознание», – пыталась объяснить хотя бы самой себе Оля то, что произошло, чтобы потом втолковать и Таньке. Но Танька однажды не вернулась домой, и Оля так и осталась с этими тайнами в одиночку с Петром. Они делились ими несколько лет, но, увы, как бы ей ни хотелось, поделиться с ним своей новой тайной она пока не могла. Тайне было уже полтора месяца, и вместо Петра ее участником оказался совершенно другой человек.

Когда Оля воображала предстоящий разговор с родными, она все предсказала заранее. Мать действительно разрыдалась, отец сделал вид, что хотел дать ей тумака, она сделала вид, что уворачивается. Вот только реакцию Олежки она совсем не угадала. Она прекрасно знала своего брата, но, несмотря на его ночные крики и в последнее время подавленный вид родителей, не могла понять, что от него осталось уже не так и много.

В ту ночь Оля проснулась от холода. Убывающей луны почти не было видно, но темноту прорезывали светлые, почти белые, как и у нее, глаза. Притворяясь, что спит, она следила за его фигурой сквозь ресницы. Выжидала, когда уйдет. Но он не уходил, и Оля села в кровати:

– Ты чего?

– Я знал, что ты не спала.

Молчание длилось и длилось. Белая майка и глаза брата саднили ночь. У него всегда было сильное тело, а после Афгана мускулы на ляжках и руках раздулись, плечи стали исполинскими. Постепенно Оля привыкла к темноте. В самом деле, перед ней стоял настоящий русский богатырь, но почему-то ей было не по себе. В былинах богатыри освобождали своих сестер из татарского плена, но порой случалось им, не знающим о своем родстве с девушкой, начать шуточки с ней шутить или по белым грудям ее утрепывать, а иногда прям к бесчестью и к гибели все приводить. Надо было поскорее поддержать разговор.

«Да, не спала, Олежек, тебя ждала поговорить, ну что, ты рад? Будет у тебя племянник или племянница, такой маленький-маленький, вот такусенький». Или: «Нет, я спала, но хорошо, что ты пришел, расскажи скорей, что да как, работа в милиции, а, да, ты ушел, точно, уволили, и пока не нашел другую, да, понимаю, они все гады, но все утрясется, Олежек, увидишь, война кончилась, братик, кончилась».

– Чучмечек мы выебывали прямо до темечка, – сказал тихо Олежек. – Теперь ты, значит, с духами якшаешься и сама стала как они. Можно ведь только – с духами или – против них. Мы их мочили, а ты у них сосешь и сюда в подоле хочешь духа принести. Не выйдет. – Богатырь подошел вплотную к кровати.

Оле трудно было понять, что к чему. То есть про чучмеков она докумекала. Кто не знает в нашей стране про чучмеков? Ее избранника и будущего отца ее ребенка и правда неловко звали Алишером, хотя все его и называли Аликом. Он был обрусевшим таджиком, внуком секретаря партийной ячейки и сыном их преподавателя, неплохая партия для девушки, желающей устроить жизнь, но его черные глаза, широкие брови, гладкое тело, его поцелуи, таинство, снизошедшее на них обоих, превосходили силу любого рассуждения, и она сама иногда догадывалась о присутствии между ними духов. Странно, что Олегу они были так омерзительны.

Только теперь ее достигли волны морозящей брезгливости, идущие от взгляда брата, и она инстинктивно, прикрывшись одеялом, скакнула с кровати.

Зажегся свет, и у дверей, в майке и семейных трусах, с небольшим животиком, достающим до плеча Олега, появился отец. Почему-то под мышкой он зажал пожелтевшую Правду.

– А, опять явился, – завыл вдруг на него Олег, – духи проклятые, убить меня пришли? Ну давай. – Он толкнул отца, и из газеты на кресло выпал и встал стоймя лезвием вверх кухонный нож.

Уже давно, с год после возвращения Олега с войны, отец спал с газетой под кроватью, между страниц которой на всякий случай была припрятана защита от невменяемого сынка.

– Пап, что с ним? – крикнула Оля. – Он сошел с ума, да? Какие еще духи?

– Да это он все еще с душманами воюет, – стал подниматься на ноги отец, стараясь казаться ироничным. – Ну, давайте, ребята, по кроватям, а то мать разбудите.

– Да ты что, сруль ты, а не отец мне, прикрываешь ее, вместо того чтобы выставить к ебенематери за дверь, мои друзья жизнь свою невинную за вас угробили, лучше бы это я вместо них, чтобы смотреть теперь, как моя сестра сюда душмана притащит, чести у тебя нет, – и Олег пошел по направлению к креслу.

– Сынок, опять ведь милицией все кончится, – глухо укорил отец, отходя в сторону.

– Ну давайте, покуль менты катят сюда, может, успеем этого чучмечонка вытравить? Зачем же ты, сестричка? Я ведь твою фотографию, твою, а не невесты, с собой возил, ребятам показывал, вот моя сестрица, святая, можно сказать. Красавица наша. Потом ничего, Петьку тебе этого все простили, но эту мерзость, как ты могла?! – Он сделал несколько шагов ей навстречу. Слезы текли по его покрасневшим щекам и крыльям носа.

Все заплясало в Олином мозгу, затукало в висках, и, когда он приблизился вплотную, она оттолкнула его изо всех сил. Олег пошатнулся, вообще-то он уже и так шатался основательно, а потом просто грохнулся грудью и животом на зеленое кресло, которое мгновенно стало превращаться в серо-буро-малиновое.

Отец перевернул Олега на спину, стащил его на пол. Олины босые ноги стояли у красной лужицы. Обработку раны и перевязку они сделали быстро и бесшумно, все-таки Оля была фармацевтом, а отец ребенком войны, и, пока ехала скорая, они вылили на белую кожу захрапевшего Олежка весь оставшийся йод, который у них был. Только в больнице, наслушавшись людей, Оля поняла, какую ошибку совершила, потратив йод на Олега. На следующее утро в аптеках его уже не было. Говорили, что не стали завозить, чтобы не началась паника. Чуть позже приехали геодезисты. Их дозиметры зашкаливали или просто ломались. Паника тогда уже гуляла вовсю, а радиоактивные тучи, ползшие в сторону столицы и раздробленные ей во спасение военными самолетами прямо над их улицами, полями, лесами и реками, уже пролились предательскими дождями.

Оля не помнила, был ли Олег среди своих друзей, которые подкараулили ее вечером у старой липы. После танцев под You’re my hart you’re my soul, Джо Дассена и новую пластинку, где одна итальянка пела про Большую любовь, а Пугачева желала счастья в личной жизни, она пыталась объяснить Петьке, вытирая мокрые щеки о его плечо, что они смогут дружить и втроем. Может быть, Олег уже уехал добровольцем гражданской обороны на станцию, но, когда она снова и снова напарывалась на ржавые лезвия прошлого, хоть и зарекалась больше никогда не забредать мыслями в ту зону, он для нее уже перестал существовать. Ни разу она не могла четко вспомнить тот вечер. Все, кроме заплаканного лица Петьки, шло несфокусированными пятнами, а на вкус было горьковато, как миндаль. Петьку с кляпом во рту привязали смотреть, как каждый из троих стоит за честь родины и чистоту нации внутри когда-то хорошей девочки. Кляп, который оказался Олиными хлопковыми трусами, выпал, но Петька не кричал. Он смотрел слепыми глазами на это бесконечное слияние, его бил озноб и переполнял жар, который перекидывался на парк и разрушенную церковь, поджигая огнем весь этот городок с его резными узорами и с его предателями, с его полицаями, с уморенными жидами, с неразгаданными тайнами, с холодным презрением староверов и вонью сортиров.

Через неопределенное время Олег неизвестно почему умер, посмертно о нем упомянули как о герое, мать кричала днем и ночью, но Оле это было почти все равно, как и все остальное, включая ее растущий, а потом опроставшийся живот. Уже было лето, а она так и не написала Алику, а когда он приехал, это было уже ни к чему. Она просто безучастно лежала на кровати или сидела с бабушкой у крыльца. Только спустя время она вспомнила о своем любимом, но теперь он был так далеко, что она уверилась, хотя еще не успела выйти за него замуж, в своем вдовстве.

В родилке стрекотали и молочно светились счастливые матери, хотя попадались такие, что и не очень, в этом году, говорили, народилось много уродов. А Олиного урода, который внезапно умер внутри нее, ей даже не показали.

По осени местные жители собирали в лесу маслята и чернику. Грибы солили, ягоды шли на варенье. Власти запрещали их есть, но есть-то особенно было нечего, и все ели. Под грибки у Оли водка пошла быстрее? и, как фармацевт, она всем советовала ее против облучения и рака щитовидки. В течение нескольких лет, пока продолжали гноиться и разваливаться ткани их мира, она поменяла пару аптек, магазинов и складов, между запоями похоронила отца и некоторых друзей. Многие уехали, но потом, оказавшись между зонами отселения и зонами проживания с правом на отселение, почти все вернулись. Право правом, а отселяться было совершенно некуда. Старухи держались дольше остальных. Они обсуждали странное исчезновение белых куриц и упорное размножение черных, небывалый рост грибов и рождение двуглавого теленка. Был потрясен их оказавшийся на задворках сгинувшего мира городок и двумя дикими нападениями. Один за другим были найдены в лесу без чувств два молодых человека из весьма достойных семейств. И только шепотом, чтобы не услыхала ребятня, добавлялась жуткая деталь об едином для обоих увечье. Никто из двоих не помнил обстоятельств случившегося. Видимо, воспользовался какими-то химическими средствами этот агрессор, так что жертвы сразу потеряли сознание и прагракали своего насильника. Судачили о бродящем по лесу маньяке, возвращались засветло, запирали накрепко двери. А некоторые, самые подкованные, по секрету рассказывали правду: «Щас люди ужо стали ня те. Багата набради усякай панаехала». Парни-то де были афганцами, а теперь поперло из бывшего Союза на заработки всякой мусульманщины, вот и отомстили.

Только Оля по своей привычке плевать на сплетни не запиралась и как-то раз дождалась. Погруженная в тень, мать дремала, свет настольной лампы падал на вылезшую из-под одеяла голубоватую, с жилами, с красными полопавшимися венами и наростами ногу. Бабушка умирала уже давно. Подолгу Оля сидела рядом, уставившись на сугроб одеяла, под которым внезапно распухшее тело отключало один за другим рычаги передач. Вспоминая смерть деда лет десять назад, она поражалась и даже завидовала себе: тогда все было больно и ярко, тогда ее пробивало от подсоединенных к ней проводков таинства. И она понукала себя опять и опять мысленно заходить с бабкой в лес по ягоды, слушать, прижавшись к ней, в который раз сказания о святых или пытаться снова обхватить вместе исполинский ствол дуба. Она выдавливала из себя все крохи страдания и жалости к происходящему, цеплялась за детали, но выходило лишь полое перечисление фактов, не получилось восстановить даже очертания тех давних чувств, чтобы применить их заново. «Вот-вот это тело, которое я целовала и обнимала, положат в землю», – силилась она заплакать. Молилась, закрыв глаза, но пустота никак не заполнялась.

– Вот, – знакомый голос проскользнул мимо и бухнулся в никуда, исчез.

Слепо повернувшись в сторону двери, Оля вглядывалась.

– Это тебе, – сказал голос. – Если хочешь.

На полку стенки, где поблескивали еще не до конца распроданные слоники, встали – одна под другой – две обувные коробки.

– Будешь что-нибудь? – спросила Оля, не выражая любопытства к подарку.

– Нет, я пойду, у меня еще одно дело осталось. Ты знаешь.

– Да штоб тябе лихач разабрав, Петро, прекрати. Это ж со мной случилось, а мне уже все равно. А если подумать, была в этом и какая-то услада, – усмехнулась вдруг она. – Зря сопротивлялась, боролась за свою глупую курыцу. Вон теперь всюду показывают оргии.

Появившийся из забытого страннического хода, Петр вышел из тени, и свет от красного абажура упал на его ввалившиеся щеки. Казалось, его глаза кровоточили.

– А я стараюсь не прощать. Это случилось и со мной. Если тебе не нужно, я заберу. Закопаю на том месте. За нашего ребенка.

– Нашего? Ну что у тебя в голове? Чимся дуряей заниматься, луччи б мать свою проведав, она ж тебя обыскалась. А с этим делай что хочешь, только перестань. Хватит, – подняла Оля голову к тому месту, где когда-то висел китайский журавль, а теперь темнела икона Христофора псеглавца.

– Nothing’s gonna change my world, – полушепотом пропел Петя и попытался улыбнуться, – помнишь?

– Помню – не помню, какая разница? Прошлого нет, полынью поросло, как тот овраг. Меня той тоже нет, и тебя нет. – Уходи, а то, если с этим тебя застукают, последнее потеряешь, никакой тебе латуты больше не будет.

– Беззаботность? Свобода? – Петр сегодня говорил как по-писаному, избегая их местных словечек. – Их для меня все равно больше не существует. Ну, может, больше не приду, прощай тогда, Ольга, – он прихватил обратно коробки и бесшумно вышел в сени.

В ту ночь горел старый парк. Пожар потушили, деревья почти все уцелели, кроме одной старой липы и нескольких юных, что стояли к ней ближе. Обуглившиеся стволы спилили вскоре до пней.

– Почему он вам кланялся? – остановила она как-то раз на улице Розу и Леонида.

– Ну что ты, что ж нам кланяться-то?

– Сама видела, Леонид Борисович, дед вам кланялся.

– Да добрый просто был человек.

За столом, покрытым клеенкой с вишнями, Леня молчал.

– Ну, – напомнила Оля, – обещали же.

– На детей не тратились, – после получаса пустого чаепития наконец сказал Леня. – Их больше не пулями, а прикладами по темечку стукали и сталкивали в ров еще живыми. С грудничками было проще. Им раскалывали головы о деревья или просто бацали их друг о друга, как арбузы.

Роза сидела рядом, неподвижно глядя в окно. На плите перекипал чайник.

– Меня мама заслонила. И я не умер. А мама – да. Понимаешь, считается, что я не умер. Весь в крови своей мамы, и других соседей, и даже людей, которых я совсем не знал, я тогда залез на сеновал к Зайцевым. Они нашли и помыли меня и снова спрятали на сеновале. А ночью пришел отряд. Полицаи и немец. Кто-то, видно, заметил. Их всех должны были расстрелять, всех Зайцевых, за сокрытие, и маму твою маленькую, и всех ее сестер и братьев, и тогда я встал на колени перед твоим дедушкой. «Дяденька, – я так орал, что с тех пор так и сиплю, – дяденька, простите, что без вашего ведома к вам залез, это потому, что знал, что сами меня не впустите». Полицаи поверили. По их опыту, староверы не помогали таким, как мы. Всех ваших оставили, а меня увезли в телеге убивать, но я убежал. Не знаю зачем. Может быть, чтобы ее встретить. – Он посмотрел на Розу. – Вот и все. Что тут рассказывать? Трудно было. Всем тогда было трудно. Роза, ну расскажи теперь ты. Ну, Розочка, давай, как умеешь, я переведу.

Роза неподвижно смотрела в заоконную тьму на отражение кухни и вместо полуседой женщины видела голые коленки семилетней девочки и опущенную в них голову. Даже так, с плотно зажатыми ушами от воплей и криков, она узнавала голоса друзей: «Дяденька, не убивай, я не хочу умирать!» – это точно Мишка. «Мамочка, милая, помоги» – это Сонечка. А вот – красавица Анька, вот – Борька, который никогда ничего не боялся. Кричали их бабушки и мамы, чтобы отпустили хотя бы детей, орали и матюгались полицаи. А ее юная мамочка не кричала. Она хотела, чтобы все поскорее закончилось, боялась, что Розу могут найти. Когда наступили сумерки, Роза выбралась из фугасной воронки и растворилась в морозном мареве.

– Огненной Розой ее прозвали уже у партизан. Могла пролезть в любую щелку и заминировать бесшумно что угодно даже под носом у охраны.

Леня держал в своей руку немой Розы. Этот недуг овладел ею внезапно лет пять назад.

– Роз, давай отдадим ей, а? Оставить-то некому, – вошел на кухню Леня, держа в руках два блестящих металлических предмета. – Давай?

Уголком пестрого платка подтерев глаз, Роза кивнула.

На бабкины поминки Оля вошла босой и бритой. Она не помогала матери и родственницам в приготовлениях, не молилась, а просто сидела в углу. Из доброй плехи она стала теперь прыпадошной, и народ давно уже обходил ее стороной.

Бабушкин и дедов дом со сказочными резными ставнями, скамейкой и крыльцом и со всем, что там было, они с матерью обменяли на шестьсот долларов. Триста пятьдесят сразу ушли на Олину визу, автобус и дорогу. В чемодан она положила складень, несколько фотографий, старого плюшевого медвежонка, несколько пар одежды и отлитые когда-то дедом из гильз самолетик для Лени и стакан с выгравированной розой для Розочки.

Высадили их, как потом оказалось, в Салерно, перевозчики убежали. Город и природа вокруг ошарашили ее с первых минут. Какое-то время, лежа рядом с еще шестью женщинами и тремя мужчинами-попутчиками на своем куске картона, открывая утром глаза, она сразу же их закрывала, не смея верить синеве. Горы окружали залив, а у подножия жались друг к другу, как будто испуганные овцы, белые дома. За горами вдали сияла гряда заснеженных вершин. Запахи цветущих деревьев будоражили по ночам. В одну из них она проснулась от мокрети на щеках и, утершись, догадалась, что не небеса, а сама она тому причина, и лавиной все, что не вылуплялось в течение многих лет, выхлестнулось за минуту. На следующий день она писала матери, что когда хорошо заработает, вместе они поедут в какой-нибудь другой город, маленький или большой, а лучше – в большой, в маленьком тесно от воспоминаний всех его жителей, живых и мертвых, да и потом из маленького все равно все хотят перебраться в большой, и купят там квартиру. Она уже было закатала рукава, но повстречавшиеся на рынке украинки, которых была здесь тьма-тьмущая, объяснили, что в столице больше возможностей, что тут места уже все разобраны, а там еще можно – сиделкой, на них в этих краях немалый спрос, а с такой-то красотой, может, и вообще найдется что получше.

Катя

Воспитатель уличал обосравшуюся девочку Таньку Роз. Каждую ночь она наваливала кучу. По утрам воспитатели и медсестры пилили ее перед всеми. Уже почти год я жила в санатории, но до этого произошло так много всего, что каждый день вспоминалось что-то новое.

Мне было шесть лет, когда однажды весной отец опять уехал в командировку в город Караганду. Оттуда он переправился в Новосибирск и больше уже никогда не вернулся.

«Там растут высочайшие в мире кедры», – писал он мне в письмах.

Летом, валяясь на песке Балтийского моря, я снова превратилась в негритенка.

Нет, все-таки в командировку он уехал на год позже, а тем летом он, Дымши и мать жили в доме отдыха, и мать писала мне письма, как отец носит ее на руках по полю ромашек. Заведующая детсадом Людмила Александровна, которая, конечно, была влюблена в моего отца, читала и перечитывала мне это письмо много раз.

Осенью, когда я вернулась домой, нам рассказали, что Дымши сбежал. Его видели на сосне пожирающим белку. Наша с сестрой жизнь ненадолго осветилась под новым углом: оказывается, мы знали преступника и каннибала, как родного брата! Мы, можно сказать, ели с ним из одной тарелки! Со временем яркая память о хвостатом разбойнике затянулась марлей ежедневности, но в передней, в углу рядом с огромным мешком антоновки, все еще стоял ящик с песком для Дымши. Потом ящик выкинули.

Зимой я лежала в больнице до самой весны. И вот на следующее лето отец отбыл в командировку. Он писал мне письма, белокожая Людмила Александровна в купальнике в черный горошек лежала в тени скудных деревьев с листом подорожника на красном носу и читала мне их вслух, хотя я уже прекрасно могла читать и сама.

«Как странно, – сказала она однажды, – год назад папа носил твою маму на руках по полю ромашек, они так любили друг друга. Помнишь, как они приезжали к тебе в родительский день вдвоем, такие счастливые?»

Действительно, за год до этого мать и отец приехали ко мне на родительский день. Два месяца мы готовились к этому событию. По утрам репетировали нудный танец с атласными лентами и обручем, готовили выставку рисунков, разучивали песни под баян. Наконец наступил день, ожидаемый почти с самого приезда. Нас одели во все чистое и праздничное, и за завтраком уже чувствовалось какое-то истеричное веселье. А после завтрака к некоторым уже приехали. Для остальных показывали кукольный театр про хитрую лису и петушка.

«Петушок, золотой гребешок, – мяукала лиса, – красная головушка, шелкова бородушка, выгляни в окошко, дам тебе горошка!»

«Не выглядывай! – вопили дети. – Под окном лиса!»

Глупая детвора, – подумала я. – Они не знают, что там, за занавеской, – всего лишь актеры.

Как-то раз отец привел меня в кукольный театр. Живые куклы ходили там по сцене средь бела дня! Ну наконец-то мне удалось увидеть их тайную жизнь, и после спектакля я вместе со всеми стала протискиваться к гардеробу, чтобы поскорей рассказать об увиденном сестре.

«Подожди, – вытащил меня за руку из очереди отец, – пойдем».

Сцена опустела, лампы светили неярко на пустой партер красных плюшевых кресел. Я залезла за отцом по лесенке на сцену, и мы вошли в маленькую дверь. Оказывается, за сценой была еще одна комната. Мужчина, одетый в облегающий черный костюм, ждал нас у порога.

Хочу ли я посмотреть на кукол! Что за вопрос? Взрослые всегда либо не слышали нас, либо заискивали перед нами. Я только кивнула от восторга.

Еще за одной дверью, в комнате со множеством шкафов, замершие, стояли куклы. Другие, с меня ростом, с отходящими от рук, ног и головы веревками, лежали на столах.

«Смотри», – и человек взял одну из них.

О, да это же был герой только что происшедшего на сцене, только неживой!

Человек стал дергать за веревки, и у куклы задвигались руки и голова. Она стала поворачиваться, а потом заговорила знакомым голосом. Но когда человек положил ее на место, она снова стала мертвой. Вот, оказывается, что. Куклами управляли люди. Театр был самый настоящий обман.

Так что теперь, хоть история про петушка от нечего делать и занимала меня, я не стала помогать ему криками.

Время шло к обеду. Наконец, оглянувшись, я увидела, как по дорожке, среди кустов бузины, идут мои отец и мать. Как и все дети, я бросилась к ним навстречу, и, как всех детей, меня обняли и подбросили в воздух. Потом начиналось более сложное. Вопросы и ответы. Их вопросы и мои ответы. «Нет» и «да» – были самыми легкими, но и самыми подходящими.

В этот день не было тихого часа, и вместо того, чтобы воспользоваться разрешением и пойти гулять за территорию, где жили свободные дети, или хотя бы качаться на качелях, пока не надоест, родители решили, что они прочтут мне одну книгу.

Эта история была про мальчика, у которого как раз родителей не было, он был нищим, а потом в городе началось восстание, и он помогал людям таскать заградительные мешки. Мальчик был веселым и задорным, все у него получалось быстро, и все его любили. Рассказ мне нравился. Отец читал с выражением, когда-то он мечтал стать актером и даже занимался в какой-то студии, так что все можно было представить. Мы сидели на скамье за врытым в землю, покрытым яркой голубой масляной краской столом. Постепенно голос отца становился все более воодушевленным, а паузы – длиннее. Там, в этом городе, события развивались не лучшим образом. Я уже полюбила этого мальчика и почувствовала, что ничего хорошего ожидать не приходится. Я положила голову на руки, и так меня и застали последние страницы, где в милого мальчика стреляли и потом он погиб. Очередная пакостная история. Она никак, никак не могла быть правдивой! В столе были широкие щели, и вода из моих глаз падала через них в траву и на сандалии в дырочках, откуда сияло белое праздничных носков. Мне очень хотелось, чтобы хотя бы одна слезина угодила в дырочку, но носки так и остались сухими. Когда чтение было окончено, я, не отрывая лица от рук на столе, громко расхохоталась.

– Видишь, – сказала мать, – я ж тебе говорила, слишком рано ей читать такие книги, она ничего не поняла.

– Да нет, она плачет, – возразил ей отец.

– Да нет же, смеется, – настаивала мать.

– Ты плачешь? – И они вдвоем, с обеих сторон, попытались оторвать мою голову от рук.

– Я?! Вовсе нет, – глухо ответила я снизу и поддержала свои слова новым взрывом смеха.

Вечер захватил нас врасплох. Закончился день без правил, мы снова осиротели, и уже непонятно было, чего еще ждать. Той июльской ночью плакала не только я, и черный хлеб, который отрезáла нам добрая нянечка, посыпая толстые ломти крупной солью и поливая терпким домашним подсолнечным маслом, был для нас как остановка на бивуаке после кровопролитного сражения.

Все это было за год до того, как заведующая произнесла невнятное: странно, мол, в прошлом году они так любили друг друга, твоя мама была так счастлива, а теперь… Она сказала эту фразу, которую ей не стоило бы произносить, и с загадочным видом уставилась в море.

На этот родительский день мать приехала одна. Она ничего мне не привезла, так что уже на полднике я чувствовала себя неловко, когда воспитательница делила на всех то, что притащили чужие родители, хотя мне казалось совершенно правильным, что мне лично не доставили тонны бесконечных тянучек ирис кис-кис, конфет снежок и тем более вишен и черешен. У нас не было денег, вот и все.

После обеда мы пошли гулять, и почему-то не вдвоем, а с Ташкой и с ее отцом. Это она придумала дурацкое соревнование, кто дальше прыгнет. Пампушка, слишком умненькая для своих подруг – сюсюкающих блондинок в белых туфельках, с миллионом заколок повсюду, – наконец-то она оказалась в компании нормального, как она, человека и не должна была подделываться. Но вместо того чтоб очнуться, наконец, от своих заблуждений, она вела себя надменно. Однако, на мой взгляд, ей нечем было гордиться. Начиная уже с того, что она ходила в полосатых красных трусах, из которых выступал совершенно белый живот, у нее были короткие волосы и старый папа, похожий на дедушку, да еще и без одной руки, которую он тоже потерял на войне, как мой давний друг Гриша-Капитан – ногу. Жаль, что Гриша Капитан остался у Черного моря и не мог приехать в этот день ко мне. Я ненавидела эту войну, которая отнимала у людей ноги и руки. Ташкин папа был чем-то похож на моего друга и, хоть и не был таким красивым, как мой, все же мне очень нравился, потому что был смешным и добрым, хотя почему-то и решил выбрать Ташку, а не меня. Может быть, он просто ошибся, но, тем не менее, у них были прекрасные отношения.

И все-таки что-то подсказывало мне, что с ней можно было бы поговорить. Конечно, не показывать ей секретик, закопанный в малиннике: внизу – фантик от конфеты трюфель, а сверху – лепесток от анютиных глазок, прижатый стеклышком, но только поговорить о том о сем, как, мол, жизнь. Или, может быть, секретик можно было бы и показать, но, конечно, не рассказывать ей о чуде превращения куклы Оли и не говорить ничего о пространстве, которое могло родиться из моей головы, и, уж конечно, ни словом не обмолвиться о существовании другой Оли – девочки, решающейся на то, на что мне не всегда было легко решиться.

Мне просто не хотелось прыгать. Грустные мысли отяжелили меня. Глупо казалось мне стараться во что бы то ни стало победить. Все равно же найдется кто-то, кто сделает это лучше. Например, отец Ташки, да и моя мать запросто могли прыгнуть дальше. А еще, что делать после того, как ты победил? А если побежденный – твой друг? И все-таки, чтоб сделать ей удовольствие и потому что слишком долго было бы все объяснять, я разбежалась и прыгнула. Отец Ташки замерил, и получилось меньше, чем у нее. Мне было совсем не стыдно и не грустно, что я проиграла, мы шли вприпрыжку по кочкам и рытвинам, мать разговаривала с ее отцом, и я бы уже забыла о нашем состязании, если б не Ташка, которая все продолжала хвастаться и гордиться.

На следующий день она по-прежнему была на посылках своих кичливых подружек и обходила меня стороной.

Ну и что? Все прошлое лето у меня была первая и настоящая подруга, настоящая, значит – навсегда. Ее звали Катя, что уже само по себе намного лучше, чем Таша. Мы ходили всегда вместе, вместо девчонского носили шорты, дружно плакали, но чаще – смеялись. Один раз мы даже описались вместе от смеха. Она мне рассказывала такие важные тайны, что я не выдала бы их и под пыткой проклятых фашистов, даже если б они жгли мне руки и рвали волоса, как девочке Людмиле из шестого класса, чтоб она показала, где скрываются партизаны. Мы говорили обо всем. Лишь о своей двойной жизни через Олю мне было трудно рассказывать, мне и самой было непонятно, как это происходит.

Этим летом Катя не приехала. Я очень скучала по ней. В грусти по Кате я обнимала корабельные сосны. Их кора была прозрачной, как море, стволы шелушились, а смола могла превратиться в янтарь. То, что прозрачная смола становилась черной, а потом снова прозрачной, еще раз доказывало, что вещи не равны самим себе и все в мире возможно.

Вечерами, когда солнце садилось в море, по нему от одного края до другого проходила золотая дорога. Я глядела не отрываясь. Она была видна только несколько мгновений, но, собравшись с силами, можно было успеть на ней оказаться. Дальше становилось все просто. Идти, бесконечно идти по поднимающейся золотой дороге, которая соединяет море и небо.

В конце августа нас посадили в автобус и повезли в город. В осоловелой тишине я вспомнила, что и сюда мы ехали на этом автобусе с Финляндского вокзала с песнями про героя революции Щорса, чтоб не рвало и не тошнило.

Телефонная кабинка

Я имел смелость смотреть назад

Мертвецы моих дней

Отмечают дорогу плачу по ним

Иные разлагаются в итальянских церквах

Или в лимонных рощах

расцветающих и плодоносящих

одновременно круглый год

Гийом Аполлинер

Он уже, оказывается, ждал меня у моста Ангелов, а мы с Олей все еще распивали чаи.

«Давай через пять минут у моего дома», – и я быстренько побежала себя приукрасить, но перед зеркалом, склонившись, просто закрыла глаза руками.

«Прям как береза перед порубкой», – покачала головой заглянувшая в ванную Оленька.

«Острог по нему плачет», – подтянулась она на цыпочках у второго, высокого окна, когда мы обе выглянули на молодецкий свист.

Заметив ее, Вал чуть поклонился.

«Ладно, посплю тут у тебя ночь, а то у меня от брыда, от едкого дыма, глаза слезятся, дороги не вижу», – захлопнула она ставни.

Оставив Олю вить временное гнездо в чуть менее временном моем, я выскочила на улицу. Лики ангелов на мосту под полной луной сияли, будто сахарные головы, а человеческие казались землистыми, свинцовыми. Я взглянула на Вала. В детстве его звали Шальным, припомнилось мне. Наверное, выглядела ошарашенной после подобного вечерка и я, и мы впились друг в друга взглядами, чтобы немного успокоиться.

Поставив машину прямо на улице великого героя и снова, как при выслеживании владельца оптики, прикрыв стекла газетами, ни о чем больше не раздумывая, мы потеряли в ней головы.

Человеческие жертвоприношения у нас запрещены, но мы вдыхаем, вбираем в себя губы, ногти, волосы, плоть, заглатываем, слизываем и рождаемся вновь. Барабанная музыка и стоны флейт.

В отсутствие моей головы во мне хлопнула наружу фрамуга счастья. Счастья перестать. Перестать бороться и перестать быть. Шагая по ту сторону от протяженных канав боязни, забирая все дальше и дальше вглубь, я увидела, как светятся грани вещей, у которых нет границ. В тех местах были гранулы, но не nulla, не нуль, там не было пустоты, все было переполнено напряжением выхода из себя и переменами, самоумножением и всепроникновением.

Начался ливень. Рванула латунная молния. У страшной бабочки намокли крылья.

Как снова и снова не воспеть банальность инициалов, прочерченных на запотевшем стекле? В их хрупкости – весь механизм мироздания: вода, пар, движение, испарение, мимолетность, скоростной пульс, мгновенно высыхающие из-за жара губы, странные движения двоих почти незнакомых людей, которые знают, что были знакомы вечно. Капли колотили в кузов. Бежали в разные стороны потоки веселых людей под зонтиками, размыто горели фонари, трепыхался и гас огонь в плошках, а мы, полуодетые, грохоча сердцами друг в друга, лежали на потрепанных сидениях в тишине острова старого Фиата.

– В Мальяну, в Мальяну, срочно, – даже не дослушав мой рассказ о последних событиях, завел свою старушку Вал, как будто мы собирались в свадебное путешествие. За дорогу я все-таки успела рассказать ему о моей встрече со старичком на площади Экседры и о его переводе записи разговора Лавинии с подругами. Как всегда, на больших перекрестках осаждали мойщики окон и продавцы салфеток. Несколько раз по стеклам прошлись грязными губками. Вал включил дворники. Подползали убогие в униформе-рубище, волочили ноги, косили глазами, протягивали дрожащие руки. Уже давно их отчаяние использовалось профессионалами выклянчивания, и наваристые зоны были распределены рэкетом нищих. Привозили их еще утром, переодевали в выданное и, если им самим по себе не повезло быть инвалидами, превращали в кривых, слепых и хромых. Босые, в рубище на голом, для пущей достоверности не мытом месяцами теле, они сновали между машинами. К ночи, перед тем как их отвозили в логова на периферии (хотя кто-то предпочитал обитать под открытым небом), хозяин отбирал почти всю милостыню.

В Мальяне горели все окна. Безголовые, мы поднимались по лестнице и не сразу поняли, что громкая музыка звучит не только в нас: Диего и двое пацанов играли на электрогитарах. Третий колотил по ударной установке.

– Это надолго? – спросил Вал.

– Ты не, – глазами я указала ему на незастегнутую ширинку.

– Пардон, – застегнулся Вал и повторил: – Это надолго? – Застегнувшись, он как будто сразу обрел и потерянную голову.

– Пока соседи не прибегут. Сегодня же пятница! – Диего лихорадило в каком-то неожиданно приподнятом настроении.

Наконец Валу удалось заманить мальчика на короткий разговор.

– Помнишь их телефонные номера? – спросил он, кивнув на ребят, пока они нехотя возились, собирая инструменты. – Запиши-ка их себе куда-нибудь.

Ни о чем больше не спрашивая, Диего послушно переписал телефоны троих друзей в нотную тетрадь, и они показались началом какого-то душераздирающего вальса.

– Перепиши и все остальные, если нужны, – приказал Вал. – И ты, кстати, тоже, – вывел он меня из оцепенения. – Собери все самое необходимое, – снова бросил он мальчику.

Диего с вставшими дыбом волосами, надуваясь от невысказанных ругательств, выкатился из дома с рюкзаком и гитарой. Делал он это исключительно ради Вала. У первого же моста мы вышли.

– Давайте, – и Вал протянул руку за нашими мобильниками. – Чао-чао, – и супер-смарт Диего, прижавшись к моему убогому простачку, сиганул в фисташково-серую воду. – Дети, пользуйтесь телефонами-автоматами! Если, конечно, найдете хотя бы один нераздолбанный, – улыбнулся Вал.

Через полыньи его темно-зеленых глаз я разглядывала, как на заиндевевшем стекле в моем давнем мире записывалась жизнь. Внутри будки было жарко от объятий и тесно от признаний. Там гнездились всевозможные духи с большими ушами, и человек, забежавший просто позвонить, пропитывался ими, как хлеб, упавший в кисель. Трубка была ледяная, в вечной двушке была дырочка, в дырочке – веревка. Телефон, как рыбка, пытался заглотить монету. Не подозревая об обмане, он начинал разговаривать. Странно, что за все эти годы я никогда не вспоминала о будке.

– Но почему, почему?! – воскликнул наконец Диего, глядя в непроницаемость реки, в которой только что утонул его лучший друг. – Где мой Рожейро? – всхлипнул он, как будто хотел крикнуть: «Где мой мобильник?» – Вы что, что-то о нем узнали?

«Обалдел, – подумала я, созерцая еле различимое течение. – Можно ли выжить на пороге конца, тем более конца непонятно чего, без мобильного телефона?»

А Диего, оторвавшись от затягивающей речной тьмы, вдруг взбодрился. В его кино от таких устаревших мобильников, которые, конечно, вот-вот будут заменены непроницаемыми для считывания любой информации кольцами, избавлялись те, кого преследовали. «Значит, – осмотрелся он, – через несколько минут здесь появятся убийцы. К тому времени сам Диего Безеро до Мело Нето уже будет мчаться на красный по всему городу и, скрипя тормозами, на диких виражах умудрится не задеть ни одного пешехода. Ну разве что только какого-нибудь бездомного, который как раз и будет знать правду и перед смертью успеет произнести несколько бессвязных слов, что станут ключом к разгадке. Все втроем они будут стоять над умирающим, по ним начнут стрелять, но, конечно, не попадут, и они бросятся в реку. – Диего посмотрел на меня. – Нет, пожалуй, река – только для них с Валом, а женщиной, возможно, придется пожертвововать, если она, конечно, не подруга главного героя. – И Диего оглядел меня оценивающе. – А кто тут, собственно, главный герой?»

Вороша кудри и хмурясь, Диего под давлением Вала силился вспомнить все подробности недавней известной ему жизни Лавинии. – Ах да, почему-то свой компьютер он нашел в раковине. Кто знает, зачем его туда положил Рожейро? Это могло случиться, потому что иногда он, – и тут Диего переменил тему, – а еще рано утром под окном, в полусне он увидел странную машину, из которой вышел Рожейро. Тогда, – смутился мальчик, – он был в костюме.

– В купальном, что ли? – холодно улыбнулся Вал. – Слушай, ты уже большой, перестань валять дурачка. – Оглянувшись назад, Вал посмотрел ему в глаза. – Ты же все понимаешь.

В синих глазах Диего, улавливающих эллипсоидные траектории невидимых планет, отражалась тьма с точкой луны. Диего казался затравленным. И правда, Вал что-то разошелся. Словно микро-Везувий, он начал извергаться и не мог завинтиться обратно.

– Ваше поколение аморфно, ретроградно и беспринципно. Весь этот цинизм, эти восьмидесятые – девяностые отменили все, что удалось когда-то отвоевать, – вулканизировал он.

– Наше? Мое и Диего? Диего, ты когда родился, в девяносто втором?

А вообще, что означало это «вы»? К кому он обращался? Я уже и раньше заметила, что обобщение, как и наставленный на собеседника палец или неспособность выслушать, были приемом его полемики. От меня еще отлетали чешуйки его спермы, попавшие, кроме подвернувшейся тряпки для вытирания стекла, на мой живот, и неожиданное превращение любовника в вульгарного оппонента меня задело. Кажется, мы стремительно входили в новую фазу отношений, где правили садизм и борьба за власть. Эрот превращался в нетопыря. В Танатоса с черными, сальными кудрями.

– Этот мальчишка, что ли, виноват, что всех нас накрыло кусками цемента Берлинской стены? – Вовремя же мне вспомнились недавние разглагольствования народа в портиках Экседры! – Или в том… – Теперь уже я не могла остановиться. Мне стало жаль Диего, но, обернувшись, я увидела, что, заткнув нас своими наушниками, он преспокойно и безучастно отстукивал ритм в темноте.

Я мычала про ГУЛАГ, про продразверстку и ЧК, про смерть рабочих и крестьян от руки палачей нашей революции, про серые тоскливые будни, про жестокосердие и уничтожение личности, а Вал – про партизан и фашистов, про вооруженную борьбу, про безликость власти нового капитализма. Про его разъедающую все пленки едкую струю. Коррозия ауры и литосферы. Эфирного и астрального тела. Ауру Вал не различал и потому не всегда в нее верил. Про камни он знал лучше. И был он как выжатый камень, выпавший из пращи иссохшего Давида. Как это мы могли позволить, чтобы и наша страна, единственное место в мире, где все-таки была какая-то справедливость, превратилась в капиталистический слив? России нельзя простить, что она предала надежду революции, возможность социализма…

На «человеческом лице» я вылезла глотнуть воздуха. Уже давно мне не приходилось встречаться с подобной упертостью. В последний раз это было лет семь назад, когда, не доев изысканных блюд, разгневанная, я сбежала с лестницы какого-то полудворца от довольных синьоров со значками Троцкого, Сталина и Мао на лацканах пиджаков. Но теперь приписывание вины за стремительное увядание и буксирование Италии распаду СССР было совсем нелепо. Вместо того чтобы ответить язвительно, я, взглянув на разверстую пасть луны, приготовилась просто завыть. За меня, однако, кричал уже кто-то другой. Оля. Конечно, это была она, – промелькнула тень птицы в ночи. Крик отчаяния затерянного щуплого тела души, вой об иллюзии безликого равенства и превращении в стружки, из которых неосязаемый капитал штампует дешевые гробы.

– Нечего орать, – подумал Вал, которому казалось, что это он сам надрывается. – Все настолько запутанно, что ором колтун не разрубишь. Надо – по ниточке. На это и жизни не хватит. Пока распутываешь, несправедливо окочурятся миллионы, и сам ты падешь от предательства, от слабости глупых палачей или, что еще хуже, своей собственной. А может, это и не она кричит сипом. Не она, моя любовь, которую я ждал так долго, что уже не смог дождаться, а я сам. Разучился вести себя по-человечески, то есть прилично, то есть лживо, то есть вне любви, стало быть, я правильно себя веду, потому что все-таки люблю, но совсем не хочу этого, просто не имею права. А может, это все ерунда, я уже потерял разум, и мы лишь неосознанно ищем нового напряжения, чтобы, преодолев его, опять соединиться и начать удаляться вновь, как тектонические плиты, но только, пожалуйста, пусть это будет вне капитализма и коммунизма. Возможно ли это? Ведь мы наполнились всей этой ерундой, как гнилушки.

– Кстати, наша страна не единственное место справедливости, – злопамятно все-таки вставила я в тишину, усевшись обратно в машину. – Были еще Китай или Северная Корея. Напра-вво, нале-вво, – неужели нельзя рассуждать вне этого удушающего марша? Неужели он дороже выбора между жизнью и смертью, на которую обрекает?

– Ты прости меня, я ведь был одним из первых, кто бежал от мифа. Еще от отца я знаю про злобу и фальшь, которыми управляли безликие бюрократы, про то, что ваша революция была предана чуть ли не на следующий день. Я это просто от отчаяния. Бинарность и тоска по утопии завела нас в тупик. Всем казалось, даже если все всё понимали, что вы были каким-то противовесом. Да так оно и было. Противовес одного зла против другого, должен же быть противовес! Ты обязана понять, что здесь творилось. Пойми, люди находили в себе силы бороться только потому, что все-таки существовал ваш Союз, когда у нас – ненормированный рабочий день на фабриках, эксплуатация, унижение женщин, безграмотность…

Вроде бы он все знал и все равно повторял то же самое. Для него это были магические слова, как, впрочем, и мои – для меня.

Диего меж тем вытащил наушники:

– И почему нужно было драпать из квартиры? Может, нам все-таки – в полицию?

Мда. Мальчик тоже был довольно упрямым.

– Вычеркни эти позывы навсегда, если не хочешь быть вычеркнут из жизни, – лицо Вала было мрачным, как воды Тибра.

Опять заладил дождь. Вал к себе не приглашал, у меня торчала Оля. Кто мог приютить в такой час Диего, по дурацкому капризу Вала вытащенного из своего волглого гнезда? – Открыв Молескин, я наткнулась на нечитаемый, с резким наклоном влево почерк Чиччо. Строчка перекрывала собой все свободное место сегодняшней даты, и я наизусть знала, что там написано «не пропустить!».

«Настоящее – точка, будущее – линия, а нас, кажется, занесло на кривую вопросительного знака», – прижался ко мне мягкой щетиной Вал и сразу уехал.

Я не смогла как следует подумать над его словами. Атмосфера в кинозальчике царила развеселая. Вспоминали песни о дожде. Ждали еще нескольких преданных, в том числе одного слепого. Чиччо, словно берегущий голос тенор, каждый раз просил поплотнее прикрыть дверь и, как всегда, сетовал на то, что пришедших было так мало. Сегодня Чиччо пенял на непогоду, как будто в эту клеть могло упихаться хотя бы еще пять человек. «Когда обстоятельства сгущаются, истинные смельчаки выходят на дорогу», – прокомментировал он в экстазе наше появление. Да уж, Диего был лакомым кусочком в этом пристанище старперов, и все с надеждой его оглядывали. «Я не отниму у вас много времени», – пообещал Чиччо и посвятил введению не менее получаса. Говорил он о пост-Кеннедийном синдроме заговора в американском кино шестидесятых-семидесятых, намекнув между прочим о какой-то смутной угрозе непонятно от кого в его адрес за пропаганду этой версии. Триллер про расследование загадочного убийства одного американского политика переливался через край каскадерскими сценами погони. Угнанная журналистом, решившим разобраться в деле, полицейская машина въезжала в супермаркет через брызнувшую стеклом витрину, взрыв лодки, где скрывался единственный из тех, кто что-то знал, вздымал океан, но журналист, мускулистый красавчик под два метра, оказывался невредимым снова и снова. Однако те же темные силы в конце концов все-таки укокошивали его подтишок. Посмертно его превращали в маниакального убийцу. Добро не побеждало. С гибелью главного героя расследования прекращались, и комиссия юристов сообщала о том, что никакого заговора никогда не существовало. Правда умирала вместе с тем, кто был убит ради ее сокрытия. Все, как обычно. Как не в кино. Диего выглядел озадаченным. Ничего подобного он еще не видел. «Вот это да, – воскликнул он, – фильм почти середины прошлого века, и где-то даже клевый!» Зрители, которые желали видеть в Диего юного киномана, расстроились. Во время Чиччиных сорокаминутных комментариев о гибели Джона и Роберта Кеннеди Диего посерел и уменьшился вдвое, но нам пришлось вытерпеть до конца, пока не распрощались последние зрители, грозно остановленные у самого порога, дабы выслушать воспоминания Чиччо о том далеком дне убийства президента, который маленький свидетель-провинциал провел в Риме.

Чиччо совсем не обрадовался, что Диего сегодня будет спать у него. Будущий композитор, на его взгляд, должен был быть поумнее. Чтобы поддержать его в бодром настроении, мне пришлось снова пообещать ему встречу со своим трансом, который якобы что-то знал о похищенной Орланди. Этого несуществующего транса я держала наготове, как манок.

Наконец Чиччо укатил вместе с Диего, а я была в таком возбуждении, что добралась до дома пешком. Было около трех ночи. Оля исчезла, но повсюду висели ее постиранные тряпки, и я, смыв под горячим душем все следы, поменяв простыню и перевернув подушку, поскорей завалилась в этом пестром шатре.

Когда я проснулась, было позднее утро. Посмотрев вниз, через окошечко в стене у кровати, я увидела, что Оля сидит за столом, положив голову на руки.

– Ты что, совсем не спала? – удивилась я.

– Все прекрасно, – задрала она голову, – я нашла Яна, он пока в больнице Святого Духа.

– Его положили в больницу?

– Да нет, он просто там притулился в одном из коридоров какого-то офиса, на ночевку. А ты вот во сне стонала. Что-то болит? Справа или слева? – вспрыгнула она наверх пощупать мне живот. От нее опять несло сивухой, но пьяной она не выглядела. – Не аппендицит ли? Дай-ка посмотрю.

– Да ты что, какой аппендицит! У меня был перитонит в детстве. Еле выжила, – отстранилась я и на всякий случай показала ей шов.

– Ой, – и она чуть стянула штаны, – ой.

На правой части ее бледного живота кто-то расписался таким же точно неровным, толстым швом.

– Больница имени Веры Слуцкой? – осторожно спросила она, вглядываясь в меня, как будто я чем-то измазалась, а потом воскликнула: – Так это… ты?! Ведь мне уже давно мерещилось, что я тебя где-то видела.

– Олька?! – воскликнула вслед за ней и я.

– Ни фига себе! – с восторженным ужасом и недоверчивой нежностью воскликнули, а потом прошептали мы вместе.

Надуманное чувство одиночества разбивается о случайно появившегося двойника. Он любит те же книги, что и ты, его мать и отец родились в том же году, что и твои, вы жили в одном городе и даже ходили в один и тот же кружок. Может быть, в прошлой жизни вы были близнецами или молекулы одного и того же вещества залетели в вас при рождении (спросить его, в каком роддоме). Нет, у меня с Олей все было совсем не так. И все же у нас было небольшое общее прошлое. Оказавшись среди тех, кто жил или просто гостил в центральных районах города-героя и кому однажды не посчастливилось вовремя дождаться скорой Первого мая, мы проходили мимо друг друга в еще одном многомиллионном городе, каким-то чудом познакомились, но ни разу ни о чем не догадались.

– Помнишь, как тебя перевели на день в отдельную палату за то, что ты всех смешила? – присела она рядом, а я завороженно вглядывалась в нее, дивясь тому, как она стремительно молодеет, как розовеет ее сухая в трещинках кожа и глаза из белесых становятся под стать лазури какого-нибудь здешнего зарождающегося утра. Наверное, и она наблюдала за подобными превращениями во мне, потому что вдруг взяла меня за руку, и в этот момент лицо ее стало совершенно детским:

– Как же мы завидовали тебе, что твой аппендикс забрали в музей!

– Кто знает, что с ним случилось?

– Когда-нибудь, может, найдется в чьем-нибудь подвале среди гипсовых ног и рук вождей, засиженных мухами портретов, – и мы посмеялись над прошлым.

Теперь передо мной была в самом деле почти сестра, и я могла предложить ей по-домашнему:

– Хочешь надеть что-нибудь из моего?

Ну никак я не могла отказаться от идеи, что в человеке все должно быть на уровне. Оля, однако, не хотела играть в Золушку или Элизу Дулиттл. Вместо этого она предложила:

– Тебе бы полежать, раз живот, давай я чайку заварю, а ты пока почитаешь вслух.

Наугад я раскрыла томик:

Ни в какой

части

земли

не могу обитать

В каждом

новом

климате

чахну

оттого

что однажды

к нему уже был

приучен, —

перевела я кое-как.

И от него отрываюсь всегда

чужеземцем

Рождаясь

вернувшимся из эпох слишком

прожитых

насладиться только

минутой жизни

первоначальной

Невинную

я ищу страну[107]

– Здорово! Только вроде чего-то не хватает. Рифмы? – не зная того, она присоединилась к одной вялой полемике. Где-то рифма агонизировала, где-то ее время от времени возрождали. Как будто в писании стихов еще был смысл.

– «Невинную я ищу страну… Отрываюсь всегда чужеземцем», – повторила она, поднявшись ко мне, села на кровать и хлопнула себя по коленке: да, так и есть, отношения засоряются несовпадениями между человеком и представлениями о нем.

Книга осталась распахнутой, и я тоже распахнула рот, не будучи готовой услышать подобные комментарии от своей жилицы, хотя и сама не раз испытала ощущение уменьшения свободы в ходе пути.

– Замечала, как со временем становится все душнее соглашаться с представлением кого-то другого о нас?

Следуя ее рассуждениям, получалось, что постепенно мы прирастаем к любому месту и оно начинает обременять нас своей памятью, своим хрестоматийным прошлым. Обогащает, оскверняет и в конце концов обедняет. Это уже больше не мы, а зашлакованный фильтр. Иногда даже до знакомства появляются какие-то представления, а чаще – предрассудки, бродят и ползают по извилинам готовые истины. Так или иначе, мы теряем свой первоначальный взгляд дикаря, а место тем временем ускользает от нас. Пока мы измеряем его периметр, чтобы приспособиться к координатам выживания, оно незаметно меняет свою форму. Несмотря на путеводители, первые впечатления ярче и точнее. Места и люди, которых мы воспринимаем (и создаем) при первом знакомстве и при последующем, – две разные вещи. Состав у них может быть одинаковый, но меняется величина угла наблюдения и связей. Тут совершаются как бы две разные химические реакции, где одна – результат нагревания, другая – охлаждения. В принципе, лед чище воды, вот мы и остаемся с брусками замороженных вещей, тогда как их структура в реальности свободнее, зараженней.

А можно было посмотреть и по-другому: дети-маугли способны ориентироваться на местности, не имея представления о географии, они видят в темноте и слышат за километр, но по мере освоения цивилизации эти умения исчезают, и они присваивают себе общепринятую усредненность.

– Вот и ты меня обременяешь своим представлением обо мне, и мне уже из него к тебе не выбраться, – голос Оли вот уже несколько минут накладывался на далекий праздничный двузвон. – Как я могу доказать тебе, что я не такая? Сама необходимость что-то доказывать сбивает меня.

«Да нет, – мне просто казалось неудобным так с тобой ходить. Не хотелось привлекать внимание», – тайно застыдилась я.

– Ты рассуждаешь, как будто бы совершается чистый эксперимент, – прикрыла я свою мысль другой. – Как будто лучше меня не знаешь, что невозможно без контаминации, что мы вступаем в соединения. Уж не знаю, что это с точки зрения химического состава, я в этом ни бум-бум, но теперь мы как будто перемешались и, наверное, возникло что-то вроде новой молекулы?

Оля равнодушно пропустила мои слова и, прислушавшись, установила, что звон доносился со стороны Святой Екатерины:

– По воскресеньям туда ходят брюхатые бабы за благословением, а сегодня ведь еще и ее праздник. Хорошая была девушка. Ох упрямая!

За свои римские годы Оля так понатаскалась по церквям, что выучила все мессы чуть ли не наизусть, помнила все праздники, а про святых говорила так, словно они были ее приятелями.

– Ты куда? – поинтересовалась я, увидев, что она складывает свой скарб в мешки. – Обиделась, что ли?

– Да что ты, с чего? Просто пора, я так привыкла, – и она пообещала сегодня-завтра все унести. Напуганный колоколами, обрадованный ее обещаниями оппортунист во мне примолк. Мы выбрались на улицу.

Был воскресный день, катили семейные велосипедные процессии, машин почти не было, хотелось поскорей куда-нибудь в парк, к деревьям, обнять их хоть ненадолго, ан нет, я опять тащилась в ненавистную Мальяну. Удравший от Чиччо Диего писал мне по электронке, что ему срочно нужны ключи, которые Вал в суете бросил в мою сумку, а он, видите ли, забыл дома что-то важное и ждет меня уже там. Мобильника у него из-за Вала же нет, так что ползи-ка ты, тетенька, сюда.

Оля, которой сам бог велел работать в такой наживной день, не могла до сих пор поверить в нашу встречу и решила меня проводить.

– Только на секунду, – попросила она заглянуть в одну церковь по дороге.

На паперти сидела незнакомая нищая. Поздоровавшись с Олей, она не стала клянчить и посмотрела на меня уважительно. Готовились к службе. В алтаре стояли белые лилии, и чудотворная икона, которая появлялась только раз в неделю вместо картины на много лет застрявшего в Риме Рубенса, мягко озаряла пространство.

«Смейтесь, братья мои, веселитесь, пока можно, но не грешите, будьте добры, если сможете!» – послышался знакомый голос доброго Пиппо[108].

Когда-то, лет триста тому назад, превозмогая врожденную брезгливость, он служил в больнице Неисцелимых Святого Джакомо. Подметал, разносил еду, прислушивался к новым идеям веры, добродушно терпел насмешки. По улицам римских фавел бродили стаи сирот. Количество организованных воров и попрошаек состязалось с возносящимися над городом куполами. И церковь, и народ собирались с силами. Совсем недавно прошло страшное разорение Рима ландскнехтами. Из-за тысяч неубранных трупов и глупости наемников, искавших клады в клоаках, началась чума, и город все еще пугал пустотой и дикостью. Пиппо собирал выживших мальчишек вокруг себя. Не для занудства и начетничества, он и сам не терпел скуку бессмысленного ученья, а чтобы вместе петь молитвы и радоваться. У него был отличный слух, прекрасное чувство юмора и самоирония, ноль благостности и страдальчества. Мистик, поэт и шут, он обучал их молитвам и разделял с ними дурачества.

У Филиппа, у доброго Пиппо было огромное сердце, это было подтверждено после его смерти научно. Расширилось оно внезапно, в день праздника Пятидесятницы, когда он, как и почти каждый день, молился в катакомбах святого Себастьяна. Два сломанных ребра кое-как срослись, но сердечный грохот и трепет всегда возвращался во время молитвы, и слева у него осталась довольно большая опухоль, которую он прикрывал широкими одеждами. От него шел жар, и ему никогда не бывало холодно. Это был дар Божий. Сердце, воспаленное Богом. Говорили, что порой сила молитвы приподнимала его тучное тело над землей, но он не любил, когда об этом судачили. Ускользая от канона, он раздавал затрещины и щипки обожающей его пастве, прыгал и пускался в пляс, принимал высокопоставленных гостей в рубахе до пят и кандибобере, являлся гладко выбритым, но лишь на одну щеку.

Богатым и чванным он предлагал свои средства от спеси: лисьи хвосты. Вышагивать хвостатыми в праздничном богатом костюме по улицам как ни в чем не бывало. Одной злостной сплетнице велел собрать все перья ощипанной несколько дней назад курицы, так же развеянные ветром, как ее дурные слова. Дети и взрослые пели молитвы, которые обычно только произносились. Птицы спешили разбудить Пиппо, а собачка Каприз бегала за ним по пятам. Неугомонный, шумный, впадавший в экстаз, остряк и насмешник, добряк и аскет, стольких людей выведший из себя, стольким изменивший жизнь, он был похоронен в драгоценной капелле-шкатулке этой церкви. Недалеко, в ценнейших раках покоились и честные главы изувеченных мучеников Нерея и Ахиллея, пострадавших за веру вместе с римской матроной Домитиллой. История их была немного путаной, и сегодняшняя церковь не была уверена в подлинности их деяний. Во времена доброго Пиппо, времена возрождения старой веры, их останки неожиданно нашли в катакомбах, вспомнили забытое за века почитание мучеников и перезахоронили кости по разным церквям.

С пальмовыми ветвями, в багряной и голубой накидках, красивые, они стояли в абсиде по бокам царственной пышнотелой дамы. «Святые эти, вокруг которых мы собрались, ненавидели мир и топтали его своими ногами в те времена, когда благополучие, богатство и здоровье манили своей прелестью», – эхо клокочущего восклицания Григория Великого смерчами вертелось по-над мраморными нефами. В шестом веке, когда он произносил эти слова, прелестей стало куда меньше, чем в первом и даже в третьем, но в сверяющемся с часами семнадцатом, когда здесь пел молитвы Пиппо, они вылезали из любого угла. Люди порой все еще жались друг к другу, чтобы совместным телом пробиться к выживанию, но чем дальше, тем реже свершались чудеса святыми людьми. «Чем меньше страха – тем меньше чудес, – сетовала Оля. – Гораздо чаще их совершает теперь медицина. Тут не то что чудо совершить, тут соломинку трудно протянуть утопающему», – ее голос разбегался по каменному пространству.

Да, ближний уже не смердел, мылся и старался есть здоровую пищу, где-то даже приобретал цветочные драже для ароматизации кала, но за века сделался гораздо более неприятным. Чем длиннее и щедрее становилась жизнь, тем она казалась короче и труднее, и все обременительней было делиться собой с кем-то другим. Люди старались поменьше касаться друг друга. Недоверие, брезгливость переходили и на виртуальное общение, предпочитавшее все больше всякие стандартные forms и коллективную объективность. Наперекор этой тенденции чудеса все же то и дело как-то пробивали себе дорогу. В семнадцатом веке, например, прославился один святой человек, при особой приподнятости чувств начинавший парить над статуями Мадонны на виду у молящейся паствы. Летал, хотя и очень смущался своего дара. И хоть святость совсем необязательно должна быть связана с чудотворством, добрый Пиппо тоже был одарен насчет этого, а потом чудеса продолжили свершать его мощи.

Руками, ногами, берцовыми костями достойных людей были переполнены наши церкви. Где-то еще бережно хранились пуповина и крайняя плоть Христа.

– Один мой знакомый часто чешет спину шелудивому безрукому. А еще однажды в холод он отдал свою картонку и одеяло ведьме, у которой их украли. Не ради принесения себя в жертву, не для того, чтобы походить на Иисуса, а просто так, ради ближнего. Он святой или нет? – спросила Оля, взглянув на мужественных Нерея и Ахиллея. – Бездомные и иммигранты чем для вас не святые? Или, по-вашему, обязательно умирать в мучениях?

– Они просто невинные страдальцы, умалишенные или недотепы, изредка – праведники, – ответили хором мученики с картин. – Они за что страдают? Ведь не за веру.

– Поди разберись с вами, – пожала плечами Оля, которая принимала позы то Нерея, то Ахиллея, то Домитиллы. И до меня только сейчас дошло, что телесное копирование изображений различных святых вообще было ее обычаем. Картинки с ними бесплатно лежали в любой церкви, и я вспомнила, что они украшали и ее сгоревшую хатку.

– Вот Папа Пий Пятый, что в Святой Марии мертвый лежит напоказ, он, например, я слышала, приказал убить множество людей (кое-кто из них стал потом мучеником для методистов, я их лично знаю), а сам – святой. Наверняка и его мощи совершают какие-нибудь чудеса. Вот вы за что страдали? Если честно, разве не за место в раю? А они терпят за просто так. Потому что так вышло, хотя они и не хотели. Если святость – в страдании, то они единственные святые в этом городе. Понятно, что для вас святость без чудес как стихи – без рифмы, – взгрустнула Оля, обернувшись на меня. – Ипполит вот почему крестился? Да потому что увидел, что Лаврентий вернул зрение слепому Луциллу! Без чудес он вряд ли пошел бы на муки. Но муки сейчас – только развлекаловка. Мы все жуем под смерть в прямом эфире, без нее как-то даже неаппетитно. Умирать нынче вообще стыдно, а уж за что или из-за чего – неважно. Так что нечего вам тут смаковать ваше мученичество. Раньше ваши мощи годились для защиты от хвори и войн, а теперь иные думают, что в раках хранятся лишь ослиные кости! Они согласились бы поцеловать мертвое тело только из научного восторга, из восхищения химика. Протестанты это за некрофилию считают, думаете, я не знаю?

Дрожала тарелка с двумя отрезанными грудями в руках святой девственницы, текли алые слезы из пустых глазниц другой, а голубые ее глаза на блюдце расширились от обиды и ужаса. Другой мученик с ободранной кожей внимал расстроенному органу святой Сесилии, которая, начиная с ошибки прочтения антифона, так успешно стала покровительствовать музыке. Женоподобный, привязанный к дереву невозмутимый эфеб Себастьян, чье кровоточащее идеальное тело было подобно спине ежа из-за выпущенных в него стрел, был пронзен еще одной, стрелой Олиной грубости. Он же, уже в своем редком образе бородатого мужа, печально качал седой головой. Как до того Аполлон, Себастьян веками спасал города от чумы. Вот тебе и благодарность! Исступление, страсть, жертвенность, мистицизм, по общепринятому мнению, сегодня были нелепы. Кое-кто все еще дорожил этим ради превращения в турпродукт: устроить в провинции организованный праздник самобичевания, продать ампулки с жидкостью, воспроизводящей кровь какого-нибудь святого, что в далеком монастыре стойко продолжала бурлить в день его мученичества, наштамповать фигурки со сценами экстаза, пройтись за процессией выноса святых мощей или статуи святого… Но спрос на все это был слишком локальный и сезонный.

Ощущали ли пресыщенные, что где-то в степях, за горами да пустынями уже готовились новые очистительные костры? Ворота в городах благоденствия были как будто лениво и добродушно распахнуты, и люди, считавшие себя новыми, замышляли пройти в них с вознесенными хоругвями порядка в одно из полнолуний ради священной кары, не догадываясь, что входы эти – лишь отражения, а настоящие давно заросли непроходимым колючим кустарником и тот, кто сумеет их все же однажды обнаружить, уже по дороге будет приобщен к очередному витку суесвятства и сомнений.

– Теперь живые будут совершать чудеса. Слышите? И они не будут отрекаться от жизни, понятно? Они даже не будут святыми, вот что!

– Шшш, госпожа, в святом месте не разговаривают, а молятся, – накинулся на Олю проходивший дьякон.

– Святой Филипп благословлял шум жизни, – огрызнулась Оля, – постыдились бы шикать.

Мученики молчали. Они знали Олю чуть ли не лучше ее самой и уже не первый раз беседовали с ней. Ее сегодняшние слова были просто еще одним искушением в их жизни, еще одной пыткой, и они тесней приблизились к Святой Домитилле.

У Оратория стояла кучка народу. «Появился, появился!» – замахал руками священник в францисканском плаще, показываясь из дверей. Вырезанная из жесткого картона, в конторских перчатках, чуть выше человеческого роста возвышалась фотография отца Пио. «Слава Тебе, Господи, – рухнула на колени грузная женщина. – Чуете, чуете аромат фиалок? Падре Пио здесь, он с нами, благодарю тебя, святой отец, мои молитвы были услышаны тобой, мой сыночек нашелся!» Народ перекрестился и помог даме встать с колен. Шепотом, вполголоса люди рассказывали о пропаже альпиниста и обнаружении его с помощью молитв и бдений. Говорили, что сам падре Пио явился держать ему веревку и поддерживать огонь, по которому его и нашли вертолетчики.

Да, явно это было какое-то теологическое воскресенье, и я попробовала к нему пристроиться, надеясь, что мои мысли о Вале и Лавинии под влиянием соседей смогут обрести формы молитвы.

Диего ждал меня в баре, держатели которого были левыми музыкантами. Пока он с ними болтал, я оставила Олю сторожить у квартиры, а сама на всякий случай, оглядываясь и прислушиваясь, добралась до выхода на крышу. Ничего подозрительного. Только на шестом этаже из дверей выходил какой-то плотно сбитый, короткошеий, с косым затылком и когда-то явно сломанным носом мужик.

«О, наконец-то, – укоризненно покачал он головой. – Я уже не знал, что делать, – распахнул он дверь, настойчиво приглашая меня внутрь. Я недоуменно молчала. – Да давай, давай, заходи», – подтолкнул он меня. В этот момент Оля, услышав звуки, взбежала наверх.

«Ну здрасте, красавица», – взглянул он на нее хмуро, и только теперь я вспомнила: Рокко! Вечернее похождение Лавинии после концерта памяти Пазолини, бар на Яникульском холме, Гарибальди, пони, детские аттракционы, бюсты героев-гарибальдийцев, молочная белизна презервативов в траве за секунду промелькнули передо мной, хотя картина, которая нам открылась, была, хотя бы по градусам своего безумия, и повыше того холма.

Комната была заполнена до отказа никак не связанными между собой жалкими предметами. Толкались столики, тумбочки, табуретки, кресла. На кровати рядом с импровизированным алтарем, в котором стояли цветная, поблекшая фотография нарядной пожилой женщины и увядшие розы, кто-то лежал, но вместо лица был виден лишь острый кадык. С ближней точки открылась запрокинутая голова с открытым ртом. Черные волосы были всклокочены, тело разместилось как-то неестественно, как бывает на картинах римских маньеристов. Голые ноги спиралью окручивала несвежая простыня, руки были вдеты в рукава красного халата, и его полы распластались в два багровых крыла. Сероватого цвета кисть руки безжизненно свисала.

– Билась шибко, я ее немного связал, – объяснил Рокко.

В ужасе я попятилась к двери, подталкивая Олю и цепляясь взглядом за все, что могло послужить оружием. Вот где, оказывается, прятали нашу Лавинию! Просто несколькими этажами выше!

– Ко мне сегодня так заявилась, – продолжал Рокко. – Ключи потеряла, никто ей не открывал. Я ведь им квартиру своей тети сдал, ты, наверное, знаешь. Пришла избитая, я лед положил, потом мы чикнулись немного, она сама захотела, и сразу после собиралась мне что-то рассказать, да вдруг – раз, начала вся колотиться, судорогами пошла, дыхалка захрипла, бред стала плести, и теперь вот так лежит. Что я ей сделал? Вроде ничего нового.

– А сколько уже «так вот лежит»? – Оля подошла к кровати, пощупала пульс, села рядом, взяла страшную голову, приоткрыла ей веки, приблизилась лицом ко рту.

Пока Рокко оправдывался, почему он не повез Лавинию в скорую («может, эпилепсия, тогда зачем, очухается, она ведь сама не хотела в больницу»), Оля среди грязных трусов и футболок, окурков, бумаги, высохшей яблочной кожуры нашла чашку и принесла воды.

– Нужно вызвать рвоту, срочно, – и Оля переставила Рокко в изголовье Лавинии. Серо-коричневое тело повисло на его руках. Оля поддерживала голову и вливала в рот воду. – Срочно таз, – велела она мне.

– Таз? – спросила я у Рокко.

– Нет, – ответил он. Лицо его покрылось потом. Видимо, Лавиния давалась ему нелегко. Оля с ложкой в руке копалась в ее горле, и наконец в кастрюлю, в которой были еще какие-то остатки пасты, полилось. Воняло чесноком.

– Ипекакуана и димеркапрол, – выдала Оля Рокко листочек с названиями лекарств, – срочно.

Рокко укатил на мотоцикле, а я зашла за Диего. Меня одолевали тяжкие предчувствия. Мне казалось, что Лавиния приползла к себе в нору умирать.

– А твоя подруга? – спросил Диего, когда мы зашли к нему.

– У нее тут знакомые на верхнем этаже. Ты пока ищи, что тебе нужно, а я сбегаю к ней, – огляделась я. Каждый шорох и тень теперь казались мне предостерегающими.

– Точно. Так и есть – мышьяк, – как будто даже удовлетворенно приговаривала Оля, всаживая иглу шприца в Лавинию. – Негра хотели убить мышьяком, мы же назло вам его и спасем! Спаси, наш Господь, сего африканца от проклятых врагов-засранцев. О, видишь, рифма! Значит, получится!

– Негра?! Это же Лавиния, – пыталась я объяснить ей, но меня все время перебивал Рокко, гундосивший у своего алтаря: «Мама, мамочка, помоги, молю тебя».

– Святому Эразму, балда, а не мамочке своей молиться надо, если уж так тебе приспичило, – пробурчала Оля, возясь над телом Лавинии.

Все сведения об отравлениях мышьяком я черпала из одного фильма, где, подмешивая его вместе со стрихнином в настойку из бузины, две милые тетушки отправляли на тот свет одиноких старичков. Ни один из них не выжил. Тетушки отпевали и хоронили своих жертв в собственном погребе. С омерзением я отбросила образы мессы по Лавинии перед алтарем Рокко.

Преображенная Оля все хлопотала и велела мне пока убираться вместе с мальчиком. Рокко записал на лекарственном листочке свой телефон. Оторвав от него половину, я оставила им номер Флорина. Ведь несколько дней назад он назначил мне встречу как раз на это воскресенье. «Звоните во все колокола, если что», – и я спустилась за Диего.

– Сегодня ночую у себя, – заявил он, когда мы прощались на площади Экседры. Бедный мальчик, он был в неведении и шел как ни в чем не бывало играть в переходах метро. – Бог – это блог, – ответил он, подумав, на вопрос, на который пока не было ответа и который никто ему не задавал. – Он может видоизменяться под влиянием мысли и взаимодействовать. Бог – это музыка. Ну ладно, давай, можно, – согласился он, когда я попыталась заманить его на встречу, назначив ее через три-четыре часа:

– Тогда на этом месте, да? Сходим в бар, куплю тебе вкуснейшую булку. – Я так боялась, что он откажется, в самом деле поедет домой и станет невольным свидетелем чего-нибудь, что детям до шестнадцати… Выноса невменяемого дяди на носилках скорой, например. Или просто выноса тела дяди.

Фроинд

Теперь все, кто меня встречал, говорили: «Первый раз – в первый класс!» В конце августа мы сходили в ДЛТ[109] и купили коричневое платье, черный и белый передники. Подходило первое сентября. Я ждала, что отец вернется из своей командировки к кедрам, чтоб пойти со мной в школу, но его все не было и не было. Пришла, правда, посылка. Там был ранец («Из ГДР», – развернула бумагу мать) и серый ослик из Караганды. «ГДР – это в Германии», – рассказала мне сестра.

– Как по-германски будет друг? – спросила я ее.

– Не по-германски, а по-немецки, – посмеялась надо мной она.

Про Германию я никогда ничего хорошего не слышала. «Внимание, внимание, говорит Германия, сегодня под мостом поймали Гитлера с хвостом», – говорили у нас в детсаду.

– Дура, – ответила сестра. – Бах – немец, и Братьягримм – тоже немец, и Гейне – немец.

Баха сестра играла на скрипке, а Гейне писал очень красивые, но непонятные стихи. Их мать читала вслух, и хоть ни единого слова распознать было нельзя, я внимательно слушала, надеясь, что рано или поздно их смысл мне откроется. Братьягримм – была моя любимая книга. Ее вкус был даже лучше бутербродов с докторской колбасой или пастилы. Именно от нее я отрывала кусочки листов и, превратив их во рту в кашицу, проглатывала. Бумага была желтая, старая, едкая, но зато черный лес, железные и хрустальные горы, гиганты, карлики и бессмертные птицы теперь размещались во мне. Все это меняло положение вещей. Так ослик из Караганды, самый нежный из ослов, стал Фроиндом.

Наконец уже завтра наступал этот день. Вечером под светом торшера стоны и скулеж будущей первоклашки перешли в тихий плач, а потом в рыдания. Она задыхалась от соплей, но уже не могла остановиться. Вообще оловянные солдатики почти никогда не плачут, и это было что-то новенькое для матери и сестры.

«Не хочу в школу!» – икала я, обнимая Фроинда.

До самого последнего момента я ждала появления отца. Только он мог спасти меня от приговора. К утру удалось забыться, но уже надо было вставать. Отец не приехал, и ничего не оставалось, как тащиться на плаху.

С лиловыми и желтыми астрами, мрачная, как Мальчиш-плохиш, я вошла во двор, наполненный девочками в коричневом с белым и мальчиками – в сером. Да и на мне была эта ужасная форма с передником, как у булочника. Все выстроились в ровные линии, словно во время демонстраций на нашей площади. Меня отделили от мамы, и я торчала в строю с букетом, рядом с чужими детьми, у которых тоже были в руках астры и даже пурпурные георгины, которые стоили дороже и кроме того считались в нашей семье «мещанскими». Все было одинаковым, и я сама уже не знала, я это или чужая персона.

В классе нас было очень много, но, как один, все вместе, стоя мы должны были приветствовать женщину, которая назвалась «учительницей», хором говорить ей: «Здравствуйте» – и ждать, пока она не разрешит: «Садитесь». Покатые столы – парты, как и стены, покрашенные тускло-зеленой масляной краской, при вставании гремели откидывающимися крышками. На ровной части было углубление для письменных принадлежностей. Почему-то нужно было складывать руки, кладя одну на другую, а чтобы сказать что-либо – ставить одну на локоть и ждать, когда тебя заметят. Даже если – просто пописать, нужно было поднимать руку и говорить громко при всех: «Можно в туалет?»

Пипетка красной ручки засасывала чернила, но они вытекали назад, и все руки и лицо измазывались синими подтеками. Перо царапало бумагу, останавливалось и от нажима плевалось, создавая точечные дорожки. Получался как будто непроявленный млечный путь. Мы обводили просвечивающие линии и завитушки прописей, целясь в полосы тетрадки. Некоторые еще не умели читать, а некоторые даже не знали, как называются буквы. Я могла бы различить их и на ощупь, но все равно в тот первый день у меня не получилось прочесть ни слова.

В конце урока учительница сказала, что и завтра нам нужно будет прийти в школу, и каждый день. Целых десять лет нам нужно будет ходить в школу. Я такого совсем не ожидала.

На следующий день мальчика рядом со мной вырвало. Учительница называла его Васин, а не по имени и ругалась, что он не попросился выйти, не поднял руку и не сказал: «Меня рвет. Можно в туалет?»

«Васин должен теперь сам за собой убрать», – постановила она, и на переменке я помогла ему собрать рвоту половой тряпкой.

Буквы не получались. Словно тени на стене, которые мне когда-то до отъезда в свою командировку показывал отец, жили своей жизнью кляксы. Они текли, пока, пойманные розовой промокашкой, не застывали в той позе, которую ты им придавал. Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три, в фигуре бегущего паука, клякса, замри!

Внутри парты у меня лежала жестяная коробка из-под монпансье с любимцами, положенными в вату, – кокардой, значком летчика, золотой пуговицей с выпуклым якорем на ней и настоящим оловянным солдатиком. Все это богатство очень постепенно мне посылала удачливая судьба. Кокарда валялась вверх оборотной стороной на асфальте под желтой аркой, но сердце, угадав, сразу екнуло от ее тусклого свечения. Значок летчика застрял в щели булыжников на Дворцовой. Солдатик был подобран в Александровском саду, а пуговица нашлась у кассы в Восточных сладостях. Никто никогда не видел моего секрета. Кокарда, значок, пуговица и солдатик обладали несгибаемым духом. Они заполняли меня им, когда я любовалась своими красавцами или просто думала о коробке из-под монпансье. Прямоту лучезарного пути – вот что открывали мне кокарда, пуговица, значок и солдатик. Перед сном я пела им про Каховку, родную винтовку и горячую пулю. «Лети! – шептала я, и кусочек ватки теплел под моим дыханием. – Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались, как нас обнимала гроза?»

Жестяная коробка поблескивала внутри парты, и ничто нам было не страшно.

Учительницу звали Светлана Анатольевна. Завороженно я смотрела, как взад и вперед двигаются ее ноги на высоких каблуках. Под прозрачными чулками видны были длинные каштановые волосы. У моей матери не росли волосы на ногах, она не носила каблуков, и Светлана Анатольевна казалась мне каким-то особенным полусказочным существом. Она цокала каблуками между партами, резко подходила к доске и, размахивая руками, стучала по ней мелом. Однако я никак не могла сосредоточиться на смысле ее слов. Когда она отходила на безопасное расстояние, я открывала коробку и трогала ребристую поверхность кокарды или выпуклый якорь на золотой пуговице.

Однажды учительница перестала бегать, повернулась к классу и остановилась. Ее голос крепчал, делаясь все более резким, и милый Васин повернулся в мою сторону, дал мне щипка и сказал, что она о чем-то спрашивает именно меня. Я встала. Учительница кричала, Васин дергал меня за подол и что-то шептал, но я не понимала, что случилось.

Вечером мне нужно было сказать «родителям», что учительница их «вызывает». Однако никто не пришел. Мать теперь болела, а отец, как обычно, жил в своей командировке. В школу меня отводила сестра, а возвращалась я сама, так что вскоре меня решили оставить на продленке.

Со старой седой учительницей, у которой немного тряслись голова и руки, мы обедали холодной котлетой с макаронами, а потом шли гулять в Александровский сад. Я старалась не смотреть на верблюда Пржевальского и не вспоминать о том, как отец сперва сажал меня на него, а потом, когда я стала старше, помогал мне на него залезть. «Пржевальский был великим путешественником», – говорил он.

Прикрывая веки, как мой бронзовый скакун, я мечтала, что когда-нибудь тоже сделаюсь скитальцем и заживу в безграничной степи или внутри какой-нибудь малахитовой горы.

Возвратившись с прогулки, у почерневших окон, в которых отражался неоновым светом наш полупустой класс, мы готовили уроки, а потом полдничали в буфете. Мне стали давать специальные талоны на дополнительное вкусное молоко в бархатистых треугольных пакетиках. Одна девочка тоже хотела такой талон, но старая учительница объяснила, что это только для «детей из бедных и неполных семей». Девочка теперь не знала, завидовать мне или нет. Все-таки быть бедным было стыдно, потому что бедных у нас не было, а в «неполной семье» было, прямо скажем, что-то ущербное, и пакетики с молоком мне стали нравиться чуть меньше.

Время от времени нужно было менять белый воротничок: стирать его и пришивать другой. Наконец дома пришили новый и мне. Он был атласный и лучше прежнего из хлопка, но Светлана Анатольевна сказала, что он держится на соплях, а ленивые и неаккуратные дети не могут быть октябрятами. У нее был какой-то особый взгляд на вещи, потому что, когда сестра пришивала мне воротничок, я не видела, чтобы она обмазывала его соплями. Но слова Светланы намекали, верно, на то, что теперь не получить мне маленького золотого Ленина в центре красной звездочки на передник во время торжественной церемонии. Последнее время все только и говорили об этом и хотели сделаться октябрятами. Конечно, и я ждала этого лучезарного момента, и Светлана пожалела меня. «Если оторвать плохо пришитый воротничок до половины, то благодаря дозе позора, – смекнула она, – может, из малька что-то еще и выйдет». До самого вечера я ходила с болтающейся у шеи половиной воротничка. Хотя Светлана Анатольевна давно ушла и остались только продленщики, я не решалась оторвать его до конца, потому что наказание тогда было бы неполным. Почему-то мне не было стыдно, и это меня огорчало.

Весь мой дневник был испещрен двойками и колами. Хотя колы получали только самые тупые и бесшабашные мальчишки, мне понравилось, как твердо и уверенно была прочерчена новая красная единица. Она занимала собой все пространство белой страницы и просвечивала с другой стороны листа. Милая, мне напоминала она ртутный столбик за окном на фоне снега и ветра.

«Почему ты не приготовила урока?» – Светлана Анатольевна снова кричала и, словно моя ручная вязальная машинка, судорожно двигалась, когда однажды на уроке природоведения вызвала меня к доске. Я вспомнила, как бабушка Д. говорила, что кто непоседа, у того шило известно где. Может быть, оно колет ее, и поэтому она вынуждена все время бегать по классу. Природоведение мне очень нравилось. Наливать воду в бутылку, капать туда раствором марганцовки, чтобы потом за оконной рамой увидеть кристаллы льда и морозный, розовый, отделенный от белого круг, собирать зернышки для кормушки, считать дни до появления снегирей! Не то что вычитать одну пустоту из другой или подсчитывать, сколько яблок колхозницы отдали навестившим их рабочим, если три из них оказались червивыми. Вот если бы нужно было складывать количество ходов, пробуравленных червями! Никогда не знаешь, откуда они вылезут.

Светлана исходила от крика, а сорок детей оглушительно громко молчали.

«Все должны были посмотреть по телевизору передачу и записать то, что слышали и видели. Ты, может, у нас глухая? Тогда тебе не место в нормальной школе среди здоровых детей».

Она совсем зашлась, и я подумала, что нужно что-то сделать.

На меня еще никто не кричал, и я просто не могла понять, что происходит с учительницей. Я стояла, уткнув подбородок в грудь. Говорить так было неудобно, поэтому я подняла голову и сказала:

– У нас нет телевизора.

– Что-что? – вскрикнула Светлана Анатольевна, немного подпрыгнув. Шило явно мешало ей.

Почему-то дети в классе стали смеяться, а некоторые визжать.

А что смешного? Зачем он нужен, этот телевизор? Мать или болеет и тогда лежит с книгой на тахте, или ее нет целый день дома, сестра или в школе, а если дома – играет на скрипке. Мое сердце грохотало, словно деревянный пенал в ранце, но я, конечно, не плакала, во-первых, в парте у меня была коробка с кокардой, пуговицей, значком и солдатиком, а во-вторых, на мой взгляд, телевизор был настоящей ерундой. Моя мать теперь работала на телевидении, и не понаслышке я знала, что красивые дикторы, которыми все восхищаются, – это обычные женщины. Их красят жирными красками и причесывают в специальной комнате, они заучивают километры текста, который совершенно никому не интересен, садятся в угол с изображением того, о чем собираются говорить, и с выражением произносят слова, которые видят написанными большими буквами на стене или на экране напротив. Я знала, что, когда показывают утят, что плещутся в воде, взрослые дядьки шлепают руками в тазике и крякают в темной комнате. Лают, кукарекают, каркают и хрюкают, если надо. Я знала, что на телевидении – все ложь, хотя все в живом эфире, и потому до смерти – четыре шага. Стоит ошибиться, и у тебя разорвется сердце, как это случилось с одним нашим знакомым, чей огромный портрет в траурной раме долго висел в центре высоченного вестибюля. По его вине изображение Брежнева перевернулось вверх ногами, и он умер прямо на месте.

Да, конечно, студия телевидения была гораздо интереснее школы – многоэтажный дом, где можно было ходить из одной комнаты в другую и повстречать Золушку в обнимку с ее собственной мачехой или Всадника без головы, жующего сосиски в столовой. Но телевидение – это одно, а телевизор – другое.

Однако Светлана не могла успокоиться. Она продолжала горланить, что мы, дети, доживем до двадцать первого века, что мы обитатели такой страны, где каждый может иметь телевизор, и что позор, позор и позор. При этом ее волосатые ноги в прозрачных чулках быстро мелькали, будто в танце, – три шага назад, три шага вперед. На слове «позор» она разворачивалась и делала следующее па.

Что до позора, то у нас не было даже электрического утюга. Мать гладила на кухне чугунным, снимая его с газовой конфорки. Она все время повторяла, что у нас мало денег, что у нее очень маленькая зарплата, хоть она и работает с утра до ночи. Холодильник тоже был только у одной нашей знакомой, хотя мы не понимали, зачем он: ведь продукты отлично хранились между оконными рамами.

После урока Светлана Анатольевна прочертила мне в дневнике еще один жирный красный кол. Он тоже занял всю страницу и разбрызгался даже на соседнюю. Пожалуй, он был еще лучше прежнего, и я с гордостью показала дневник сестре. Никто и не думал меня ругать за такое, матери было не до того, а сестра сама была настроена против школы, и мои колы ее только веселили.

После того как меня наказали на уроке физкультуры за какую-то очередную пакость или проказу, поставив стоять на улице под дождичком на весь урок, я решила заболеть, а потом уплыть в какую-нибудь другую страну, где о школе никто даже не слышал. Да и Светлана Анатольевна сказала, что я умственно усталая и мне лучше снова вернуться в детсад.

Я вспомнила торжественные проводы будущих первоклашек. Мне подарили деревянный лаковый пенал. Интересно, обрадуются ли воспитательницы, если я вернусь? Хотя мне не хотелось и в детсад. Гораздо лучше было оставаться дома. Листать альбомы с репродукциями, забравшись вместе с Фроиндом под плед с черными и белыми квадратами, бесконечно смотреть во двор-колодец или просто не делать ничего.

Снежинка

Наиболее мудрые отказываются от подобных верований… но жизнь, рассматриваемая в своей целостности, в любой момент предоставляет возможности для веры, так что этого можно даже не заметить.

Плиний Старший. Естественная история. XXVIII

То ноябрьское воскресенье рвалось по текстуре последующих дней тайным швом. Узелок туго завязался со случайно выпавшей карты: по прошествии десятков лет совсем в другом конце мира мне встретилась минутная подруга детства. Черты ребенка, как растаявший снег, затопляли лицо случайной знакомой, накладывались на него, образ рябил и раздваивался. Говорят, что, если закрыть глаза и попробовать перейти так широкое поле, вернешься в ту же точку. Неожиданно меня вытолкнуло в начало жизни, будто все это время я шла по ней с закрытыми глазами.

Обычно, если только прошлое не переплавлялось в актуальное настоящее, оно становилось для меня слишком громоздким. Ни разу, например, мне не захотелось поехать в места моего детства или встретиться с одноклассниками, лишь потому что давным-давно мы разделяли скучные школьные часы. Да, в мире, который все еще стоял во мне, темнели заиндевевшие чугунные решетки, оттуда доползали и замерзали в моих икрах и пальцах ног вены рек, майский ветер больших площадей догуливал до моей головы, трепал и пучил меня, но я старалась уничтожить их как треш, как тухлые огрызки и очистки. Выпукать к чертовой матери тот майский ветерок! Однако, если честно, пока мне плохо давалась эта гигиена, и я намеревалась построить кессонную стену, безэховую камеру, чтобы ничто уже оттуда не просачивалось в ежедневность.

Фотоателье и элегантный фотограф, подсаживающий меня на высокий куб, тир и пышечная напротив. Сколько было убито мной когда-то волков и зайцев, утят и гнусных монстров наповал, сплющенные пульки катались в кармане. Запах бульона и пирожков из Минутки кружил, возвращаясь с повинной. «Только вперед! Не останавливайся! Так же, как когда-то проходила ты гордо мимо страшного искушения вновь купить пирожок с крысятиной!» – уговаривала я себя.

Но теперь эта Олька как будто вставала на сторону помойки и восстанавливала выброшенное. К тому же она оказывалась для меня неким центром притяжения, а пространство, где оно реализовывалось, приобретало особую значимость, и кто знает, может, и правдивы были ее слова о том, что в хрящах человеческого носа, как в клюве птиц, прячется компас, который почему-то привел нас обеих в этот город.

Когда в то воскресенье Лавиния была возрождена из мертвых стараниями Оли, мои представления, как карты в руках шулера, снова стремительно перетасовались. Из бомжихи, которой я так щедро предоставила приют в своей норке, из пьянчуги, видимо, только по безволию и глупости не могшей жить как следует, Ольга Волкова преобразилась в научного мага и неожиданного эрудита теологии.

Тем же вечером, когда Диего заснул в одном из безликих домов на улице Мальяна, который ему никак не хотелось покидать несмотря на все старания Вала, мы услышали загробный голос Лавинии. Ни Оля, ни я, ни Рокко не понимали по-португальски, но, даже когда она переходила на итальянский, все, что выходило из ее уст, отливалось в филигранный бред. Сев в кровати, она угрожала нам, выкрикивая одно за другим имена своих диких богов.

– Да лети ты вместе с жар-птицею на йух, – ответила ей заботливо Оля. – А ты сама-то тоже иди, иди, – успокоила она меня, – сегодня я тут с этим психонутым останусь, хотя нужно еще дней десять, чтоб он окончательно оклемался. Потом выпьем за его здоровье и забудем об этом инцидентике.

– Помилуйте, хотел меня укокошить, заловить наметился! – презрительно рассмеялась Лавиния через день. – Но ведь если окочурится Лавиния, на ее место заступит Летисия, если поймают Летисию, найдется Рожейро, но кроме них еще кое-кто разделяет с нами это тело! – Она была бледной, отощавшей, но ее глаза исступленно сияли, отражаясь в светлых прорезях нашей сестры милосердия, начавших уже поблескивать восхищением. Лавиния, конечно, не могла никого оставить равнодушным.

Уже через день вместилище стольких противоречивых существ, переодетое в мужскую одежду на манер иммигранта и скромного прихожанина, было переправлено вместе с ампулами и шприцами противоотравного лекарства в более надежное место, а Диего на всякий случай временно переехал к Марио, хотя и понадобились хитрости, чтобы его выковырять из Мальяны.

С Катюшей, которая морально исхлестала себя за то, что сболтнула по секрету Кармине о местонахождении Лавинии, мы встретились в Сант Агостино. Для меня это было почти через дорогу, а она хотела объединить в том же месте молитву, разговор со мной и встречу с одним из своих любимых священников, который обещал отслужить мессу по ее отцу. Катюша была общественницей, кроме основной работы подрабатывала на радио и дорожила временем.

– Прости, – посмотрела она на меня сверху вниз, – теперь ты понимаешь, почему я немного тебя обманывала. Даже мальчик не имел права знать, где мы прячем Лавинию. Всем нам хочется еще пожить, как ты догадываешься, а этот мудила, и она назвала имя (ты что, даже не знаешь кто это такой? Газет не читаешь?) теперь избавляется от свидетелей.

– Так что же, по-твоему, Лавиния должна была вечно торчать в этом подвале? А о Диего вы не подумали?

– Он уже взрослый. Это был наш общий выбор: либо ей повидать мальчика и сдохнуть, либо на время исчезнуть, а потом, когда все утихнет, любоваться им сколько влезет.

Старый священник шаркал расшнурованными башмаками, торопясь настичь заглянувших посетителей и рассказать им об удивительном убранстве церкви. Из глубоких карманов рясы он доставал сосательные карамельки. «Вот, – вставал он перед Богородицей Лорето, – очевидно, что Мария почти не касается земли, она парит с тяжеленьким, веселым Иисусом на руках, хотя удержать ребенка в такой позе невозможно. Невозможно, если только он не бесплотен. Присмотритесь, в руках у Марии не пеленка, а саван».

Наконец Катюша подошла к выходу, где я ждала ее среди красных и белых антуриумов и рождественских звезд[110] в горшках, скользя взглядом по мраморной длинной шее Мадонны Родов, по бокам от которой висели преподнесенные ей розовые и голубые сердечки ex voto. Эта Мадонна с мальчиком, стоящим на ее коленях, по слухам, переделанная из Агриппины с маленьким Нероном, обычно помогала зачатию и счастливому разрешению, но сейчас она вынуждена была услышать трагическую новость об операции Мелиссы, которая никогда не смогла бы уже стать матерью и, говорили, теперь даже отцом. «Ну ничего, Фабио пока ухаживает за ней, ведь ей обещали пенсию, отправят в комплекс для инвалидов, все налажено», – Катюша деловито перекрестилась и, прощаясь со мной, уже на улице обещала убить Кармине, если вдруг увидит: «Я, конечно, женщина, но, если надо, могу поколотить и как мужик. Из-за этого зашквара нам с Джадой придется на время слинять. Шпион и змеюка, он притворялся, что за нас, а сам притащил в подвал типчиков, которые ее давно обыскались. Сперва-то он ей что-то, видно, подсыпал, а сам побежал за ними. Но ведь не рассчитал! У нее интуиция, как у рыси, как у крысы, это ж наша девочка, наша Лавиния! Она ж трехжильная и тем временем просто унесла ноги».

Как ни старалась Катюша выведать у меня новый адрес Лавинии, я не выдала тайну. Я и сама не знала его. Заодно она предостерегала любого, кому пришло бы в голову донести в полицию об угрозах Лавинии, объяснив, что человек, который с ней вляпался, такого точно не простит.

Никто и не спорил, и все шло прекрасно, пока за несколько дней до Рождества Лавиния не поправилась настолько, что ей наскучила уединенная жизнь.

Под конец того же самого незабываемого воскресенья, вернувшись от Рокко, среди жидковатой тьмы у порога дома я нащупала взглядом уплотнение. Вал курил, подогнув одну ногу, и, оказывается, маячил тут чуть ли не с часу дня, меняя точки наблюдения от удобных ступеней моего крыльца до соседних зданий. На этот раз все разговоры о политике мы отложили на потом, но и утром у нас не получилось к ним вернуться.

Это были двадцать пять дней, которые впоследствии продолжали во мне только расширяться.

Мы оба обзавелись мобильниками, и Вал научился писать эсэмэски. Мы и часу не могли прожить, чтобы ими не обменяться. Всерьез читая и выстукивая слова, которые были произнесены несчетное количество раз, мы переживали их как абсолютную новизну. Разлука была неизбежной. У него были какие-то дела, о которых он обещал мне рассказать, как только сможет, у меня, как он выражался, – характер, – и все же я ни разу не усомнилась в правдивости его чувств. Его темперамент вырывался из маленького экрана мобильника: 02:00, 26.11.07 Люблю твои волосы, твой лоб, твои глаза, твой нос, твои губы, твои зубы, твою шею, твои плечи. Твои ребра и твои шрамы. 14:00, 27.11.07 Если не увижу тебя как можно скорей, сделаюсь еще более безумным, чем я есть. 22:50, 30.10.07 Быть источником огня, взорваться и упасть на тебя, легко и нежно.

Из-за какой-нибудь ерунды наш мир рушился: 22:00, 30.11.07 Я видел падающие дубы.

Мирился он всегда первым: 22:57, 02.12.07 Я видел деревья, которые не накреняются даже на миллиметр. Никогда! 3:07, 03.12.07 1000 бы таких пощечин! 08:45, 03.12.07 Я жду с пяти утра, но время стоит на месте. Когда? У меня больше нет сил. 09:55, 03.12.07 Ты решила со мной не разговаривать? ОК, хотя мне это и очень больно. Что поделаешь! Подожду. Если не сегодня, то завтра, послезавтра и так до бесконечности, если она возможна. 15:05, 05.12.07 Я не могу о тебе не думать, ты сотрясаешь меня, и я ощущаю себя недозрелым плодом, который, если падает раньше, чем нужно, ни к чему не годен. Разве что только для удобрения.

Встречи вытряхивали из нас наружу все, что до того спало или таилось. Мы явно подсели друг на друга: 01:23, 05.12.07 Не хочу больше спать, чтобы мочь думать о тебе всегда. 23:11, 19.12.07 Не знаю как, но ты вошла мне в кости и плоть. 19:42, 09.12.07 Ты – это реальный сон в царстве психов. 21:58, 27.12.07 Я вижу сны наяву, и реальность меня пробуждает. 02:21, 06.12. 07 Скажи мне, что не спишь, потому что я не сплю и думаю о тебе. 22:44, 11.12.07 Ты – центр мира. Мой!

Но он был прав, когда писал, что между нами выстроилось что-то большее, что-то помимо, хотя разве не уверен в этом каждый влюбленный? 14:48, 15.12.07 То, что с тобой, – это не только то. Это что-то большее, но я не знаю еще что именно. 13:22, 20.12.07 Встреча с тобой абсолютно не сравнима ни с чем и обладает тенденциями, для меня пока непонятными, но сильнейшими, а меня неизвестное никогда не пугало, не пугал и вызов, если он честный, и ты – такова. Конечно, можно и проиграть. Что ж, тогда —…аминь! 16:10, 18.12.07 Я разделяю с тобой бесконечную вселенную. Вместе – к муравьям, слонам, цветам и пантерам, к пшенице и к музыке, к запахам и пространству. 00:15, 08.12.07 Я путешествую с тобой по зодиакам, и мне ничто не страшно.

Несмотря на то что мы могли хохотать, как детсадовцы, почти без причины и подолгу, в его посланиях темнела меланхолия: 12:44, 05.12.07 Здесь ветер подчищает все, что находит. Не движется лишь мысль. 14:05, 22.12.07 Бывают минуты, когда мне не хватает тебя сильней, чем обычно, и эта – одна из них. Их нужно преодолевать, но не забывать. Да здравствуют деревья, которые терпеливо ни о чем не просят, молча давая, что могут. 1:45, 13.12.07 Я безумен и без тебя затерян в пустоте. 3:50, 13.12.07 Брожу не останавливаясь. 21:54, 25.12. 07 Спишь? Выхожу под полную луну, как одинокий волчара. 2:18, 08.01.08 Я хотел бы сделать тебя счастливой, но не могу. Плачу из-за сегодняшнего мизерного существования, река переполняется и затопляет наши первые шаги по набережной.

Может, никто до него так пристально не вглядывался в меня, не был со мной так нежен, так ребячлив, так патетичен: 22:36, 7.01.08 Ты, как белый цвет, то есть все цвета вместе, основа для любой живописи… Для той, настоящей.

23:32, 15.01.07 Любимая, думаю о тебе и хочу видеть тебя свободной, приземляющейся на цветущий луг, и хочу быть маком, на тебя смотрящим. 14:01, 17.01.08 Привет, моя финишная любовь.

02:45, 30.12.07 Больше золота люблю ртуть. Металл, измеряющий холод и жару, никогда не останавливающийся, как ты. И как ты, он сияет.

20:57, 11.12.07 Привет, цветок белоснежный. Желтый от солнца, синий от моря, черный от грязи с жабьей зеленью, как под ногтями у ведьмы.

01:37, 13.01. 07 Счастливых тебе и цветных снов, что, как две радуги, соединяются в круге. 19:38, 18.04.07 Думаю о тебе, как о тюльпане на ветру.

12:16, 20.01.07 Ты тоже природа, и почва для тебя должна быть особенной и химически сложной, зато потом – какие плоды!

В то воскресенье, когда вернулась Лавиния и мы с Олей узнали друг в друге детей, Диего по дороге в свою Мальяну, после двух аранчино от сицилийцев, просвещал меня:

– Уже через пятьдесят лет тотальная смерть исчезнет. Гуммаробот внешне не будет ничем отличаться от умершего и сможет продолжить жизнь с микрочипом его интеллекта. Вот если бы это могли сделать во время Джезуальдо или хотя бы в наше! Представляешь, сколько могло бы еще быть написано отличной музыки? Скоро желания, которые даже не совпадают с природой, будут гораздо доступней. А если бы у меня не было рук? Ведь я все равно хотел бы играть на гитаре, на фортепиано или на пандейро!

– Кстати, и твой дядя хочет быть не тем, кем родился.

Диего снова отвернулся к окну.

– Ну-ну. О’кей. Наверное. Я стараюсь это понять. Скоро любой человек сможет менять себя, как захочет, и это не будет так… так нелепо. Тогда мы сможем быть наполовину птицей, наполовину…

– Козлом или бараном? – подсказала я. Тупица. Так пока и не сумела найти тропинку к фантазиям подростка.

Диего из вежливости подтянул уголок рта вверх и объяснил мне, что люди уже чуть ли не завтра начнут использовать детали машин, чтобы стать сильнее в том, в чем им хочется. При желании они смогут смотреть одновременно в две противоположных стороны, как хамелеоны, или видеть за километр, как филины, у них будет по нескольку глаз, как у какого-нибудь паука, по множеству рук и даже чего угодно, и уже с рождения они будут хранить в памяти все языки и книги. Меня немного укачало на заднем сиденье автобуса, и он посетовал, что я вряд ли войду в список счастливчиков, отбираемых для жизни на Марсе, тогда как он еще, может, и успеет. – Пятьдесят лет ожидания не так уж и много, – и он с сожалением поглядел на меня.

Я не раз вспоминала этот разговор. Идея возможности получать советы от ушедших, которые продолжат писать стихи и философские трактаты, не занимая больше места своим телом, не умертвляя живое и не загрязняя воду фекалиями, могла быть плодотворной. С другой стороны, мне вспомнился Главк, мой бронзовый знакомый с фонтана Наяд. Он преодолел физическую смерть с помощью знаний, но Руссо окатил его за это презрением.

Возможность иметь дополнительные органы (по три ноги и головы, по сотне зубов) или даже несколько тел подтверждалась пока только после смерти святых людей, чьи останки никогда не заканчивались, а лишь умножались, разбредаясь по монастырям, так что получить подобный дар при жизни было бы здорово. Но вообще-то мне казалось, что я и так за последние недели смогла переварить все книги на свете, что в мои суставы уже вставлены какие-то машинки, которые делают их гибче и выносливее, что я уже сделалась ласточкой, выпью, ланью, кошкой, змеей и, конечно, бараном. Наверное, немного и свиньей, клопом, плотоядной черепахой, мышкой-норушкой, а также сиреной и наядой, водой и огнем. А что до Марса, то с Валом я слетала гораздо дальше. Он был одним из моих проводников в другие вселенные. Прекратить физическое существование после таких путешествий было уже не так и страшно.

Обычно он свистел под окном, и я спускалась открыть двери. Иногда он приезжал на машине, чаще – на перекладных, порой заявляясь со своим подрастающим ирландцем.

Мы уже не удивлялись, что умели читать мысли друг друга и что наши желания, как правило, совпадали и потому удваивались. Однажды, встретившись у моста Сикста, мы одновременно протянули друг другу свертки и обнаружили в них по кольцу. На мосту обычно тусовались нарики, что, свистя на дудках и гремя жестяной банкой с монетами, умели как-то выманить денежку. В теплое время года они укладывались спать в обнимку со своими шелудивыми псами, которые смиренно лежали весь день, вызывая рассеянное любопытство прохожих. Этим ребятам было весело, они болтали друг с другом, общались с черными, которые торговали на мосту всяким барахлом, и атмосфера на пятачке была вечно приподнятой, однако кольцо (и преподнесенное, и преподносимое) вызвало во мне короткое замыкание. Выбирая его, я и не думала о символе изолированности и бесконечности. Мне просто хотелось подарить Валу красивую вещицу, и только теперь я ощутила, как колесо общей памяти с хрустом подминало нас под себя. Наши отношения катили своим стихийным, неостановимым течением, затопляя напрочь все мелкие, но оттого не менее важные и дорогие мне детали. Были ли эти отношения уже только нашими?

Именно на этом фоне убыстряющейся и нарастающей интенсивности всплыла Лавиния.

В тот день она была тиха, даже нежна и показалась мне по-настоящему красивой. Как ни в чем не бывало, еще из давних разговоров запомнив мой адрес, она заявилась в своем женском обличье, которое мы с трудом убедили ее сменить почти месяц назад.

– Ой, ну давайте уже закончим весь этот маскарад, – отмахнулась она от моих испуганных вопросов. – Все. Забей. Они потеряли мой след и обо всем забыли, а мне пора выходить на работу. У твоего друга хорошо, но темно, слишком темно, а тут на улицах лампочки мигают, народ прет с пакетами, подарки скупает. Но главное, я не видела своего мальчугана уже сто лет! Это больше, чем нам обеим вместе!

Лавиния была все еще бледной и возбужденной. Шла, как будто подпрыгивала на батуте. Город и правда ломился от покупателей, машины стояли в четыре ряда, оберточная бумага шуршала, свистела и взвивалась все яростней вслед. Художник Христо, казалось, готовился упаковать в нее весь христианско-буржуазный мир.

– Ну, что ему купить? Пойдем поищем что-нибудь клевое, а потом вместе скорей – к нему, а?

Я даже не успела удивиться, что у нее есть какие-то деньги («Флорин дал», – объяснила она сама, не вдаваясь в подробности). Мне нужно было срочно отговорить ее искать Диего, потому что вот уже несколько дней, как я и сама не знала, где он.

– На этот раз ничего не остается, кроме полиции, как вы считаете? – спросил Марио нас с Валом за четыре дня до этого в сицилийском баре, куда мы оба примчались во время его обеденного перерыва.

В окнах гостиницы на площади Экседры алели Деды Морозы, в портиках мужчины в народных костюмах дули в волынки, народ ходил взвинченный, охота за подарками по длинному семейному списку шла не на жизнь, а на смерть. Попрошайки и темнокожие продавцы танцующих китайских медведей, пукающих гномов и дитять в колыбельках усиливали нажим, на улице сдавали нервы, и мы решили пересесть внутрь. Как раз в этот момент появился старик-латинист с вечной тетрадью, и у стойки они с Марио хлопнули друг друга по плечу. Терять было нечего, и я рассказала ему продолжение уже известной истории:

– Племянник того транса – помните? – не пришел ночевать, не отвечает на звонки, а утром кто-то позвонил и предложил совершить обмен этого пропавшего мальчика на его дядю, ну, на ту девушку, то есть того транса, которого вы слышали на диктофоне.

– Поход в полицию может быть бессмысленным или даже вредным, ведь manus manum lavat,[111] – провозгласил латинист, – но другого не дано.

– К тому же у нас есть запись, – поддакнула я без энтузиазма. Пойти в полицию в принципе мог только Марио или сам латинист. Но он не вызвался.

– Судя по тому, как в Италии идут процессы, вряд ли кто-нибудь обратит внимание на иностранца подобного образа жизни. Похищен ребенок, но бесхозный и бесправный. И все же обратиться стоит, идите, идите в полицию прямо сейчас!

– Мне нужен хотя бы день, чтобы разобраться. С полицией их уйдет куда больше, – сверкнул глазами Вал, – и моя хрупкая, но укрепившаяся за последние дни иллюзия, что я уже неплохо его знаю, снова развеялась. Больше она никогда не вернулась, хотя Вал не успел поведать о своих планах: назавтра уже другой голос с нечитаемого номера назначил Марио встречу.

«Ситуация критическая», – признался незнакомец, когда оба они уселись на втором этаже Фелтринелли за длинный узкий стол, к которому были привязаны свежие газеты. В его стеклах Рэйбан отражалась улица с кирпичным строением терм. Темные очки были единственной деталью, которая могла примирить Марио с идеей, что он угодил в реальный детектив. В остальном этот типчик напоминал больше портье дешевой гостиницы и закомплексованного качка из какого-нибудь спортзала на периферии. «Извращенец – это одно, – он говорил многозначительно, – а тут уже – другое. К тому же за такое, ты меня сам понимаешь, могут уже и не так, – используя жесты и записи на обрывке салфетки, которую сам потом скомкал и спрятал в карман, хранитель тела политика, когда-то на свою беду заинтересовавшегося Лавинией, предложил тайно от своего начальника вернуть Диего всего за двести тысяч евро. – На эти деньги, – наконец разоткровенничался типчик, смекнув, что, несмотря на бежевый плащ и шляпу, перед ним вовсе не один из сыгранных Богартом персонажей, а простодушный близорукий добряк, – далеко-далеко он сможет начать новую, хоть и намного более скромную жизнь, пока не найдет приличную работу. В награду за свое благородство он даже не просит больше. Он человек чести и понимает, что за мальчишку – сироту и нелегала – больше просить неэтично. Ах да, – вспомнил в конце безымянный, – незачем упоминать, что если вдруг что-то всплывет, то говорить будет уже не о чем и не с кем». Он встал. Низкие джинсы подчеркивали его выдающийся холмик. Впрочем, Марио туда не смотрел, кажется, он вообще никогда не испытывал зависти, тем более с этим у него было все ОК. В темных стеклах уже ничего не отражалось, красный кирпич за окном посерел, взгляд Марио автоматически выхватывал строчки из газет: «Намерение России усиливать свои позиции в рамках глобальной экономики; загрязнение окружающей среды: энергия и отбросы в Италии; новые случаи гибели на рабочих местах; факельное шествие по городу; самоубийство – трагедия непризнания».

Темнело. Кажется, говорить и в самом деле было уже не о чем. В переводе с эзопова языка получалось, что на все про все дается лишь три-четыре дня и нужно спешить, пока босс в отъезде, иначе может случиться что-то, что не должно. Не ответив на жест протянутой анонимной руки, Марио переспросил еще раз обо всех деталях выкупа и пошел, не оборачиваясь, к лестнице.

Его квартира скрипела мебелью и косяками про то, что в ней уже много лет не было хозяйки. Когда-то здесь поддерживался своеобразный уют, желающий в то же время быть современным: смело покрашенные в три основных цвета двери комнат, позолоченные рамы картин, витиеватые крючки, посеребренные барельефчики, семейные фотографии на полке (среди которых, однако, недоставало лица бывшей супруги), сервант с баром и пыльным пластмассовым горшком наверху для икебаны из искусственных цветов. Марио казался актером, попавшим на сцену, где художник, по какому-то капризу или чтоб сэкономить, приготовил декорации сразу для двух спектаклей. Стопки книг, записные книжки, дорогие альбомы с репродукциями на столах, на стульях, в чемоданах полувековой давности и даже в плетеных корзинах плохо вязались с остальным интерьером и меблировкой. Осколками его пространства в углу примостилась старая пишущая машинка да на тумбочке лежали добротные курительные трубки, очки семидесятых и фотоаппарат пятидесятых.

Однако эти несовпадения нисколько не смущали моего друга. Сегодня, оставаясь по-прежнему включенным на всю мощь рефлектором, он напоминал еще и садовника, который наконец-то обнаружил особо вредоносную тлю и уже вышел на нее с опрыскивателями, ножницами и тележкой, не забыв заодно приготовить себе на потом обед и бутылочку вина. Говорил он скупо, избегая привлечения внимания к самому себе и к экстремальности момента. Вся его осанка, лицо и тон старались подчеркнуть, что дело это плевое и ничего в нем особенного нет. Однако бледность, бившаяся под правым глазом жилка, неровный голос, раза два давший петуха, выдавали. Забывшись, он яростно вгрызался в кожу у ногтей.

Гостеприимно распахнутый холодильник ощерился на нас мерзлой пустотой.

– По спагетти? – пришел на выручку Вал. Окурок, выброшенный с балкона, мигнул искоркой. – Если нет счета, куда сбрасывать деньги, придется нам вместе просто ограбить твой банк, дружище. Рассуди сам, это куда лучше, потому что сразу после операций со счетом тебе пришлось бы сгинуть.

Молчание было настолько долгим, что я успела дослушать весь бранный диалог, гулко доносившийся из многоквартирного двора-колодца, куда выходила сотня зажженных и темных окон. Наконец, унеся на всякий случай телефон с кухни и плотно закрыв двери, чуть сбиваясь, Марио рассказал, когда и во сколько приходят инкассаторы, чтобы заполнить сейф, как именно обычно сотрудники переносят деньги в мешках и складывают в несгораемый шкаф в подвале. В деталях он описал несколько сцен ограбления, которые произошли на его глазах, и также те, о которых ему довелось услышать от коллег. Кажется, мысль об ограблении банка не была ему совершенно чужда. В какой-то тайной коллекции, видимо, она у него хранилась, и, наверное, время от времени, задержавшись после работы, он разглядывал ее среди прочих искушений и эксцессов в перевернутую лупу. Сейчас эти гипотезы становились необходимой обменной валютой, и не задумываясь Марио со всей щедростью, описанной разве что в житиях, вытащил их наружу поделиться.

– Я уже снял со счета, что мог, еще занял у друга, так что сто тысяч есть. Если бы сразу продалась квартира моего отца… Но я ее сдаю, на поиски покупателя и бюрократию ушло бы месяца два, – подытожил он.

Неорганизованные движения нескольких маятников, биясь и танцуя, беснуясь и валяя дурака, превращались в конкретный рисунок или даже путь. Вот как, оказывается, становятся преступниками! – вкатило на всем пару в маленькую кухню откровение, и мы переглянулись. Возникшая два месяца назад траектория, представлявшаяся мне случайной, завивалась в стройный, но, по-видимому, все равно ничего не значащий узор. Такой можно порой заметить у какого-нибудь кочана капусты, в бородах древних вавилонян или у замысловатой снежинки. Мне вспомнилось, как в больнице с помощью ножниц, проделывающих дырочки и линии в сложенной бумаге, мы мастерили снежинки ослепительной геометрической красоты, налепляя их потом мылом на стекла. Ночью, когда гасили свет, они сияли на черном фоне, пропуская через симметричные разрезы завороженность человечества необъяснимостью гармонии и числовой повторяемостью, закаляя нас в преддверии скорого праздника, к которому мы готовились в больничной бездомности, и подспудно репетируя наше будущее смятение перед зиянием космоса с его простой арифметикой и высшей математикой.

Отрезки разрозненных движений, встреч и сталкиваний внезапно привели нас троих к идее или даже к плану преступления. Впрочем, если говорить начистоту, по различным причинам никто из нас троих ограбление банка таковым не считал.

После ужина и опорожнения двух бутылок Терольдего мы поторопились попрощаться: Валу теперь стоило озаботиться поиском напарника. У него кто-то был уже на уме, но я предложила взглянуть еще раз на Рокко. Виделись они пока лишь мельком, в день следующий за чудом оздоровления Лавинии, когда мы перевезли к нему вещи Оли.

В Мальяне царила идиллия. Оля, блистая чистой шевелюрой, стояла у плиты, то и дело проверяя ладонью температуру духовки, из которой доносился запах печеных яблок и теста.

– Так-так-так, – проговорила она деловито. – Спешно – к Франческе Саверио Кабрини! Ну что ты, это тебе не какая-то пизда на палочке, это – настоящая святая, – возразила она мне. – Она помогала бедным эмигрантам и после смерти совершала множество чудес: люди неожиданно находили деньги, жестоковыйные начальники склонялись перед просьбами слабых.

Рокко сидел перед телевизором рядом с алтарем, в котором стояли веточки остролиста, и вдыхал из штакета. Пахло подзаборкой. Чистота комнаты поражала, как какая-то умелая, но бездушная подделка. Порывшись в сумках, Оля полистала блокнотик и возликовала:

– Удача! Двадцать второго декабря – как раз день ее памяти! В церкви Спасителя покоится ее честная глава, я знаю это местечко, там часто бывают паломники с островов Зеленого Мыса. Несколько раз мне там так подавали, что о-го-го, на две недели хватило.

Кажется, она совсем тут опупела с этим хряком. А он-то… Избавился от Лавинии – и давай, ни стыда ни совести.

– Ты можешь бирюлькаться со своими святыми сколько хочешь, но речь-то идет о жизни! Добро ты отказалась от научного мышления, но ведь это никакая не вера, это ж бесовство чистой воды, ну что ты городишь? Бог и святой не должны никому служить, это тебе не старик Хоттабыч! Не можешь помочь, так молчи. Ты же сама во все это не веришь!

– Попросить всегда стоит, – Оля покраснела. – А вот отрицание энергии просьбы как раз и ненаучно! Вера в то или иное – просто рычаг. Запомни, что сейчас идет создание новой религии. И она будет получше прежней. А то пошла марать моралью. Все-то она у нас знает, где тут вера, а где хера. Родничок тебе нужно сперва прочистить. Выпить хочешь?

Наш продажный город явно обладал даром высшей спекулятивности и подкармливал безумие не только Оли. И как же он был современен! Любая черточка обрастала тут своими комментариями, поборниками и сектантами, использовалась для временных нужд, нивелировалась, копировалась и выходила в астрал.

– Непонятно, зачем тебе пить, когда есть Гугл? – продолжила я полемику.

– Не путай постоянную величину с переменными, к тому же я вашими гуглами загогулистыми не ширяюсь. Советую: попросить стоит. Приходилось тебе видеть рыбаков на берегу реки? Вот знай, что у одного может не быть никакого улова, а у другого так заклюет, что места в ведре не останется. От чего это зависит?

– Ну и от чего? – переспросила я.

– Не знаю! Но увидишь, что святая Франческа Саверио Кабрини поможет! Святые лучше знают, где источник, ведь они окопались посреди, между ним и нами. В силу своих качеств, о которых не нам уж с тобой судить, матушка, они ближе к началу. Они, как птицы, которые не в пример рыбакам, если не больны, все одинаково способны поймать себе пропитание и выбраться к свету. Человек просто свильнул с тропинки интуиции.

Ну да. Вообще-то еще один древнеримский эрудит восхищался звериной мудростью: умением гиппопотама, например, делать себе кровопускание или способностью птицы ибис прочищать себе желудок длинным клювом.

Слушая вполуха о потенциальной помощнице Диего, я машинально прохаживалась рукой по кафельной стене кухни. Оля уже открыла духовку и вытащила пирог, а я не могла успокоиться и все скользила и скользила костяшками пальцев туда-сюда по стене.

– Птицу кошка может сожрать, у них там тоже есть везучие. Может, и свои гуру имеются, – прижучила я Ольку.

Однако это движение подталкивало во мне какой-то образ или мысль, которая пока уклонялась от поимки. В надежде подстеречь ее, я даже не смотрела толком на, без сомнения, вкусное Олино художество, пока она не схватила меня за руку. Движение прервалось, и образ выплеснулся наружу.

Именно благодаря ему мы с Валом через сутки уже во второй раз за день поднимались по прекрасно знакомой мне лестнице на предпоследний этаж добротного дома квартала Прати. Дойдя до входной двери, мы, как было отрепетировано заранее, ненадолго расстались: я спустилась в лифте на нижний этаж и позвонила в дверь зубного, к которому предварительно взяла очередь.

Через двадцать минут, все еще как бы ожидая ее, я вышла из лифта на площадку, где как раз к этому времени Вал почти справился с открыванием дверей.

Кроме испускания оглушительного воя, сигнализация сопровождалась одновременными звонками в участок карабинеров и в квартиры матери Геракла и его брата. Мне не раз довелось ответить на них. В телефонной трубке записанный голос самого хозяина беззубо и заунывно повторял: «Обворовывают, прямо сейчас обворовывают квартиру Геракла» или «Обворовывают склад Геракла на улице такой-то». Однако давно уже ни члены семьи, ни даже сами карабинеры не обращали внимания на эту тревогу, ибо била она с ежемесячной частотой и без какой-либо на то причины.

В окнах квартиры не было света, и скорее всего и в этом году, как под каждое Рождество, Геракл с Адой отправились в сложное путешествие в Тибет прикупить там за гроши или просто выменять на еду и одежду украшения и фигурки будд. Все три двери на площадке вели в их квартиру. Геракл был конспиратором: у входной двери в парадное под номером их квартиры была вовсе не его фамилия, а некоего анонимного Росси. Росси не поддерживал общения с соседями, и Аде оно тоже запрещалось. Их квартира не блистала чистотой. Даже починку барахлящей колонки и чуть подтекающего биде все откладывали, потому что Геракл не доверял ни водогрейщику, ни водопроводчику, ни домработнице. Наверху жила глуховатая старуха-адмиральша со своей сиделкой: то украинкой, то филиппинкой, то еще какой-нибудь иностранкой. Они часто менялись. Характер, наверное, у старушки был так себе. Она была меломанкой, и то и дело пение Каллас или красавца Марио дель Монако сотрясало лестничный пролет. Врываясь в это бельканто, иногда ее навещали земные дети. Сын, явно американский житель, и дочь с внуками, клацающими странным немецким. И все же, несмотря на них, войти умелому человеку в квартиру Геракла было куда проще, чем казалось. Конечно, сделать это мог лишь свой: сирена, которая верещала в течение всего хоть в чем-либо неправильного открывания дверей, отпугнула бы случайного искателя. Вал же так ловко работал отмычками, что меня наконец осенило.

Вот уже месяц, как я пыталась нащупать прошлое своего милка. Я расставляла ему капканы посреди болота нежности, вызывала на откровенность шутками, спрашивала в упор. Так поступила бы, конечно, любая женщина, но впервые в жизни у меня ничего не вышло. Он увиливал, зато сам с удовольствием слушал меня, и, разумеется, я захлебывалась воспоминаниями обо всем, что произошло до его появления, как будто бы именно с нашей встречи начиналось мое осознание собственного существования. По касательной он становился моим биографом, если не создателем. И вот только сейчас этой своей сумкой профессионала, открывши замок без пилки, сверл или кислоты, он ответил на мое любопытство. Эге-ге, не иначе как медвежатником был мой дружок! Ну и молодчина! Ну и вляпалась!

– Потом все объясню, – блеснул он глазами.

Замок открылся, я истекала восхищением, как подслеповатая улитка. Сувальдовая ли, цилиндрическая сущность моя подставилась свертышу, под методом самоимпрессии пружинки моего механизма размягчились в хлам, и мой сердечник упруго обволок отмычку, как свой единственный, неповторимый ключ.

Привыкали к темноте, прижавшись друг к другу губами, а сирена все гоношилась попавшим в капкан волком. Из обширной, заставленной, как я помнила, старинными шкафами со стеклянными дверцами передней мы стали продвигаться на свет. Он проникал через щели тяжелых штор трех окон гостиной, и отражавшее его ясное тело Иисуса подсказало мне с черноты холста, что где-то слева должен был быть выключатель. Нащупывая выпуклость, я в тот же момент заметила жидкий луч под порогом одной комнатушки.

– Здесь? – шепнул Вал, ставя сумку на мраморный пол и одновременно дотрагиваясь до стены под картиной.

Скрипнула и открылась дверь, и Вал бесшумно, подхватив тяжеленную поклажу, успел нырнуть в тень угла и скрыться в глубине квартиры. От ужаса я хлопнула пальцами по выключателю, вспыхнула люстра.

– Кроха, это ты? – в тусклом прямоугольнике проема стояла щуплая, похожая на воробья, мать Человечка и Геракла.

Господи! Что она делала здесь и почему даже не вылезла проверить, отчего так орет сигнализация?

– А его нет, он заходил сегодня утром, – развела она руками. В ней была одновременно и угловатость, и грация. – Спеши, кроха, может быть, еще застанешь его дома, он собирался уехать на два дня! – Кажется, она продолжала жить в недавнем прошлом и совсем не удивилась.

– А я не к нему, я просто подумала, вдруг ты у Геракла, хотела поздравить с наступающим. У меня здесь очередь к врачу, вот и забежала, – схватившись за стену, чтоб не грохнуться в обморок, я вела себя нагло и уверенно, как какая-то Сонька Золотая Ручка.

– Уже уходишь? – опустила Офелия нитку длинного, точь-в-точь нарисованного ребенком рта. – А я тут сижу совершенно одна, меня опять оставили сторожить эту квартиру, сама знаешь, какой он, этот мой старшенький. Завтра утром выберусь пройтись, но вечером одной как-то тоскливо. Смотрю вот в окно, елки в домах, фонарики мигают, – погляди, ну не чудо ли? – И она позвала меня в комнату, едва обозначенную тусклым ночником. Ее серые глаза были повернуты как будто внутрь. Их стоячее, растерянное выражение не вязалось с мелкими, подвижными чертами лица.

– Хочешь, выйдем сейчас вместе? – внезапно предложила я ей. Мне и самой было непонятно, чего тут больше – расчета или участия, а она обрадовалась, как маленькая. Сыновья не баловали ее вниманием. Может, малословный Человечек, изредка навещая ее, даже не рассказал толком о нашем расставании, хотя оно и произошло уже почти четыре года назад. Для нас это было много, но для нее-то, наверное, – совсем пустяк. Или она просто надеялась на наше примирение («Ну сделайте мне внучка», – просила она когда-то, блуждая дрожащей улыбкой по моему лицу, будто сиротка перед витриной с пупсами).

– Давай! Великолепно! Улизнем ото всех! – озорно подмигнула она и засуетилась. Офелия обожала службу в своем любимом соборе, празднично одетых людей, заходящих в бары и заглядывающихся на витрины, чинность и напыщенность недоступной буржуазии, которую еще можно было повстречать в этом квартале. Кроме врожденного умения сочетать цвета и подбирать детали туалета, в ней были совсем не римские ветреность и легкость. Я заслушивалась новеллами о ее ухажерах: пели серенады под окнами, дрались из-за нее на кулачках, даже готовили похищение. Разумеется, все это до ее замужества с папашей детей, которого она упрямо любила все сорок лет вдовства, никогда не забывая после вечерней молитвы послать воздушный поцелуй его черно-белому фотопортрету. Так он был куда лучше, чем в натуре, когда ее прозрачная кожа возгоралась от оплеух. «Я помню это, как во сне. Кажется, она упрашивала отца не идти в тратторию», – Человечек невпопад улыбался от боли копией материнской улыбки. «За дело. Нечего лезть в мужские дела», – припечатывал Геракл.

Стремительно она накинула пальто, вытащив из сумочки зеркало, подвела губы оранжевым, встряхнула короткой стрижкой, вделась в туфельки и, грациозно опираясь на мою руку, поспешила к дверям. Когда мы были уже у порога, из гостиной начал заливаться звонок. Она состроила недовольную мину, и вместе мы успели к старому телефону.

– Да-да, все в порядке, – хитро поглядывала она на меня и, зачем-то прикрыв трубку ладонью, подмигнула, – можете не приезжать. – Когда Офелия волновалась или общалась с посторонними, слова не выговаривались гладко и сразу. Карабинеры на том конце провода, что вел в участок прямо на соседней улице, знали о ее недуге. – И вас, и вас с праздником, – ответила она на уже короткий гудок.

Ad astra

– Низковато, – прикинула на взгляд высоту стартовой площадки сестра.

И правда, потолки за четыре метра позволяли большее, и мы передвинули в центр письменный стол и уже на него водрузили журнальный столик, стул и все остальное.

Пытаясь, словно Гагарин, ослепительно улыбаться с высоты, балансируя на четвертом томе советской энциклопедии, под тарахтение мотора, которое сестра тщательно выводила с помощью языка и надутых щек, в последний раз я помахала своим друзьям: медведю белому, медведю рыжему, медведю бурому, и они ответили мне преданными взглядами. Оглядев всю оказавшуюся вдруг просто кукольной комнату, на ее дне я нащупала две кроватки с нашими, теперь такими далекими и потому еще более милыми детьми-негритятами Гоби Гаргартанаваклайей и Гоби Ивановым. «Пока!» – уже занесла я руку в приветственном салюте, но он сорвался. Ведь мой негритенок лежит совершенно голый, – вдруг осознала я. – Ну просто как зверь.

Это означало, что сестра снова сняла с него джинсовую курточку, которую вместе с клешами сшила для собственного сынка и в которую я нарядила своего. Потому что не может же мой бедный мальчик ходить в таких уродливых, с прорехами для рук и ног комбинезонах, сделанных из носков!

– Мой будет Гоби, – придумала сестра, когда однажды и, впрочем, как всегда, нам подарили одинаковых кукол.

– И мой. – У глупышки просто не было выбора, так сильно ей хотелось походить на старшую сестру.

– Твой – нет, – и сестра твердо поднесла к моему пятачку знакомый кулак. – Ты даже не знаешь, что такое Гоби.

– Знаю, – уверила я ее, уклоняясь, – это твой негритенок. И мой тоже.

– Ну, назови его Андрюшей, Мишей, Сашей, – почему, как я, – Гоби?!

– Гоби. Как ты, – уперлась я.

– Тогда мой будет Гоби Гар-гар-танаваклайя, – пропела находчивая сестра.

– И мой, – подхватила я, – Гоби Га, га, га…

Сестра ликовала. Она корчилась от смеха. Я не выговаривала звук р, и меня все время обещали повести к логопеду. Так что даже Гагарина или «революцию» я не могла произнести правильно. Из-за этого дефекта я стала асом синонимических рядов и эзопова языка. Чтоб избежать слов с вибрирующим звуком, я находила им смысловую замену. Так звучное имя Гаргартанаваклайя было просто заменено синонимом Иванов.

– Венера-5 начинает посадку, – объявила сестра в рупор из картона. – Всему экипажу приготовиться к катапультированию. Венера, Венера, я – Земля, как слышишь? Говорит президент и король страны Патамии.

– Земля, Земля, вас слышу, начинаем посадку, – отвечал королю космонавт, расширяя ротовое отверстие в полиэтиленовом мешке и поправляя ранец с пайком за спиной.

– Венера, Венера, я – Земля, не забудьте флаг. Можете раскрыть парашют, – приказывал главный.

Флаг был спрятан у меня на груди. Сшит он был из ацетатного шелка и являлся государственной тайной, так как на него пошла подкладка рукава пиджака от брючного костюма матери.

Перед тем как уйти в свою окончательную командировку, отец обращал ее внимание на новую моду: женщины, не только водительницы трамваев и маляры, а уже и такие, как моя мать, начали ходить в брюках.

«Одному моему товарищу, – доверительно говорил отец, – очень нравятся брючные костюмы. Давай и тебе купим такой, а?»

Про этого товарища, с которым отец познакомился где-то далеко, он упоминал так часто, что, наконец, мать спросила, как его зовут и похожие ли у него с ней размеры.

Оказалось, похожие. В конце концов отец отправился к этому товарищу, а мать купила себе все-таки брючный костюм. Расширяющиеся книзу штаны и длинный пестрый пиджак, оказавшись на матери, совершили в нашем доме радикальные перемены. Начались они с нее самой.

Она сделалась веселой и заметила, что мы существуем. У нас стали оставаться с ночевкой разные люди, приходили и уходили певцы, музыканты, сказочники, кукольники, склочники, неудачники, пожилые актрисы и подруги поэтов, наша дверь практически не закрывалась. Порой, еще в ночной рубашке пробираясь по коридору к туалету, я встречала какого-нибудь мужчину, выходящего из ванной с обнаженным торсом. Особенно часто им оказывался белобрысый Славик-композитор. Аккомпанируя себе на фортепьяно, проходясь взад-вперед по октавам, уже с самого раннего утра он выдавливал из себя на разные лады лишь одно слово: «мама». Так он совершенствовал и углублял свой голос, который напоминал мне пение фанерной ракетки.

И все же его усердие увенчалось. Однажды в телевизоре я увидела Славика в белом костюме в облипку. С микрофоном в руке, он натянуто дергался на высокой сцене под крутящимися лампочками. Передачи готовила моя мать, и получалось, видимо, у нее неплохо, потому что вскоре Славик прославился и уехал в столицу. Это было не так далеко, как город товарища моего отца, но и его мы тоже больше никогда не видели. Хотя телевизор нам иногда попадался в гостях, обычно он стоял там выключенным. Еще до взлета Славиной карьеры мать поставила несколько фильмов с ним в главной роли. На съемочной площадке всего за несколько часов пролетала целая жизнь, и в ней Славик был, конечно, принцем, а мы с сестрой подвизались в разбойниках массовки. Принцесса пела еще хуже Славика, и однажды, когда у нее окончательно сел голос и она лишь бездарно разевала рот, спела за нее моя сестра. Это была лучшая ария принцессы, которую она не смогла повторить даже в тот день, когда Славик под тенью бутафорских пальм обнял ее за талию вне сценария музыкального фильма.

Впрочем, Славик мне очень нравился, и я даже преподнесла ему свое рукоделие – гигантского раскрашенного карандашами крокодила из бумаги, умеющего открывать рот и высовывать язык.

Все это с яркостью спрятанного флага промелькнуло в моем сознании, которое пружинило, томясь перед героическим прыжком. Здесь, под потолком с черными трещинами, настоящее мне казалось куда менее значительным, и я задумалась о чем-то, что простиралось еще выше, как вдруг из-за вида голенького Гоби Иванова и осознания того, что ребенок должен страдать из-за моего временного неумения шить и жадности тетки, меня охватила досада. Развернув флаг и в спешке установив его на шкафу, я спрыгнула вниз на свой диванчик, не дождавшись королевского приказа. По достижении долгожданной Земли нужно было поскорей восстановить на ней справедливость. Все-таки один брат не мог быть таким замухрышкой, когда другой выглядел просто пижоном, словно настоящие битлы.

Побежденные и непобедимые

О тебе мечтаю Италия мать моих мыслей

Гийом Аполлинер

«Ну пойдем поищем ему подарочек», – канючила Лавиния, вертя своими чернущими блюдцами. Зрачки почти совсем вытеснили радужку, будто она нанюхалась пороху. Может, и правда уже летела куда-то на наркоскорости, либо сама довела себя фантазиями до такого заебашенного придыхания. Слава великому богу Обатала, она хотя бы не знала, что должно было произойти в девять вечера!

Все собранные бобы были сданы, разумеется, на руки Марио. У Геракла, кстати, Вал надыбал всего лишь тридцать пять тысяч. Видно, этот нищеброд очистил тайник и перепрятал богатство по другим, так и не удосужившись завести себе банковский счет. «Я объявил войну государству и системе», – когда-то кичливо выкрикивал он.

Проходя через темную гостиную на кухню, где мы с Офелией выпили по чашечке кофе, я бросила взгляд под картину: ура-ура, странно, конечно, но там не было видно никаких следов.

А в моей башенке, на столе под Алисой, которую мы с Валом читали вслух, лежала пачка и записка, благодаря которой я узнала об одном великом человеке: «Я тебе все объясню. Я не то, что ты думаешь. Я даже не Мариус Якоб». А зачем вообще я дала ему ключи? – наконец сообразила я. Ведь мой замок и шпилькой, рентгеновским снимком открыть можно!

Чиччо устроил внеочередной вечер. «Гвоздь сезона, спешите!» – разослал он как минимум тысячу эсэмэсок. И на этот раз народ поломился. Тех, кому было интересно узнать горячие новости о давней гибели Пьера Паоло Пазолини, было гораздо больше, чем мест в одном из подвальчиков Гарбателлы, и он устроил повтор на следующий день, а восемьсот евриков добавились в общую казну.

Даже старичок-латинист принес в выжженном с одной стороны солнцем конверте тысячу. Вал стыдливо подложил еще триста и наконец решился. Обмотанный шарфом, за пятнадцать минут до закрытия банка на обед он заглянул туда. Темные очки сияли на нем, как на каком-нибудь Де Ниро. Марио спокойно проходился по именам клиентов инвестиций. На каждого у него была заведена папка. В компьютере, но и так, по-настоящему. Методичность не мешала ему осязать и обонять мир: у каждой папки была своя родинка, своя выщербинка, свой неповторимый запах, и Марио различал их, как овцематка своих ягнят. «Не сегодня завтра из гостиницы напротив придут с вложениями. Обычно это случается по понедельникам, средам или четвергам перед обедом. Денег будет навалом, и их понесут в сейф», – предупредил он в вечер нашего визита.

Кукуя в церкви Святых Ангелов, Вал время от времени пересекал площадь и бросал взгляд через стекло. Рождество было на носу, двери так и вертелись. В среду он прождал напрасно, а в четверг позаботился поставить Олю у входа. Рядом с банком был вонючий уголок, и к его постоянному жителю-попрошайке там все время кто-то пристраивался. Иногда шныряла здесь и Гратидия, магиня или, может быть, даже ведьма со спутанными волосами, в которых некоторые углядывали змей. Оля ее неплохо знала, и однажды они побеседовали о древних ритуалах. По слухам, эта Гратидия великолепно составляла тексты для defixionis[112], что записывались секретно одним ее знакомым мастером на свинцовых табличках и продавались разным нуждающимся пригвоздить проклятием своих врагов почти до смерти.

Когда он войдет, Оля должна отвлекать посетителей: клянчить, молиться, что хочет, но без скандала, просто, чтоб работники банка как можно лучше могли сосредоточиться на том, что будет происходить. Десять минут, и пожалуйте к нашему столику! – объяснил Вал.

За стойкой никого не было. Из посетителей – только какая-то монашка и женщина с ней, и он прошел вглубь. Справа был закуток Марио, а прямо напротив зияла открытая дверь на лестницу в подвальный этаж.

Директор и еще один мен, которого Вал мгновенно узнал, так точно описал его Марио, занимались мешком с деньгами. Директор спускался в сейф, а Лилий маячил, его прикрывая. Его атлетическая фигура каждым мускулом демонстрировала, насколько ему по фигу весь этот банк и кислый денежный пафос. Директор был элегантным, полным, веселым человеком, любящим после работы уколоть себе небо иголочками просекко, а за ужином в компании прикончить бутылку Бардолино или Вальполичеллы. Как положено, у него была любимая жена и чуть менее любимая любовница. Прекрасные дети. Гибкий, юморной народ эти венецианцы.

«Ведите себя смирно, и все будет тип-топ», – сказал Вал в нос коронную фразу, когда, рванувшись к вставшему из-за стола Марио, приставил дуло к его шее. Марио покорно застыл, задрав голову, как жертвенный бык. Директор уставился телячьими глазами. «Лишь бы отделаться поскорей от этой скуки», – твердила будто выточенная из кости физиономия Лилия несколько секунд назад, но сейчас Марио с нежностью разглядел на маске невозмутимости волнение за себя. И Лилий, и директор были старыми рыбинами и не раз уже наблюдали похожие инсценировки. Никакому идиоту не пришло бы в голову бить тревогу, в конце концов это было просто дурным тоном. Лишь однажды особо дотошный работник, бестолочь – бывший полицейский, пустился на всеобщую потеху вслед грабителю, но тот выбросил в воздух ворох ценных бумажек, и народ создал кучу-малу. Так и не поймали. А вообще много было психопатов, нариков и начинающих, которых залавливали через несколько минут после выхода, или же мастеров своего дела, которых не нашли никогда. Немало страху директор и Лилий натерпелись за свою жизнь также из-за вооруженных банд и пролетарских экспроприаций.

«Это мелкое ограбление, – элегантно подчеркнул Вал, – только шестьдесят тысяч». Заядлый спортсмен и наездник, Лилий без слов вытянул из мешка несколько пачек и бросил к его ногам. Бросок был довольно точным. Марио отлетел от широкоплечего броска в сторону, и, одним движением собрав с пола пачки, рассовав их по внутренним карманам пиджака, Вал вышел вон. Отвернул шарф. Не теряя достоинства, пробежал по галерее и нырнул в метро. Вышел на следующей, сел в автобус, замел. Да и кто погонится за шестьюдесятью тысячами? Кстати, их оказалось только пятьдесят: две пачки по двести и одна по сто. А для директора и Лилия самым паскудным в этом эпизоде оказалась разборка с карабинерами. Нуднейшее заполнение бумаг, которое продолжалось еще с неделю после исследований видеозаписи. Конечно, никто ни о ком не подумал плохо, и Марио по долгу службы разделил тоску составления акта, в уме подсчитывая недостающее в кассе помощи. Монашка же, промолчав при допросе свидетелей, вспомнила на исповеди, что уже где-то видела вора. «Не во сне ли, матушка?» – с укоризной пошутил священник.

В субботу утром двадцать второго декабря, секунда в секунду совпадая с началом зимнего солнцестояния, Марио в халате, надетом поверх длинной индийской рубахи, которую он, предпочитая пижаме, использовал как ночнушку, открыл дверь Оле.

– Десять, – сказала Оленька еще на пороге.

– То есть я должен вам десять евро за подшивку брюк? – переспросил Марио, затаскивая ее в дом. Все же у него были явно преступные наклонности. Ну какой честный человек, оказавшись к тому же практически в неглиже перед посторонней женщиной, смог бы найтись так быстро?

За кофе Оля, поблагодарив сперва святую Франческу Саверио Кабрини, поведала Марио об одном бомже-миллионере, тусующемся вокруг Термини. Как же, как же, Марио его прекрасно знал. Бывший пожарный, пострадавший на работе и преждевременно вышедший на пенсию. Балка ударила его по башке, и он так и не оправился. Одевался он нищенски, а вложив однажды что-то в облигации, проверял каждую копейку и однажды еле сдержался, чтоб не придушить Марио, когда пришлось платить комиссионные, хотя счет его мог впечатлить и бывалых. Несмотря на это, раз в неделю он приходил менять мелочь, звякающую монетками в один евро, пятьдесят, десять, двадцать, иногда даже пять постыдных чентезимо. Все недоумевали, пока однажды Марио не заметил его с протянутой ладонью у вокзала. Оказалось, что кое-кто из коллег его уже там приметил, но из деликатности продолжал недоумевать. Ведь и Марио поскорей слился тогда с толпой.

– Так что же, неужели этот жмот подарил Оленьке десять тысяч?

– Ну подарил – не подарил… – Она все еще стеснялась Марио. Импозантный мужчина, роскошный дом, уж какие-то слишком старинные манеры. Ей не терпелось на волю.

Вот с какого неожиданного аккорда началась эта декабрьская суббота, в которую под вечер заявилась ко мне Лавиния, бьющая теперь копытами впереди на полшага, – лишь бы успеть поскорей нырнуть в какой-нибудь подходящий для ее Диего магаз. И только тут меня ошарашило: а как вообще она сумела выбраться? Ведь никто не знал дороги в тайник и обратно. Никто, кроме Флорина, конечно.

Прошел почти месяц с того дня, как я нашла для своей подружки секретный дом.

– До завтра, – махнула я в то последнее воскресенье ноября Диего, обернувшемуся с ведущей в метро «Ла Репубблика» лестницы, и устремилась к Флорину, который курил, рассевшись на ступеньках обелиска Догали недалеко от нашего фонтана. Обелиск фараона Рамзеса Второго, давний трофей Древнего Рима, найденный около ста лет назад при археологических раскопках у бывшего храма Изиды, возвышался на погребальном монументе в память об итальянских солдатах, почивших во время одного сражения в Абиссинии, которую молоденькая, едва пятнадцатилетняя барышня-Италия решила отхапать в колониальной охоте европейских держав. Вышла, конечно, одна несуразица.

«Превосходный властитель мыслей, мощью своей предводительствующий всеми народами, умножающий дары в центре роскоши Гелиополе, господин диадем», – летел луч иероглифов к небу, превознося современника Моисея. «26 января 1887 548 итальянцев, претерпевших неожиданное нападение в пустыне со стороны многих тысяч абиссинцев далеко-далеко от своих близких, не поколебались, не затрепетали, не остановились, неся имя Италии в сердце, и, помышляя лишь о том, как воздать ей славу, сразились, погибли, припечатав пролитой кровью недавнее объединение древней родины здесь, в честь Рима… и т. д.», – рассказывала выцветшая надпись на постаменте.

Обычно у маленького обелиска тусовались с пиццей и пивом черные и бангладешцы, впрочем, попадались и румыны, и наш брат славянин. Это был своеобразный четырехсторонний пункт сбора. Иногда они спали там днем, а летом оставались порой и на ночь. Вокруг был скверик, можно было и в туалет.

– Прости, что опоздала, у меня теперь нет мобильника, – постаралась оправдаться я, как будто бы, если б он был, не опоздала бы, но Флорин отмахнулся.

– Приглашаю тебя к себе домой! – поднялся он радостно мне навстречу.

Ехали мы целую вечность с остатком, сперва на метро, потом вышли на последней остановке автобуса и еще порядком прыгали по ухабам и кочкам, проваливаясь в грязь. Хорошо, что на мне были сапоги. В леске Флорин уговорил позволить ему завязать мне глаза.

– Если замечу, что подсматриваешь, вернемся назад, – и он так затянул шарф, что мне оставалось разглядывать лишь вспыхивающие под веками разноцветные кляксы.

Я труси́ла и тру́сила, продвигались мы очень медленно, потом ненадолго он выпустил мою руку, но, когда я, наконец, собралась приподнять повязку, вернулся, и, сделав еще несколько шагов, мы стали куда-то медленно спускаться. Дуло хладом и сыростью. «Маньяк-убийца, – безысходно вылезла откуда-то из внутренних сумерек тень. – Вот солнце еще не зашло, а лисе, видно, здесь ночевать». Потом земля стала опять более или менее ровной, и минут через десять Флорин высвободил мое зрение. Я зажмурилась, сквозь решетку пальцев блеснул булыжник под ногами. Флорин направлял вдаль мощный фонарь. Отовсюду вылезали огрызки темных стен, и среди них, как в салями, иногда белели кусочки мрамора.

Булыжник скоро закончился, коридор сузился, слева и справа появились то открытые, то закрытые ниши захоронений, и Флорин выхватил из тьмы одну арку с ошметками синей краски, которую подпирала свежая алюминиевая конструкция вроде лесов. По явно свежему деревянному настилу мы спустились еще ниже. Снова выкатился булыжник, культи домов, темные рытвины, стена со штукатуркой, и вдруг передо мной расстелилась, будто умытая, в перспективе заканчивающаяся площадью с фонтаном улица. На домах висели фонари. «Как это они сразу зажглись при моем появлении?» – не успела удивиться я, заметив выемку с современным рубильником.

– Ну, добро пожаловать, – и Флорин осветил вырезанные на прибитой к торцу доске деревянные буквы: «str. Emil Cioran».

– Что за диснейленд?! – укорила я своего проводника, осознавая, что кто-то действительно надстроил поверх античной кладки из кирпича и стен в туфовый ромбик современные.

– Рим всегда выбирал жизнь, ему не к лицу быть просто музеем, – в его голосе не было тени раскаяния. – Я не разрушил, а достроил, как чаще всего и происходило в этом городе.

– Ты что? Это ж археологические памятники! – остановилась я у перпендикулярно лежащего тупичка. «Amastans deadend», – значилось на нем почему-то тоже по-английски. – Да это ж подсудное дело!

Шелестела вода, лениво переполняя чашу фонтана.

– А кто судить-то будет? – поинтересовался Флорин. – Канализацию вот восстанавливать было легче, хотя кое-где приходится прокладывать ее впервые, – он был сдержан, но не скрывал гордости. – К счастью, часть жизни я провозился на раскопках, а другую угробил на строительстве. Уже пять лет я оккупирую Древний Рим, и вон еще сколько места! Рим – это тебе не антикварная лавка, а дышащий хаос. Долой музеи, – добавил археолог.

Опешив, я оглядывала стеклянные окна и новые двери, цельные черепичные крыши, водосток, хотя он уж тут был совсем ни к чему.

Флорин жил на улице Децебала, и у себя в ванной он сделал даже пол с подогревом. Электричество работало от аккумулятора, но сегодня явно был какой-то праздник, и он решил гульнуть, врубив свет повсюду.

– Вино тоже античное? – с опаской взглянула я на подвинутый мне стакан.

– Смотри, – махнул он на стену над моей головой. Там крылатая, в развевающейся одежде, как будто танцевала фигурка фрески.

– Никакого секса, – поспешила я на всякий случай поставить точки над уже несуществующей в нашем алфавите буквой, когда он показал мне спальню. – Я храню верность.

– Никто тебе ничего и не предлагал, самонадеянная славянка. Я, кстати, тоже храню.

– Ух ты, – сразу же заинтересовалась эта славянка. – А кому, кому? – Но, обморозив взгляд о его лицо, проглотила вопросы, как крючья чертовских хвостов.

В спальне крепкая кровать и платяной шкаф без дверцы, дощатый пол, длинная полка с разными предметами и книгами по окружности распространяли запах дерева. Комната была раза в два больше, чем античные кубикулы, кто знает, может, раньше тут размещался кабинет хозяина.

– Во-первых, хотел найти, во-вторых, я тут рою, укрепляю и строю уже давно. Можно сказать, что вообще все это мне просто приснилось, – наконец ответил он на мои приставания, как же все-таки он нашел это место. – Однажды оказался здесь рядом и сразу узнал дорогу. Все было точно так, как в одном моем сне: через несколько километров за рощей лежала груда камней, за ней оказался ход. Вообще-то лучше всего я натренирован видеть во снах место жертвоприношения, но, как видишь, и такие вещи мне удаются.

Его натренированность и продвинутость по части онирики, да и перевод количества километров морфеевых пространств на те, что считались реальными, меня поразили, хотя слово «жертвоприношение» опять вспугнуло.

Только после подкорма, который Флорин мне быстренько сварганил, я стала благодушнее и как будто снова позволила завязать себе глаза, чтобы мгновенно открыть их в деревеньке между рекой и лесом, населенной странным людом, который соседи снисходительно называли цыганами, а он, как, кстати, и сами цыгане, никак не хотел с этим соглашаться даже после смерти. Во всяком случае, издавна румынов, цыган и рударей хоронили хоть и на том же кладбище, но раздельно. И по мнению последних, любому должно было быть понятно, что именно они являлись потомками горстки даков, когда-то выживших в войны Траяна. В них, как и в их пращурах, обитавших среди лесов, текла лимфа деревьев, и, отправляясь на поиски стволов за сотни километров, они жевали кору ив, дарующую силу и мудрость, а жены их ели солнцем испеченную на берегах священного Олта глину и землю, что вдоволь напиталась корнями. Когда удалялись от реки, пили сладкую воду, таившуюся в сердцевине тополей, ясеней и буков, жевали огуречную траву, умея сразу отличить хорошую от ядовитой. Ели все, что давал лес. И деревья были их дальними молчаливыми родственниками, наставляя, как удерживать на себе ось мира.

Вместе с дедом Флорин выискивал на рынке белоснежного ягненка. Того самого, который приснился одновременно обоим дядьям, благо они были близнецами. Ко снам готовились задолго. Еще за несколько недель до праздника мыли дома до блеска и сами тщательно отмывались каждый день, одевались во все белое и старались держать в голове только чистые мысли. Лишь тогда могли вылупиться грезы о ягненке, стоящем в центре зеленого поля, и о дороге к нему.

Наконец этого барашка нашли и купили, как полагалось правилами, не взвешивая и не торгуясь. Дед смеялся, чесал ему едва видные рожки, и Флорин тоже их осторожно пощупал.

Прошло несколько дней, и ягненок уже узнавал Флорина. «Снежок», – звал он его каждое утро, когда прибегал вывести из сарая на луг. Снежок ходил по пятам, и его уже не надо было привязывать, забегал в дом. Как смешно он бодался! Приставал к кошке тетки Флори, тыкался в нее мордой, будто искал соски, задирал.

Снежок тоже радовался предстоящему празднику, хоть и ждали этого события уже слишком долго. Флоря научила считать до него дни, и, к счастью, незагнутых пальцев оставалось совсем мало. «А когда их не станет, – пообещала она, – должна выздороветь ее мама и его бабушка». – Так она называла разместившуюся за стенкой старуху.

Проснувшись еще затемно, Флорин вместе с ребятней и женщинами яростно таскал с холма девственный песок, по которому пока никто не ступал, и едва зазеленевшие дубовые ветви. Когда на платформе из песка они выросли на несколько метров, принесли два чана. Ягненок бежал сперва охотно и весело, но потом притормозил. Его расширенное поле зрения слева и справа запрудилось людьми, он был испуган. Флорин же так пристально смотрел на него, что не заметил процессию: под руки отец вместе с одним из дядьев тащил старуху. Сзади шло еще несколько человек. Ягненка подтянули к центру торжества.

Коротая часы до главного, мужчины в льняных рубахах на подстилках перекидывались в карты, детвора, визжа, возилась, но все сразу же отвлеклись, когда появился ягненок. Явно он был здесь главным персонажем. Его проволокли вперед, установили над ямой, а он дрожал все крупнее. Был слышен даже звук его дыхания, так вдруг стало тихо. В этот миг, пробив круг напряжения, Флорин, будто деревянная стрела, которую ему недавно удалось сделать, влетел внутрь. Ягненок упал на колени, и отец вытянул сына за шкирку из воронки закипевшей негодованием толпы. Рубашка и руки были в белых шерстинках и липкой крови. Теплая, она резко пахла, и он размазывал ее по мордасам, вытирая слезы и нос.

Когда отмытого, снова в белой длинной рубахе отец привел его назад, народ казался умиротворенным. Горел костер, и на вертеле медленно поджаривался дружок Флоринела. Был уже вечер, когда его сняли с огня. Тем временем принесли три стола и поставили в центр, женщины испекли пресные лепешки, сварили котел мамалыги и переоделись из белого в яркое. «Добрые святые, три великие сестры, распоряжающиеся судьбой, наполните силой и стойкостью тело Зорины до самых костей, и пусть она послужит вам жиром барана, тремя бочонками вина и тремя испеченными хлебами из года в год до конца своих дней. Аминь», – громко речитативом повторял сидящий у головы Снежка старик с длинной чудно́й бородой, которого называли поп. Он вытащил мозг, отрезал у туши язык и протянул болящей, пока она, пошатываясь, удерживалась на ногах и не снимала правой, зажавшей дубовую веточку руки, с груди. Как только поп пропел молитву в третий раз, народ принялся за баранину, мамалыгу и хлеб. Во снах можно было разглядеть все до малейших деталей: где заколоть ягненка, где его зажарить на вертеле. Или, может, сварить из него суп. Как зарыть его внутренности в яме. Но сны никогда не рассказывали о времени после вкушения жертвенного мяса, и каждый теперь мог вести себя, как хотел.

– А ты съел тогда от своего друга? – удержала я вопрос уже на вылете, – подумав, что он мог бы быть сочтен за нарушение границ. Ну что за праздное любопытство? Мало ли кто кого ел? Это не предмет для откровений.

– И она выздоровела? – О, это было уже лучше.

– В тот раз да. Умерла только после следующего праздника. А я потом какое-то время жил в деревне с дедом и хотя бы раз в год наловчился видеть во сне белого ягненка. Хотя бывало, что он должен был сниться совсем не мне, а близким хворого. Иногда вещи залетают в нас просто от страха их увидеть.

Ой. Такое происходило порой и со мной. Вот и теперь я уставилась на очередной свод, под которым застыла статуя-страшилище с мордой льва, всклокоченной гривой, с одним уцелевшим крылом и с перевязанными змеей лапами. Это же была сама Лавиния, которую я только что оставила умирать на руках у Оли в доме Рокко или, точнее, то существо, в которое она превратилась! Что она тут делала, почему и здесь не могла оставить меня в покое?

– Леонтоцефал, – с гордостью погладил его Флорин, а потом примерился, очертил рукой полукруг, как тогда на площади Экседры:

– Здесь я построю библиотеку.

– А кинозал и бассейн? – едко проквакала жаба-чесночница.

– Они уже есть, – как будто равнодушно проигнорировал он сарказм.

Город, в котором зарождались воспаленные сознанием нереализовавшегося историка и археолога улицы, его общественные здания, кажется, не предполагающие никакого реального населения, и чужие сны оседали во мне.

– Если хочешь, можешь назвать новую улицу, – предложил он и вдруг резко наклонился, припал к земле, подогнув колени. Что-то искал, шаря фонариком, и распластавшаяся под копытами коней фигура с барельефа на арке Константина снова всплыла передо мной. – Потрясающе, не могу поверить: денарий Секста Помпея! Исключительная редкость в этих местах, смотри! – поднялся он и поднес к моему носу темную монету. Она пахла влажным серебром, упрямством и опробованным благородством, предательством и кровью. Ведь всегда найдется tizio[113] или caio, чтоб выполнить подлый приказ.

Боясь, что он забудет о своем щедром предложении, я взглянула лишь мельком. Имя-то для улицы у меня уже было наготове:

– Герцена! – и на листочке блокнота я вывела, как это будет по-русски.

Вообще-то именем моей улицы был назван пока просто крысиный ход с торчащими кирпичными пнями. Настоящих улиц в этом поселке было раз-два и обчелся, но его главный архитектор был мужиком явно амбициозным. Рано или поздно, после Верцингеторига, Бодуогната и несчастных, сгинувших с лица земли эбуронов, тоже восставших против цесарской власти, после зелотов, а может, и сикариев, должна была прийти очередь и моего Александра Ивановича. В городе Флорина было отведено значительное место побежденным (он раздумывал, – признался он мне, – назвать ли улицу в честь Югурты или в память о его жертвах), но и не только им.

– Но для кого же это царство? Неужели ты живешь здесь один и только для себя все это поднимаешь годами?

– Не выношу людей, – пространство удваивало звук. – Кто-нибудь из моих протеже потом непременно решил бы стать здесь правителем, другой выдал бы или продал это место какому-нибудь центру культурного наследия, третий использовал бы для грязных делишек. Что прикажешь, трущобы тут что ли устраивать? Ночлежку?

– Да нет, зачем? Конечно. Живи один. Мавзолей себе построй!

– И построю!

– А зачем мне решил показать это сокровище? Я тоже тебе, что ли, приснилась?

– Что-то в этом роде. Хотя я еще не понял зачем.

Пока он трактовал свой очередной сон, я сообразила, к чему же именно он мог быть: наша Лавиния согласилась бы, наверное, переждать непогоду у него в гостях.

И неожиданно, хоть и без явной радости, Флорин не отказал. Правда, видно было, что он просто за уши принудил себя довериться.

«Итак, дорогие телезрители, потомок даков пригрел преследуемую, а она сбежала и теперь рвалась, будто нормальный человек, за покупками к Рождеству».

– Но как же ты выбралась от Флорина? Он-то хотя бы знает, что ты удрала? – напустилась я на чертовку. Ну и угораздило же! Вот ведь подстава!

– А он король, что ли, чтоб я его спрашивала? Надоело, вот и ушла. Там же как в склепе, и никого, кроме твоего сумасшедшего и крыс.

– Аа, все-таки, значит, они там были? – Нет, бессмысленно было объяснять Лавинии азы этики. У нее к ней был совсем другой подход. И я попыталась заткнуть в себе брешь, откуда готовились хлынуть новые упреки.

Ну конечно! Именно крыски и вывели ее на свободу! Флорин, кстати, устраивает на них облавы, вот почему ни одна мне тогда не встретилась.

Как же быстро она забыла о смертоносности подобной свободы! Разве не хотели ее совсем недавно прикончить крысиным ядом?

– Нет смысла отсиживаться, пытаться провести судьбу. Станешь вот выжидать, таиться, высидишь себе лучший момент, а тут и заявится кой-что такое, что нельзя запланировать. Лучше уж дуть по полной, пока дают. Естись с ним, видишь ли, нельзя, глазки строить ему нельзя, только ваяй, точи да рой. Шахтера себе нашел! Или вот монеты перебирай. На, кстати, держи, – и она пересыпала из своего кармана в мой горстку позеленевших монет. – Гомик долбаный, не особенно-то он жалует нашего брата-женщину, да нет, что это я? Он нашего брата человека вообще не жалует. Искушал вот меня своей красотой. Нет уж, Лавиния – гордая птица!

Гомик? Хм. Этого варианта я как-то не рассматривала. А от этой гордой птичищи мне нужно было ненадолго избавиться. По идее, – и я взглянула на часы, – уже вот-вот начиналась операция Д: Вал вместе с Марио отправлялся в сторону аэропорта, чтобы на наши собранные воровством да доброхотством еврики выкупить ее племянника, и мы условились, что перед этим увидимся. Ну мало ли что. С Валом я прощалась каждый день как будто навсегда.

– Ты поищи что-нибудь в этом магазинчике, – предложила я ей, – встретимся через полчаса. Тут много смешных штук. Диего бы понравилось, – и я выскользнула, насадив ее на взгляд хорошенького продавца-турка, который не уступал ей по части кокетства и театральности, так что получаса могло и не хватить.

– Adieu, подружка! – обняла она меня вдруг порывисто, когда я была уже в дверях.

Если Вал срывал цветики полевые, то Марио поклонялся орхидеям. Напротив театра на Страсбургской площади, куда так и валил народ, я приняла кладбищенский веник от Вала и восковую маску самой разнузданности от Марио. Ах какие милые мальчики! Это же, наоборот, героям бросают цветы, а они, уезжая на битву, не забыли о боевой подруге. И я решила, что поделюсь с Лавинией, но тут одна веточка из букета Вала полетела вниз к месту убийства Юлия Цезаря, где через несколько сот лет соорудили латрины, а теперь был кошачий притон.

– Спрыгнуть? – Вал уже встал перед загородкой, делая вид, что готов ринуться на семь метров вниз по моему приказу. Паяц, он был весел, и это успокоило меня.

И впрочем, что прибедняться, он уже успел подарить мне множество тюльпанов, а у Марио было все еще впереди, где-то там, в другой книге, которая никогда не будет написана.

«Подруга твоя, – улыбнулся мне коварный турок, когда я после шампанских веселых поцелуев в щечку с Валом и Марио, чтоб sdrammatizzare[114] наш детектив, долетела до магазина, – ушла и просила передать, чтоб ты ждала ее в девять в баре на виа Кавур».

Кавур, сумбрур, Субурра – злачная улица прошлого, от которой аполлонический Август решил отгородиться огромной стеной. В этой Субурре, то и дело проваливаясь в фантазии о событиях во Фьюмичино, я выглядывала Лавинию. В каком именно баре? (Ланча Марио должна встретиться на километре Х с машиной телохранителя.)Так в каком же баре? Их тут было несколько. Или, может, в энотеке? То и дело мне казалось, что Лавиния, будто далекие горы, маячит на горизонте. Мелкие по сравнению с ней людишки быстро исчезали из поля зрения, а ее фигура все неподвижно выглядывала из тьмы, чтоб потом при приближении либо раствориться в ней, либо, уменьшившись, оказаться кем-то другим.

С иглицей да вербеной Вала и орхидеей Марио в руке, я избороздила улицу взад-вперед от форумов до вокзала (телефон молчал, что бы это значило?), в конце концов оставив орхидею в одном из баров, вдруг убоявшись ее имени, почему-то превратившегося для меня в Orca dea – богиню людоедов. А огородные кустики Вала я подарила женщине, которая сама пыталась подвизаться ночной цветочницей. Вполне симпатичные букеты, я всегда старалась купить. Через несколько лет она начнет просить милостыню, уже не прибегая к уловкам. Сколько людей скурвилось за эти годы… Француженка, которая гуляла с овчаркой у площади испанцев, а потом приучила ее держать корзинку. Как-то мы разговорились. Она путешествует по миру, и когда не получается заработать преподаванием языка, чуть ли не в шутку собирает себе на ужин. За несколько лет из девушки она превратилась в мегеру. Видно, колбасило мадемуазель похуже Евы во время изгнания из Рая, раз она так быстро сдурнула лицом, вот только пес ее не тянул на Адама. Почему-то мы перестали здороваться.

Со стрелкой на музейных шерстяных штанах даже в жару старик, который так долго держался и стойко ходил кормить котов в августе, когда все штатные кошатники разъезжались, торчал теперь в очереди среди иммигрантов и бездомных в бесплатную столовку. Она тоже закрывалась в августе, и он коротал время на скамье из травертина, делясь с голодными котами последним, а они, полусвященные в этом городе существа, помогали ему и в беде не изменять традициям: трапеза предполагает веселую компанию.

Вечерами, дотащившись из своей Мальяны, баба Джина-балерина, прикрыв горб шалью, с трудом чуть приседала и дрыгалась, взмахивала маленькими руками под запись, подключенную к усилителю. Она была одной из достопримечательностей ночного Трастевере, наравне с рестораном, в котором осыпали посетителей смачной руганью, с небритыми поэтами, пишущими в рифму о любви и пьющими из горла, негритянкой, гадающей на ракушках, и надо отдать ей долг чести, в самом деле баба Джина умела веселиться, вертеться и вертеть вокруг себя мир. У нее было три нижних зуба, горящие глаза и шавочка-найденыш, которая служила ей оправданием: «У меня десять кошек и не меньше собак, я кошатница, борец за права животных. Видели меня по ю-тубу и Интернету? Я повсюду, все про меня пишут, в метро некоторые узнают, я и в фибстере есть, но я не стала настаивать на правах, и вот приходится так зарабатывать, чтоб обеспечить своих зверушек. Знаменита, но бедна», – рассказывала она с достоинством потесненной звезды. Получив мелочовку, Джина успевала на последний трамвай, чтоб добраться до остановки ночного автобуса. Иногда приставала к прохожим погадать по руке: «Твоя мама сегодня не очень, позвони-ка ей. Не ешь цикорий, у тебя проблемы с печенью», – наставляла она, повторяя всегда одно и то же, сгибаясь с каждым годом все больше, пованивая и уже не узнавая тех, с кем недавно свела дружбу.

По вечерам у бара Мира, как и восьмушку века назад, появлялась густо накрашенная Долорес в вечернем платье. Она почти забросила флирт. Теперь ей нужно было разобраться с самой собой: коварно созрела и вылупилась в ней одна безобразная конкурентка, которых прежде она распознавала во всех проходящих женщинах. Да и мужчины этого бара изменились. Когда-то здесь ошивались художники, коротая ночи за напитками по специальной для них цене, а теперь до раннего закрытия понтили одни турики. Жизнь на время ушла отсюда, испарилась, перелетев в какие-то другие вселенные, где огромные синие попугаи обвешивали деревья. Так тяжело висели когда-то и елочные игрушки у одной художницы из Скифского царства. Пир там стоял горой. По усам текло, да в рот не попало.

Что за слова шевелились на языке у этого певца, никто не смог бы догадаться. Он надрывался под усилитель на бывшем античном стадионе. Лажал ли он или поражал абсолютным слухом – это давно, а может, и никогда никого не интересовало. На фоне гомона других выступлений, шума воды, музыки, крика чаек, визга и ахов туристов он пел беззвучно. Иногда в его коробку что-то шмякалось.

Из ресторана в ресторан, передвигаясь параллельно земле, вечерами семенил мандолинист, волоча все более громоздкий по сравнению с его комариным тельцем инструмент. Настоящий лабух, редкостный профессионал, только народная музыка его уже всем опостылела. Уши новых слушателей не улавливали тихих струнных звуков. Мизерно просачивался он в двери заведений, маячил у порога. Иногда старые владельцы ресторанов жалели его, и нежная музыка прорывалась, достигала их. Незаметно они утирали слезу, возясь за кассой.

Великий Марсель каждый день разбивал переносную сцену для своих лилипутов. Они плясали без устали под знойное танго, чарльстон и рэп, а он возвышался над ними, словно Аттис, вливаясь в их танец. Поводил бедрами и плечами, взмахивал головой, графически разрезая пространство тяжелой массой длинных, уже совершенно седых волос, постриженных каре. В лимонном гусарском кителе, он молниеносно сменял перчатки, которые превращали его руки в миниатюрных людей. Так же быстро он складывал свой театр и исчезал. Ночью, особенно зимой, когда на площади оставались лишь бездомные, его лилипуты уже самостоятельно выходили, чтобы сплясать им всем на сон грядущий, а под утро прятались за колоннами или внутри фальшивой скалы фонтана, вдруг обрастающей золотыми цветами. Они тоже обитали в Риме, то есть везде, вместе с самим Марселем, с его праобразом Гейтаначчо – бродячим кукольником позапрошлого века, вместе с хамоватым и бестолковым Ругантино, карьеристкой Пимпаччей[115] и тенями, которые каждый день снова и снова ставили на улице Каэтани красный Рено 4 с несчастным убитым.

Вливались в этот театр потрескавшихся масок и не могущие разрубить клешни, разорвать узы города иноземцы. Вечный продавец роз из тихо оккупирующей Италию Бангладеш, кореец – рисовальщик ядовитых картинок, китаец – делатель ненужных поделок из травы, китаянка, пишущая имена иероглифами, рыжебородый ирландец, играющий и сам же и пляшущий свой рил. Индиец-фокусник, в конце каждого спектакля стаскивающий под аплодисменты и хохот парик со своей лысой и какой-то вдруг тривиальной, совсем не цирковой головы. Шли годы, а они каждый день выходили на подмостки. Наверняка и у меня был свой летописец, измеряющий процесс углубления вертикальных морщин на моем лбу, мою нелепую моряцкую походку, усиливающийся сколиоз и близорукость, неместные черты, их варварскую распахнутость и прозрачность. Кем он был, мой наблюдатель? Холодным обозревателем или одним из нас, одним из бродячих псов, что таскались по праздничным площадям, где лавина туристов ежесекундно урывала запланированный римский пупер и отпад и, не вдаваясь, задерживалась лишь до второго щелчка, дабы не распознать в нем отстой? Нас носило мортмассой сухой листвы, как седовласых мужчин, неумело красящих волосы хной, по-прежнему не расстающихся с идеей об элегантности, как каких-то провинциальных поэтов, затаившихся при ночной уборке мусора в щелях, как страницы ненужных книг, что трепались ветром и коробились от дождя, как лексемы из словарей устаревших слов.

Михал Федыч

У Михал Федыча один глаз был стеклянным, и он, ясно и не мигая, смотрел им на всех сразу. «С чего начинается родина», – играл баян, и мы запевали хором. Отсутствие глаза сближало Михал Федыча с пиратами – с Безруким и с Черной Меткой. Когда он играл марш, стараясь скрыть бившую все тело дрожь восторга, я поднимала коленки под прямым углом и обожала пьяненького Михал Федыча как прекрасного героя.

А ведь он и был героем, Михал Федыч. Героем Великой Отечественной нашей, мистической нашей войны, во время которой мы заодно спасли и мир, который за то благодарности не выразил, как-то не поняв. А вот Михал Федыч видел это ясно, как в ту звездную ночь – еще обоими глазами, когда пел в траншее в ответ на песни итальянских ребят, сидевших в соседней. «Про маму», – выкрикивали по-русски, и какой-то паренек заливался снова все о том же: «Mamma, sono tanto felice perché ritorno da te!»[116] «Katuscia!» – требовали потом оттуда. «Не шуми, мати, зеленая дубравушка!» – пел сразу вслед за хоровой Катюшей Миша. «Un ora sola ti vorrei»[117], – отвечал Гиго. А Миша тогда: «Прощай, радость, жизнь моя, знаю, едешь без меня, знать, один должон остаться, тебя мне больше не видать».

Кевин

М. Семпроний Никóкрат[118]

хоть и был избранником Муз

и поэтом, играл на кифаре,

больше, однако, известен как спутник,

сколько раз он срывался с обрывов,

изнуренный походом,

продавцом стал красивых

девиц и в дальнейшем также – друзей.

Получив от небес в дар моральную силу,

время закончив свое, дар возвернул,

Музы владеют нынче Никóкрата телом.

Эпитафия. Рим, II / III век

У Кевина было по шраму на обеих щеках, но он не помнил почему. «Такие шрамы есть у всех мальчиков, – говорил он, – я их не люблю». Он жил уже несколько месяцев в закрытом общежитии Каритас[119]. Утром им позволяли выходить, и он уезжал далеко, чтобы немножко заработать. Работать, конечно, не позволялось. Как и многие другие черные, он продавал носки. На свои деньги он сперва покупал их в супермаркете, а потом продавал на улице за чуть большую цену. Он родился в Либерии, и его научили читать и писать католические монашки. То, что ему удалось добраться до Европы, он считал чудом, хотя последнее время выглядел все более подавленным, не зная, как разрешить одну головоломку. Через месяц у него заканчивался вид на жительство, и это означало, что его могли насильно отправить домой. Но дома у Кевина никогда не было. Его родители были кочевниками, и он не знал, где они могли находиться в данный момент. «Представители» запрашивали у него адрес прописки, факс и телефон родителей, иначе, – давили они на него, – ему не продлят документы.

«Я мог бы попросить семью своего друга, – объяснял Кевин, – но вся его семья была убита в гражданской войне, а мой друг погиб в море по дороге в Европу. Каждый день я молюсь за него. Его дух уже, конечно, возвратился в Африку, и, если меня отправят назад, он уж наверняка поможет мне вернуться в Европу».

Кристиан

Прощай, прощай, мой брег родной,

Ты слился с синью волн.

Джордж Гордон Байрон

«Не иначе как предки наши были из норманнов», – поговаривали низкорослые родичи Кристиана, которых у него вообще-то почти не осталось, кроме сестры да брата, хотя этот последний – скорее просто как воспоминание, находясь все больше в местах удаленных. Средний же брат… Да к чему говорить о них? Кристиан старался избегать подобных переливаний из пустого в порожнее. С Неаполем было покончено. Хотя было о чем и попечалиться: пусть боссы каморры не скупились на пули, пусть сменялись не реже, чем цвет волос его сестры, были они, однако, в сущности людьми порядочными, ибо все-таки наводили хоть какой-то порядок. В Риме же расцветала плесень анархии. У меланхолии Кристиана не было дна, как у вселенной. С подобной тьмой внутри не разменяешься на мелочевку, не растеряешь зараз того, что никто не смог бы определить с точностью, но что с робостью пыталась угадать в нем не только матушка, но и любой внимательный прохожий. Судьба ли (ведь не у каждого же она есть, в их районе, например, ее наличием могли похвастаться немногие), Божий ли промысел мерещились в Кристиане обитателям, а только его появление на свет сразу обросло молвой. Начать с того, что на ту пору у Филомены, как когда-то у ветхой Сарры, уже давно закончились эти дела и что папенька его вообще находился в бегах. «В бегах-то в бегах, – улыбалась загадочно Филумé подругам, – но ведь допехал же до моей пуккьякки». Не все, правда, соглашались с тем, что именно Чиро был тем самым благодетелем, а некоторые почему-то не стеснялись указывать на грузчика Фефé, которому тогда не было и двадцати, но ведь и правда Кристиан не походил ни на одного мужчину их района, и уже к трем годкам в гуальо́[120] были отмечены такие редкие достоинства, как дар обстоятельности, созерцательности и молчаливости.

«Задавака, подлиза, сноб», – решило юношество, когда школьником после проверки на крепость Кристиан уклонился от присужденного ему хулиганами и второгодниками звания главаря. Да как же так, судачили они, уклонился? Разве не был он и сам второгодником, разве слава его семьи не гремела, перелетая за пределы их района? Слухи о причинах неожиданного отказа пошли до того нелепые, что с ним в конце концов перестали общаться. А Кристиан был настолько сосредоточен, что того и не заметил. Его странная способность подолгу оставаться на одном месте, пребывая в какой-то пустоте, ни о чем, как он сам уверял, не думая и никого не слыша, – происходило ли то на уроке, или когда мать рассказывала ему о своей молодости, или же сестра поверяла тайны девичьего сердца-мохнатки, – родными была расценена как еще один знак. Может, и правда в Кристиане дремал святой или хотя бы будущий семинарист? – пришло однажды в голову Филомене, заставшей своего отпрыска за необычным занятием. Уткнувшись подбородком в грудь, мальчик ковырял пупок в тот момент, когда прямо за его спиной то гремел, то затихал в напряженной стратегии футбольный матч и все нормальные люди уже приросли лицами к экранам или, в худшем случае, продолжали свою стряпню на кухне для тех, которые приросли. Наконец Филомена решилась поговорить со священником. И вот уже на Пасху в праздничной одежде братства Кристиан красовался в процессии среди взрослых мужчин. Его родственники уверяли потом дона Эразма, что, несмотря на постное выражение лица, мальчик старался изо всех сил совпасть с длиной взрослого шага.

Дон Эразм был весельчаком, мастером игр и выдумок на всяческую малышовую возню. До холодка в животах и жара в груди, до пунцовых щек и блестящих глаз умел он заворожить мальчишек историями о святых и чудесах, да вот только Кристиан почему-то не пришелся ему по сердцу. Хотя в ребенке ясно угадывался силач, которому однажды можно было бы доверить почетное право несения на плече маккина[121], пастырь, как ни старался, не смог различить в нем будущего Христофора. А ведь никогда прежде не было замечено за доном Эразмом подобной холодности. Он и сам не мог дать ей объяснения. Однако когда подростком Кристиан был вовлечен средним братом в кровавое нападение на клан враждебного босса, святой отец не переставал корить себя и даже забросил на время салочки и футбол.

После этой запечатлевшейся надолго в памяти обитателей района перестрелки старший брат по счастливому совпадению был отправлен туда, где уже томился отец. Вымаливая у святого Петра особождения мужу и сыну, Филомена не забывала поблагодарить небесных заступников и за такую экономию времени. Для ее среднего сына, увы, требовались теперь совсем другие молитвы. А Кристиан по малолетству был отпущен и нанялся в порт. Тут-то и поползли уже забытые было слухи о Фефé, и отец Кристиана на редких свиданиях перестал смотреть сыну в глаза.

А может, и не только поэтому судачили о Кристиане. Поступил он, конечно, некрасиво, отказавшись не только продолжить дело брата, но и отомстить его обидчикам, однако куда поразительней была картина, представшая одним ранним утром Тото, верному товарищу старших Эспозито. В первые секунды он вообще счел ее наваждением. И правда, как можно довериться собственным глазам, которые вздумали отразить юного отпрыска славного семейства, самостоятельно заходящего в полицейский участок в обществе весьма дружелюбного, предлагающего ему к тому ж угоститься сигареткой инспектора? Предательство Кристиана, впрочем, не было доказано, и пырнули его ножом лишь однажды, да и вообще не за это. Свободу воли у них уважали все. Кристиан на удивление выжил и поступил в школу карабинеров. После такого матери оставалось, понятное дело, лишь умереть. Но если б не боль из-за гибели среднего сына, втайне, вопреки логике и приличиям, она почила бы счастливицей: ведь ни у медперсонала, ни у соседок по палате новая профессия Кристиана никакого отторжения не вызывала, а кое-кто взирал на Филомену-мать чуть ли не с восхищением. Вручив своему лечащему врачу доставшийся ей от сына красочный календарь внутренних войск с воинами в парадной форме, она отошла на следующую ночь. Только в больнице и было впервые замечено, что улыбки Филомены оставляют слабые зазубрины света на предметах и лицах, и если что-то и поражало потом чувствительных людей в Кристиане, то именно эти следы материнских растерянных лыбочек, будто еле различимые царапины на новой покрышке.

В Риме, после короткого эпизода прозябания в одном злосчастном жилом комплексе Б., знаменитом регулярными облавами на уклоняющихся от правосудия воров и дебоширов, Кристиан преобразился. Его небольшая сутулость, непроницаемость и легкая неслаженность движений в сочетании с красотой, особыми данными и униформой производила на дам шоковый эффект. Не так-то и часто тут можно было встретить потомков норманнов, хотя южан была тьма-тьмущая, но все больше каких-то мелких, темнолицых да коротконогих. Другое дело младой Кристиан, который в нерабочее время одевался по моде, записался в спортзал, яростно выдирал телесную поросль с помощью воска, а по широкому лбу пустил чистую линию бровей с почти неуловимыми изгибами, об которые, однако, навернулось не одно женское сердце тех несчастливиц, что безуспешно пытались заглянуть в его воловьи глаза.

В столице, еще больше, чем всюду, плохим расписанием транспорта, невытертой пылью, внезапным дождем хаос лип к телу и душе. Кристиан был чистоплотен, всячески настроен против любого микроба и прочих неурядиц и старался мыть непропорционально маленькие руки как можно чаще. Вообще неприятных неожиданностей ему и так уже хватило по гроб жизни, и теперь даже небольшой прыщ на носу мог вывести его из себя. Вращаясь колесиком порядка, он давил и сглаживал все, что уродливо, не по правилам выпирало. Кстати, некоторые обитатели Б. благодаря ему были пойманы и наказаны, и его повысили по службе, а приметив неулыбчивость и молчаливость, сочли интеллектуалом и доверили информатику. На своем рабочем столе он расставил все симметрично, а в казарме нередко получал поощрительные междометия от старших по званию. Казалось, любое помещение или человек при взаимодействии с Кристианом приобретали хотя бы ненадолго долю его размеренности и аккуратности. Да даже когда Кристиан шагал по улицам, не только сколиозники и горбуны, сами пинии пытались распрямиться, а уж неисправимая извилистость последних хорошо известна в наших краях! В общем, любое нарушение привлекало внимание Кристиана, хоть, правда, и ненадолго: как-то быстро он впадал в свою странную задумчивость. В тот роковой день, однако, его взгляд, как назло, сумел задержаться на кучке, как он сам потом выразился, шатучего сброда.

Ну а Оля божилась, что была схвачена из-за Лавинии. Что будто бы, спустившись к реке, она увидела Чирикло, Санакая и двоих албанцев, стоявших вокруг нее. Что ж, все это тоже вполне могло быть, вот только Тибр в те дни поднялся так высоко, что там, где недавно пролегал берег, преспокойно плавали наши выдры. Я отлично помнила, что Олины слова нужно понимать в гипотетическом или даже футуристическом смысле, а иногда даже как откровение, но не исключала и того, что она и правда была задержана тем самым карабинером, который так изящно отсалютовал нам однажды с Марио, представившись Кристианом Эспозито. Наверное, столь же мило он пригласил Олю в участок, и уже оттуда она была переправлена полицейскими в лагерь, как какая-то Манон Леско.

Всякий раз после их случайных встреч Оля умудрялась ненадолго раззадорить флегматичного Кристиана ловкостью, с которой она выскальзывала. Нелегалка связывалась у него к тому же и с тем небольшим, но досадным пожаром, что случился во время его дежурства и чьи угли теплились, чтоб однажды распалиться в настоящий костер чистки. Ну а еще, по большому секрету, который он не открыл бы даже себе самому, Оленька ему ну просто нравилась. Томила она его, как какого-то похотливого гамадрила или трагического героя. Была она, конечно, старше, но какой же молодец не желает покорить ненадолго зрелую женщину?

Однажды он поддался искушению узнать о сирене побольше. Пожалуй, это был единственный в его жизни случай юношеского бунтарства, если только не считать бунтарством все то, что Кристиан совершал или не совершал вопреки своему окружению, интуитивно ощущая, что протекция, предсказуемость, опасная иллюзия центральности собственной среды, делающая такими удобными ступени жизненного витка, – не для любопытных, независимых и в то же время скрытных характеров. Порой такие выбирают анонимность (для них сравнимую чуть ли не с самоубийством), так как, увы, по большому счету никогда не могут принять свое прошлое, дабы совсем позабыть о нем и с душой взяться за новую жизнь, а продолжают перемалывать отрицание. И все же это люди противостояния. Ну разве не революционным был, например, необъяснимый интерес Кристиана к нумизматике, вспыхнувший в нем еще лет в десять? Ведь не было научных интересов в их районе, и никто не смог бы заподозрить ничего подобного в туповатом верзиле, кроме, может, одного чуднóго мальчишки, которого по воскресеньям привозили в их район навестить то ли тетку, то ли бабушку. Тщетно потом она зазывала своего гостя из окна на обед, в конце концов выволакивая его за вихры из бара, где он у стойки подслушивал разговоры взрослых мужчин. Иногда конопатый важно доставал из рюкзака тяжелые папки. «Аверс, – говорил он, переворачивал страницу и, помолчав, сквозь желтые ресницы оценив впечатление, произведенное на Кристиана, добавлял: – Реверс». В один из дней Кристиан притащил с собой блокнот, и мальчишка позволил ему скопировать с помощью карандашной штриховки некоторые монеты. Теперь у Кристиана тоже была своя коллекция. То, что она была легкой, было ему только на руку. «Немецкий рейх, сплав, отчеканено в тысяча девятьсот сороковом году, диаметр примерно двадцать миллиметров. На аверсе – герб, на реверсе – номинал десять пфеннигов», – повторял он уже наизусть, выуживая из кармана свое сокровище. В его коллекции было немало заморских монет, и две были связаны с экзотической тучной страной, противоречивые слухи о которой то и дело пролетали мимо его ушей. «ЧиЧиЧиПи[122], – сказал как-то мальчишка, положив ему на ладонь увесистый диск, – отчеканено в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, серебро, на аверсе – рабочий, можешь немного подержать».

«ЧиЧиЧиПи – это почти то же самое, что Царская Россия», – покровительственно добавил он, когда Кристиан неуклюже начал переписывать данные.

Иногда мелкий штрих, хрупкая, еле различимая деталь, словно рука создателя из эмпирея, способны закрутить вокруг себя целый мир. Как бы там ни было, но Кристиан в дальнейшем нередко размышлял в категориях аверса и реверса, что, конечно, не имело для него никакого отношения к орлу и решке. А в тот день, когда образ Оли уж слишком навязчиво встал перед глазами, Кристиан, пытаясь уверить себя, что это необходимо для работы, пробежал страницы Википедии о России и набрел на фильм, где одна женщина разрушала судьбы мужчин. Она (и его волнистые волосы на секунду вздыбились) в самом деле чем-то напоминала эту бездомную. Поскорей он закрыл окно виртуального мира, который уже принялся стремительно выгрызать в нем пространство, расширяясь, удлиняясь и множась, словно какая-то степь, словно Транссибирская магистраль, словно их дикие многоступенчатые имена. Прочь, медведи в ушанках, прочь, инстинкт саморазрушения! – мог бы отрезать Кристиан, если б умел выражать свои мысли. Непрактичный интерес к бомжовой красавке сбрасывал на раз скалолаза Кристиана с завоеванного им пика. Но чего же ради? Он не любил любовь. Эта терпкая штука была перевязана страданиями, а он еще по работе в порту помнил, что существуют и висельные, или, например, такие глупые, но не менее упрямые узлы, которые легче просто разрубить, если к тому же не прошел хитроумной моряцкой школы. Веревки нужны были, скорее чтоб привязать якорь и с глаз долой бросить неудобную тяжесть на дно, так чтоб она не могла уже больше никогда навредить.

На следующий день после короткого звонка с чьего-то мобильника (разговор быстро прервался, а обратные звонки не принимались) мы с Валом минут за сорок все-таки отыскали никак не обозначенный на картах пункт заключения и, покружив вокруг высокого забора Понте Галерия, притормозили в поисках входа. Тотчас же стена раздвинулась, оказавшись воротами. Вышел полицейский. Ах вот, оказывается, что: все эти полчаса они следили за нами, и даже останавливаться в этой зоне было запрещено, что уж говорить о посещениях.

Как часто в двух шагах от нас пролегают миры, а мы ищем и ищем их годами. «Вот тоже открыла Америку», – как будто услышала я Олин голос, но не поддалась на упрек. В тот момент я ощущала себя первооткрывателем: загнув по два пальца на обеих руках, он впервые сам сосчитал их сумму. Два плюс два: как часто не слышим, не видим, что происходит за стенами. Смуглый гигант Сатанассо принимает своих гостей, крик стоит просто адский, а мы не слышим, не видим, хотя стены прозрачны. Может, только порой, пролетая на велике по крокусовым долинам, ощутим на мгновение ни с того ни с сего легкий серный запашок.

Мне тогда и самой показалось, что от меня несет протухшим мясом и гарью: не пойди Оля на выставку с нами, может, она удержалась бы от скандала с Яном, а их барак не сгорел бы, подпалив деревья. Наверное, полиция взяла ее тогда на заметку, несмотря на то что ее пьяненький и сразу же почти отпущенный друг благородно смолчал. На всякий случай, вечером мы смотались к Рокко, чтоб передать ему трагическую новость, хотя за несколько дней до этого, в новогоднюю ночь, Оля и объявила, что они расстались: их страсть выветрилась, Рокко снова возвращался к своей матери, а она – к Яну, который тем временем успел найти себе нестарую румынку. Еще во времена их совместного житья на холме он не всегда приходил ночевать. В мае, когда по ночам заливались соловьи и сладкая роса умывала ноги, Оля маячила внизу, ожидая его в ярости и тоске, чтоб искусать, исцарапать, а потом, конечно, в слезах простить, хотя обычно Ян никакого раскаяния и не выказывал.

Кстати, о соловьях. Вовсе не хуже майских ночей вышел у нас Новый год: теплый, трепещущий светом, домашний, как вручную раскрашенная банка для свечи-фонарика. Не то что Рождество, которое никогда не удавалось мне в этом городе.

Двадцать четвертого декабря погода была дурная. Улицы пустовали, будто бы передавали чемпионат по футболу, а не ждали сигнала к главной трапезе и одновременного звона бокалов по поводу рождения Спасителя. Еще задолго до полуночи из ярко освещенных окон начало раздаваться чавканье и звяканье посуды, а у меня в этот день они обычно вызывали слезоточивость. Да и не только, видимо, у меня. Под мигающими электрическими снежинками и рождественскими звездами регулярно пролетали Скорые, что спешили к удавленникам, отравленникам, утопленникам и прочим удавшимся и неудавшимся самоубийцам. В рождественские ночи на них было большое везение. Усиленное пустотой завывание сирен строчило зигзаги в зябком пространстве, и наспех кроились судьбы.

В первую, строго гастрономическую половину праздника я решила в одиночестве прошвырнуться по городу и добрела до своего островка. Накрапывал ледяной дождик, с реки дуло. В полутьме, недалеко от церкви Святого Варфоломея, поправляя на плечах солдатское одеяло, топтался человек в одной тапке на босу ногу, в доходящих до икр легких штанах и в футболке с короткими рукавами. Рядом с ним притулился пасхальный дешевый кулич из супермаркета и брикет столового отстойного винища. Кто-то, видно, позаботился в волшебную ночь. «Эрмано Руфо», – представился он, протягивая мне руку, как вполне свободный человек, когда я остановилась рядом. Еще утром он, в чем был, спустился в бар и сообразил, что забыл ключи, денег же взял только на кофе. Вторая пара хранилась у брата, который лежал в островной больнице, но медсестры их не нашли или не стали искать, зато выдали Эрмано казенное одеяло. Был он, конечно, не самого светлого ума, раз потерял по дороге свою вторую тапку и так долго усердствовал, напрасно торча у больницы, брат же его, как пробормотал сторож, вообще был невменяемым, но явно этот ляп собственной рассеянности или беспамятства ввел Эрмано в панику. На улице он был новичком. Его трясло от холода, хотя римское достоинство и юмор не оставляли.

«Не терплю подобное тесто, а вино предпочитаю вразлив, оставляю все эти дары бедным», – ответил он царственно на мое напоминание о поданной ему милостыне, и мы двинулись в сторону одной церкви, в которую я заглянула за несколько минут до нашей встречи и теперь тащила туда и его, считая, что она, а не какие-то случайные прохожие экстракоммунитарии должна спасти своего сына. Из-за многочасового стояния на ветру ноги его еле слушались, и, хоть меня и осенила идея наступания на волочащееся одеяло, которое я с каждым новым шагом подстилала на мокрую брусчатку, мы так долго ползли к теплу, что я думала, он грохнется по дороге. Кое-как, с подбадриваниями и шутками мы дотащились до переполненной церкви. Говорили, что в тот день в ней служил известный своей нетерпимостью к официальностям священник. И в самом деле, в момент нашего вхождения во храм он разражался филиппиками против стяжательства, приспособленчества и жажды роскоши. Атмосфера была какой-то праведной, первохристианской. В жаркой, намоленной зале молодежь излучала свет, будто новорожденные, запеленутые в серое сукно завтрашнего дня. В тишине мы прошли среди прихожан, и я усадила Эрмано на единственный свободный стул, как какого-то царя нищих. Народ взирал на него с нежностью, хотя сам он был в смятении и цеплялся за меня: никогда в своей жизни он, как антиклерикальный римский бедняк, не предполагал провести рождественскую ночь за мессой. Наконец в тепле, осознав миновавшую опасность, пораженный сочувствием иноземки, он размяк и, простившись, влажно шепнул мне «спасибо». В парадоксальном умилении я вышла на улицу.

Еще за несколько дней до праздника, не считая эту ночь особенной, Вал пугал меня, что просто-напросто отправится спать, но теперь, когда до обещанного чуда оставалось совсем ничего, мне приспичило его увидеть.

– Кто ты будешь такой? Говори поскорей, – обняла я его, когда он предстал передо мной подозрительно быстро. Ведь не иначе тусовался уже где-то рядом.

– Сегодня узнаешь, – посмотрел он на меня обреченно.

– Как ты насчет фалафеля и хумуса? – Все-таки, хоть мы и снобировали праздничный ужин, есть ужасно хотелось, а в подобный день и час это можно было сделать только в еврейской столовке, все остальные рестораны запрашивали примерно двести пятьдесят бумажонок за праздничный ужин в честь давнего рождения еврейского мальчика.

Как папка с отделениями, в одно из которых кладешь любовные письма, в другое – счета, Вал был радостным и в то же время тоскливым.

– Мне тут нужно заглянуть в одно место, но сегодня я без машины, – опустил он стакан с пивом, которым мы только что чокнулись за нарождающегося младенца.

Интересно, кому это он время от времени давал свою машину? Чувствуя, что ему не хочется объяснять, я как-то никогда об этом не спрашивала. Но чтоб именно сегодня? Автобусы, которые и так не очень-то тут шустрили, в этот день никто не принимал в расчет.

– Пешком пойдем? – И снова в моем мозгу протянулся образ дороги и нас, идущих по ней куда-то бродяг. Кажется, ничего лучшего я не могла бы пожелать себе, чем идти и идти куда-то рядом с Валом, который, однако, уже махал какому-то случайному такси.

Выйдя из него, мы быстро пошли по безликой, вымершей улице на очередной периферии, пока не встали под освещенными окнами многоэтажного дома. Занавесок почти нигде не было. За накрытыми столами ел и пил народ.

– Брат постарел, – заметил Вал, растирая мне спину от холода. – А мать не меняется, – добавил он через какое-то время.

Кажется, он смотрел на второй этаж, хотя зрение у него, в отличие от меня, было соколиное и он мог разглядеть что-нибудь и на последнем.

– Они что, тебя изгнали? – попробовала я продвинуться в догадках.

– Они? Меня? – Вала охватил приступ хохота, который передался, кажется, даже дереву. – Да нет, я каждое Рождество сюда заезжаю, а сегодня просто хотел тебя познакомить.

– Так что ж мы тут-то торчим? – Пойдем же тогда знакомиться! – И я потянула его ко входу в семиэтажку. В этот момент маленькая, круглая старушка подошла к окну и открыла его, вглядываясь во тьму.

– Пойдем, – ответил он и пошел к ждавшей нас машине.

Возвращались в молчании. Страх сковал меня, и я боялась задать Валу прямой вопрос под стонущие песни о любви, которыми утешался водитель после разговора со своей девушкой, выскочившей из-за праздничного стола, чтобы ответить на его звонок и вопросы, не надела ли она по ошибке подаренные им красные трусы, что предназначались только для тридцать первого декабря и, как кровь на щеках воинственных древнеримских солдат, должны были отгонять напасти от наступающего года. Даже когда мы доехали до моих мест и остались вдвоем, я не раскрыла рта.

Кажется, все-таки не сумасшедший, не какой-нибудь иммигрант или беженец, почему-то Вал не мог войти в свою собственную жизнь, которая протекала параллельно, под носом, на расстоянии вытянутой руки. А Чиччо, что не хотел говорить о нем по телефону? Догадки переполняли меня, и, как оказалось, одна из них была правильной.

Марсель на площади ненадолго разогнал тучи. Несмотря на поздний час, высыпавшие из отпраздновавших домов дети толпились вокруг него. Смеялись и мы, но пляска его пальцев растеребила во мне какие-то предчувствия.

Проснулась я около часу дня и сразу улыбнулась: все-таки в это Рождество наконец получилось что-то вроде семейного праздника. Пусть невидимые, но мы участвовали в застолье, и Вал даже почти познакомил меня со своей мамой. Еще с закрытыми глазами я нащупала шнур лампы и включила свет. Вала не было. У стопки с книгами лежала какая-то фотка, и я вспомнила, как ночью, выудив ее из кармана брошенного у кровати пиджака, он, кажется, спрашивал, знаю ли я, кто на ней.

– А? – Ой, мне вовсе не хотелось ни на что смотреть, я так уютно внюхивалась в кожу его плеча. – Не, никого там не знаю, – ответила я, закрывая глаза.

Роз

Вообще-то эта история с Танькой Роз начинала надоедать. Никогда в жизни моя кровать не могла бы оказаться рядом с ее. Танька спала у дверей, а я – только у окна, даже у двух: бокового и того, что с фасада. Ночью туда пробирались тени вековых деревьев и сверху, под металлическим светом луны были ясно видны следы снежного человека.

В санатории, конечно, не было ни Гварди, ни Тьеполо, ни Гогена с Ван Гогом, и никого из тех людей, которые стояли в нашем книжном шкафу. Не было Лонги с его носорогом, не было и человека, придумавшего смешные картинки про создание мира, или детей, которые так здорово рисовали блокаду, но зеркальце, улавливая лучи фонаря, освещало мне после отбоя страницы книг из маленькой библиотеки, которые как-то напоминали те, оставленные мною в раю. В тихий час на них просачивалось вполне достаточно солнца через щелку одеяла. Жизнь обустроилась и здесь.

Засыпать последней и просыпаться первой. Еженощно красться мимо застывшей под тусклым ночником няньки на нижний этаж в туалет и под ледяной водой устраивать ритуальную постирушку трусов. Темный брусок намыливал хлопковую ткань долго и плохо, и под водой трусы становились еще больше, чем были на самом деле. «Почему шьют такие крупные трусы? – вопрошала узильщица баба Зина. – А потому что красота девочки – в полноте», – сама себе отвечала она.

Утро было простым и ясным, как белые клавиши рояля. Не нужно было даже открывать глаза, чтобы в руку с батареи соскользнул горячий залог непомерных возможностей отдельно взятой личности.

Трусы как достоинство и самоосознание. Они согревали и провожали под холодные умывания в новый день.

Брызгались друг в друга ледяной водой, поедали мятный зубной порошок из картонной круглой коробки, на которой вечно радовался толстощекий, иногда черно-белый, а иногда – раскрашенный пупс. С фаянсовым лицом, голубыми глазами, жемчужной улыбкой и с пшеничным чубчиком, как носили некоторые мальчики в городе, он мог быть паинькой, слушаться воспитательницу и спать с медвежонком. А может, даже водить маленькую, настоящую машину. Неплохо было бы под Четвертый концерт Моцарта для рожка на скорости тридцать три сбежать на такой таратайке на необитаемый остров вместе с Галкой Чаловой. Там, разумеется, не нужно будет чистить зубы. Там, может быть, вообще ни у кого не будет зубов, как и тоскливых дождливых дней и линейки, ходьбы строем или парами. Впрочем, и здесь зубы можно было не чистить, а летом главное было только сполоснуть ноги под холодной водой, воспиталка следила за этим строго: перед тем как лечь спать, ей нужно было показать обе ступни.

Настоящее же мытье, баня, была раз в десять дней. Раздевали нянечки: тетя Клава, баба Шура, Полина Ивановна, Перни-в-рот (уже никто не помнил, за что она получила такую кличку), и все собирались смотреть, какая фигура у той или иной вертихвостки. Девчонки смущались, морщили маленькие, в веснушках носы, разгорались под паром щеками. Нянька наворачивала тяжелым шматом хозяйственного кисло пахнущего мыла, драила спину мочалкой, напенивала покорно напряженные сморщенные ладошки: «Мой попу! Мой пису, мой хорошо, а не то Игоря Анатольевича попросим!» Няньки охально смеялись. Пожилой Игорь сип от табака, пьянки, упреков, приказов и огрызаний: «Колготки-то подтяни, дуреха! Да никак опссалась?» – приподнимал он на одной руке какую-нибудь пробегавшую девчонку за межножье. Игорь был единственным мужчиной на весь взрослый женский коллектив, который над ним то посмеивался, то обожал его, то страшился.

Няньки крутили и вертели телко под кипяточной водой, обливали из шаек. Ставили на деревянную лавку во влажное вафельное полотенце. Кутали в сухое. Собирали волосы в тугую кичку, затягивали голову ситцевым платком. Несвежая одежка дожидалась в шкафчике. Мальчики выступали из другой двери. Все расставлялись по парам и выходили из банного подвала под яркий электрический свет общественной еды.

В столовой сновали раздатчицы в белых халатах. В широко распахнутых, высоких дверях медсестра слева зажимала еще распаренный баней, огненный нос, а другая справа вливала в рот рыбий жир.

Юра каждый раз сдерживал спазм непроизвольного глотания, добегал до стола и выплевывал рыбий жир в чей-нибудь кофе с молоком.

«Все доедаем, все допиваем!» – посматривали по сторонам раздатчицы.

С марта рыбий жир переставали давать, и все старались бросить в кофейную кружку соседу сухой кусочек сыра. Тогда он расползался и становился плавленым.

Часто отключалось электричество, и воспитательница в столовке при свете керосиновой лампы рассказывала о пионерах-героях. Мальчишки за ее спиной показывали на стене неприличные сценки из теней.

Весной же Танька Роз повесилась.

В то раннее утро я проснулась от холода. Вся подушка и пододеяльник были мокрыми от пота, и я почувствовала, что снега больше нет. Уже неделю я лежала в изоляторе в лихорадке и в жару, иногда приоткрывая веки и различая ту же блевотно-голубенькую стену или белый рукав медсестринского халата, мелькающий то с градусником, то со шприцом, но сегодня белесая надежда начинающейся весны надувалась в окне, словно только что выстиранная простыня. Радость щекотнула меня изнутри, и я быстренько выпорхнула в пятно света. Здесь, на нашей территории, кажется, почти ничего не изменилось: вот серовато-зеленый, с облупленной краской забор, за который не разрешалось выходить под страхом наказания, вот черная земля пустующей клумбы. Озябший гипсовый горнист в легких штанах до колен замер с уставленным в тусклое небо безглазым лицом и залихватски закинутым горном. Старые, любимые, безлистные липы и тополя.

– Эй! Мы тоже будем летчиками! Космонавтами! Шахтерами! Стукачами!

Я неслась над этим клочком принудительной земли, и мне казалась она еще более тесной, чем прежде. С одной стороны, во мне проснулось новое, но с другой – нарождалась грусть оттого, что я это ощущаю. Легкая тоска неизбежных перемен саднила, и я вернулась в окно, из которого вышла. Какое-то время пространство еще было наполнено сумерками. Наконец воцарившийся день расставил все по своим местам, и комната приобрела четкую геометрию. Только тогда я увидела, что я не одна. Кулек напротив зашевелился, и в его розовом лице, к своему ужасу, я узнала Танькины незавидные черты.

Когда по ночам с трусами в руке я кралась мимо ее кровати, всякий раз я страшилась, что с ней случится именно в этот момент. Если бы она вдруг начала функционировать, когда я обходила сонный мир дозором, это нарушило бы мое ежедневное таинство. Даже секунда могла меня сделать сопричастной ее ежеутреннему отчаянному лежанию в постели, и я старалась проскользнуть мимо как можно быстрее, боясь, что, может, от какого-нибудь моего шороха она даст ход своему организму. По утрам все сновало в безукоризненной нормальности и четкости, и лишь она нарушала их неподвижным тупым лежанием, одутловатым и обреченным лицом. Днем же наши пути никак не пересекались. В столовой никто не хотел с ней сидеть, и ее сажали отдельно, как и в школе, в играх ей тоже не находилось места. Но вот теперь, в изоляторе, она была в нескольких метрах от меня, и невозможно было делать вид, что это не так.

В комнату въехала тележка с завтраком на двоих. Танька Роз приподнялась в постели и исподлобья блеснула косоватыми глазами. Манная каша с кубиком сливочного масла и ломтем белого хлеба, горячий кофе с молоком, который казался последнее время бурдой, сегодня были так соблазнительны! Но Танька… Неужели и она должна была есть все это вместе со мной? От одного ее вида распирающее чувство свободы сдувалось на глазах, будто кислородная подушка. Счастье было отравлено.

Кстати, действительно становилось тяжело дышать. Вдох укорачивался, выдох удлинялся. «Нин Ивановна, – позвала я медсестру, – нехорошо мне». Манная каша затянулась пленкой, сливочное холодное масло сияло, как зимнее солнце.

Астматику полагалась ингаляция, и это был прекрасный способ отвлечься. Когда я вернулась из процедурной, Танька подчистила все, что дали, и сидела в кровати. Наверное, переваривала. Если б здесь была другая, можно было бы шептаться, беситься, кидаться подушками, выбегать тайком из изолятора в коридор, играть в слова или в военные корабли. Почему мне подсунули ее, когда я была в жару?

– Нин Ивановна, когда меня выпишут?

Пожилая медсестра снова пришла на зов:

– Да через денек-другой. Вы бы поиграли пока до тихого часа.

Играть с Танькой Роз? С девочкой, которая каждый день наполняет палату вонью? С засранкой? Да даже то, что я делила с ней пространство жизни, то, что мы болели вместе и у нас появилось вдруг что-то общее, бросало на меня темно-коричневую тень!

Я сидела в кровати, глядя в окно. Танька лежала и уголком глаза, я видела, то и дело поглядывала на меня. Она смирилась со своим ничтожеством и никогда не заговаривала ни с кем первая, но все-таки позволяла себе исподтишка разглядывать людей. Принесли обед. Танька затравленно взглянула, как бы спрашивая, можно ли ей начать есть. Что-то грохнуло во мне именно в этот момент, и сопливый гений жалости, который покинул было меня в санатории, ни с того ни с сего распахнул во мне двери настежь и бухнулся внутрь. «А давай, кто быстрее?» – предложила я по его подсказке с победной и вместе с тем снисходительной улыбкой Любови Орловой. Танька еще сильней порозовела и кивнула. Засовывая в горло жидковатое пюре и треску с яйцом, которая почему-то называлась рыбой по-польски, я не сразу заметила, что она дает мне фору. В одно мгновение я ощутила бездну собственной глупости и ее отчаяния. На последнем мне не хотелось слишком долго задерживаться. Я отложила ложку. Это ведь я всем всегда позволяю выигрывать. Это только когда я была совсем малышкой, мой неродной дедушка проигрывал мне в шашки!

Увидев, что я вышла из соревнования, Танька тоже перестала есть. Сидела, сгорбившись, над недоеденным. Я поставила тарелку на тумбочку и залезла под одеяло. Мне было о чем подумать, и я прекрасно могла абстрагироваться от помех вроде Таньки.

А перед ужином мы играли в морской бой, и Танька рассказала мне, что она немка. Теперь ее недуг начинал объясняться. Я, конечно, не забыла про братьев Гримм, про Гейне и Баха, но здесь, в санатории, мы смотрели многосерийный фильм, и немцы не умели там вести себя по-человечески.

Нас выписали на следующий день, и наши отношения как будто вернулись к прежней точке, но обе мы знали, что произошла некая передислокация. Теперь утром, когда ее по-прежнему пилили, я поскорей выходила в коридор, а в столовой, повернувшись в сторону ее отдельного стола на четверых, незаметно ей кивала. Однажды ночью, как обычно отправляясь на стирку трусняка в подвальный этаж, я решила ее разбудить. «Вставай, идем», – приказала я ей, и Танька покорно пошла за мной.

«Сиди тут, пока не закончишь», – указала я ей на один из толчков.

Крадясь назад с мокрыми трусами в руках, я показала язык спящей няньке и свернулась калачиком, через одеяло ощущая коленями раскаленную батарею. Я еще немного подождала Таньку, даже собиралась, может быть, сходить за ней вниз, но как-то незаметно заснула.

Именно в туалете, в разорванной рубахе, из части которой она скрутила удавку, чтоб, забравшись на клозет, привязать себя к трубе, нашли Роз, которая, оказывается, совсем не была связана с розами и писалась через два «о», вот так: «Рооз». Танька Рооз.

Топономастика

…Италия особая конфигурация экономическая политическая структура не только правда рабочий класс эмансипируясь эмансипирует другие классы никогда не эмансипироваться объединяясь рабочий класс перманентный союз через тяжелые страдания жестокие испытания…

Перечитанный Грамши. Джанфранко Барукелло

«Диего, – сказал мне Флорин, – в тоске, ему кисло, или горько даже, устроим, что ли, парню праздник».

Заботливость недавнего анахорета уже не удивляла. Чуть ли не все мы пеклись о нашем сыне полка, особенно с тех пор, как он превратился в дитя подземелья, а Флорин волей-неволей – в его опекуна. Выглядел наш румын как ошпаренный, и все его ранило и раздражало. Но за спаленным слоем, за волдырями и шрамами показалась у него как будто уже нежная, яркая кожица – в его хмурых чертах проступало что-то детское, а сегодня он просто разошелся, намекнув чуть ли не на новогодний бал-маскарад, и мы с Валом из разных точек спешили на встречу.

У моста Гарибальди Джоакино Белли[123] чуть склонился в наш поцелуй. В его времена, может, и не принято было целоваться на улицах, но человек он был понимающий, и не над нами, пусть и через века, смеялся сквозь слезы, а над римским народом, от которого Вал, со стороны отца римец еще в дальних поколениях, кажется, был уже отрезанный ломоть, хотя речь и движения были у него точно от этого города, да, может, и от самого Белли, сегодня, кстати, такого элегантного, с тростью, в цилиндре. Хоть Белли и не был стопроцентным римлянином, Рим девятнадцатого столетия заговорил благодаря ему.

Чем занимается Папа? Он выпивает, идет баю-бай в постелю,

Трапезничает, глотает кофе, сидит у окна, как на даче,

Играет, отвязывается, чудачит,

И Рим для него просто номер в отеле.

«Вот здесь неподалеку убили Джорджиану». – Нет, явно уже не Белли принадлежал этот голос. Наш следующий поцелуй изменил вкус. Кто была эта Джорджиана[124]?

Опять со всех углов города-эшафота посыпались пули: из машин, с крыш, от названного в честь героя Объединения Италии моста. Полицейские в штатском в бегущей растерянной толпе доставали из перекинутых через плечо Тольф[125] пистолеты. Калибр 22, неполных двадцать лет, Джорджиана кончилась, не доехав до больницы, виновный никогда не был найден. «Год назад бывший министр внутренних дел заявил в одном интервью, что вообще-то имя виновного ему небезызвестно», – Вал все еще выискивал, собирал обрывки свидетельств и подтухших признаний, разбросанных, будто рыбьи головы, пособниками разных убийц, которые развлекались откровенностями, выйдя на пенсию. Но никогда из этих кусков не составлялось у него ничего цельного. К счастью, монстр, о котором можно было судить уже по деталям, развеивался с первой минутой беспричинно хорошего настроения, с утренним глотком кофе. «Фью-фью», – щебетали птички с перламутровым оперением, и страшилище, тяжело волочившее крылья, на которых было написано «истина», на время скрывалось за занавеской, памятуя о стойкой тенденции избегать таких не удавшихся лицом и телом уродцев.

За последние тридцать лет Вал редко появлялся в центре города при свете дня, тем более почти никогда не заглядывал в эти когда-то родные места, хотя само понятие «родные» не нашло бы в его натуре для себя никакого паза. Родные места – luoghi famigliari – для Вала могли быть где угодно. Его затормозившая однажды жизнь снова набирала обороты. Ощущение, что в любой момент они могли обернуться движением под откос, пришло почти одновременно. Страстно, как слетающаяся к ночи мошкара, начали прорываться к нему и облеплять давние события. Возможно, это наши отношения латали и заращивали до того, казалось бы, только все расползающуюся дыру между его прошлым и настоящим. Зияя забвением, самоотречением и самоедством, проходит она, как рваная рана, по жизням разнообразных отреченцев, беженцев, авантюристов, самозванцев, лжепророков, изгнанников, подпольщиков, насильников, а также их жертв и свидетелей.

«Чего только не произошло в этих местах, – пробегали в нем волны образов, – и как же здесь все переменилось!» Ищи-свищи. Из свища вываливалась влажная труха. «Что мне осталось от меня? Безумный смех? Разве не стал он скорее надрывным?»

Тогда тут обитала беднота и студенчество, а не состоятельные туристы и буржуа. Отсюда внезапно началось его многолетнее плутание. В двух шагах все еще стояли те же здания, от которых завился новый отросток то ли этого вездесущего сорняка-аканта, то ли виноградника, что своими ветвями хочешь не хочешь незаметно закольцовывает всякий шаг и соединяет его с движениями миллиардов насекомых, слепых рыб, членистоногих, водорослей…Со всяким феноменом или фигурой, будь то даже чих какой-то. Во всяком случае, многие здесь в это верили. На секунду сердце Вала сделало рывок на тридцатилетнюю дистанцию, заколотилось с наполняющим ритмом, как тогда, когда переулками он добрался до замшелых зданий монастыря.

Древняя колоколенка угадывалась во тьме. Освещенный одиноким фонарем привратник дремал, прислонившись к стене, на которой то ли в желании обнять, то ли в печали бессилия разводила руками Мадонна.

– Эй, приятель, пустишь? – заглянул Вал в оконце.

Привратник протирал глаза. Вот уж они навидались на своем веку и потому не сразу помогли памяти различить знакомого.

– Ты, – сверкнула на секунду волна голоса во тьме (это в саду монастыря, в зарослях, начали гулянку светляки), – друг Луки, не так ли?

Этого Луку, брата сторожа, Вал начал встречать лет пять назад на собраниях, когда тот еще раздумывал, не стать ли ему священником, да вдруг оказался асом пишущей машинки и тиражирования листовок на ротаторе, который иногда им одалживал другой коллектив.

Как-то Лука потащил его в один из загородных монастырей. Там дала трещину абсида церкви, а Вал, который никогда не собирался быть потомственным строителем, но подглядел еще с детства меж забав всяческие масонские секреты у старших, всегда был рад заработать, ибо вечно был на мели. Собрались ехать весело, впятером, кто с гитарой, кто с флейтой. Конечно, не Джетро Талл, но тоже худоба, гнутик, и через неделю, на обратном пути, как раз с его раздающей облатки руки, двинулись в легкий трип. Для любителя ярких картин, то лихо, то равнодушно оставляющего свое Я на любом перекрестке, – это было еще одно приключение, а для новичка-Луки – повод поканючить и поорать, чтоб его тотчас же выпустили, что руль, который крутил пожертвовавший ему свою долю Фред, грохочет вслед за ним, что вот-вот настигнет и что он сам только что видел свое собственное тело, полыхающее оранжевыми цветами на лимонной траве. Фред резко остановился, летний сор и запах вечера залетел через открытые окна Дианы. Почти все, что заработали, без тени печали отдали за комнату в первой же корчме, где в результате с психопатом остался лишь Вал.

К утру Лука пришел в себя, был тих, молился, качал головой, как дятел, что в своей кардинальской шапочке трудился все утро над сосной. От дятла взгляд Вала перелетел к ворону, потом к облачкам, траве, всякой букашке и линии, и, подставив лицо солнцу, он улегся под кипарисами читать Сиддхартху. После двенадцати их должны были выставить, но, видно, пока позабыли или просто пожалели болезного. Фред обещал заехать забрать, если, конечно, опять не заиграется в свои политигры и не забудет. Надо сказать, что постепенно Вал в своем окружении все чаще оказывался чуть ли не самым старшим. Его ровесники обзаводились женами, обрастали отпрысками, принимали из рук родственников какое-нибудь дело – лавочку, газетный киоск, шли в помощники отцу-зубному. Даже его младший на три года брат выглядел куда солиднее его. Агент по страховке, он щеголял теперь в дешевом костюме с галстуком, которые Вал если б когда-нибудь и надел, то только под пыткой или чтоб посмешить очередную подружку номерами своих спонтанных переодеваний то в хриплоголосую путану, ковыляющую на каблуках и обороняющуюся сумочкой, то в страдающего нервным тиком психиатра-заику, то в водителя-дальнобойщика. Его кореши из буржуазных семей (а ведь первые годы жили как братья) тоже угомонились. Сын владельца строительных компаний пописывал в известную газету, другой – по стопам отца – занялся бизнесом, и, хотя им проще было делить свой досуг с Валом, чем другим, привязанным к графику, они все чаще исчезали: то дописать статью, то привезти партию того да сего. Стали профессионалами и некоторые из тех, с кем он еще десять лет назад начал дерзкий забег от Валле Джулия.

Высыпавшие на улицы из тесноты перенаселенных квартир, где после войны принуждали себя ужиться близкие и дальние родственники, мальчишки гоняли в футбол и толкались у настольного бильярда в церковных приходах, дурачились Двадцать пятого апреля[126] у Сан Джованни и Первого мая, вместе с отцами и дедами (сбросившими пиджаки и лишь в жилетах поверх рубах с подкатанными рукавами) вылущивали бобы из шероховатых стручков, заедая их овечьим сыром. Став постарше, в нескольких шагах от себя они заметили обделенных и униженных, изгоев и безработных, люд, вкалывавший за гроши, чтоб как-то вырастить ютящихся в бараках туберкулезных отпрысков и их матерей, измученных домашней работой и беспрерывными родами. Последних взялись пробуждать и отстаивать их девчонки, подруги, тоже родившиеся после войны. Однако просто и единоразово отстаивать кого-либо было ведь недостаточно!

Народники, или вторая тень, отбрасываемая тем же телом.

Освоив грамоту противостояния, они бросились планомерно учить ему всех оскорбленных. Собрания и споры стирали языки чуть ли не до крови, качали мускулы гражданского сознания, и так в поту дискуссий была зачата параллельная социальная культура и подспудная, внепарламентская политика. Контрмузыка, контрлитература, контрмысли, концентрирующиеся против контрреволюции.

Контрдействия: в лупящую дубинками, стреляющую слезоточивым газом во время митингов и захватов квартир полицию они вначале просто швыряли камни, а чуть позже стали стряпать ей коктейль Молотова.

Но прошло несколько лет, и некоторые забросили ежедневные походы к воротам заводов, беседы с рабочими от Мирафьери до Сан Базилио и Тибуртины[127], охладели к оккупированию лицеев и домов на периферии, прекратили безвозмездный труд в далеких городах и поселках ради каких-то N. N., завязали с организациями забастовок больниц (дабы отстоять уровень зарплат среднего медперсонала или воспрепятствовать увольнениям), не строили больше баррикады, не боролись за человечность по отношению к заключенным в психдомах, не раздавали листовки новобранцам, не выкрикивали под окнами тюрем имена товарищей, не готовили флаги и плакаты для демонстраций, не шагали вместе в шеренгах, натянув куфии или шарфы до глаз и грозя кулаками общему врагу: «Да здравствует Маркс, да здравствует Ленин, да здравствует Интернационал!» И тем более невозможно их было встретить на кинопросмотрах и обсуждениях, во фраскеттах, во всех этих тратториях района Сан Лоренцо, где трубач по кличке Гарибальди в сопровождении мандолины о трех струнах играл «На борьбу! Идеал – наша цель!»[128], а потом за стаканчик рассказывал повести из своей жизни. Ни в таверне по кличке Убийца у Анны, ни в Пупо, ни у Армандо, ни в Колли Эмильяни или в Поммидоро… Не видно их было больше и в пиццерии у Кармине, где они когда-то простояли за неаполитанской пиццей по триста пятьдесят лир и бутылкой немецкого пива (Wuhrer или – не хуже того – Dreher) множество отличных вечеров. Что ж так? Перестали они, может, мечтать о Революции?

Из народника – в народовольцы

Когда навязанная хозяевами государственная иерархия впитывается в костяк народа, когда власть чувствует себя безнаказанной, кто-то должен вынести ей приговор. И наказание ей – выстрел в ноги, казнь – пуля, а то и не одна – в грудь или в голову. Они похищали бизнесменов и политиков и в обмен требовали освобождения заключенных товарищей или решительных, кардинальных реформ.

Их подсудимым был не царь-батюшка, а старая фашистская гвардия или старая, но скорее крупная буржуазия, и куда реже – та, мелкая, которая была здесь повсюду и которую ветер однажды должен был все-таки наконец стереть с лица земли, как обещала одна до слез грустная песенка на детский мотив. Ну пусть стирает. Все-все: университетских баронов, которые выпускают книги своих студентов под собственными именами, синьор в украшениях, собирающихся на мессу, жесткие воротнички министерств, где никому дела нет до того, кто годами все ждет и ждет решения, теребя снятую кепку у порога, пусть унесет куда подальше нищий юг без света и воды, и заодно жестяные коробки печенья Бертолини с яркими картинками, куличи Баттистеро и Мотта, пузырьки просекко в баре. И пусть стирает в пыль башмаки Кларк[129], чертовы замочки на лифаках, прозрачные трусы с рюшками, через которые просвечивает темная звезда… Как же это красиво, господи, но Валу, хоть ни фетишизма, ни привязанности к вещам в нем не было ни на йоту, почему-то, если уж зашла речь, нравились просто хлопковые, а насчет лифаков, то, конечно же, лучше – без, как учили феминистки, да и вообще он был равнодушен к соусам, ведь спартанца интересует суть. Пусть же этот ветер сотрет все навороченное и поверхностное с морщинистого лица земли, которое не будет больше обременено меланхолией, ибо и это есть весьма буржуазный сантимент, который все ж так дорог ему, ах, как дорог. Но в остальном никакой нежности у Вала к осужденным не было, даже если и не все они были бандой преступников и убийц, а с их судьями его как раз связывало то, что уже со стороны можно было назвать юностью, так как в общем-то она уже прошла. Ушли и некоторые из тех, с кем он ее прожил. Кого-то прикончили фаши, кого-то – полиция, кто-то просто сторчался, кого-то выследили и посадили, кто-то скрывался, изменив имя и облик, и Вал по ковбойской, партизанской, революционной дружбе иногда соглашался тайно передать письмо какой-нибудь их любимой. Приходилось врать их матерям в Риме, Турине, Болонье, Милане, Палермо и всюду, где его носило и где он успел, по своему обыкновению, обзавестись друзьями-приятелями. Зря все-таки он не пошел учиться в театральный. Шутки или дела ради, увлекаясь, он мог превратиться в кого угодно. Вроде был прост, резал сплеча, но в другой раз выходило, что наблюдателен и незаметен, как хищник из семейства кошачьих. И рот на замке. Ключ в кармане, карман – под брюхом у волка в капкане. Ценный элемент в подпольной борьбе, если б вот только чувство иерархии его совсем не обделило: ЛСД и обкуры, таинственные исчезновения, насмешливость, как будто его словечки наждачной бумагой потерли, патлы до плеч и сквозняк – что угодно снесет. К тому ж – Фома Неверующий. Хотя вот в дружбу, опробовав ее собой и на себе, он пока верил. Деятельно, разумеется: белить и красить квартиры, которые снимали иногда под выдуманными именами его все более взрослеющие друзья, цепляться к электричеству, подсасываться к воде, чтоб восстановить жизнь в заброшенных домах, быть за связного. Как-то раз, вторя сценографии любимых детективов, в одном из пристанищ он смастерил книжный шкаф. При правильных действиях фокусника за ним неожиданно открывалась обширная клеть: может, и правда тайники, в которых спасались после сорок третьего евреи, коммунисты и партизаны, могли снова пригодиться?

Верил Вал и в лучшее будущее. Во всяком случае, еще два года назад, когда даже многопудовые скептики были согласны, что оно настанет уже лет через десять, а оптимистам вроде него казалось, что это дело нескольких месяцев.

Для будущего не скупились. В пекло, где оно спешно плавилось, можно было бросить и собственную жизнь. Ведь даже если не принимать решения, что сама по себе она не является самоцелью, все равно ее рано или поздно отобрали бы враги, которые взрывали прохожих и пассажиров и тайно нагнаивали военные перевороты, вроде тех, что победил в Греции. Кто же ответит за / на выставленные на площадях для последнего прощания фанерные гробы? И уже в ответ на стрельбу полицейских по демонстрантам поднимались Флоберы. Всего лишь игрушка, пукалка-пугалка, а вот наполняла уверенностью, особенно при мысли о потенциальном скоротечном бое: засадить шариком куда подальше, чтоб потом проктолог выковыривал! Но ведь и в самом деле, бабья была это штуковина, даже покалечить толком Флобер не мог, ведь полицейские были в касках и при прочих своих прибамбасах, а они как есть, почти голышом, так что кто-то так и остался при гаечных ключах, а у кого-то получилось раздобыть револьверы. Однако Беретта М34 – сувенир, напоминавший Валу о деде, как оберег, всегда грелся у его тела, пока не показываясь на люди.

А про эти старые винтовки-пулеметы на чердаке, если не считать соседа по квартире, от чрезмерной занятости собой малого довольно рассеянного, знало лишь человек пять. Хранились они, как он понимал, только в виде противовеса, на самый черный день, который вообще-то мог настать хоть завтра: слухи о новом готовящемся путче чернорубашечных сил держали начеку, и не сегодня завтра могла грянуть уже не просто битва, а настоящая гражданская война. От него сумка должна была быть переправлена в другое, более надежное место, но ни один из двух товарищей за кошелкой что-то не наведывался. Потому, когда знавший их обоих Изжога оставил ему в условленном месте записку о встрече, он явился с надеждой, что неудобному кладу найдется наконец новое укрытие. Однако Изжога не подвел разговор к правильным рельсам, и Вал смолчал, боясь ляпнуть лишнее. В пиццерии они просто поболтали, но уже через полчаса после расставания, когда он заметил Изжогу у входа в гараж многоквартирного дома, его вера в дружбу пошла кракелюрами, как сказал бы один его знакомый, большой профессионал в своем деле.

Теперь приятель почему-то не хотел, чтобы Вал, с которым они только что шутливо пикировались, остановился продолжить начатый разговор, и весь его задор испарился. Однако Вала же не зря прозвали Шальным, принятые правила, весь этот фальшивый, буржуазный bon ton – никак его не касались. Еще с другого тротуара он замахал руками, а голос у него был громкий: «Эй, товарищ, что так рано свалил? Хочешь самокрутку?» «Потом, все потом, Шальной, – послал ему короткий ответ руками и плечами приятель, – не до того мне сейчас, и ведь отлично знаешь, что мы против любой наркоты, этого пособничества хозяев. Черт бы побрал, товарищ, тебя и всю вашу римскую левую шушеру болтунов, самохвалов, лентяев и фанфаронов! – сообщали они заодно. – Ну когда ты остепенишься? Ведь никогда, так подвинься же с дороги, где идут работы ради лучшего будущего страны и мира».

«Остепениться? Ты прав, никогда в жизни, – ответил Вал всей своей походкой и яркими, смешливыми глазами. – Это ведь и значило бы превратиться в буржуев или их скучных рабов. С этой вашей дисциплиной и ханжеством канать под клерков».

Ведь Вал не остепенился даже после отсидки. Она лишь научила его не мозолить собой глаза. О тюрьме он на всякий случай молчал, но вовсе не от стыда. Ведь не за кражу же в самом деле, как объявил тогда скучающий судья, повязали их, а за очередную театрализованную агитку, за пылкие, призывающие к восстанию Юга против ветхих институций и мафии речи, за лохмы и лица пока даже толком не падших ангелов. Хотя, что скрывать, кто из колесящих тогда по дорогам бородатых и длинноволосых парней без гроша в кармане хоть раз не задумался о том, что коль бензин кончился, не хило было бы им пополниться от донорских баков полицейских, карабинеров или каких-нибудь Феррари, ожидающих возвращения своих хозяев из ресторана или отеля люкс.

– Так пустишь? – повторил он вопрос сторожу, а тот уже поднимался, позевывая, с плетеного стула. У него была почти материнская слабость к младшему брату Луке, непонятно куда запропавшему, но лучше даже и не думать куда, главное, что жив, и этот приятель, что стучался, может, опять принес от него весть.

Бывает порой с итальянскими мальчишками, даже и с теми, которых недавно убаюкивали Интернационалом, такое, что, набрав в карманы коротких штанишек пучков травы да камушков, вдруг создадут они ни с того ни с сего на стене какого-нибудь обшарпанного дома лик Богородицы. Вот и с Валом это ненароком приключилось однажды, но, потеребив в удивлении шевелюру, погасив окурок носком башмака, отец порешил откладываемые деньги отдать в будущем все же за научный, а не за художественный лицей, где было, на его взгляд, мало конкретики и невпроворот детей лавочников, просто-напросто не смысливших ни шиша в геометрии и алгебре и лишь потому заслуживших семейную славу futuri artisti.

Лицей не лицей, у Вала был ветер в голове, больно легко ему все давалось, и уж слишком страстно, до исступления он был влюблен. Имя у его избранницы было красивое, хотя сама она была неохватной и в то же время почти невидимой, неуловимой особой, ставшей для него и сущностью, и сутью. Либерта – вот эту девчонку он ни на кого бы не променял. Была его пассия требовательной, но не мешала следовать жесткому кодексу небольших правил, которые сводились к самому простому и в то же время трудному, что выполнить даже иным мудрецам бывает не под силу: ну просто не делать своему близкому ничего такого, что и самому неприятно. Потому Вал, например, никогда не опаздывал. Но так как у него был ветер в голове и он судил других по себе, собственная гибкость и представления о чести вводили его, как правило, в заблуждение.

А хныкалка Лука, кто бы мог подумать, случайно распахнул в нем еще одну створку в чащу противоречий, хотя ведь и там, как в любой природе, есть свой порядок. Однажды, когда Вал зашел за Лукой в приход пахшей сыростью церкви, ему вмазало конечностью одного разошедшегося ангела Каваллини. Затерев удар, он уцепился за его крыло и улетел еще дальше, чем бывало (не так и часто в общем-то) с помощью дыма и таблеток. Не спрашивая себя зачем, огрызком простого карандаша он стал навязчиво повторять оперение в блокноте, а потом у кого-то нашлись краски, и он уже не мог оторваться. Вскоре его попечительство о Луке переросло в попечительство разнообразных святых и гудящих хоров ангелов о нем самом. Глазами анимулы, запеленутой девочки-души, вроде той, которую держал на руках над усопшей Марией Иисус, они взирали на него со стен храмов. Конечно, Вал не начал посещать службу. Упаси господь. Церковные ритуалы вызывали в нем досаду и смех: толпа, трепещущая перед откормленными стариками в нелепых нарядах и золотых крестах, цены на которые в лавках вокруг Ватикана изумляли. Ой, да на такое можно было накормить не только гостей на канской свадьбе, а и всех бедолаг Рима! Вековое надувательство церкви и то, что происходило на фресках, для него никак не пересекались, а таинства этих событий в конце концов привели его в одну реставрационную команду. Теперь лица серафимов, худое тело распятого, кувшины для омовения младенцев, звезды, освещавшие путь волхвам, были в нескольких сантиметрах от него, и, следуя за узорами складок одеяний, линий век, овалов, зрачков, он вдувал в них выцветшую жизнь.

В монастыре Вал собирался провести только одну ночь этой надрывной весны, которая, раскрывая почки и бутоны, смердила завершением всех надежд. Полиция уже который день тарахтела вертолетами, крутилась повсюду, затягивая кого ни попадя без разбору в скинутую правящей партией, свитую из паники и каких-то особых резонов, сеть. Может, рано утром, переулками вышло бы как-то добраться до Сан Лоренцо или Ченточелле[130], переждать, а там – вообще свалить куда подальше.

С того дня как BR[131] зацапали уже не просто журналиста или индустриальщика, эти чертовы винтовки мерещились ему постоянно, как опознавательные кресты, нарисованные на дверях. Всего-то-навсего двенадцать беспатронных отечественных винтовок, а не мистически попадавшие на их полуостров автоматы Калашникова, которыми, однако, то и дело продырявливали тела почетных граждан. Тайно сбросить их в реку? Это было бы предательством, и он, лишь попутчик, все ждал и ждал решения. Одну мысль он никак не хотел додумывать и углублять, хотя она все колотилась вокруг и дергала за звонки. Она тоже была, наверное, предательской: ему, пусть и попутчику, все-таки не всегда могло быть по пути кое с кем, вроде тех, кто был с Изжогой, когда тот остановил его у гаража, не пуская дальше, пока внутри не грохнуло. Ни с чем не спутаешь этот звук. Он вбежал во тьму и заметил силуэты убегающих. У одной из машин глухо выл, стонал, неуклюже отталкиваясь одной ногой, пытаясь тащить свое тело, немолодой человек. Заметив Вала, он закрыл лицо руками. «Эй», – Вал присел рядом и попытался их отнять. Руки человека ослабли, он покорился. Губы были закушены, веки стиснуты, щеки и подбородок дрожали в нижней рамке белого воротничка. «Эй, что с тобой?» – повторил он, как будто сам не знал ответа, и огромные, мучительные глаза ослепили его. Наверное, так себя чувствуют от химического ожога, и он сам захлопнул на секунду веки. Сглотнул, откашлялся. Голос тоже ему не подчинялся. Человек снова замер. Теперь оба они прислушивались к спускающимся шагам. Тип косился на него, нестройные шаги приближались. Вал поднялся с корточек. Шаги были легкими, как и сопровождавшие их голоса. Девичьи. В ответ на гулкий, отчаянный пробравший да озноба стон они замерли, а Вал вылетел вон.

«Отлично, молодец, Шальной». Он пытался продохнуть и унять эту барабанную установку внутри себя, растирая грудь в первом подвернувшемся открытом подъезде. Подошвы сандалий и край штанины были в уже подсохшей крови. Если пострадавший решит помочь следствию, то постарается вспомнить и воспроизвести его лицо. После посадки у него забрали загранпаспорт, и периодически он должен был отмечаться в участке. Теперь стоило сделаться еще незаметней. Но не только ради своей прекрасной дамы Свободы, а, скорее, из-за вопросов, которые истрепали его вконец. Взгляд, перехваченный им недавно в сумерках гаража, утром рассеивался в солнце, но к вечеру начинал тянуть изнутри. Ни дружеские посиделки, ни споры за кувшином вина, ни подруга не могли его занавесить. Взгляд, бесспомощно шарящий в непролазной ночи, как треугольник в нарисованных небесах. Вал напоминал себе снова и снова о правилах сопротивления, благодаря которым жестокость царьков-управителей смягчалась, а их подчиненные добивались для себя человеческих прав, но, если уговоры, хоть и плохо, иногда помогали, тяжесть сумки с винтовками на его чердаке только росла. А кореша Изжогу он увидел однажды снова, но не остановился. Их запланированная встреча под видом потрепаться в баре за несколько минут до покушения на неизвестного, о котором он потом прочел в газетах (та в общем-то была еще дрянь), показалась ему просто некорректной. То, что Изжога имел вполне конкретный вес в деле вооруженной борьбы, его поразило меньше. Спонтанные кружки противостояния рождались и распадались, почти как музыкальные группы.

– Ну так кто же тут все-таки?

А, так вот где была, оказывается, эта фотка, что провалялась какое-то время у моей кровати! На старой карточке бледно вырисовывались Человечек-дитя и его старший брат, узнать которого было непросто, так юно и стиляжно он выглядел. И запах одеколона от его волос разнесся по набережной. Рубашка по талии с широким воротником. Интересно, кто их сфотографировал?

– Ну зачем это тебе? – огорчилась я, подозревая Вала в какой-то уж очень изысканной ревности к моему экс. – Бедняга Офелия ведь наверняка обыскалась! Два ее сынка, которые теперь ненавидят друг друга, стоят тут в обнимку и улыбаются!

– Так это и есть тот самый Геракл? – ткнул Вал в старшего, как будто на самом деле не интересовался лишь младшим.

– Ну да, тот, которого мы обчистили дней десять назад.

– Не обчистили, а только подчистили, но теперь и совесть моя чиста. Жаль, не раздолбал тогда ему стену, а только приподнял керамическую плитку, да еще, дурак, и на место пристроил.

Странная, однако, реакция на внешний вид пострадавшего. И какая дикая ревность к моему бывшему, что перебросилась аж на его брата! В припадке любопытства, а может, в смущении заметая следы своего нелепого поведения, Вал продолжал вглядываться в черно-белую фигурку:

– Ведь, наверное, он весьма педантичен?

– Ну! Как блоха! Бежим! – Обсуждать сейчас жидковласого Геракла, когда нас ожидало ликование?! Несмотря на многолетне тусклый опыт празднования Нового года в этих краях, язычница во мне все продолжала замирать в предвкушении и предвкушать в замирании. Старая балда.

– Старая блядь, – бросила мне Оля по-русски, как только увидела. – Не, ты только не подумай, я не о тебе.

– Не привлекай к себе внимания, – отмахнулась я, – у нас тут есть другие трудные дети, и понятно, что из блядей сегодня тут нет никого, они все на работе.

В логове Флорина, которое сегодня показалось мне меньше и уютнее, все мерцало. Пожалуй, на этот раз я не промахнулась: явно и он был под влиянием того же детского очарования. Огонь масляных древних светильников и свечей, купленных у китайцев, провожал нас до самой улицы Децебала и единственного жилого в этом городе дома, перед которым стояла разлапистая и довольно высокая елочка в горшке.

– Араукария, – Флорин уже несколько секунд смотрел на Диего, ожидая поощрения.

– Пинейро бразилейро, на языке индейцев – кури, – поддержал его наконец довольно хмуро Диего, – это дерево в Красной книге записано, их почти не осталось.

– Мы ее потом посадим где-нибудь в горах, – пообещал мечтательно Флорин.

– Ага, – сказал Диего. Все ждали. Единственный ребенок в подземелье, вот все от него чего-то и ждали, чуть ли не смотрели ему в рот. – Ага. – В глазах Диего не отражался ни один из нас, да и вообще ничего. Они блестели воспаленно, пожалуй, мрачно. Из растерянного, нежного мальчишки, который старался выглядеть взрослым, он за несколько дней превратился в отрешенного, и уж точно его неразговорчивость не была тишиной гармонии и самодостаточности.

Когда еще неделю назад Флорин стал настаивать, чтобы Диего завязал себе глаза, прежде чем войдет в убежище, он отказался.

«Опять?» – и это была чуть ли не единственная подробность его заключения, о которой мы узнали. – Нет, с этого момента он сам выбирает себе путь. – Саднящее сходство с его дядюшкой Лавинией, с его, можно сказать, второй матерью, поразило меня. Итак, в тайный град вместе с Марио и Валом, величайшими триумфаторами этой истории, он вступил зрячим. Кстати, согласился он на это благодаря лишь обману. «Рожейро знает дорогу сюда, – уверял совсем недавно вызывавший у него зеленый восторг Вал, – а тебе пока опасно гулять по улицам, наверняка они тебя ищут, и видел ты не то, о чем они рады рассказать всему свету». Хотя что именно видел Диего, мы так никогда толком и не узнали.

Марио снова полез за висящими на цепочке часами. Оле не терпелось начать.

– Пора! – вспыхнула она. – В Москве – без десяти двенадцать. Неплохой все же вышел год, – теребя красную салфетку, она передвигалась вместе со стулом то влево, то вправо и никак не могла выбрать, к кому – к Чиччо или же к Марио сесть поближе.

– За тех, кто не с нами! – Марио взглянул на тускло примостившегося с краю Диего. Не сговариваясь, сегодня мы называли Лавинию ее давним мальчишеским именем, уверяя друг друга и, главное, – его, что не сегодня завтра как ни в чем не бывало она выскочит из-за какого-нибудь угла.

К моменту наступления Нового года в Румынии Оля почувствовала себя в своей тарелке. Водка пошла хорошо, хотя усилившаяся тоска по Яну ее и отрезвляла. Ее немного злило, что Флорин не пригласил и его, и еще больше то, что уже несколько дней она не могла его отыскать.

– Ну-ка скажи мне, как по-румынски будет «хуячь отсюда?» – Женщина советской закалки, Оля не любила тратить время понапрасну. Ей стоило как следует подготовиться к встрече с этими двумя.

Флорин обрадовался. Он тоже любил крепкое русское словцо, милые воспоминания, ведь еще в школе изучали, не считая обогативших его потом в этом смысле поездок в Молдавию. Итальянский, вознесенный для высоких целей объединения, ему казался пресным, диалекты увлекали, но были непроницаемы.

– Так какая ж водка-то лучше? – допытывались аборигены.

– Ну, главное, чтоб не Путинка. – О! Оказывается, у Оли тоже были политические взгляды. – Ну что мне вам, виноградарям, про вкус толковать, для вас любая невкусная, но эта – хуже всех, а наутро еще и голова раскалывается, как после запоя.

– А помните, Vodka Lemon? – размечтался Чиччо, и Марио подхватил.

Вал не видел этого фильма, но, даже если бы и да, он все равно не знал бы, как поддержать беседу. Не отражение жизни, а сама она куда больше захватывала его. Подобные разговоры он называл «интеллектуалоидными», однако присутствие женщин, одна из которых была его любимой, все же свербило.

– Дамы и господа, минуту внимания, оказывается, у нас тут сегодня незапланированная встреча с известным критиком на вечную тему о том, куда движется современное кино, – очень похоже на одного приятеля Чиччо, которого нередко можно было увидеть по телику, он зажевывал слова и делал паузы. Прикрытые, как у слабовидящего, его веки подрагивали. – Итак, кино отражает современный мир, и это есть точная констатация экзистенциальной объективной необходимости есть, пить и дышать, что неореализм, собственно, и пытался нам ранее продемонстрировать. К сожалению, властвующий капитализм тормозит рост подсознания, способного раскрыть отношения человек – животное. Уже годы и годы интеллектуалы всего мира посвящают свои антропологические исследования причинам роста индюка по отношению к курице, но массы отвечают на это лишь отрицанием, и прежде всего отрицанием чтения журналов, не говоря уже о тех, которые специализируются на кинематографии.

Оля никогда не бывала на местных дискуссиях, презентациях, коллегиальных или партийных собраниях, но этот дивертисмент напомнил ей Карнавальную ночь, и она зашлась от смеха. Все-таки у нас был Новый год, и полагалось веселиться! Я восхищалась своим шутом, Флорин наслаждался издевкой над бюрократическим языком пропаганды и ее абсурдом. Даже Диего слабо улыбнулся.

Чиччо был немного раздражен. Задиристость Вала когда-то уже оцарапала его, но не это в данный момент его смущало. На свое прошлое и настоящее он умел смотреть с мудростью капитана давно списанного в утиль судна, что, случайно сорвавшись с якоря, свободно бороздило еще не открытые моря. Раздосадовали же его самонадеянность и упрямство друга, что так рисовался то ли из верности своей уже изрядно поеденной молью идеологии, то ли из-за ощущения собственной ущербности, тогда как вспомненный им фильм был в том числе и о прошлом оказавшихся сейчас прямо напротив них бывших советских жителей, которых стоило бы как раз расспросить о постперестроечной разрухе, об эмиграции и о том, почему в самом деле у лимонной водки был вкус миндаля. Как ни странно, эта киноистория была и о самом Вале: эпоха давно закончилась, а он, как и герои того фильма, продолжал невидимо в ней проживать. Армения, в которой происходило действие, напомнила Чиччо и об одном великом режиссере. Однако Вал снова помешал ему.

– Ни великие, ни даже величайшие мне ничего не говорят. Я не ищу в других того, что не могу найти в себе самом. Я тут один с этой своей черепной коробкой, в которой перетасовываются новости, пока жизнь, во всяком случае по мнению GPS, проходит, не оставляя ни минуты перемирия. Я уверен лишь в сомнении.

А Чиччо любое создание (opera), будь то книга или фильм, напоминало, даже просто своим корнем, о движении некой руки, создающей из ничего всякое многоцветье и разнообразие. Только не той, что рассылала вестников и сворачивала в прожженные черным солнцем и кровавой луной свитки целые миры, а той, что, может, и была по ее образу и подобию, но для него – куда убедительней. Ткань стоящего произведения была для него не менее телесной, чем кожа и всякие выделения, которые Вал вот сейчас некстати тянул в риторический спор: «Сколько, мол, уже в мире памятников, фильмов, библиотек, священных мест, мучеников и сколько войн, несправедливостей, границ и цитат, и почему дети болеют, муравьи и слоны умирают, и мы умрем, а пока, невзирая на гениев и кино, я сморкаюсь, дышу и желаю, возрождаюсь, люблю…»

– Вспоминаю, как Макроль[132] плыл на корабле в Нижний Новгород. Они взяли с Илоной целый ящик водки… – Чиччо нежно поглядел на стакан.

– Вы думаете, что речь, может, о каком-нибудь его приятеле? – Вал покраснел от сотрясающего его смеха. – Даже не сомневайтесь, это просто персонаж очередного великого. А я вот, – конвульсии неожиданно оставили его, – не чувствую себя ничьим проводником, предводителем, вожатым, наставником и не жажду таковых для себя. У меня нет перед глазами борозды, куда бросать ни собственные, ни чьи-либо еще семена, и единственная линия, куда более похожая на кривую, которая к тому же поднимается вверх, – лежит за моей спиной.

– Интересно, который час? – вклинился Флорин.

– Да, пора уже, наконец, проводить уходящий год! – всполошилась Оля.

– Что ж, выпьем за то, что с нами было, за тех, с кем мы были, за то, кем были мы, – Марио произносил за вечер уже второй тост.

– Чин-чин! – Вал радостно поднял бокал просекко. – За нас! Хотя сегодня «быть» ничего не значит. Надо лишь «мелькать и казаться». Но, может, здесь, в этом подземном царстве, другие законы? Тогда – за них!

Чиччо потянулся чокнуться. Все-таки он вытянул счастливый билет – Оля в результате оказалась чуть ближе к нему, чем к Марио, хотя раньше он не раз признавался, что с определенного возраста влеком лишь дамами вроде Мальтийской Венеры и его благоволение в адрес худосочных нужно считать просто рассеянностью. Итак, весьма рассеянно он позволял Оле поглаживать себя, хозяин же дома старался отвлечь внимание Диего от этой взрослой возни, как будто парень поступил к нему на воспитание из какого-нибудь девичьего пансиона. Все вдруг показались мне так прекрасны, что мой внутренний наблюдатель на время перестал ставить людей в смешное положение, отогнав к тому же и мысли о запахе бездомных: например, если он становится невыносимым, признак ли это необратимости? И обязательно ли бомжу быть грязным? Судя по Оле, – совсем нет. Конечно, она не благоухала, от нее просто исходил тот запах, который когда-то, еще до дезодорантов, каждодневных душей и стиральных машин, шел ото всех нас. Я бы не стала называть его вонью. Иногда мне даже казалось, что это был запах человечности, коллективного сиротства, холодной, как степь, материнской утробы. Одежда Чиччо, кстати, тоже совсем не выглядела как после прачечной. Может, у него и Оли могло быть какое-то будущее? Жаль, что Оля совершенно не интересовалась кинематографом, а Чиччо мог воспринять за обиду ее церковные выкрутасы. За обиду своему вольтерьянству. Нет, пожалуй, было уже невозможно пристроить ее в хорошие руки. Или, может быть, все-таки Марио? Уклонившийся от расправы декабрист и женщина из народа. Об этом стоило подумать.

Наконец грянул и местный Новый год. Вдова Клико пенилась. О дружба! Весь я твой, – вдруг вспомнилась мне строчка из когда-то любимого стихотворения. Я растрогалась. Вал выскочил за порог и бросил петарду.

– Все загадываем желание! – вскрикнула Оля.

В спышках бенгальских огней наши тени покачивались. Мысленно я отделяла одну от другой и сбивалась в счете: одна все время выходила лишней.

Может, и Флорин почувствовал неладное и врубил освещение. Возбуждение перекинулось на всех: настала очередь подарков, которые, правда, были приготовлены только нашим восточноевропейским блоком, хотя мы и не сговаривались. Оля раздала всем по ею связанной прихватке, я – то да се, в общем чепуховину, а вот подарок Флорина повеял бессмертием: каждому из гостей предлагалась возможность назвать одну из улиц, площадей или переулков его поселения. Выйдя из дома, мы прошли несколько шагов, чтоб объять взором новый город. Крысы и мокрицы, демоны и тени древних обитали в нем, однако новые переселенцы стойко отвоевывали у них пространство. Флорин даже занялся огородничеством, и уже росла у него небольшая плантация шампиньонов, а также какие-то мерзко бледные растения, хотя он собирался с помощью ламп наладить тут цветники и сельское хозяйство.

– Улица Неба! – выпалил мой любимый, который был взвинчен существованием подземного города и обещал Флорину свое содействие. Неба? Я ожидала от него чего-нибудь поостроумней. – Пятого неба, – добавил он, взглянул на меня, и мои глаза почему-то увлажнились. Что еще за пятое небо? Что он имел в виду? «Конечно, он и сам не знает этого, не так-то он и начитан, чтоб намекать на поэта-эмигранта, поселившего на пятый уровень небес воинов и вспоминавшего, глядя на них, о своей оставленной родине», – Чиччо смотрел на Вала с любопытством. Его старый, потрепанный жизнью друг, оказывается, все еще мог его удивить.

– Проспект Тебя.

– Меня? – переспросил Флорин, уставившись на Марио.

– Нет, не именно тебя, а «тебя» вообще, «тебя» как концепции, – улыбнулся мягко мой друг, который в эту ночь был так уютно и как-то по-старомодному прекрасен.

Оля взмахнула маленькой головой. Причесана неожиданно – волосы забраны в пучок, и откуда-то даже раздобыла серьги. Вид не простяцкий сегодня, не как обычно. Что-то аристократическое, что-то от трудовой ударницы, знаменосицы, змеи, вспомнившей о своей силе, появилось в ней. Произнесенное ею название произвело на кого-то впечатление.

– Как-как? Площадь Бездны? – Чиччо оглядывал ее. – Ужас, – он облизнулся. – А моя улица будет, будет… погоди, а ты? – И он взглянул на меня. Новогодняя маска любезника ему шла.

– А она уже дала название, – объяснил Флорин и у руин одной из стен указал на табличку с вырезанными из дерева кириллическими буквами: «улица Герцена». Герцен всегда неплохо приживался в новом пространстве, к тому же улица Тебя, которая теперь проходила рядом, могла настроить его на лучшее.

– А вот здесь будет пролегать улицаМакроля эль Габбиеро, – провозгласил наконец Чиччо, указав на спуск, исчезавший в темноте, и довольно потрепал по плечу Вала, но спохватился: – А что же наш юноша?

Мы осмотрелись. Диего рядом не было.

– Куролесит, – равнодушно бросила Оля, а Флорин чуть ли не побежал к дому. Мальчишка что-то выписывал на сложенной бумаге, но, когда мы вошли, резко встал.

– Господа, сюрприз! Недавно отреставрированная версия, – повертел Чиччо перед нами каким-то диском DVD, – я даже дотащил на себе проектор, приладим на любой фасад простыню, вот и кинозал! – Ну не мог он себе представить коллективный вечер без собственного выступления!

Все снова посмотрели на Диего, как будто он был командиром звездочки о восьми углах, а он, даже не ответив, вышел в другую комнату, куда мы побросали свои зимние куртки и пальто, – сегодня в подземграде и в доме было тепло.

Градус веселья упал. Шайка воров и сибаритов почувствовала себя немного обделенной. Похищение подростка, организация его выкупа разгорячили и размягчили. Наконец-то кое-кто из нас смог совпасть с происходящим и снова хоть на что-то сгодиться. Парень неожиданно сплотил нас, соткал в настоящее. Преступление, совместно пережитое бедствие или победа могут на время объединить и совсем посторонних, но мы-то уже точно ими больше не были.

– Во выкобенивается, ну что ему не так? – Немного покачнувшись, Оля пошла вслед за мальчиком, как надоедливая мать.

Она распахнула дверь, и все мы увидели нашего Фотоса в проеме. Взлохмаченный, без кровинки в лице (и не сказать, что на четверть негр!), он оглядел нас, как будто не видя, и, может, ему пришло в голову то, что до того и не приходило.

– Положь на место! Быстро! – Шум падающего стула и сдавленный голос Вала мгновенно отразили это действие.

Мягко, тяжело и плавно, одним прыжком рядом с мальчиком вырос Марио. Со странной улыбкой тисками объятия он сжал его руки сзади, и Вал подобрал с паркета старенький пистолет. «Какое мастерство кладки», – некстати подумала я.

Вообще Марио немного раздражал Вала. Он был, ему казалось, каким-то, что ли, прогорклым. На фоне нашей неприкаянности он и Чиччо выглядели баловнями, но как-никак только у него была постоянная работа – экзотика даже для тех, кто не ошивался тут по ошибке или в надежде на лучшее. Люди, прозябающие в тени постоянного контракта, относились для Вала к категории низшей касты, а уж занятие, подобное тому, что выбрал себе Марио, пристало, по его мнению, лишь тому, кто был труслив и бесцветен. При всей нежности, которую он угловато выражал Марио, Вал никак не мог отогнать от себя этой мысли.

Что правда, то правда, иногда восторг Марио сменялся робостью или печалью, авантюризм и бесшабашность редко проглядывали в нем, но, как видно, непредсказуемостью его наделили сполна.

Чиччо, вскочив из-за стола, уронил кассету.

– Продолжаешь? – Он шумно вздохнул и выдохнул, как вставший паровоз, вытянул из кармана свою трубку и трагически подмигнул Валу, который, восклицая что-то полупонятное, охая, мгновенно надел пиджак и запрятал свое сокровище куда подальше. Когда он сделал несколько шагов назад к пятачку событий, его настроение уже сменилось. Он отмалчивался и даже хорохорился, пытаясь выдержать взгляд Флорина, из чего я заключила, что ему в самом деле не по себе.

А наш Амур попробовал выскочить, но тут же перед его носом захлопнулась дверь, и я подумала, что небо и звезды там, наверху, в этот момент, наверное, свернулись и над миром поднялось черное знамя. Бац-бац – Флорин треснул Диего по мордасам, а потом взял за шкирку и шмякнул об косяк. Его пепельного цвета лицо стало багровым.

– Убирайся, – сказал он Диего. – И вы все тоже.

Диего не двинулся. Мы переглянулись. Марио перетащил его с пола на стул, и тот замер, как истукан, облокотившись о стол и бросив голову на руки.

Все взгляды теперь упирались в Вала. Четверо левантийских, вечерних, ночных, шестеро впитавших снег, метели и белые ночи глаз держали его под прицелом.

– Ну да, я ношу его с собой, есть причины, но из моих рук он ни разу еще не выстрелил. Сегодня переложил его внутрь пиджака, это мое право. Я не предполагал, что кто-то будет тут лазить по карманам, по внутренним, закрытым карманам моих вещей! – Золотые слова! Особенно в устах грабителя, – подумалось мне. Вал говорил хрипло. Ему редко приходилось оправдываться, а в последние тридцать лет вообще редко с кем разговаривать по душам, и эти несколько взрывных недель молодили его и в то же время подтачивали.

– Хотел бы тебя поправить, в принципе такого права у тебя нет, ношение огнестрельного оружия у нас, как ты знаешь, и тэдэ, но если ты его берешь с собой просто в виде цветка, засушенного покойной бабушкой, то пусть. А вообще не в связи ли с этой игрушкой, припоминаю, ты говорил о модели, у которой предохранитель не блокирует курок? – Чиччо нагнулся за своей коробкой, и теперь можно было прочитать надпись: Метрополис.

– Уходите. Все, – повторил Флорин.

Мужчины двинулись в спальню за куртками.

– Ты что? Да никуда мы не пойдем, всем стоять, а ты опомнись, – в запале приблизилась к нему Оля. Сегодня она выказывала себя с еще какой-то мной не учтенной стороны. – Куда это в Новый год ты нас гонишь? И щенка-подзаборыша на ночь глядя? Чтоб его укокошили? Ты толстокожестью своей покумекай, что он мог пережить за свою крошечную жизнь. Не слишком ли на его долю выпало? Ясно, что детей у тебя никогда не было. Окопался тут в идиллии, утопист, ебаторий себе создал, я тут то да се, королевич какой. А нет у нас властелинов больше, свергли мы их, тиранов, и не только твое это место. Мы тут теперь все жить начнем. Ну а ты? – обратилась она к Валу. – Это чего он у тебя вооруженным-то ходит? – повернулась она на секунду в мою сторону. – Старость не радость. Ты что к добрым людям с пушкой-то приперся? Чтобы что? Ты мент, что ли, может? Вот ведь черт попутал связаться. Эй, погоди! – воскликнула она, увидев, что Вал намеревался все-таки выйти. – Он, – она показала на Флорина, – тебе тут не указ.

«Разве женщина – это не усталое существо, с кожей вроде апельсиновой корки на рыхлых ляжках, разве это не быстро портящийся продукт с недостаточным кровообращением, не слаба ли она на передок, а также умом? – вопрошала порой Лавиния и сама себе горделиво отвечала: – Нет, кичливые, женщина – это мудрость и тихая отвага, это обволакивающая пелена вселенной, и лопатит эта бабенция девятью лисьими хвостами в сорок сторон света. Одной из них имя любовь, другой – нежность, третьей – вера, четвертой – надежда, пятой – смирение, шестой – воля к началу, седьмая зовется прощение, восьмая – ласка, девятая – игривость…» И так она каждый раз выкладывалась, придумывая все новые и новые названия этим невиданным странам, где были посыльными многохвостки, о которых она наслышалась, наверное, от одной своей подружки полукитаянки.

Олька, совершенно равнодушная, впрочем, к риторике феминизма и половых различий, зажигала. С восхищением мысленно я обняла ее, она же обнимала уже, перетащив к себе на колени, Диего, целовала его, над ним всхлипывала да причитала. И Диего, горделивый юнец, попранный, может быть, жался к ее груди, утирался о ее переливающееся во время движений из бордового в синее платье, которое ей было великовато, но очень шло все равно, хоть кое-где на нем проступали пятна, не отстиранные дарительницами.

Вал, Чиччо и Марио так и стояли между входными дверями и проемом в другую комнату.

– Я ведь уже похоронил одного парня, – тихо начал Флорин. Он держался за сердце одной рукой, а другую простер в сторону. Его голос креп.

– Два десятка он прожил всего лишь.

На запястье висел оберег, хáмса – от сглаза.

Больше никто на него не посмотрит, оберег тот – в земле.

Словно убийца, я сам раскопал ему яму.

Плачьте, прошу вас, о нем, лейте слезы вместе со мной.

Амастан – защитник людей, врос в меня, будто осколок.

Дождь отбелил его кости, их сгрызли собаки.

Наш хозяин его раскопал, боясь правосудья, доноса.

В ночь, когда в муках совести, в полубреду я прокрался к могиле, псы-сторожа чуть не загрызли меня.

Я отбился с ножом, только гибель была их напрасна, тела не было.

О, почему место его я не решился занять?

Слезы, стекайте по этим щекам, что должны бы исчезнуть в могиле.

– Что я слышу? Ты брат по страданью? Жизнь мою разве расскажешь?

– О, как больно! Бессилье, изнемогаю под спудом, – заговорили вместе фальцетом Вал и Оля, меццо-сопрано.

– Exsurge, cor meum, exsurge[133], – добавились бас и второй тенор.

Вытирая рукой щеки, Диего встал с Олиных колен. Теперь наконец ситуация для него прояснялась. «Не хватает сопрано, – и он, примериваясь, взглянул на женщин: – Поменять? Olga – сопрано, а эта тогда – меццо? А я? Второе сопрано. Вернее, третье. Первое, конечно, – Lavinia».

Не ответив на Олин вызов, Флорин подошел к столу и в клочки порвал листы Диего, развеяв их в стороны. «Избалованная дрянь. Бестолочь», – прорычал.

– Ну, ну, хватит, приятель, – Чиччо и Марио с обеих сторон подошли к Флорину. Итальянцы славились своим талантом примирителей. Чиччо неплохо знал своего друга, а Марио ради Вала был готов даже превозмочь неприязнь к огнестрельному оружию. Если уж на то пошло, он предпочитал шпагу, а пока что носил в кармане швейцарский нож. В конце концов, какая разница? Вал все больше напоминал ему героев детства, таинственных и отчаянных пиратов, хотя он уже давным-давно обо всем догадался.

Больше всех хотел, чтобы этот случай был поскорее забыт, сам Вал. Если б он был своим рыжим псом, он приблизил бы сейчас нижнюю часть туловища к земле, завилял бы хвостом и скакнул бы в сторону.

– А что ты там писал? – посмотрел он на Диего и на белые обрывки, усеявшие праздничный стол.

– Реквием, – ответил Диего вдруг довольно холодно. – Реквием. Для всех вас. – Во, какой у нас вышел мальчик. Ну просто загляденье. Однако, увидев наши физиономии, он поднял мордаху, полыхавшую, особенно слева, алым, и наконец улыбнулся во всю ширь: – Да не, ладно, – сочиняю ораторию. – Он подошел к Флорину и робко взял его за руку.

Лицо тенора вдруг завибрировало, подбородок задрожал, но руку он не вырвал. Другой, стыдясь, прикрыл повлажневшие щетинистые щеки.

– Вот, – промолвил он, чуть успокоившись, и откуда-то из-под кипы книг вытащил блокнотик. – Я вам сейчас прочитаю. – Его рука перелистнула первую засаленную страничку с телефонами и остановилась на словах и фразах, написанных колонками и в столбик разными ручками и карандашом. За арабской надписью шла французская, потом – итальянская. – Вот: «Да Нет Море Хлеб Вода Спасибо Добрый день Как тебя зовут? Меня зовут Куда? Как? Дорога Улица Друг Я хочу я живу Где ты живешь Хорошо Плохо Дерево Дом Работа Туалет Где? Налево Направо Прямо Вперед Пожалуйста Скажите Табак Зажигалка Курить Я (не) понимаю Ты понимаешь? Завтра Деньги Платить Заплачу Сколько Мыться Я могу Помощь Помогите Любить Любимая Моя Твоя Его ее Наша Ваша Их Я Люблю Ты любишь Мы любим Я хочу есть Спать Ночь Еда Купить Какой Звонить Давать Я знаю Ты знаешь? Он знает Умею У меня тебя него вас них есть У нас был Были Будет Буду», – выдохнул без голоса последнее слово Флорин. – Ни слова ненависти. – Он сел, зажав пальцем страницы блокнота.

«Цитрусовые, дружище, собирают как раз зимой, и тогда с каждого дерева на тебя выливается ушат мерзлой воды. Переодеться и высушить одежду у жаровень можно лишь вечером после работы. Зимой холодный дождь падает с балок потолка прямо на горы из одеял, мозглота распирает суставы, температура иногда – за ноль, утром немного согреешься от жаровень, но никакого, конечно, душа. А летом ночами в комнате воздух тяжелый, двадцать мехов бронхов с трудом растягиваются и всасывают его наперегонки. Уличный сортир – квадрат листового железа с дырой, болото из кала и мочи. Это только говорят, что к вони привыкаешь быстро. К своей, может быть. Когда два поляка, которые, как и все, ждали обещанных денег, стали требовать ответа, один дополз до товарищей с переломанными голенями, а другой, с переломанным черепом, так и остался лежать на грядке среди красных помидоров. Ответ был дан, и мы все его услышали», – из блокнота выпал пожелтевший листочек неотправленного письма. «Надо же, в те годы я их еще писал», – удивился Флорин и, припомнив упреки Оли, мысленно, по привычке одиночества обратился к себе на ты: «А детей ты не видел уже восемь лет. Вернуться? Но если признать, что ошибся, куда девать эти годы? Почему тогда не вернулся, когда было столько будущего, что, казалось, черпай, и нет дна? Ощущение на губах и пальцах. Кожа у них как лепестки. Где они сейчас? Не подростки, твои сыновья, которых не знаешь и побаиваешься, а те смешные, пахучие зверьки. Неслись, спотыкаясь, к дверям, когда ты возвращался. Стояли, прилипнув носами к окнам, ожидая тебя. Как им объяснить, что они оказались без отца из-за того, что отец хотел их защитить? Теперь выходит, что и Румыния – это Европа, вот-вот войдет в союз гордых народов. Это кто же мог подумать? Ну, значит, поедешь. Но страшно. Хочется и нет. Зачем, спрашивается, ехать? Ведь и ты, и они уже другие».

Диего все еще завороженно смотрел на блокнот парня, которого Флорин не мог оставить в покое, кажется, ни на минуту и чей словарь сделался теперь, может быть, и его. Вал это понял по-своему.

– Завтра пойду искать Рожейро, – пообещал он. – Рыжего возьму.

– Рожейка найдется, верь, ласточка, – улыбнулась Оля Диего. – А знаете что? Пойдемте-ка вместе, я ведь столько закоулков знаю, что не приведи вам господь, – вызвалась она.

Олька, маленький синий платочек, прощание славянки, васильковая бязь, грязь подколесная, сестра горемычная. Если б я только знала, что через несколько дней тебя закроют за высокими стенами и что увидимся снова лишь через несколько месяцев, которые для меня станут даже не годами, а каким-то совсем другим измерением времени.

«Неприкаянные, брошенные, бродяги, одиночки всех возрастов и континентов нередко шли со мной рядом какое-то время, во всех направлениях, плохих и хороших», – скажет мне в первое утро нового года Вал, шагая по верхней набережной. Какая же это ребяческая идея – с веселой и никудышной ищейкой в огромном городе искать пропавшего человека!

Один башмак Лавинии мы заберем от Рокко. (Он уже вынес из нижней квартиры все вещи и свалил их у себя. За январь было не заплачено, и нужны были новые жильцы. Несмотря на сближение с матерью, рядом с портретом которой появились новые дары, он скучал по Оле и просил меня быть посланницей его тоски.)

«А зачем ты носишь с собой пистолет?»

«Этот период фундаментален для меня, встреча с тобой освободила дремлющие проблемы, и мне хотелось бы найти инструмент, способный зарегистрировать мои мысли, передать их. А они быстры, внезапны, противоречивы, философичны и прагматичны».

«Я просто спросила про пистолет, зачем он тебе», – повторю я вопрос.

«Да, ты часто спрашиваешь меня, что я совершил и сделал, кого встретил, что меня впечатлило, как я жил и живу, думая, что это важно, чтобы узнать меня лучше. Я молчу, молчу и углубляюсь все больше в себя, в душераздирающую изоляцию, растерянность и отчасти бунт против любой формы опроса».

«И почему он был заряжен? Или не был? Прости, я мало в этом смыслю. Это ж тебе виднее, тебе пристало почему-то разбираться в таких делах. Но я не хочу идти рука об руку с человеком, который в них так хорошо разбирается. Я боюсь».

«Это правда, я порой непрозрачен, прозрачность делает нас более уязвимыми, а мой опыт научил меня самозащите, у моего панциря много слоев, но ты их постепенно сдираешь, растворяешь. Ты подталкиваешь меня чуть ли не к героизму, чувствуя, возможно, мою тенденцию».

«Но при чем тут оружие?»

«Не отдаляй меня, да, моя любовь слишком громоздка, но она тотальна, и, если можешь, отнесись к ней нежно. Я хотел бы лишь залечить твои раны, тебя, потрясенную миром, который ты так любишь и которому можешь так много дать. Рим не должен так обращаться с волчицей, что пришла с открытым сердцем и блестящими глазами, с наивностью дикарки. Хочу попросить у тебя прощения. Ты настоящая, как твоя искренность. Ты не читала Макиавелли? Бедная северная чистота, высушенная на южном солнце! Несчастная простота, истоптанная этими заурядными левантийцами!»

Неужели в самом деле Вал будет нести подобную чепуху и никак не отреагирует на мои прямые вопросы? И задам ли я их? Или опять предпочту замять, боясь узнать лишнее, а может, ожидая, что он сам наконец объяснит мне, почему справляет Рождество за Рождеством на улице, запрокидывая голову на свет из окон, как будто воет на луну, почему никогда не пригласил меня к себе, прячась за причинами, по которым нельзя, почему Чиччо избегает произносить его имя по телефону? И наконец, кто он такой? Спрошу или же снова подумаю, что подобный вопрос стоило задать куда раньше и что, раз уж я теперь по колени, по грудь, по горло в этих отношениях, ответ не имеет значения?

Мы будем идти под посаженными в линию платанами со странной особенностью: их ветви находятся ниже, чем их корни. Висячие сады. Может быть, так и я, неукорененная, пытаюсь разрастить крону, чтобы на меня падало больше света, чтобы хотя бы листвой смочь дотянуться до источника, до которого не добраться корням. Чайки, те, что поменьше, будут орать, тормоша воду, а королевские увеличивать круги, как будто не зная, где остановиться.

«Иногда я чувствую себя старым компьютером, полным дат, помещенных как попало. Их трудно рассортировать или восстановить».

Мутный, глинистый Тибр будет мчаться все быстрее, мы будем идти над ним, и я буду думать, что тут, в этом городе, ничего нельзя знать наверняка, никому невозможно довериться, ты обречен здесь на одиночество. Гораздо более глубокое, чем просто экзистенциальное. Повести русских и немецких романтиков, усвоенные двадцатым веком, – коварный итальянец, южный человек обведет вокруг пальца, очарует, купит душу за бесценок, продаст тебе блестки зла, убежит, смеясь.

«Холод севера, прямолинейность их рек, безграничность земель – как согреть, как дать прожить тысячелетия сложности, что не просто сложение, а наложение одного на другое, или же – вперемешку, но и там можно отыскать песчинки разной формы и цвета. Как рассказать, что и стихия привязана к истории и что даже на небольшом расстоянии можно заметить разнообразие: избыток пейзажей, капризы географии, мнений, с каждой колокольни – свое. Ну да, кто-то так гремит в свой колокол, что заглушает другие, но кто-то же умеет слышать их с разных сторон».

Мой южный человек то с зелеными, то с ореховыми в тени глазами будет пытаться убедить меня оглянуться, ощущая, может, непоправимое. Что ж, я, конечно, оглянусь: в конце концов я уже давно догадалась, что он так же выпал однажды из своего времени, как и я, и что, несмотря на инстинкт приспособления, есть в нас обоих нечто, что его разрушает.

Но и он догадается о Юге во мне, о его грации, и что мне зябко. А вот в нем самом как раз слишком много рациональности, – покажется мне. Ну кто так признается в любви?

«Бывает такое, что жизнь, понимаемая в своем материальном, реальном, земном аспекте, концентрируется и отождествляется с одним-единственным человеком и тебя рывком переносит к границам счастья. Почему это случается так редко и почему, когда происходит, мы как будто уже и не мы? Почему немного пугает? Древние вопросы и ответы вековой давности ничего не стоят для отдельно взятых людей, которые персонализируют и актуализируют опыт, но блажен тот, с кем это все-таки происходит. Счастлив тот, кто проживает подобный бред, спровоцированный таким человеком, как ты, во всеоружии, то есть спокойно и просто, как должный факт существования и частичное возмещение других, менее ярких периодов».

«Но разве ты не говорил, что ты не выносишь оружие, что ты, ну, как это называется, пацифист?»

«Я не убил ни одного человека. Во всяком случае, сознательно».

«Ты бессознательно их убивал?»

«Прошлое – концентрированное время, из которого можно по собственному желанию выбрать что-то, чтобы вернуться, а что-то забыть».

«Не слишком ли удобно?»

«Я сам себе судья».

Пес будет подскакивать от щенячьего счастья, толкать нас то одного, то другого лапами как будто друг к другу, а мы опять начнем отдаляться.

«Два месяца с тобой равны двум миллиардам лет. Возможно ли это? Возможно. Но в какие моря мы вошли? Каждый причал – мираж, каждый остров – вулкан, попутный ветер – прелюдия к урагану. Эй, Улисс, рулевой погиб, паруса – в дырах, заплаты не помогут. Уже зима, пути расходятся, и каждый в одиночку будет справляться с волнами. Триста шестьдесят градусов горизонта позволяют выбрать любое направление, постараемся лишь не утонуть».

Да, мы начнем отдаляться, но лишь настолько, чтобы голос другого был слышен, когда он выйдет на поиск.

«Ты уйдешь, но мы еще встретимся. Откуда начать жизнь, прокручивая ее назад, как в кино? Мы встретимся, и планеты будут как шарики от пинг-понга, а звезды будут освещать стол игроков, одежды будут из запаха, и твой, как всегда, будет персика, меда и черники. Но пока, даже если ты уйдешь, знай, что мне необходимо видеть, слышать тебя, баловать, качать тебя на коленях, обнимать, трогать и говорить с тобой, исчезать в тебе, находить себя в тебе и тебя во мне не в фантастическом будущем, а сейчас».

Так начнется новый год, и так он продолжится. Увы, совсем не долго, хотя мы еще успеем разойтись и приблизиться не один раз.

Мы будем бродить по зимнему городу в поисках Лавинии и самих себя и однажды, согретые солнцем, задремлем, прижавшись, на мраморном пьедестале у колонны на крошечной площади Де Массими, а проснемся уже под темным небом. «Смотри, – он скажет, – звездный крест!» На другой площади вода фонтана обрызгает нам лица, и мы не будем их вытирать, а на еще одной будем обжигаться горьковатым какао с Марселем, и он прямо на столе, превратив руки во влюбленную пару, протанцует нам нашу судьбу.

И наконец я не только зайду домой к Валу, но он даже познакомит меня с хозяйкой и с тем, у кого он брал время от времени машину, когда тот спал или был в отлучке, – старичок, который редко уже куда-либо выезжал и много времени проводил в больнице. А еще Вал будет заходить в лавки и взрываться словами и смехом, а я буду читать недоумение на лицах владельцев и тех, кому он будет представлять меня на улице: «Познакомьтесь, моя». «Как много у тебя знакомых». – «Они? Да это просто прохожие. Вернее, были. Я никого не знал до этой минуты. Ни с кем из них никогда не разговаривал. Мы жили в разных местах. Но теперь я вернулся. Мне только нужно поправить кое-какие дела, что накопились за много лет». Однажды мы даже двинемся по направлению к району, где жила его мать, но он вдруг передумает – еще не время. Это случится в тот же день, когда он снова решит, что у него нет достаточных качеств, чтобы быть со мной, что он слишком поздно «пришел». «Волчица, наша встреча пестрит капканами. Иллюзии исчезают. Ты будешь всегда моей звездной суженой. К следующему нашему узнаванию я хотел бы, чтобы во Вселенной больше не было даже галактик».

Скелет человека

Конечно, давний совет прятать большой палец внутри кулака не забылся, но ведь сломался он, когда кулаки были уже разжаты и началась рукопашная, и в ход пошли все конечности вместе с когтями, зубами, головой, слюнями… Зря Настька продолжала спорить! Ну конечно же, у Пушкина никогда не было детей! Ведь не мог поэт иметь каких-то там своих личных писунов-сопляков, какие-то детские елки и чешки, лыжные палки в кладовке, нюни, слюнявчики, по кочкам и в ямку – бух, ну не мог! У поэта вообще не должно было быть ничего своего. И если в самом деле он обзавелся женой, очевидно, что подобные отношения не могли длиться вечно.

После этой битвы за Пушкина я с Настей больше не разговаривала. Мне даже пришлось поменяться кроватью с девочкой, которая не принимала так близко к сердцу поэта, и теперь слева от меня оказалась Маринка. Ночью она оторвала кусок от своего носового платка и забинтовала мне палец. Хоть врачи здесь были всегда рядом, так что «и плевок долетит», как говорил один озлобленный мальчик, никто к ним по собственному желанию не обращался.

Это она месяц назад в надетом прямо на ночнуху пальтишке, в сапогах на босу ногу первой спрыгнула вниз в недавно из-за лопнувшей трубы разрытый котлован, а когда вылезла, под растущей луной в ее руке поблескивал человеческий череп. Сняв обувь у порога, с сапогами в руках минуя палаты со спящими, наспех бросив в кучу других наши пальто в раздевалке, только у себя мы рассмотрели его со всех сторон. Чуднó: на его темечке, будто шутливый чубчик, до сих пор крепился паклевидный клок. Несколько ночей подряд, пролезая через щель деревянных загородок, пока Галка-свистун, она же – знаменосец, стояла на стреме, мы собирали трофеи. Днем, возвращаясь с занятий, внутри черноты, что разодрала покрывало из багряных и золотых листьев, мы жадно подмечали пуговицы и погоны. Потом они легко отдирались от истлевшей ткани, под которой валялась та ерунда, что оставалась, оказывается, от человека. За десять пуговиц шел один металлический орел, а его плюс погон или истлевшую нашивку можно было обменять на странный жестяной полуовал с дыркой, на котором были цифры и чужеземные буквы, или просто на железный крест. Это добро мы прятали и перепрятывали, памятуя, как дотошно искали у нас под матрасами и в тумбочках запретное. Будто его можно было достать еще откуда-нибудь, кроме как из этой могилы, вдруг проступившей наружу той осенью и наспех засыпанной к первым холодам. Взрослые никак не отвечали на наше любопытство, и только одна из нянек-уборщиц наконец раскололась: оказывается, когда-то, когда немец стоял в двух шагах от Ленинграда, наше здание было превращено ими в военный госпиталь и мертвых сбрасывали прямо тут, вповалку.

Именно это открытие помогло нам в конце концов сфокусироваться на размазанных до того причинах, по которым одни нянечки не выносили других. Со швабрами, вениками, метлами и шайками, в синих халатах – одни, на более высоких ролях надсмотрщиц и радетельниц, в халатах белых – другие, все они были примерно одного возраста и на первый взгляд похожи. Тем загадочней была их странная неприязнь друг к другу. Особенно жестко один союз нянек был настроен против Валечки. Слезливой и вечно вытягивающей для нас из карманов карамельки Валечки, оставляющей себе фантики, чтоб не было улик. Иногда втайне она бралась отправить наши сложенные треугольником, не имевшие марок письма, что по правилам должны были отсылаться самой воспиталкой раз в неделю.

Любили мы Валечку еще и за то, что она позволяла нам по ночам рассказывать истории, а иногда даже сама их слушала. Вот только теперь, когда в нашей жизни появился череп, после отбоя мы старались поскорей избавиться от взрослых, делая вид, что уже спим. Дело в том, что, с одной стороны, наш Череп оказался великим рассказчиком, с другой – его существование должно было быть тайной. Все те же знакомые истории о замученных героях, об изувеченных фашистами подростках, о зеленых глазах, которые шастали взад-вперед по стене одной девочки, и о детях, уволоченных гробом на колесиках себе на потеху, звучали в темноте, но загробный голос нашего найденыша превращал их в жизнь. Лучше всего, однако, удавалось Черепу чтение переписанных в мою коленкоровую тетрадь еще дома рассказов Эдгара По.

Ни одна ночь теперь не обходилась без Черепа, а днем он дожидался нас в весьма торжественном месте между отрядным знаменем и барабанами. Уж там-то никому не пришло бы в голову искать контрабанду. Может быть, времяпрепровождение среди святынь, а может, то, что он познал нечто такое, что пока из наших знакомых никто познать не смог, делало его всесведущим, но однажды мы явились свидетелями того, как чрез него свершилось судилище.

Внезапно явившись из темноты угла как раз тогда, когда я, ловя свет фонаря, читала вслух о месье Вальдемаре, одна из нянек, подскочив к моей тумбочке, завладела Черепом. Прижимая его лицом к своему животу, она обругала нас на все четыре стороны и в конце бросила нам загадочный упрек: наша божья коровка, наша ромашка Валечка прислуживала-де когда-то врагу, припархивая сюда, в госпиталь, добровольно. После этих несуразных слов нянька, видно, назло уселась часовым в палате. Лишь тайная азбука кашля, сморкания и скрипения пружинами кроватей позволяла нам подавать встревоженные сигналы, пока ей не наскучило бдить и она не закемарила. Ее лицо размещалось в тени, хилый свет ночника падал на расставленные под белыми складками халата колени, и с них грустно смотрел наш дружок. Участь его должна была теперь измениться.

Наутро настроение у нас было квелое, пионеры-мученики мертво буравили нас из-под помутневших и кое-где треснувших стекол в святых уголках. У некоторых они вызывали мутную тоску, но Жанка без одного легкого часто и подолгу на них смотрела. Что-то знали они, эти дети с суровыми лицами. Чтобы суметь поймать их взгляд, я пыталась встать как можно дальше, но, даже если мне удавалось ненадолго переместиться в свое прошлое, оно для них было пока слишком тесным, и ничего не оставалось, как самой докапываться до причин того, как же я все-таки здесь оказалась.

Давным-давно, когда с нами еще жил да поживал отец, я делила свое время между домом и Свердловкой[134]. Пушистые коврики у кровати, огромная игральная зала с почти настоящим паровозом, певуньи-затейницы, приходящие развеять тоску и ножницами навырезывать для нас всякую всячину, феи-нянечки, подтыкающие одеяло и сажающие бережно на горшок, раздолье в солнечной столовой, где на столах – свежие цветики да по стакану с красной и черной икрой на каждого, а если ничего не желаешь из яств, что предложены, отдельно тебе сготовят еще что-нибудь и получше. Райский уголок, что тут говорить, и это не упоминая еще об огромном саде и каком-то девственном запахе наста или о замирании сердца от вида темнеющих почек под слабым солнцем весны, которое всегда обещало что-то ни с чем не соизмеримое. И конечно, когда идея школы себя окончательно исчерпала, я задумалась о возвращении в подобную область свободы. К тому же командировка отца затягивалась, и становилось все яснее, что вряд ли я скоро увижу театр теней на стене или взлечу из его рук под потолок. «В школу я больше не пойду, – предупредила я своих, – у меня страшно болит живот». Он действительно начинал побаливать, но, если это вдруг могло показаться недостаточным, на всякий случай я постояла под открытым окном, спустилась во двор и поела немного снегу. Уже недели через две я мчалась по проспектам, оповещая о себе сиреной. Почему-то на этот раз, хоть меня и лихорадило, а в бронхах хрипело, нас долго мурыжили в приемном покое, и прием, который нам оказали, сильно отличался от всех предыдущих. Мать кому-то что-то доказывала, а потом стала даже просить, а это ей не шло совершенно, и в конце концов меня опять посадили в скорую и повезли через весь город прочь. В машине мать в сердцах объяснила, что отец забыл мне продлить право на пребывание в этом раю, что он, конечно, «мог бы и должен был это сделать, но теперь ему на нас наплевать».

Познание нового началось со света и цвета. В приемном покое свет был мучительно ярким, а стены были покрашены голубоватой, уже кое-где отвалившейся краской. На пятиметровом верху серел потолок. Его штукатурка будоражила фантазию подтеками и трещинами. Несмотря на горячие батареи, было холодно. Градусник мне засунули в попу, и пришлось долго ждать, пока его вытащат. Наконец принесли пижаму. Бесформенная и блеклая, она оказалась намного больше, чем надо. В палате нянька, бурча, стелила мне кровать. На холмистом матрасе жирно были написаны слова. «Умерла тут одна девочка», – вспоминала нянька. Кто-то хихикал и шептался. В сумерках, вглядевшись, я увидела несколько пар глаз. Под солдатским одеялом было неуютно. Пружины провисали. Резко зажгли свет и вкатили еду. На подносе стояла жестяная чашка с нарисованной вишенкой и алюминиевая миска. В ней лежало что-то в коричневой подливке. Я отвернулась к окну. Свет погасили, и засиял фонарь, вокруг которого вились снежинки. Барышня и смерть – произведение Шуберта, – вспомнилось мне. Вещь эта была такая, что от нее – лишь плакать, но само слово Шуберт согрело и увело в сон. А уже через два дня я выскребывала миску до дна, прочла все написанные на моем матрасе слова и чувственно постигала мировую несправедливость. Вскоре я нашла в себе новый голос и самостоятельно ответила на обращенный к медсестре вопрос своих соседок, как, мол, зовут эту немую девочку?

Итак, мир газет и радио, откуда звучали фальшивые письма, кино с побеждающей красной конницей, пионерская клятва и напротив – пьяница в вонючем углу проходного двора, провисшие колготки, таз с отколупанной эмалью, плотные штопки на носках, сношенные башмаки, промятый диван, авоськи с вываливающейся оттуда подмороженной картошкой, ожидание врача на ледяной клеенке и даже почему-то прекрасный вкус молока с черным хлебом, – два этих конца разрывали правду, и у моего отца, который там зачем-то работал, должно было быть что-то не так с глазами.

Со временем, когда воспоминания о нем стали мутнеть и выцветать, как рисунок на обоях, а газета правда навсегда оказалась постыдным местом вранья, иногда в пустоту врывались вспышки: вот отец в белой майке надевает брюки, повернувшись ко мне спиной, вот он держит меня на руках перед окном, за которым натянуты провода, на один из них садится птица и тут же замертво падает, проваливаясь на несколько этажей вниз. Через день он приносит мне огромную железную заводную птицу. Она вышагивает по паркету, натыкается на стену, но все равно пытается идти. Отец смотрит в газету, а другая лежит на полу. Время от времени он заглядывает то в одну, то в другую. Вот он надевает берет. Вот ест яичницу. А вот он успокаивает плачущую мать, обнимает ее у секретера, который потом свалится, когда я сяду покачаться на створку нижнего шкафа, а стоящий наверху плющ, листья которого распространяют глубокий зеленый свет, исчезнет вместе с отцом, как уже ненужная дань плохому вкусу. Первый раз я вижу мать в слезах. Из неслаженно бющих крыльями, разлетающихся по квартире, наталкивающихся друг на друга слогов я догадаюсь, что и у нее, как ни странно был отец, и что вот она случайно узнала о его смерти и, главное, о том, что уже ничего-ничего нельзя поправить. Горе-злосчастье, сложенное в железный ларец. Однажды через много зим, уже почти взрослой, я поскользнусь на нем, когда лимонкой оно выкатится из зарослей Михайловского сада. Прогуливаясь вместе со мной, бывшая подруга матери припомнит, как мой дед, только что выйдя из тюрьмы, бросился на поиски родных. «Так значит, он жив, а не был расстрелян или не погиб на войне?» И эпизод, который вместе со скрежещущей птицей цвета нефти был только сном, вдруг окажется точкой в календаре. «Жив? Уже, конечно, нет, но был тогда». И календарная точка свяжется с датой смерти и с осознанием того, что враг народа, пусть даже отчасти прощенный, не пригоден народу, который сам ни в чем не согрешил и возводит свои поселки и города из миллиарда песчинок.

Враг народа, пусть даже и бывший, в конце концов может довольствоваться в своем одиночестве тем, что он противопоставил себя народу, но те, кто не позволил себе капризов или кому просто повезло, должны ради остального человечества нести на себе тяжесть своего везения или, наоборот, – горя, своего соломенного вдовства или надежды на бесконечную жизнь.

В тот момент, когда преподавательница английского, тогда еще не старая Бабуся, с семилетней дочерью и пятым пунктом в документах оказалась среди счастливчиков, бегущих в панике из Калинковичей, через пару дней уже зянятых немцами, кардинально выполовшими местность от пятого пункта, ее сосланный муж на другом конце страны не подозревал, что им суждено увидеться лишь через четырнадцать лет и что это будет слишком поздно. Взять, например, Музей железнодорожного транспорта: сколько милых, звучащих деталей! Да вот только передвигаться по делам лучше в современном поезде.

Немало военных и послевоенных детей должны были придумывать себе отцов и дедов. Образы мужества иногда не соответствовали другим – жалким, потрепанным, ни к чему оказавшимся живыми. Вот и некий «анархик-мистик, русский, бывший дворянин, служащий, инструктор по фотографии», всю жизнь искавший Атлантиду, погрузился в глубокие воды еще на четырнадцать лет, чтобы потом всплыть лишь справкой о смерти, выданной в адресном столе.

– А череп-то – в узилке, – сказала Жанка за обедом на следующий день после похорон тети Риммы. Ни у кого из нас не было аппетита, и все мы вперились в нее глазами.

Вообще-то эта тетя Римма стала для нас существовать именно в тот день, когда мы узнали о ее смерти. В то утро, как всегда на уроках, мы поглядывали через низкое оконце двухэтажного деревянного дома вслед расширяющемуся куда-то полю. От высоченной летом травы уже ничего не осталось. Мимо забора ходили худосочные коровы и привязанные за одну веревку малолетки из детдома. Иногда мы переключались на учительницу. Она носила розовые длинные трико с начесом. Под столом (а он стоял на небольшом возвышении) было видно. Но на природоведении она коснулась как раз невидимого.

– Шкелет человека, – рассказала учительница, – состоит из двухсот частей.

– Повтори, – выбрала она меня.

– Скелет человека состоит…

– Не скелет, а шкелет, – поправила она.

Сегодня у меня было пасмурное настроение, и я решила попрепираться. К счастью, стукнула дверь в сенях, и холод перескочил через порог, царапнул за щиколотки. Еще ни разу не случалось, чтобы кто-то входил к нам во время занятий, и мы все смотрели в сторону дверей.

Наконец в щель просунулась часть головы и рука, которая поманила в прихожую. Когда учительница вернулась в класс, вид у нее был сияющий.

– Дети, встаньте, – сказала она торжественно. – Ночью умерла тетя Римма. Мы пойдем с ней проститься.

Шустро разобрав наши пальтишки и сапоги, окружавшие печку, в молчании мы стройно прошли через всю территорию и вышли за ворота. До этого официально мы оказывались за ними лишь дважды. В первый раз весной, когда нас сводили в кино и мы видели, как парни с девками лущат семечки и катаются на качелях-лодках, а потом теплым летом, когда в белых рубахах с начищенными пряжками мы шли, чтобы возложить цветы к Могиле неизвестного солдата.

Выход за территорию всегда был событием, но на этот раз идти пришлось недолго. У обшарпанной пятиэтажки стоял старый грузовик, в котором обычно возили дрова и картошку, и горстка народу. Двое женщин изо всех сил держали вырывающуюся девочку с распущенными длинными волосами. Они плакала и кричала, что ее не пускают к маме. Все были уже в шапках, кто-то даже в валенках, а на ней была только футболка и красная, как рябиновый куст, юбка.

Я, да и никто из нас, никогда не видел, чтобы кто-то так убивался. Ей было лет двенадцать, и она была чуть старше нас.

На двух табуретках возвышался гроб. Его я тоже видела впервые. Он был не таким страшным, как гроб на колесиках, но то, что в нем лежала тетя Римма, которая больше не принадлежала себе, хотя вчера еще ходила и дышала, как мы, и с которой у нас теперь было столь же общего, сколько, например, с камнем или куском коры, было страшно. Теперь еще более худая, чем всегда, под красивым белым, в кружевах, одеялом, в белом чепце и с повязкой под челюстью тетя Римма, без какого-либо выражения на бледном лице, лишь тенью принадлежала к нашему прошлому и не имела никакого будущего. Ее настоящим были сейчас мы, этот грузовик, кричащая девочка и наше свидетельсво ее коренного отличия от всех нас.

Во время обедов и ужинов через проем кухни, не вглядываясь, мы угадывали ее долговязую, сутулую фигуру в летнем ситцевом платье в цветочек, с журавлиными босыми ногами в стоптанных тапках. Вечно хлопотала над сковородками и котлами и, кажется, ни разу не заговорила с нами та тетя Римма, но что-то вроде улыбки трогало ее тонкие губы, когда мы просили добавки или гул и эхо восторга наполняли столовую при объявлении «макарон по-флотски».

Как могло с ней случиться такое? Зачем она позволила навязать на себя эти глупые вещи? Наверное, об этом и кричала, скрежетала и рычала девочка.

Женщины тихо переговаривались, качали головой, хватаясь за щеки, девочка билась в хватке двоих. Училка, отделившись от остальных, велела нам построиться парами и сделать три круга вокруг табуретки. Две нянечки побежали поправить тете Римме одеяло. Хоть и под одеялом, она лежала опять в тапках, только в белых.

Куда ее теперь денут? – думалось мне.

«Прощайте, детки, прощайте!» – встав за гробом, оправляя на тетиримминой голове чепец и тихонько кивая нам ею, нянечка всплакивала. Девочка наконец вырвалась и побежала в нашу сторону, но женщины снова заловили ее. И теперь она в бешенстве выкручивала длинные белые руки, брыкалась длинными, как у тети Риммы, ногами и мотала светлыми волосами. Двое мужчин у грузовика взяли доску и понесли ее к гробу. Они встали в головах и ногах тети Риммы и накрыли ее крышкой. Девочка орала и, подогнув ноги, повисла на руках взрослых. Женщины причитали. Над всеми нами висело серое, скучное небо, и я вспомнила, что глаза еще живой тети Риммы были такого же цвета.

Обед, после того как нам сообщили, что борщ – это последнее блюдо, приготовленное тетей Риммой, прошел вяло. Воспиталка упрекнула, что тетя Римма любила нас, заботилась, а мы, может, даже забывали сказать ей спасибо.

В тот вечер мы сразу затихли, хотя, судя по скрипу кроватей, все еще долго не могли уснуть. Утром привели новую повариху, а в обед Жанка заявила про череп.

– Ну, значит, она нам его из узилки и добудет, – отрезала Маринка, и все, конечно, поняли, кого она имела в виду.

– Оссподи, девочки, ну зачем я туда пойду, что вам там нужно-то?

– Тетя Валя, а вы обещайте сначала, что поможете и никому не расскажете.

– Так я-то что? Попросите сами у тети Зины, если там что-то ваше.

Валечка насторожилась. В ноябрьские праздники в школу не ходили, и воспитатели оставляли нас почти без надзора, но на дверях подвальной комнатушки, где хранились наши чемоданы с тремя сменами одежды и где днем штопала и латала наша узильщица Зина, ночью висел замок, да и не собиралась Валечка нарушать правила.

– Тетя Валя, ну пожалуйста, а иначе мы поверим в то, что про вас говорят! – Ленка была просто хамлом, у них в детдоме не было никакого представления о приличиях.

Валечка села, даже плюхнулась на стул.

– И что ж вам такое говорят-то? Что они еще говорить вздумали?

А говорили нам и в самом деле немало. Вот только недавно одна из ее заядлых врагинь добавила в копилку: «А эта некая известная вам особа была полюбовницей фрица».

Падение нашей Валечки, подтиравшей за врагом не из-за голода или страха казни, а из-за чего-то такого, что описывалось в ответах одной героини в стишках про черный чемодан, было непереносимо.

Валечка полезла за конфетами. Но на этот раз не стала нас угощать, а накинулась на них сама.

– Что говорят-то? Что ж говорят-то змеи подколодные? – пробормотала она, поднялась и, не глядя ни на кого, пошла к выходу.

Все накинулись на Ленку, и вскоре к Валечке была отправлена делегация. В длинных ночнухах мы тихонько подошли к ней и стали полукругом. Она сидела у ночника и вязала. Вернее, в руках у нее были спицы, на коленях лежал моток шерсти, но ее руки не двигались. Никто так и не решился с ней заговорить, и с опущенными головами мы вернулись назад.

Только под утро она снова зашла к нам. Мы с Маринкой сразу же подскочили в кроватях. Вид у нас был раскаявшийся, и Валечка как будто лишь на секунду присела на край моего одеяла.

– Тогда у меня с Гертом большая дружба вышла, – произнесла она ни с того ни с сего.

Мы с Маринкой навострили уши. Что еще за Герт?

– А нянечки говорят, что вам… ну как это… что вам фриц один нравился, тетя Валя.

– Герт был немцем. Но он никого не убил. Его наши ранили. Он даже не успел выстрелить. – Валечка опустила глаза. Ей было стыдно. Значит, в том, что говорили, была доля правды.

Мальчишки любили фильмы про войну. Они повторяли звуки выстрелов и двигали руками, как будто в них было оружие. Они мочили врага, наши побеждали, и, когда они все-таки пробивались к своим, мы облегченно вздыхали в общем вирильном гомоне и восклицали победно, ударяя себя по коленкам, когда валились тела врагов или в одночасье их взрывали целый вагон.

Поразительно, но оказывалось, и среди фашистов были раненые, и их даже спасали с поля боя, а потом привозили в госпиталь. В эти самые комнаты, где сегодня обитали мы. Может, эти фрицы даже лежали на тех же самых местах, где лежали сейчас мы, и наша Валя, которая раздавала нам конфеты, точно так же мыла тогда пол, закрывала окна и вытирала пыль, но не для нас, а для тех, кто на нас замахнулся, чтобы потом, конечно, от своей же руки и погибнуть.

– Если рассудить, хоть и почти в два раза, мы были не намного старше вас, – голос Вали казался чужим.

Но к чему тут было еще о чем-то рассуждать? На музыкальных занятиях мы учили песню про мальчишек, что стояли со взрослыми рядом у стен Ленинграда. Лучше бы уж нас сравнивали с ними. Кстати, я эту песню должна была петь соло на родительский день, – не нашлось никого другого со звонким голосом. Как когда-то моя красная звезда в раннем детстве, этот голос иногда пробуждал и направлял меня к лучшему, и я готовила план побега в Капеллу, чтоб раствориться там в хоре мальчиков.

«В этих краях чего только не было, девочки. Многих немцы тогда выселили, перевезли куда-то, и больше они не вернулись даже после войны, наш дом заняли, а нас – в баню жить. Один раз я солдату попить дала. А он смотрит и смотрит. А потом его ранили, и он в госпитале и умер. А у меня отец на войне погиб, дядья тоже, никого из старших мужчин не осталось». Валечка вытирала глаза.

Правда о том, что случилось с мистером Вольдемаром, которую так подробно описал мой друг Эдгар По, была отвратительной. Кстати, с нашей поварихой могли происходить сейчас те же превращения. От истории про Черного кота, замурованного в стене, пробегали мурашки, но все эти события являлись чистой правдой. То же, что рассказывала тетя Валя, было неправдоподобно. Конечно, и среди немцев могли затесаться герои. Зорге, например. Ну почему, если уж не полюбила нашего, она не выбрала хотя бы Зорге?! Мы больше не желали слушать про этого Герта!

Маринка явно была со мной согласна. Все остальные спали, и позор тети Вали можно было не разглашать.

На следующий вечер нам устроили танцы в столовой по случаю праздника. Когда мы вошли туда, мальчишки уже стояли у стены. Громыхала песня о лебеде. Ты прости меня, любимая, Что весенним днем В небе голубом, как прежде, Нам не быть вдвоем, – кричал лебедь-самец своей гибнущей от выстрела подруге, и мне вспоминалась предыдущая ночь, слова тети Вали, ее блестящий взгляд, то, как она растирала себе грудь, плакала и улыбалась чему-то. После лебедя поставили Крестного отца. Сердце стало остроконечным и долго падало в живот.

Вообще-то мне нравился Алеша Санников. Один раз мы встали за огромную открытую дверь, и он приблизился к моему лицу так, как еще ни один мальчик до него, если не считать того, который, когда мне было пять лет, – но об этом уже было просто смешно вспоминать, – обнял меня, когда мы смотрели мультики в больнице, и позвал вместе посидеть на горшке. Из вежливости я согласилась, но так и не смогла его полюбить. Потом, примерно год назад, был Ленька Стуков, и мы смотрели друг на друга из боксов, между которыми размещалось еще два других. В одном из них жил мальчик-инвалид со своей мамой. У него была огромная голова и маленькое скелетообразное тело. Голове было лет четырнадцать, она хныкала, мама кормила ее с ложечки. Но мы с Леней смотрели только друг на друга. Такие долгие, жгущие взгляды я потом уже никому не смогла послать и ни от кого выдержать. Несмотря на Алешу, Леня по-прежнему оставался моим избранным, просто к нему прибавился еще один. У Алеши глаза были голубые, а у Лени – черные, с длинными ресницами. Ну разве тут можно выбрать и сравнивать? Я вспоминала, конечно, только тех, с кем у меня были взаимные отношения. Не стоило, например, больше думать о Сережке, которого я обещала любить когда-то всю жизнь, хоть он и не обращал на меня внимания. Тогда моя подруга Катя убеждала меня отказаться от обещания: «Ну как же? Он же писается, он украл у воспитательницы ручку»… Прошло всего полтора года, и я уже чувствовала себя свободной. Как же быстро забывались сильные чувства! Были, конечно, и отношения наоборот – когда добивались меня: один мальчик даже вырвал мне клок волос за то, что я не хотела с ним танцевать. Но то, что происходило с Алешей, было первыми настоящими отношениями. В углу, за дверью он коснулся губами моей щеки. Не совсем так, как было надо и как я где-то видела, к тому же длилось это прикосновение только секунду, но между нами не было никакого расстояния. Вне расстояний мы сделали что-то такое, что лучше было скрывать. Может быть, даже от себя самих. Когда Крестного отца поставили еще раз, он пригласил меня, и мои вытянутые руки на его плечах напряглись, как провода с током. Я ощущала, как они дрожали. Мне хотелось, чтоб этот танец закончился поскорей или никогда не кончался.

Может быть, психованность, которая концентрировалась тогда в столовой, придала нам смелости, и в тот же вечер мы нагрянули в узилку. Тетя Зина, подслеповатая, вечно склонившаяся над шитьем, жалела Жанку, и, пока она и еще несколько девчонок отвлекали Зину расспросами, загораживая полки, Галка долезла до верха и сбросила мне суконный мешок от обуви. Возможно, Череп ждал в нем конца праздников и приезда начальства для разбирательства, а может, няньки решили пока не доносить на нас и припасали Череп для каких-то своих целей. Ясно было лишь, что рано или поздно его хватятся.

Ночью под одеялом у Маринки я заглянула ему в глаза. Он изменился. Выражение лица стало четким и грустным. Если б не характерный чуб, я бы подумала, что передо мной кто-то другой. Кто-то, кажется, даже знакомый, но только не тот, кто был раньше. Да и история, которую он решил нам рассказать, совсем не походила на предыдущие.

«Жила-была девочка, – начал Череп. – Она была очень красива. Той самой красотой, которая свойственна всем девочкам, когда они смотрят в свои глаза в отражении и не могут оторваться. Когда улыбаются себе нежно и загадочно и понимают, что они прекрасны так же, как весь мир, который их любит.

Жила-была девочка, но однажды высоко в пространстве, где до того очень редко видны были лишь белые следы от самолетов, пролегла черная трещина, и одна сторона зеркала помутнела. Сначала только в отражении, а потом уже повсюду девочка заметила черные листья. А может, это были опаленные бабочки. Они медленно облепляли кусты и деревья, а когда слетали, то на их месте оставались лишь обугленные остовы. И еще девочка больше не могла даже в отражении найти ни себя, ни луга своих глаз, через который когда-то шла бесконечная желтоватая тропа, теплая от солнца. Девочка оттолкнула зеркало, отец поднял ее на руки, и его запах запекся в ней коркой хлеба, печатью на губах и кончиках пальцев. Отец был веселым, и все плакали. Мелькали вагоны, и множество отцов махало ей из окон. Жила-была девочка, и однажды она не смогла больше улыбнуться. Теперь она стала взрослой, даже не успев вдоволь наплакаться, когда маму затянула в себя земля. А ей надо было ходить по ней и взращивать на ней и давать от нее другим девочкам-сестрам. Был и братик, и девочка стала их мамой. Жила-была девочка-мама, у нее были грубые руки с цыпками, морщины на лбу, чужая или наспех перешитая (ведь она выросла больше и выше своей мамы, и даже ее лифчик ей не подходил) одежда, и все это было на ней и в тот печальный день, когда ее озарило холодное солнце. Давно разучившийся плакать мальчик с темно-голубыми глазами посмотрел в ее лицо и увидел себя, а не смерть. У них с этой девочкой не было ничего общего и никакого будущего, но в одну секунду он увидел себя и свою короткую, долгую жизнь, и ему показалось, что все, что случилось до этого, было лишь испытанием. Жила-была девочка, и, открыв глаза, она заметила этот сухой взгляд и изумилась и в тот же миг увидела себя и тот самый луг, который уже давно забыла искать, и сосны, и реку с красными берегами и двойным дном, и столько еще всего, что, казалось, хватит навечно. И после этого они уже не могли оторваться друг от друга».

Мы слушали. Маринка поднесла Череп к окну, и снова месяц, как в первый день, холодно окутал его светом.

А когда голос Черепа затих, мы увидели Валечку. Скорбная, словно женщины на последней встрече с тетей Риммой, она стояла в дверях.

– Что это у вас тут такое? – спросила она сдавленно и прижала руки к груди. Что ж, конечно, няньки-противницы не посвятили ее в нашу историю.

Маринка даже не успела юркнуть под одеяло, так стремительно Валя подошла к ней. Вообще-то мы не боялись Валечки и никогда особенно ее не слушались, но сегодня она тоже выглядела по-другому.

И только теперь при взгляде то на нее, то на Череп одно подозрение поразило меня: а что, если это как раз тот самый Герт проявился в новых чертах нашего друга?

– Над смертью решили надругаться? Сердца в вас нет. Одно охальство и пустота. – И Валечка резко, а не как обычно плавно и сонно пошла к выходу.

Что делать. Мы уже догадались, что Валечке не хватало мозгов осознать всю ответственность, которая лежала на ней во время войны. Вместо того чтобы уйти к партизанам или стать как Олег Кошевой, она потеряла себя в первом попавшемся немце. Но ведь она не имела никакого права сходить с ума, как, например, та старая женщина, которая ходила туда-сюда по проспекту рядом с моим домом. В белом платье, с двумя седыми косами, с букетиком цветов, она вглядывалась в прохожих. Выискивала своего жениха, не вернувшегося с войны. Она повредилась в уме, но жених ее, наверное, был героем. А нашей Вале достался Герт. Между прочим, одна из нянечек сказала нам по секрету, что в этих местах стояла не только немецкая армия, но был и центр фашистской разведки, и даже гестапо и что в парке, мимо которого мы иногда ходим, лежит под землей расстрелянных целая куча, и даже дети, как мы, и младше. Штабелями. Без одежды.

На следующий день мы простились с Черепом навсегда. После отбоя, снова обувшись только за порогом, в темноте и в компании нескольких веселых приблудных псов, что жили на территории, мы вышли к обрыву. Еще днем мы успели тайно раскопать там яму, и теперь на ее дно упал Череп.

Кому он принадлежал? В самом ли деле юному Герту или обыкновенному фашисту, который, возможно, стрелял в наших отцов и дедов? Я старалась вспомнить хоть что-нибудь хорошее про этих немцев.

– Постойте, – закрыла лицо руками Маринка, когда первые комья холодной земли полетели вниз. – Кажется, надо что-то сказать. Ну иногда говорят ведь что-то? Только что? Или надо по-немецки?

Если б это было полгода назад, Танька Рооз смогла бы помочь, сказала бы сейчас что-нибудь. Хотя, кажется, она сама толком не знала немецкого.

– Гитлер капут, хенде хох, фюрер, арбайте, шнейль, русише швайн!

Внезапно Маринка вышла из общего ржанья, и мы притихли.

– Маша, скажи ты, – попросила она девочку, чья мать умерла, а бабушка ходила в церковь, – ведь он жил еще, когда был Бог.

– Бабушка говорит, что Он и сейчас есть, – кажется, немного обиделась за бабушку и, главное, за свою маму Машка. В первые дни под платьем на ней висел крестик, но потом воспитательницы убедили ее, что гораздо надежнее ему будет в шкафу под замком, где хранились гирлянды, флажки и другие разные вещи, которые доставали к тому или иному празднику.

– Ну Маш, скажи уж проповедь какую-нибудь или что там надо…

– Да нельзя, он не нашей был веры, – важно покачала головой Машка.

Ну и дела. Правда раздваивалась, а в вере не было никакого согласия.

Как-то раз мы тайно выбрались за территорию и заглянули в маленькую деревянную церквушку. Там старухи в темноте бормотали в терпком, резком запахе дыма и каких-то растений. Светке стало плохо.

«Бабули, Бога давно нет!» – крикнули мы в темноту, и бабки заверещали о том, что мы посланы бесом. Было очень смешно.

– Ладно. Давайте по-немецки, – решила наконец я.

Все замолчали.

Ин майн гар зу траур трауриг ливен,

их вайс нихт вас сол беда бедойтен

майн херц, майн херц ист трауриг

ден кайза, ден кайза майн граб

тот айн лид гештальт давай

унд гевальтих мелодай

деа хайне лорелай[135]

Сами по себе выходили из меня слова, похожие на слова одного немецкого поэта, которые когда-то давно читала мать.

– Аминь, – припечатала Машка.

– Красиво. А про что это? – спросила Ленка. – Про любовь или про войну?

– Про беду это, про страшный ливень и тьму, – Светка прижалась к стволу.

– Стихи не бывают про что. Они про все.

Девчонки уважительно помолчали.

– А по-моему, надо, чтоб всем понятно, – возразила Настя. Не постеснялась вот выступить, хоть и сломала мне в драке палец.

Но сегодня я была настроена великодушно и не стала ее прерывать.

Прибежали в избу дети,

Второпях зовут отца,

Тятя, тятя, наши сети

Притащили мертвеца, —

начала она скороговоркой… Ой, ну кто ж этого не знал? И что это она так вцепилась в моего Пушкина? Хотя, надо признать, стихотворение подходило. Ведь Череп был мастером страшилок! Кто теперь будет их нам рассказывать? Я уже начинала скучать по нему.

Настя читала все лучше, и казалось, что это сам Череп, которого я теперь решила называть Гертом, вещает из глубины. Про распухшее тело и впившихся в него черных раков у него получилось особенно здорово.

После последних звуков я взяла Маринку и Светку за руки, а они взяли за руки Галку и Настю.

И утопленник стучится

Под окном и у ворот

– Аминь, – опять заключила Машка, и вскоре земля сокрыла Герта.

На следующее утро мы снова собрались над обрывом. Был солнечный день. Внизу серела река, и красные берега сияли. Машка все-таки решила смастерить для могилы крест из прутьев, и мы сделали набалдашник из фольги от конфет. Мы боялись только, что собаки разроют свеженасыпанный холмик, но вскоре случилась беда, после которой подобной опасности больше не существовало.

Затмение

При этой мысли я почувствовал гордость; огромная радость овладела мной: ничто более не должно было отличать меня от множества.

Вальтер Беньямин. Фалерно и сушеная треска

Едва начавшийся год замелькал днями. Даже императоры периода военной анархии, пожалуй, не были настолько мимолетны. Сторожкий взгляд Флорина не умел приостановить ход вещей, что уж говорить о тех, кто таял и тайно пах, как горячий шоколад, занятый больше своим узким кругом или, вернее, его радиусом.

Флорин не успевал сам себе отчитываться в делах, а Диего смирился с затворничеством, как-то вдруг оно оказалось ему на руку: кажется, еще никогда не было у него столько свободного и даже безмятежного, если б не мысли о Рожейро, времени. Но и мысли эти начали постепенно отступать. Подземелье обволакивало его, как родовой мешок, и он привык к отсутствию дневного света, к тому, что не надо никуда идти, что никто не позвонит. Ведь он не раз клялся себе уехать куда-нибудь из города, который, несмотря на все его старания принадлежать ему, принадлежать хоть чему-нибудь, только подставлял подножки. Уже пять лет он жил в Риме или, вернее, собирался начать жить. Восторг новизны не продержался долго, и рядом пристроилась сначала лишь тенью, сумраком – тоска, а за ней – еще одно чувство, которое он никогда не испытывал прежде, и даже слово, которым оно называлось, ему еще ни разу не пришлось произнести. Примеривая его на себя, как слишком пока большую, с чужого плеча одежду, он ощущал неловкость, будто делал что-то интимное или даже постыдное, что-то такое, что предполагает одиночество. Кстати, словом этим как раз и было «одиночество». Его присутствие ощущалось особенно в определенные часы, смещавшие его резко назад: около четырех пополудни в стекло их домика ударялся мячик, скатанный из бумаги с камешком внутри, и это означало (в прошлой жизни означало), что до вечера можно будет гонять в футбол, нырять, спать на песке, а на закате возвращаться, совсем не ценя той яркости, щедрости и простоты, которая была в людях вокруг. Новые люди были любезны, и не сразу он разгадал, что их любезность совсем другого сорта. Сначала он радовался любому вниманию и после каждого разговора загорался, мечтал, что обрел наконец друга и перспективу, не понимая, что для новых знакомых это был всего лишь необязательный разговор. Обитатели этого города могли регулярно встречать какого-то человека, обмениваться с ним репликами, подчеркивающими даже родство душ, но если человек не был из их ячейки, созданной еще, может быть, в детстве, замкнутой на семье или на группке-стае ровесников, а впоследствии – на паре и на интересах пользы-карьеры, то этот новичок не мог глубоко интересовать их как личность, тем более если он был иной, straniero. Он мечтал заполучить их в друзья, а они были заняты своими делами. Ожидая, когда же его заметят милые, для него уже старые знакомые, не раз он терпеливо вслушивался: будто его и не было рядом, они обсуждали вчерашний или еще только предстоящий ужин. Это звучало как самая свежая новость и начинало казаться и ему самому не в пример важнее всего того, что с ним происходило. Вежливо и удивленно отвечали они на звонок нового знакомого, не зная, что сказать, не приходили в назначенное место, не звонили, не ждали, конечно, под окнами, не писали, хотя именно ради них он завел себе имейл, а звонить, да, тут на них нельзя было обижаться, звонить ему сначала было некуда, только когда он кое-как закончил среднюю школу и поступил в техникум, дядя купил ему мобильник, на который нерегулярно клал деньги.

Пожалуй, именно они и определяли все в его новой жизни, во всяком случае среди ровесников. Хотя, разумеется, в футбол он играл лучше многих, но у него не было правильных кроссовок, маек Ромы с именами любимых футболистов, он ни разу не был на стадионе, и это с позором открылось. Ради того, чтобы друзья появились, он готов был врать, создавая себе образ, который, ему казалось, не мог не покорить, а чтобы вовремя угостить кого-нибудь невзначай сигаретой, он однажды взял немножко денег из кассы оптики, где работал Рожейро. Однако, кажется, он был необходим здесь именно как чужак. Ведь можно было смеяться над ним и на его фоне блистать, отгораживаться от него, кучкуясь и создавая непроходимые кордоны. И даже если кто-нибудь удостаивал его вниманием, это было лишь отклонением от общего курса. Поведение доброхотов или, точнее, доброхоток не входило в регламент. Страданий, испытанных им в средней школе, хватало, чтобы больше даже и не помышлять об учении, однако, хотя он был нелегалом, другой закон обязывал его доучиться по меньшей мере до шестнадцати. Появлялся он в новой школе нечасто. Километры за километрами по городу в дождь или по пеклу, с наушниками и надвинутым на лоб козырьком, – в один прекрасный день он перешел границу страны Яилати и отыскал в ней свои собственные ниши. Как ни странно, кроме просто сердечных людей, попадались там и музыканты, певцы, композиторы, и некоторые считались даже выдающимися. Именно они помогли ему найти лазейки из зазеркальной страны в мир, где иногда до самого закрытия, попадая на прослушивания, он торчал в консерватории или зяб на бесплатных концертах и репетициях в церквях. Что может быть лучше подобного образования, замешенного на миражах бесконечной пустыни города?

Однажды во время бесплатного концерта в церкви Святого Игнатия он почти случайно нашел друга. Это был строгий мужчина, который одевался чудно, никогда не улыбался и носил длинный парик в кудряшках. Но Диего не судил его. Если человек старше тебя лет на триста, он может позволить себе странности. Звали его дорогого друга, как будто специально, – Кариссими[136], Джакомо Кариссими. Он умел переходить от важной печали к нежной грусти и неожиданно, почти как сам Диего, – к радости. Его поразило, что разным голосам и чувствам, которые кричали, шептали, смеялись, плакали, жаловались, сомневались, спорили и в нем, его знакомый позволял звучать одновременно. Тогда, выйдя с концерта, он почувствовал освобождение. Эта музыка, которую он запомнил целыми кусками, могла превращать его просто в голос. То в один, то в другой, то сразу в несколько. Теперь он поднимался над городом, заглядывал в окна, вглядывался в такие приблизительные, грубые вблизи черты ангелов и святых на фасадах. Дышал, спускался к реке, ворошил помойки. Хуже какой-нибудь чайки. Делал все, что ему взбредет в голову, даже совершенно дикие вещи, хотя его друг и отличался принципиальностью и некоторым морализмом. Через короткое время, когда многоголосие уже стало его настоящей зависимостью, этот великий человек познакомил его со своим кругом и с теми, кого ценил: Окегем (он был издалека), Палестрина, Аллегри, Фрескобальди, которые подолгу жили и были даже похоронены в этом городе, писали музыку, исполняли ее в тех же церквях, где теперь ее играли другие музыканты и где он сам сидел на деревянных лавках, пытаясь записать то, что услышал. Эмилио де’Кавальери, француз Шарпантье… Он ходил от одного к другому, торчал в гостях ночи напролет. Tristis est anima mea – грусть в сердце моем. Да, она все еще оставалась, но получила уже какую-то другую, более прозрачную оболочку. В эту игру в спорящие голоса он вошел так глубоко, что порой оказывался глух к тому, что лежало на поверхности. Однако его не покидало и ощущение тяжести факела марафониста в руке. Он бежал на дистанцию, о величине которой не имел представления, и ему не хватало дыхания. Сколько раз он спотыкался в погоне за множественными идеалами и в желании оторваться от настигающих жажды мести, обиды и робости. Первая – он физически ощущал ее цвет и оперение – багровым крылом входила внутрь, стояла перед глазами, от обиды иногда даже заметно тряслись губы и пальцы, от робости он забывал слова. Но мир не без добрых людей, и в этом новом они тоже нашлись. Вообще в этой стране было развито волонтерство и не только институциональное милосердие. По какому-то, как он подумал, капризу дядя согласился платить за его музыкалку, и реальность остановила прошлую жизнь. Как выстрел. Или как ветер. Сильный, он выметает сухие листья, подчищает углы, будоражит, свежит. Теперь в ожидании своего класса он подслушивал чужие уроки под дверью, а в жизни стал наспех заучивать правила поведения, хотя пока не умел выразить благодарности, потому что вообще-то и не чувствовал ее к учителю по фортепиано и дирижированию, когда тот стал заниматься с ним бесплатно, может, держа в уме имена бескорыстных наставников маленьких Доменико, Гаэтано и Джузеппе[137]. Но уж если мальчику доверили дирижировать оркестром, можно было считать, что финиш взят. Однако сила за время подпольного бега развилась в нем такая, что сразу же он положил себе новый старт. Если б вот только его жизнь могла походить на жизни сверстников, за которыми иногда приезжали родители на машинах, у которых были семейные ценности, обязанности, домики на море или в горах, свои квартиры, свои музыкальные установки, свои любимые мультики, свои смешные секреты. У него же, сколько бы он ни делал вид, ничего своего, кроме постыдных тайн, не было. И вот теперь они готовы были поглотить и его. Человек, на истинную сущность которого он все время закрывал глаза, о которой он ни за что на свете не стал бы рассказывать своим сверстникам, был для него чуть ли не самым близким на свете, и он любил его, хотя часто и не хотел любить. Претерпев, как он считал, по его вине то, что никогда бы не могло произойти ни с кем из его приятелей по музыкалке (с грехом пополам они все же, кажется, начали появляться) и о чем невозможно было рассказать толком даже себе, попав в подземелье опять же по вине Рожейро, он ждал его, чтобы наконец сказать ему все, что так давно собирался, и расстаться, может быть, навсегда.

«А где это мой зассышка? Ну-ка, быстро к мамочке», – вспоминал он гневно, как с разведенными в стороны для объятий руками, в наряде, на который он не мог смотреть без ненависти, дядя входил в дом, когда он собирался в эту чертову школу. «Ну, сердечко мое шоколадное, давай запиздилячим, упс, сорри, беби, давай-ка сегодня зайдем в лучший супер, выбирай что хошь, мамка бабла заработала тьму-тьмущую», – переходил Рожейро с визга на более низкие нотки, и все прохожие, конечно, это слышали, и если не оглядывались, то лишь, наверное, из презрения или страха. «Заткнись и не хнычь, на большее я не способна. То, что я делаю для тебя и семьи, уже достойно премии Почетного легиона». «Сегодня я твой отец, и ты обязан отчитываться передо мной в своих пакостях». «Ты что это разошелся? Писюн, что ли, свой измерил и загордился? А ну-ка, у кого больше?» Диего то вспыхивал от ярости, то ощущал, как чувства из него вытекают, будто кровь из ранки, не остановить, и уже бескровно он продолжал ждать.

Только Рожейро все не появлялся, а необычное пространство незаметно меняло его, и постепенно гнев начал рассасываться. Правда, он все еще мечтал найти обидчиков и через несколько лет вздрючить их по одному, если уж пытаться сдать их полиции, как все его убеждали прямо и косвенно, было пустой затеей. В подземном городе, рядом с Флорином, который иногда ни с того ни с сего превращался в северный ветер, в сухой и ледяной tramontana, он заскучал по дому. И ощущая себя, как и прежде, бездомным, оставшись один, догадался, что именно Рожейро был его домом. Рожейро, что именовал себя Лавинией, даже когда по его, Диего, тиранической прихоти переодевался в мужчину. Но разве он и не был мужчиной, просто переодетым в женщину, братом, а не сестрой его матери? Диего лишь просил, требовал от него быть самим собой. Как будто ему и так было мало насмешек. Добровольный выбор сделаться женщиной удивлял его. Столько сил тратить на то, чтобы походить на них, хотя жизнь их была грустна и ужасна. Ему было одиннадцать, когда мать заболела неизлечимой болезнью, и с ней и с его двумя маленькими братьями осталась бабушка, Северинья. Женщине по судьбе выпадало кухарить, убирать дом и стараться, чтобы ее не бросили. И все эти их нелепые предметы, хаос вещей: лифчики, помады, колготки, прокладки, сумки, в которых они пытались нашарить самих себя. Пустые разговоры, суета. Как будто ими они старались защититься от своей участи.

Была, правда, в школе одна девочка. С короткой стрижкой, легкая. Она могла бы быть запросто мальчиком или кем-то даже совершеннее просто мальчика. Как и он, она редко вытаскивала наушники из ушей. Год назад она играла на скрипке, была солисткой, все ею восхищались, но потом неожиданно она перешла на альт. «Он поддерживает другие инструменты, не выпячивается, а главное, звук у него глубже, красивее. Меня вдруг начала раздражать пронзительность скрипки», – неохотно объяснила она. На одном приходском концерте, посвященном творчеству женщин-композиторов, как раз когда он согласился с тем, что их все-таки можно было принимать всерьез, он встретил и ее. Думая о ней все чаще, он заметил, что эти мысли не заполняют его собой, вытесняя другие, а, наоборот, освобождают в нем новое место для более объемных и сложных, как будто эта девочка ломала в нем самом какие-то хрящи и перегородки. Он думал о ней так, как вообще никогда не думал, слов для описания этого типа мыслей и образов не было, потому что они не были трехмерными. Укрепившись, этот странный опыт погрузился на дно, но думать о ней он не перестал. Только выходило это по-другому, раскаленнее. Как будто он играл в игру «горячо-холодно». Благодаря мыслям о ней он настолько приближался к себе самому, что оказывался как бы внутри своих губ, своих глаз, пульсации своей крови. Вот сейчас, наверное, он нашел бы смелость спросить дядю про женщину в нем, и эта мысль уже не вызывала отвращения. Каким-то странным образом она цеплялась за Джезуальдо. Вряд ли потому, что никто и не мыслил осуждать композитора за убийство собственной жены, как будто тот был выше суда, а скорей благодаря его несравненному дару, что позволял во всей полноте и силе сосуществовать диссонансам. Его музыка умножала мир, и мир разрастался, отыскивая в самом себе возможность пространства для любой единицы, никак не подчиняя ее правилам единства. Диссонанс был не уловкой или оплошностью, не противо-речием, как когда говоришь одну мысль, а потом сразу – другую. В контра-пункте (нота против ноты) противо-положности могли звучать синхронно, и это подсказывало ему, что правомочно чувствовать и думать в одно и то же время – что-то, что, следуя вербальной логике, это отменяло. В полифонической музыке каждый голос звучал вольно, не подчиняясь основному. Наоборот, чем богаче, самостоятельнее он был, тем совершеннее был этот контрапункт, это противо-согласие.

Если положить ноты между двумя музыкантами, сидящими за столом, один увидит запись основной мелодии так, как ее написали, другой – в обратном направлении. Если бы Диего записал нотами свою жизнь, а потом с точки, в которой находился в данную секунду, прошел бы ее всю в обратном направлении, а потом еще наложил бы движения друг на друга, меняя при этом в зеркальном отражении расстояния между событиями и ощущениями (например, когда маму в первый раз увезли в больницу, ему показалось, что прошла вечность, а сейчас он знает, что она была там лишь неделю), получился бы не отрезок, а как бы объем, измерение и одновременно только его личное переживание индивидуального времени.

Наконец время то ли остановилось, то ли он сам слился с ним, и это именно оно, а не его пульс вспыхивало, раскалялось, радиантом пуская горящие спицы во всех направлениях. Диего сочинял свое первое произведение. Весной он должен был выступить с ним на экзамене, но писал он его теперь, и это тоже, наверное, было с ним впервые, просто для себя или, вернее, для кого-то, с кем он пытался до этого время от времени выйти на связь, и вот только сейчас, вдруг, кажется, наконец связался. Но связь эта была прерывистая, и если она и зависела от его собственной воли и стараний, то непонятно, как именно.

Странные противоречия сочинителя: почему именно тогда, когда капризная коммуникация налажена, вместо того, чтобы окунуться в нее, напитываться от ее проводков, счастливец вдруг сам начинает уклоняться, тянуть волынку и искать укрытия за неотложными делами и обещаниями? Может быть, это просто изжога чувства противоречия или страх попасть в кабалу к собственной одержимости? Или, может, ему претит догадка о том, что все муки-радости, как и то, что он бывает нелюдим, прозорлив, стремителен, что разбивается в лепешку, сжав ночи до нескольких часов – от грохота уборочных машин до утреннего глотка кофе, или что вдруг бухнется в сон на десять часов сряду, а в оставшиеся, может, лишь заточит пять ненужных карандашей – что все это так потому, что он оказался выбран пусть мелким и временным, но все же чем-то вроде передатчика и связного и что все, что ему приходится претерпеть, – это для того, чтобы подвергнуть перегонке его натуру, которая, кто знает, подошла бы для какой-то туманной цели, которую он иногда принимает за свою собственную? Возможно, он заика, или хромец, или родился ровно наполовину – от темечка до пяток – черным, а на другую – белым, но, может быть, он и человек без особых примет, и только что-то одно, какая-то сота сбита в нем набекрень. Как трудно перестать стараться себя переделать, больше не надеяться быть беззаботным, признать, что носишь на себе метку, и уже без сопротивления отдаться на съедение тараканищу, которое в народе называют талантом и до которого самому избраннику никакого дела нет.

«Часто ненавижу себя и всех вокруг, хотя хочу любить. Все, что делаю, – только от неуспокоенности, и любые мои жест или слово мне кажутся неправдой, у них есть тень, но и в ней я себя не узнаю». «Человек случаен и ничтожен. Одни стремятся рабствовать, другие – повелевать. Потому одни рады ничего не знать, другие пугаются этого, но узнать ничего не могут и разбиваются. Миллионы людей до меня думали, зачем они, и боялись. И продолжали жить. Иногда мне кажется, будь у меня оружие, выстрелил бы в себя. Но вот вокруг столько удавок, гвоздиков, ножей, река под боком, а я живу. А сейчас спать пойду по инстинкту, а завтра – зубы вонзать в труп бывшего зверя, чтоб самому жить. Зачем?» – внутри внешне грубоватого, иногда безучастного паренька бесновалось большое пространство, и если бы он вел дневник, то мог бы ужаснуть случайного читателя.

Флорин вряд ли догадывался об этом. Он был тоже занят созданием. В том числе и самого себя. Или воссозданием, хотя часто он желал совсем отказаться от прошлого. «Не рой другому яму, сам в нее и упадешь» – эта пословица отражала его жизнь. Вырыл и упал. Но все же тут не подходило простое прошедшее. Тут нужна была особая грамматическая категория времени – какое-нибудь незаконченное прошедшее или даже предшествующее будущее, но ее, наверняка же из-за этих соседей – славян, не было в румынском. Да, «вырыл» и «попал», но потом выбрался и теперь только иногда «падал» туда вновь. Падал и выбирался. И если в будущем он должен был оказаться снова в этой яме, то в последующем будущем – он непременно должен был из нее вылезти. Но каждое новое падение не притупляло боль от ударов. И всякий раз, хоть падения случались все реже, на дне этой ямы лежал именно тот самый «другой», и каждый раз он встречался с ним заново, иногда не надеясь дожить до следующей встречи.

Город его потихоньку строился. Новый год – новые правила: под влиянием последних событий он преодолел страсть засекречивать любое действие и даже эмоцию и подумывал, не населить ли свое царство новыми горожанами и не превратить ли его, может, даже в республику. «Правитель не должен править, тогда государство сможет процветать», – вспоминал он и вопросительно смотрел на Чиччо, которого почему-то решил выбрать себе в министры внутренних дел.

– Не могу найти своих брюк и рубашку. Один пиджак тоже куда-то подевался, – посетовал Чиччо как-то раз, когда мы встретились у Храма всех богов. Непредсказуемость поведения собственной одежды доводила его до отчаяния. Теперь вот пропал еще и паспорт, а он как раз собрался в путешествие.

Чиччо искал свои вещи и помогал нам в поисках Лавинии. Вместе с Марио, Флорином и Валом мы искали ее везде, но довольно плохо.

– Два кофе, – попросил Чиччо бармена.

– И каких же, – этот бармен явно иронизировал, – каких именно?

Чиччо был равнодушен к контексту, даже с кассиром или водопроводчиком он не переставал быть самим собой и говорил то изысканно, то высокопарно, то полемически.

– Каких? Ммм, тогда мой выбор разворачивается в пользу кальвадоса и одного… – Чиччо повернул голову в мою сторону.

– Стакана воды, – подсказала я. Сегодня я хотела смотреть на мир трезво.

– Кофе можно готовить одним-единственным способом, другого не дано! – бурлил Чиччо, с лукавым превосходством поглядывая на суетившегося в отдалении бармена. – Плюрализм в наше время проявляется исключительно в мелочах. Люди заказывают кофе с молоком, шоколадом, все эти капучино, кретино, мокко, сирокко – всю эту чепуху, и думают, что так они выражают себя. А там, где действительно стоит иметь свою точку зрения, – никакой самостоятельности. Только «I like, I like, I like» – на проделки детей, на вылазку котенка, сообщение о смерти отца друга, гибель трехсот человек в море… Прочь, стыдливость, – вся личная жизнь, заспанные мещанством простыни плещутся на наших экранах. Если молчишь про личное, то людям уже и не люб, они жаждут тебя со слабостями, с грешками, чтоб ты хвастался, но лучше – плакался, они бы тебе тут как тут посочувствовали. Пости фотки своей непримечательности в обнимку с милашкой, это – ням-ням. А если по соседству кто-то вне чина в той же виртуалке мечет жемчужины, то одного-двух в поддержку, может, – по состраданию просто, – и наберет. Фейсбук – это Дом Три.

Эх, Чиччо, Чиччо… Он был ретроградом и все еще разделял события на частные и общественные, считал эксгибиционизм уже неактуальным средством борьбы с буржуазностью и мало смыслил в любовных порывах, не понимая, что тщеславие лезло из всех щелей нашего мира лишь затем, чтоб испариться затем через век-другой или даже уже совсем скоро в холодном огне слияния, чтоб быть отторгнутым навсегда, как выделения больного. Но пока именно оно, как отражение эгоистического фрагментарного сознания, грозило быть символом и реликтом нашей эпохи. Наконец-то заурядный человек становился художником масс, наконец охлократия начинала править искусством, а фигура творца-одиночки растворялась, словно улыбка кота, которую некоторые пытались из любопытства или любви к древностям «сохранить» и «увеличить», разводя большой и указательный пальцы, как это делает порой современное дитя, различив насекомое или птицу за стеклом.

Подобно множеству людей промежуточного века, Чиччо жил по старинке. Недавно почти насильственно он был приобщен к параллельному миру, и то, что основным рычагом жизни – получением удовольствия пребывать в центре внимания и, главное, ощущать себя любимым – оказалось так легко управлять, его возмущало. Однако, довольно быстро решив, что лайк – это не трут, который может согреть, а мнимость, Чиччо перестал делать на него стойку.

Цепкость его взгляда не дотягивала до желчности, хотя он и отмечал в других промахи вкуса: кич, кичливость, желание приподняться над другими, банальности. И в то же время сам был лишен какого-либо чувства соперничества, будучи здесь редким мужчиной, который не бросался с дротиками и с воинственным кличем на своих собратьев, чтобы победить их в глазах женщин. «Я отказываюсь участвовать в средневековых турнирах за прекрасную даму. Я узнаю в других мужчинах равных себе», – говорил он. Друзьям он был верен, как какой-нибудь пятнадцатилетний капитан, и прощал им, кстати, и промахи вкуса, и банальности. Ни грамма зависти к чужим интеллектуальным успехам не висело на нем, другие же его не интересовали. Как любой ребенок, он знал, что стихия не принадлежит никому, вернее, принадлежит каждому. И, как ребенок, каждодневно празднуя жизнь, он любил иногда взобраться на сцену. С нее он делился лучшими друзьями, влюбленностями и воспоминаниями. И в этом он был уже юношей. Он воскрешал забытых, соскребая с них время и нагревая их минусовую температуру собой. И в этом он становился воином и мужем, который, однако, нарушая привычки здешних интеллектуалов, никогда не возвышался над публикой шлемом или колпаком фециала. Вне регламента, уютно забросив полную ногу на ляжку другой, Чиччо просто по-житейски вспоминал анекдоты, рассуждал о фильме или книге, импровизируя и предлагая свою неожиданную трактовку. Конечно, и он любил себя, умножаясь во взглядах своих слушателей, но, пожалуй, это им шло только на пользу.

– Искать – так это ищейка пусть ищет, – решил он, поглаживая ус, когда я снова завела о Лавинии, которую он лично никогда не видел. – Вероятно, у нее такая роль – все время пропадать. Может, за этим что-то и стоит, – его глаза, сужаясь, поблескивали, – что-то большее. Не будем забывать, что это существо с двойным сознанием.

И мы поехали в бар у точки раздачи скорого секса, где когда-то орудовала Лавиния.

У Наташи был выходной, Джада временно не работала. «Нашла себе опекуна и нежится дома. Таланта у нее нет, карьера не шла, только домохозяйкой ей и остается», – рассказала немного ревниво их коллега, с которой я познакомилась в больнице у Мелиссы.

За длинным столом бара играли в карты, за другим – группка мужчин изощрялась в туалетной и прочей низковатой лексике, поглядывая на высоченных девушек у стойки. Двое парней мрачно сражались с игровыми автоматами. Еще за двумя столиками расселись парочки. Мы молчали за третьим: когда не находилось возвышенной интеллектуальной цели или миссии просвещать, развлекая, когда оставался лишь голый быт, Чиччо делался тих и лиричен.

Исподтишка мы разглядывали посетителей, а они время от времени – нас, и в одном только что проскользнувшем в дверь я различила Кармине. Он нисколько не изменился, и тот же яркий, умело завязанный шарф украшал его бесстыжую физию. Значит, Катюша его не порешила, как обещала в сердцах. Последний раз я видела этого жука в солнечной обстановке его семейной жизни, в тот же день, когда, вопреки ожиданиям, мы не встретились с ним на Термини, куда он божился прийти. Он стоял у стойки и оглядывался вокруг. Не заметить наш столик было трудно.

– Кармине! – окликнула его я. – Эй! Ах так? – И я позвонила Катюше.

– Ну-ну, – закусила она удила, и через секунду Кармине отвечал уже на ее звонок.

– Кто? – отводил он старательно глаза от нас. – Что-то я тут никого не вижу.

– Кармине, – снова позвала я, и он состроил мне гримаску-щетку.

– Не узнал. Постриглась?

– Да нет, наоборот.

– Ну вот я и говорю.

– Лавиния…

Кармине сперва ответил брезгливо и недоуменно только бровями, поворотил нос. Он отлично держал паузу, и бармен облокотился на стойку, заглядевшись.

– Опять про эту суматошную? Твоему спутнику, что ли, приспичило? – Дождавшись реплики Кармине, бармен вернулся к делам.

В самом деле, зачем человеку непрактичные, неутилитарные связи? Хватит уже жить как во сне, внезапно угадывая значение той или иной встречи, разбиваясь на осколки, отражающие случайных людей.

А с Марио мы искали Лавинию на скамье Вальденской церкви, куда когда-то хаживала его тетка. Он бы давно стал отшельником, ушел в монастырь, будь у него для того первое и необходимое основание, но, увы, его нет. Увы и ах. Марио положил шляпу на колени. Внутри было написано «Паницца». Какая все же ненатужная элегантность была во всем его облике! Он вздохнул, и мне показалось, что вовсе не поисками веры, а скорее поисками любви он занят, что, может, даже где-то красуется передо мной. Но Марио сейчас же улыбнулся краешком губ в насмешке над собой. Иронией, броней неуверенных и нежных людей, Марио пользовался так решительно, что порой мог показаться холодноватым и скучающим. Эту иронию он надевал на себя при каждом, даже мнимом провале, заворачивая в слой вялого сарказма любое разочарование.

– В нашем обществе нет стыда. Когда я впервые посмотрел передачу Репортаж, где рассказывалось о махинациях известных фармацевтических компаний, о связи с ними политиков, я с нетерпением выскочил из дому на рассвете. Я думал, что у парламента соберется толпа, и спешил, чтобы встать вместе со всеми, ночью я был уверен, что после этих открытий свергнут правительство, начнется революция, – без очков его глаза стали огромными, приковывали грустью и отвагой. – Революция! – повторил он и усмехнулся. – Люди шли, сидели в барах, ждали транспорта как ни в чем не бывало. У парламента никого не было. Конечно, эти передачи нарочно ставят на позднее время, но хоть кто-то же должен был ужаснуться! Потом я не пропускал ни одной. Что ж, я понял, что наши правители – воры, а некоторые даже убийцы и что, наверное, это знают все. И я сам произношу это и не плачу, не хватаюсь за шпагу, – именно за нее, а не за пистолет он сказал, – не пытаюсь создать заговор. Слово ничего больше не значит. Это когда-то им зажигали свет, буква была огненной, и словом можно было убить. Свободный рынок. Ха-ха! Вы ведь так жаждали свободы, думали, что, как только рынок станет свободным, таковым станет и слово, а за ним и вы сами. Для вас в каком-нибудь дружеском подмигивании был уже заложен шаг к троносвержению. А в нашем мире, да и вашем уже тоже, – все позволено, можно, нужно даже высказываться, есть разоблачительные передачи – это разрядка, у нас полная свобода слова: вот сказали нечто, после чего нужно по идее совершать харакири или вешаться, а потом разошлись. Все остается на своих местах. Нет явного врага, кроме самого потребителя, то есть меня овечки или барана, который лопает все, что дают, все разделяет, лишь бы выжить. Но на себя долго сердиться бессмысленно. Остается оскомина оттого, что пущен в расход, обманут и в то же время являешься соучастником и соглядатаем. Живешь в робости от сознания того, что в тебе обитает подкупленный человек. На группки же непримкнувших всегда есть свои исследователи рынка. Товар находится для любого. И таким образом достигается молчание, даже согласие, растерянность и равнодушие, мелкобуржуазный хор все более беднеющих и все более бесправных. А что было во время событий в Генуе? Вот пример расправы над теми, кому не хватало великих свобод нашего общества. – Марио фонтанировал, эта тема была явно его коньком. Он менял регистры, переходя с нейтральной речи на диалект, усвоенный им не от иногородних, почти чужеземных родителей, а от самого города, с диалекта перепрыгивал на экономический профессиональный. Из его рта изрыгались бесенята – мышистые слова: «облигации», «страховой полис», «страховка», «фонды». Очерчивались виновники. Как обычно, это были «они». – Они приходят, называют тебя по имени, будто лучшие друзья, хлопают по плечу, догадались, что иерархия вызывает чувство сопротивления, и вот они создают иллюзию равенства, дают тебе ощутить собственную значимость, созывают собрания, на которых можно выражать мнение, которое никто не выслушает, если оно не повторяет рекомендованное сверху. Главное для них – рост продаж. Благосостояние. Производительность труда. Рост экономики. Да это уже не рост, а раковая опухоль! Ее рост нужно срочно остановить! Хватит делать. Пора начать бездельничать!

Бесенята, зацепившись хвостами за люстры, весело качались под куполом. Эта церковь вдохновляла его на откровения. Павлин на витраже из синего, зеленого и желтого стекла королевским оперением напоминал о небесном царстве, где цвет был интенсивней возмездия: в этом месте и тот, кто выбрал эвтаназию или однополый брак, кто решился на аборт, мог окунуться в синеву вечного покоя до дна. Амвон украшали резные барельефы профилей героев: сожженные Папой Арнальдо Брешианский и Савонарола, победившие его Лютер и Кальвин. Они смотрели вдаль, будто профили Маркса, Энгельса и Ленина с трибун моего детства. Если бы Марио решил назначить мне свидание здесь лет семьдесят назад, эта встреча была бы дерзостью. Тогда Папа величал вошедших вместе с объединением Италии в его город протестантов эмиссарами Сатаны, ворами веры, которые с чумных кафедр распространяли обман и ошибки. Витражи на трех ярусах горели, лучились, будто сокровища гномов, будто свобода выбора, рассеивали солнечный свет, располагали к фантазиям, прозрачности и диссидентству, хотя и в тот день я так и не узнала о куда более отчаянных, чем просто социальная критика, маневрах моего друга. Вообще этот работник банка деньги ни во что не ставил и был настоящим транжирой своих, хотя старался сберечь чужие.

Его мятежная тетка после своих пятидесяти изучала тут Библию, переведенную прямо с древнееврейского. Для родившейся в начале века в небольшом поселке девочки (а Виттория ею оставалась до последних дней), сверявшей свою бытовую и духовную жизнь по пульсу собственного прихода, связанного живой нитью с Римским престолом, это была настоящая акция протеста. Она и Джинжер Роджерс были последовательницами одной безумицы, верившей в бессмертие тела, прежде всего своего собственного. Тетка Виттория и Джинжер пытались понять структуру мира и его тайны через интерпретацию святого слова и исторический контекст, и тетка сшила им обеим одинаковые синие платья. Они могли бы пригодиться в торжественный момент. Как-то на Рождество Джинжер подарила ему коньки. Может, они подошли бы теперь мне? Ему-то уже тогда они оказались малы. Наверняка я, как все русские, умею на них.

Джинжер Роджерс? Коньки? Я не ослышалась?

То, что мой знакомый мог знать Джинжер Роджерс, было равносильно тому, если бы он поведал мне о своих прогулках с Микки-Маусом или Бартом Симпсоном. Роджерс – легкое перышко отстукивала молоточками своих ног ритм моего кредо, который я не могла выразить словами. Иногда ее ноги обнажались средь свободных тканей, легких, как она сама.

– Тáка-тáката-такáта-так? – что будем делать? Искать или хватит? – простучала я по-подростковому вечно путающимися под моими ногами – ногами.

Время свинга – так время свинга. Потанцуем?

– Тáк-тáк-такáтáдак-такá – тра-та-тра – кто взялся, ввязался – не сомневается, – ответил мне Марио своими ладными и коротковатыми, как у древнегреческого героя.

Слова офицера. Как же мне надоела эта Лавиния!

– А вы ходили в Институт судебной медицины? Ну, этот, у Сан Лоренцо? – Так Кармине два дня назад намекнул нам с Чиччо на Центральный морг.

– А с чего это вы нас туда посылаете? Вы-то сами когда в последний раз видели упомянутого человека? – Покачиваясь, как грациозный пингвин, Чиччо подплыл к нам.

Прямота его речи меня поразила. Он был горазд заламывать всяческие экивоки.

– Кого я видел? Что помню? Кого хотели убить? Ха-ха-ха. Ну и фантазия у вас. О люди, люди… – Кармине казался обиженным. – Я с вами, – говорил он нам всей своей игривой мимикой, – не играю. Тем более – в искренность.

– Вот так пропадают Орланди…

Имя, которое вертелось весь вечер в голове Чиччо, выскочило само по себе.

– Орланди? А вы что, ищете Орланди? Ну так бы и сказали! Только об этом надо не со мной. Попробуйте, что ли, с Ларой или с Орнелией. Знаешь Лару? – вздохнул полной грудью Кармине и наконец взглянул мне в глаза.

Чиччо выглядел потрясенным не меньше, чем я. Просто так, к слову он назвал имя пропавшей двадцать лет назад девушки, ради которой, если уж честно, он второй раз согласился зайти в это чумное местечко, не подозревая меня в обмане, и вдруг на его безнадежное ауканье кто-то откликнулся! Да еще так запросто.

– Знаешь Лару? – повторил он вопрос, вглядываясь в мое лицо, будто это был какой-то оазис в пустыне.

– Кармине, ну что вот трепать языком-то?! А господа ведь, наверное, журналисты? – вмешался бармен. – Да многие уже приходили тут расспрашивать, давно, правда. Уже перестали. Бедная девушка. Сколько ей лет-то сейчас? Да только нет ее уже на земле, спит себе под корнями какого-нибудь дерева в стране по соседству…

– Да не журналисты они, успокойся. Они друзья Катюши, – Кармине подобрел. Может, ему что-то нужно было от нас.

– А что, друзья Катюши не могут быть журналистами? Она ж у нас вроде сама как на радио. Мы вседа готовы помочь, но журналисты – народ ненадежный. Вон, помнишь историю с Линдой? Как раздули ее гибель, да еще меня притянули, бросаются именами, как будто они одноразовые, не думая, что за именем – человек, а за ним – другие люди. У каждого своя работа, только не мешайте нам делать нашу.

Кармине отошел в уголок с рюмочкой, листал газету, рылся в карманах, и мы с Чиччо оказались в его давно позабытом прошлом.

– А есть ли у вас виски Ла… – попробовал восстановить отношения Чиччо. Он все еще на что-то надеялся.

– Нет, – ответил бармен. – Сожалею, но не имеется…

Чиччо прошелся взглядом по батальону бутылок, в том числе с виски.

– Сколько мы вам должны?

– Ничего, господа, ничего не должны, это угощение. И милости просим.

– Лара… Лара!.. – воскликнул Чиччо, выйдя из бара. – Так ты знаешь эту Лару?

То ли вечер был такой морозный, только мне показалось, что в глазах Чиччо стояли слезы.

Мы искали Лавинию, и однажды к нам присоединились Ангел и Веселин, они же Чирикло и Сонокай. – Неделю назад чье-то тело прибило к берегу, зацепилось за ветви ивы. У набережной Сан Паоло, – сообщили они конфиденциально, только что вместе с музыкантами своего секстета доведя до дикой цыганской пляски Подмосковные вечера на площади в Трастевере и шикарно бросив их под ноги туристам. Звякали монеты о дно футляра виолончели. Ангел и Веселин мне сочувствовали: то сумку у нее украдут, то еще что. Старались быть нужными, но сегодня почему-то кружили вокруг да около смерти.

– Да-да, его выловили недалеко от моста Маркони, – добавил Веселин.

– А может, у церкви Санта Пассера? – вдруг засомневался Ангел.

Находить неопознанные трупы в нашей реке и на бережке ее было делом традиции. Рано или поздно кто-нибудь вызывал пожарных. Все ведь тут было шиворот-навыворот: автобусные билеты продавали в табачной лавке, трупы из воды доставали почему-то пожарные. «Ненавижу эту реку», – твердила пожилая пышка-мисс из одного фильма о своей, и не зря – эта река приволокла-таки однажды ей труп. Я начинала ее понимать. Но все-таки наша река не только топила, но и спасала. Однажды, например, она выбросила на берег двух младенцев в корзинке. Что бы мы все делали без нашей реки? Как бы сложилась жизнь мира без Тибра, без этого европейского Нила? – говорила я ей, кружа по мини-острову.

А как в самом деле сложилась бы картина мира и сам он, не будь этого перекрестка, на котором сперва сходились народы и от которого один начал главенство над другими? Великий понтифик, покровитель мостов, подвел их ко всем континентам, чтоб торговать и грабить, гробить, да, это по-нашему – по-индоевропейски, по-человечески: гробь да грабь, mare nostrum, Провидение Господне, мученичество, память, море, mort, смерть, марс, бюро и кратия, горы, внутри которых скрывается мир, горло, в котором исчезают животные, покаяние, раскаяние, Каин убил и Каина убили, mörder, Авеля убили и частью его стали, вечная жизнь, благоговение, благоухание, говение, благосостояние, SOS, несостоятельность, свобода идти, быть на распутье, быть распутным, распятым, беспутным. Hostis – чужеземец, странник, ospite – тот, кто их поддерживает, кто кормит этих гостей, господи. Это наши европейские ценности, спасибо тебе, островок и Тибр, река времен, коварен и щедр твой илистый лик, и сколько тайн на твоем дне.

Мимозы расцвели уже в середине февраля, расцвели роскошно, слабым золотом и сильным солнцем, в марте стало мелькать розовое пока безлистных деревьев персика, бело-розовое-миндальных, белое – сливовых.

Однажды по весне из реки был выловлен гражданин Польши, и я вспомнила о Яне. Со дня Бефаны от Оли не было вестей, поначалу мы составляли план по ее спасению из Понте Галерия, нашли даже адвоката, и вдруг в середине марта, когда мне должно было быть уже не до дат, она позвонила мне из далекого прошлого.

– Угадай, откуда я тебе звоню?

Номер был итальянским.

– Из Чистилища? – Ведь могла же Оля, пропитавшаяся католическим духом, по знакомству попасть в Чистилище? – Из катакомб святого Себастьяна? – Мне показалось это остроумным. Ведь ни там, ни там не ловило, к тому же Оля считала, что в тот единственный раз, когда она спустилась в катакомбы, на нее снизошел Святой Дух, как на какого-нибудь Сан Филиппо Нери. Кстати, я до сих пор не поняла, к какой конфессии она себя причисляла. Будучи многогранной, она придерживалась, возможно, поликонфессиональности.

– Да нет, я из Руссии нашей тебе звоню, дурында! Выперли меня, выперли из Италии! Вернее, я сама выбрала добровольную репатриацию, – сразу заважничала. – Ну, потом расскажу. Тут один итальяшка дал мне свой мобильник позвонить ненадолго. Ну? Где, по-твому, я стою? Откуда звоню?

– Тогда… – И я оказалась охвачена гипнозом общих мест. – С Красной площади, что ли? Из Кащенко?

– Да на улице Герцена я на твоей, балдень! Видео-то есть у тебя в мобилке? Тут у людей и не такое есть!

Совсем запуталась эта Оля.

Она стояла на моей улице Герцена, хотя таковой больше не существовало. Разве что в подземелье Рима. Однако где-то же она стояла, и для нее самой это происходило на улице Герцена.

– А нашли этого чудика-то? Вернулся он? А как там золотце мое? – Перейдя на итальянский, Оля громко затарабанила, и я, с одной стороны, отодвинула трубку от уха, с другой – стала внимательнее прислушиваться. А ей, видно, хотелось погордиться перед тем, кто ей дал позвонить: и у нее-де в Италии были друзья, даже, можно сказать, семья. – Ладно, скоро вернусь, ждите! – Вот ведь какая веселая врушка. – Ну скажи что-нибудь моей подруге, – отдала она трубку владельцу, и мне пришлось ответить на вопросы о том, какая погода стоит в Риме, где именно я живу, и погадать с ним вместе о том, какой автобус ходит сейчас в Монте Сакро[138]. Сам он был из Молизе, но скучал и по Риму. – Готовься! – успела бросить Оля в самый последний момент. Во всяком случае, я так поняла это словцо[139], которое по-итальянски могло означать и просто «pronto», то есть «але», сказанное с нашим славянским акцентом.

– Катюша, – спросила я как-то по телефону. – Может, в самом деле стоит прошвырнуться до той больницы у Сан Лоренцо?

– Приходи сегодня в пять к Августину. – Катюша была лаконична.

– Понимаешь, чтобы пойти в морг, мне нужно сперва обратиться в полицию, сообщить о пропаже, тогда вместе с полицейским я смогла бы опознать, если кого-то придется все-таки опознавать. Я там, можно сказать, завсегдатай. Бедлам там такой, что людям уже места нет. В коридоре дожидаются. Когда я была маленькой, это было событие – пойти опознать кого-то, ну, может, каких-то бездомных только не забирали. А сейчас со всеми этими экстракоммунитариями – бесхозных мертвяшек больше, чем персонала. Сперва ждут, что кто-нибудь за ними все же придет, потом пускают на расчлененку для студенчества и науки, но потом-то что с ними делать? Каждую неделю – новое убийство или смерть неизвестного.

Судя по словам Катюши, просто из-за сущей чепухи погибали иногда люди. Один индиец, например, был зарезан из-за того, что попросил своего соседа из Бангладеш убрать дурно пахнувшие кроссовки.

– Погибнуть на чужбине из-за чьей-то вонючей обуви? – Катюша поправляла пояс на бедрах, откидывала длинные волосы движением головы, – А бесксивные китаезы?

И правда, по вечерам у ресторанов из-за поножовщины по пьяни иногда гасли фонарики сердец потомков небесного императора. Под погребами домов и складами магазинов, на территории древнего эсквиллинского некрополя китайцы (благо теперь пол-Эсквиллина уже принадлежала им) иногда и, конечно, в виде исключения закапывали своих невезучих собратьев. Тех же, которых никто не стал бы искать, или тех, на которых просто не нашлось времени, оставляли без могил. Жесткий народ были эти китайцы.

И она рассказала мне, как одна племянница выплачивала дяде десять тысяч, которые тот запросил за то, что сделал ей вызов для работы на его же фабрике. «Денег у нее не было, но было двое детей и безработный муж без документов на шее. Я ее пристроила на улицу к девочкам-девочкам, а потом уже она пошла по профессии. Да еще и магазинчик открыла. У них на каждого третьего – магазинчик. Предлагают наличные и сразу, ну итальянец держится год, два, а потом сдается. Да что тут поделаешь? Рим – это уже индоазиатская столица мусульманского вероисповедания. А насчет Лавинии ты погоди. Она сама найдется, как уже и бывало. Честно тебе скажу, не хочу в это вмешиваться. Не в смелости дело, просто сейчас у меня очень много дел и проектов. Ну а если на этот раз она не вернется, то через полгодика, когда все забудется, схожу».

И все начало забываться. Лавинии все не было, Диего писал свое произведение. Ах да, реквием он писал, вот что.

Гадалка на улице однажды остановила меня.

В тот день я вышла прогуляться без дела. Вал выскочил, пока я еще валялась в постели, на спинке стула осталась висеть его зимняя куртка, и я поняла, что на улице тепло. В такое солнце гадалка в толстой шубе выглядела нелепо. Но лет сто назад она бы точно стала моделью Кустодиева, вот до чего она была все же привлекательна.

«Беда. Беги», – сказала Кустодиева баба. Хватко она держала блюдечко с чаем все эти годы, а теперь он пролился мне на колени. Ну ничего страшного, не из самовара же.

«Беда», – повторила она, и ее рот открылся, как у отъевшейся рыбы, – я была уже далеко и не слышала звука.

Как в наше время узнают о беде, если нет гадалки под боком или если она молчит? И, подставив колени лучам, я села на ступени церкви, вперившись в оконце мобильника. Если кто-то ждет беды, то он сам ее и порождает. Не услышь, не различи я ее слова о беде по губам, может быть, она бы и не случилась. Или все-таки существует предчувствие? Волна уже начавшегося или еще только задуманного события докатывается до нас звуком прибоя, бьющим в голову напролом, орошает брызгами отравы или, если повезет, живой воды. Однако мы ничего не хотим знать о предчувствиях, и разве не сама я показала Валу один из складов Геракла, не забыв снова посмеяться над скрягой, братцем моего бывшего человечка? Почему я не только ничего не заподозрила, когда Вал снова и снова теребил в руках старую фотку (будь она проклята, ведь с нее все и началось), а вообще не поняла, кто же на ней главный герой?

От фотографий становилось теснее, чем от слов. И они были не менее коварны. Пожалуй, даже более лживы. Они наводили на след и создавали компромат. Надо было сжечь эту фотку или просто вырезать одного из братьев. Лучше даже двух. Пусть и остался бы только мост Ангелов и кусочек замка.

«Лары, помогите, Лары, помогите, Лары, помогите. Не позволь, Мармар, чтобы беда обрушилась на многих». Двенадцать арвальских братьев гнали стадо коров с венками на головах.

С крыш и общественных террас Сан Лоренцо видно было развешанное белье, бесчисленное количество антенн, кирпичная колокольня церкви Непорочной Девы и синий контур Тибуртинских гор. Точно так же, как тридцать лет назад, когда Вал от Трастевере все-таки добрался до своих знакомых. «Кто еще знал о винтовках?» – повторял он тогда самому себе вопрос приятеля. «Длинного забрали, Людо – забрали. Ты уверен, что полиция шла именно к тебе? Почему их взяли, а тебя нет? – спрашивал его взгляд. – Орфея убили в перестрелке. Товарищи гибнут».

Он сидел за длинным столом в какой-то траттории среди друзей, как всегда спорили, перекрикивая и перебивая друг друга, и, когда хозяйка позвала его к телефону, он был взвинчен и распален. Звонил отец. Голос был тихий, было плохо слышно. Однако, несмотря на треск в телефоне, он различил, что отец пытается сдержать рыдания. Вал молчал и никак не решался спросить, что случилось. А когда вернулся в зал, друзей уже не было, стояли стаканы с вином и тарелки с недоеденным. У выхода застегивал пиджак Людо. «Людо», – позвал он его, но тот заторопился прочь, нагоняя удаляющиеся спины приятелей, еле различимые в темноте. Парень убирал со стола. Присмотревшись, Вал понял, что знает его, но имя выскальзывало из памяти. С хвостиком волос, небольшого роста, под распахнутым широким воротником на шее поблескивала цепочка. «Садись, доедим, жаль выбрасывать», – предложил он. Ели молча, но вдруг парень встал, не закончив: «А, все-таки узнал? А они вот нет, видишь?» – мелкие желтые зубы скалились, плутоватые глаза блестели. С его именем Вал проснулся посреди ночи.

Через пару лет, когда его друг был все еще в бегах, потрясенный Чиччо доложил, что видел этого уже возмужавшего парня, которого знал по их квартире, идущим вместе со своим бывшим одноклассником. Город Чиччо и его одноклассника находился на другом конце страны, но ничего странного в этом не было: с окончания лицея прошло уже лет семь, и Чиччо сам прижился в Риме. Что же тогда так поразило его в этих шагающих по пустынному сентябрьскому городу пешеходах? Недоучившийся в средней школе левак из римского плебса – один и тонкий красавец с прямой спиной, похожий чем-то на Рембо, сын крупной буржуазии, изучавший мертвые языки, – другой. Даже наблюдатель, смотрящий на них из окна автобуса, как в тот день Чиччо, мог бы заметить несоответствие: походка низкорослого и более старшего – грудью вперед, со втянутым животом, с застывшим в плечах и чуть вертящимся в талии корпусом, как у идущего на ринг боксера, и выверенная, сдержанная, изящная – у другого, но в левом движении сплошь и рядом можно было найти такие молодежные связи. Так что ничего особенного, подумал бы наблюдатель, отмахиваясь. Да может, один просто маляр, другой – молодой хозяин апартаментов, кто их знает. Или, может, в глазах более искушенного эти двое могли бы сойти за парочку. Кошмар, конечно. Как будто Рим не был центром духовности и христианства, ну да, ну да, но все ведь знали, что происходит во тьме некоторых кинозалов между буржуазного вида мужчинами и неотесанными пацанами, которые иногда не гнушались подобным заработком, и это еще до всяких сексуальных революций. Чиччо не был ханжой и не считал, что люди из разных социальных классов не могут по-приятельски идти по улице, болтая о том о сем, просто тогда на его однокашнике висело подозрение в причастности к недавнему взрыву в Болонье[140]. Его разыскивали. Или якобы разыскивали, но дело было даже не в этом, а в том, что он шел бок о бок с Гераклом по кличке Шпиц, борцом за левые идеалы, приятелем Вала, завсегдатаем их бывшей с Валом норы.

За тридцать лет Сан Лоренцо, когда-то стойкий красный район, единственный давший отпор чернорубашечникам в начале двадцатых, порастерял свое коренное население. На улицах шумела озорная и серьезная молодежь, студенты с Юга. Каждая вторая дверь оказывалась входом в ресторан или энотеку, отовсюду вылезали био-магазинчики, центры солидарности, почти полностью вытеснившие ремесленные мастерские. Счастливые острова взаимопонимания – магазины-бары с уютом, натуральными соками и мелкотиражными издательствами, международные центры комиксов, коллективы по теории и практике электроакустики, по философии и защите окружающей среды. Доносился джаз и рок, целовались на улицах.

Уже третий раз подряд он добредал досюда. Коричнево-бордовые башни стен Аврелиана, низкие по сравнению с ними мраморные ворота Тибуртина эпохи Августа, видная отовсюду белая цистерна с винтовой лестницей, при виде которой он почему-то всегда чувствовал себя окрыленным, хотя она и создавала атмосферу, которую так точно уловил Де Кирико, – все это осталось на своих местах.

Лишь после того, как опускались решетки на магазинах и супермаркетах, становилось понятно, что у района есть еще одно, ночное лицо. Сгущалась темнота, и марокканцы занимали свои посты. Коренные санлорентийцы закрывали ставни. Корни у них были неглубокие – району и было-то всего лишь век с хвостиком. Через стеклянные двери множества крошечных лавок по продаже спиртного разливался мертвенный галогенный свет, под которым за кассой скучали продавцы, бледные, темнолицые призраки. Кайф хоронили среди древних кирпичей Гонория, в водопроводных трубах, в нишах для электропроводов, в подъездах. Продажа шла бойко. Ночами кланы бились за территорию. Соперники калабрийцы, прикупив магазины и рестораны, почти отошли от прямой продажи, но случались разборки и с ними. В окна врывалась ругань по-арабски. Оружие – разбитые бутылки – было всегда под рукой. Конкурентов-пушеров и разных помогал отмусоливали об мусорные баки, били ногами, колошматили мотоциклетными цепями. Но другая жизнь текла параллельно, будто ничего этого не было, хотя и в ней случались бытовые скандалы, разрывы отношений прямо на подмостках улиц, рыдали женщины, политиканы выкрикивали пророчества, осыпали проклятиями правящих. От крика старики санлорентийцы теряли свой легкий сон, открывали и снова закрывали окна. Гремела музыка – гопники ставили усилители на улице, мелкобуржуазная молодежь до пятидесяти приезжала сюда отпраздновать happy birthday и состязалась в караоке. Интеллектуальное юношество затягивалось косяками, гоморра, ндрангета, мафия и североафриканский криминальный мир распределяли сферы влияния, призывая бога границ Термина. Абстиненты с тяжелым взглядом проходили мимо. Гремели конгос – группка негров наяривала на площади напротив церкви Непорочной Девы (днем на ее фресках санлорентийцы узнавали в образах святых своих погибших во время римских бомбежек и фашистских репрессий родственников). Девушки под мухой и феном, а то просто так пускались в пляс. В другом углу пятачка южане играли тарантеллу, тела молодых людей лежали на дорогах, иногда – прямо на проезжей части, у подъездов валялись использованные студенческие наборчики для курения крэка: банка с содой, ложка, пластиковая бутылка. Не изменилось здесь лишь поведение полиции и карабинеров: так же, как раньше, они предпочитали сюда не соваться.

Рим вечный, почти неизменный, может быть, почти такой, каким он был и две тысячи лет назад, переливался многоцветной накидкой Апаты. В эти часы здесь сосуществовали расы и нравы, социальные классы, разница вкусов. Кого-то ломало, кого-то колбасило, кто-то просто пытался себя понять, кто-то расстался с девушкой и хотел забыться, и кокс с амфетамином, своеобразные символы равенства, объединяли всех, как могли. Не для каких-то там аутичных, верных герычу маргиналов существовал они, а были модой, легким отношением к жизни, просто способом хорошо провести вечер, а то и начать деловое утро. У них было много ипостасей, и они были по плечу кому угодно: и студенту, и гопнику, и старику-артисту, и служащему. И даже уже школьникам предлагали его сбытчики. Чувство голода по прошлой, уже такой несвоевременной галлюциногенности, по веселым трипам поднималось в Вале. По сосредоточенности, что нисходила за вдыханием горящей травы и помогала открывать законы физики без помощи уравнений. Мистерия самопознания, протест и разделение опыта с другими – детали давно исчезнувшей эпохи, чьим реликтом или экскрементом он был. И вот уже звон сотен пустых бутылок и банок, что катились на него по разбитой булыжной мостовой под гул мусороуборок с нежным именем Ама[141], возвещал скорый восход. На улицы выходил невыспавшийся санлорентийский люд, в полутьме грузовички везли снедь на районный рынок.

Десятки раз он прокружил по тем же местам, как в тот день, когда имя доносчика получило полновесность. Зашел в подъезд и оказался в знакомом дворе. Квартиры располагались не на лестничных площадках, а по длине коридора, смотрящего во двор. Когда-то двери, ведущие в две комнаты, где жило по пять-шесть человек, держали открытыми, и соседи заходили друг к другу запросто. Солидарность была такая, что даже за единственный туалет на этаже не происходило серьезных сражений. Нет, пожалуй, ностальгии по холерным сортирам и даже по старым приятелям у него не было. Туалеты, слава богу, были теперь в каждой квартире, приятели давно переехали. Один, отсидев свой срок, писал мемуары, книги по воспитанию и всякое для юношества, другого сразу выпустили, и он тоже был при культуре, а квартиры сдавали. «Почему же ты так распорядился своей жизнью? – могли бы спросить его бывшие друзья. – Ведь ты был шальным, но и щедрым, было что-то в тебе особенное. Таких раньше называли романтиками». «Никакого решения, так получилось, – отвечал сам себе Вал. – Просто я оказался трусом. Раскаявшиеся, отмежевавшиеся проторчали за решеткой по десятку лет, но почти все как-то вынырнули. А я так, затесавшийся, и вот мне страшно было хоть на день потерять свободу. А потерял бы я ее не на один день. На год? На сколько? Но время в тюрьме идет по-другому, оно идет там по законам ада. Запертые в застенках раскаивались, отрекались, публично отмежевывались от прошлого, от своих идей и программ. А у меня не было никакой программы. Идеи, идеалы – да, но, если бы меня заперли в месте, где делают все возможное, чтобы отменить чувство достоинства, это произошло бы не за мои идеи и идеалы. Многие выдавали товарищей, следовали закону выгоды. После этих известий я сторонился любой формы коллективной жизни и сторонился бы, даже если бы не был в бегах. Я исчез из мира, но я был свободным, я был свободным, но у меня не было будущего. Правом на него могла бы быть эмиграция либо отсидка. Организация бегства в другую страну была для меня непосильна, да я и не мог оторваться, пуповина связывала меня с городом, с местами, где я все еще жил. Я был контуженым: краем уха, краем глаза, по цепочке – я ощущал себя причастным, мог ли считать себя невиннее или забыть о том, что потерял? Нет, не удобную жизнь, а веру в то, что мы делаем что-то необходимое, что мы – как бы кровоснабжающий организм, созданный ради оздоровления общества. Я не переваривал догматизм и почти военный строй иных наших организаций по вооруженной борьбе, я был почти сам по себе, и все же я не мог просто перевернуть страницу, как раньше не мог молчать в ответ на усиление государственного, бытового, какого угодно фашизма. Вот в Сан Лоренцо в начале двадцатых в них стреляли из окон, мальчишки вытаскивали булыжники из мостовой, рассказывали, женщины вышли с чугунными сковородами. И я бы тоже хоть со сковородой, да вышел, если бы фаши опять устроили переворот, как они и собирались. Так что мне не от чего отмежевываться. Я завис в межмирье: ни среди осужденных и, может быть, искупивших свою вину, ни среди свободных. Но если я и виновен, то точно не перед государством, которое само должно было бы занять место на скамье подсудимых. Мне не в чем отчитываться перед его коррумпированными наместниками, да и ни перед кем, кроме как перед Господом или Его падшим ангелом, если нам доведется, конечно, встретиться, в чем я весьма сомневаюсь, но чего и не исключаю. Часть меня сгинула, но другая все-таки ждала перемен. И так день за днем, я не заметил, как жизнь подвезла меня почти до конечной станции. Однако я не умер, а теперь вот собираюсь прожить еще много лет, и зим, и весен. Только прежде нужно подтянуть одну нитку, с которой все начало расползаться».

Сан Лоренцо был его первым приютом после того, как захлопнулись двери, впускающие в привычную жизнь. Через десять дней на рассвете он переместился в Квадраро к другим товарищам, а потом уже в Пьетралату[142], за ней – в Ребиббию, где остался на двадцатилетие, вычеркнув из памяти все адреса, привычки и ограничив свое общение небольшим количеством нелюбопытных или нелюбопытствующих, помогавших ему просто заработать на хлеб.

Тело, проходя по маршруту тридцатилетней давности, нащупывало пунктиры ведущих в прошлое мыслей. Через туннель выскочил к белеющим гигантским воротам Маджоре, где пересекались трамвайные пути, валялось тряпье и коробки и на остановках понуро стоял народ из иммигрантов. Среди реставраторов ворот упоминался римский генерал Флавий Стилихон. Курьезная оплошность. С Тибуртинских ворот, да и со всех других мест его имя было соскребано и вымарано, чтоб никто не посмел вспомнить казненного предателя, хотя, скорее всего, он им не был, и, лишившись его, Рим пал.

По неприютной и почти безлюдной, если не считать редких, застывших под фонарями девушек, Казилине вышел к Казилине Веккья. Как и тогда, на ней стояли одноэтажные постройки, в которых когда-то были дома свиданий, пустыри, тьма, из-за поворота – волчьи глаза машин, спустился вниз к Мандрионе[143]. Кажется, опять, как в шестидесятые – семидесятые, в арках акведука кто-то ютился. В Квадраро он сел в метро. Уже несколько месяцев, как он жил не прячась, вовсю. Играл в поддавки. Или это была русская рулетка, которую русские, оказывается, называли американской?

Дома он смотрел в черное незанавешенное окно и воображал себе встречу со Шпицем. Теперь, когда он знал, где можно его найти, он хотел посмотреть ему в глаза. Был ли тот предателем? А если да, то чего? Какое значение это могло иметь после стольких лет, когда все только и старались забыть о прошлом? Если все раскаялись, если официально отреклись от вооруженной борьбы, которая была полным абсурдом и крахом, то Шпиц просто оказался чуть впереди своего времени, учуял опасность, побежал по следу нового хозяина, принес ему дичь. И наверное, получил по заслугам. А может, он был не доносчиком, а осведомителем, и тогда они просто идиоты, что не смогли этого понять. Он посадил его бывших друзей, а один из товарищей погиб в перестрелке с полицией. Самым загадочным, хотя он и не верил в это до конца, было давнее свидетельство Чиччо. Ответственные за взрыв в Болонье были до сих пор не найдены, и было ясно, что никогда и не будут. В качестве кого он хотел заявиться к нему? Судьи ли, мстителя, просто обиженного? Или им двигало лихачество? Желание доказать, что существует свидетель того, чему Шпиц не хотел бы иметь свидетелей? Зачем он собирался к нему? Может, за тем, что любовь, на которую он не имел права, которую он устал и бросил ждать, которой боялся не дождаться, не терпела отсутствия контура? Его жизнь могла бы быть фреской, на которой нужно было изменить какую-то деталь. Но необязательно было сбивать фреску целиком, существовал способ, раствор, который позволял спрятать кусок и написать его заново, допуская сомнение и переосмысление. Живопись получалась бледнее, но зато становилась даже рельефной. Тридцать лет полусуществования, погруженности в траур вдруг резко сменились азартом и жаждой не упустить ни минуты, но мог ли он тратить их, если знал, что рядом жировал Шпиц? Перед лицом своей любви, своей любимой, самого себя, который прикасался к ней, мог ли он не посмотреть ему в глаза?

Он свыкся с болью от ампутации эпохи и вычитания самого себя, но разве и правда он не скучал по тому бедному, простодушному миру взаимопомощи, что царил когда-то в Сан Лоренцо, Квадраро, Тусколане и заражал собой, пожалуй, самый воздух города? Свидетели, участники, создатели, душители свобод – всех их постепенно охватывала амнезия. Идеи нестяжания и проч., (например, равнодушие к потребительству) давно вспоминались большинством общества как что-то вроде неизбежной детской ветрянки, шумерской цивилизации, а сам он отражался в глазах мира как неудачник со старомодными взглядами. Тридцать лет он смотрел на то, как растрачивался дух вольности, и думал, что не осталось уже почти ни глотка, а потом встретил ее. Он всегда идеализировал жителей ее страны, и она оказалась точно такой, как он представлял себе русскую женщину, даже превзошла его фантазии. Только появилась она слишком поздно. Без какой-либо видимой причины он сострясался в плаче, от вибрации всего костяка кружилась голова, и он вдруг начинал дышать. Исчезал в ее глазах, выныривал и вдруг в отражении различал того самого шута и бузилу, чокнутого, рубаху-парня и мудреца Вала. И это неожиданное открытие относительности времени превращало его диалог со Шпицем в самый что ни на есть актуальный и насущный.

Посидев какое-то время на ступенях церкви, покрутившись на Кампо[144] и вокруг, я вернулась домой. Заморосил дождь, и я вспомнила, что Вал ушел без куртки. Она висела на спинке стула и казалась живой, а в крохотной комнате чувствовался его запах. Мужчина пахнет табаком, граппой, степью, морем, дорогой, свободой… Ну да, свободой, и мне пришлось чуть ли не надавать себе по рукам, чтоб не залезть в его карманы. Я готова была оправдать себя тем, что там я нашла бы, может, какую-нибудь разгадку своих волнений. Как только твердой рукой я перевесила куртку от себя подальше на крючок у дверей, в них постучали. Ну вот, пустые страхи – распахнула я их.

«Слушай, у тебя вода идет?» – моя единственная соседка очень редко появлялась у себя, а когда появлялась, по ней можно было сверять часы. Перед ужином шумела вода по трубам – она принимала душ, в восемь тридцать, гремя высокими каблуками, тяжело спускалась с узкой спиральной лестницы и хлопала входной дверью в нашу башню. В полночь она возвращалась в компании с мужским голосом и в три утра уходила опять. Судя по шагам, кажется, без спутника. Хотя один раз я не удержалась и подсмотрела в окно: какая-то пара шла в обнимку, однако со спины женщина была совсем не похожа на мою соседку. Только однажды мы с ней обменялись репликами на лестнице, и вот надо же, сегодня я поднималась в ее квартиру с плоскогубцами, чтоб вместе с ней пытаться повернуть центральный кран, закрытый водопроводчиком. Эта соседка была моей домашней головоломкой, которая на сегодня разрешалась осознанием того, что тайная жизнь могла быть у кого угодно, что у каждого она, наверное, была, что уж говорить о Вале, которого даже под самым сильным солнечным светом я никак не могла увидеть прозрачным. С маленькой террасы башни я посмотрела в небо. Моросило, но среди дождинок был виден яркий иглистый шарик Полярной звезды, и мне показалось, что Вал в этот момент тоже смотрит на нее. Вернувшись, счастливая, я сразу заснула, но перед этим уже без всяких сомнений позвонила Валу.

– Беби, вставай, пойдем смотреть на Сириус, я только что его видел, он яркий, как твои глаза, – стоял он надо мной тоже какой-то чуть ли не восторженный. Было еще темно.

Покорно я оделась, по дороге все собираясь рассказать, как мы опять совпали, на этот раз в звездах, но от сонливости не могла раскрыть рта, пока не задрала голову: на светлеющем небе, что обрисовывало Яникульский холм, еще ярче Поляной горела Псица.

– Устроим себе каникулы, – говорил Вал, когда мы, уже согретые солнцем, завалились в бар позавтракать. – Поедем куда-нибудь, начнем выходные с середины недели, воскресенье – с четверга.

В башню Вал поднялся лишь на минуту.

– Вернусь максимум через полтора часа, и айда, машину я поставил на набережной, недалеко от Замка. Как тепло на улице, почти весна! – И Вал снова повесил на стул куртку, но уже другую, как будто мой дом – это была какая-то гардеробная.

Опять я открыла окно, удивляясь своей новой сентиментальности. В последнее время, поступая из какого-то мирового чувствохранилища, она окатывала меня слишком уж часто. Высунулась, ждала, оглянется ли. И он помахал мне радостно, продолжая идти вперед спиной в сторону моста.

А я, дальновидная хозяюшка, сварила яйца, достала плетеный ящик для пикника и наполнила его всякой всячиной. Время бежало, я старалась успеть убрать перед дорогой, припарадиться самой, так что, когда я подумала, что почти все сделано, прошло как раз полтора часа. Ох уж я расстаралась – отмыть бы все до солнечного сияния, и чтоб воздух вошел в самые заподлячие углы. А Вал все не возвращался, и вновь зарядил дождь, солнце скрылось, поднялся ветер.

Уж полдень близится, а Германа все нет, – вспылила немного я и решила выйти на улицу, отвлечься, чтоб не ждать без толку. Мне не хотелось играть в женщину-пилу. В квадратике неба маленькой площади мелькнули ласточки. В самом деле, прилетела весна. Нагулявшись под дождем, я почти бежала домой. Я уже не сердилась. Вал, конечно, ждал меня, заметив, что я не взяла с собой мобильник. Весело я посмотрела на окно и взбежала наверх. В норе было темно и холодно. На столе стоял ящик для пикника, а сверху лежал мой мобильник. Я поискала записку, хоть какой-нибудь знак. Собравшиеся у нижнего века воды раздвоили предметы, подчеркнув нелепость этой шкатулки для пикника и обидно напомнив о хлопотливом утре. Робко я нажала на имя Вала в мобильнике, и сердце мое упало. Звонок доносился из синей куртки, в которой Вал пришел сегодня. С пустотой во внутренностях я вытащила телефон из ее кармана и смотрела, как зажигается зеленое табло, пока звонок сам по себе не прервался. Тупо я уселась на кровать, попыталась читать, заснуть, прошло много времени, и я услышала грохот каблуков на лестнице, пробивших мне полночь. Я открыла окно и выглянула на улицу. Было светло от полной луны. Положив оба телефона в карманы, я снова вышла на улицу. На мосту в полном молчании выстроились ангелы. Все их взгляды были устремлены на меня, и их заволокла скорбь. Желтым горели фонари, светился Замок, шли люди, но что-то необычное происходило вокруг, и, только взглянув на купол слева, я поняла, что луны в небе больше не было. На полдороге я повернула назад. Вместо того, чтобы перейти на другую сторону, я пошла по Старобанковской и вышла на маленькую площадь. Под зажженными люстрами в окне дворца Фарнезе ликовали любовники на фресках.

Только вернувшись, я перечитала все сообщения в телефоне Вала, но не нашла в них ответа. Там был лишь мой номер и сотни эсэмэсок ко мне. А Чиччо Вал, наверное, продолжал звонить по старинке из автомата, хотя найти их уже было практически невозможно. И я позвонила Чиччо.

На этот раз он выглядел весьма встревоженным и мне показался осунувшимся, хотя с моего известия до нашей встречи прошел всего лишь час или два. С этого момента я уже очень плохо и все хуже ориентировалась во времени.

Поиски очевидно исчезнувшего человека начинаются с обзвона больниц, хотя, конечно, мне помнились рассказы о том, как один флейтист вышел вечером из дома с мусорным ведром в тапках и не вернулся. Прямо так, с ведром и в тапочках, он дошел до своей любовницы, а флейту, фрачный костюм и остальные предметы первой необходимости забрал уже потом. Видно, решимость изменить жизнь и покончить с ложью охватила его во время вдыхания помоечной вони. Может, любовница не заставляла его выносить мусор и подсознательно это и было причиной его выбора? Вал не носил тапок, и даже если он и был, как я стала подумывать своим воспаленным от не выливающихся из меня слез мозгом, каким-то пособником тьмы, то уж точно был князем данного слова. К тому же Чиччо не знал, под каким именем искать своего друга, поэтому никуда и не звонил. Мы просто начали сужать круги, начав с захода в больницу Санто Спирито. Второй ближайшей была Фаттебенефрателли, именно там, на острове, мы его и нашли. Чиччо не пришлось ничего придумывать – как ни странно, наша полиция на этот раз оказалась бдительной: Вал лежал там под своим именем.

В ту ночь нас к нему не пустили, а наутро перед его дверью сидели двое полицейских. Завидев меня и Чиччо, они одновременно встали. Симпатичные, молодые. В палату после проверки документов вместе с дежурным врачом зашел на минуту лишь Чиччо, а я осталась ждать.

– Его нашли в антикварной лавке, он собирался, это по первой версии, ее ограбить, во всяком случае в руке у него был пистолет, – лицо Чиччо как будто ничего не выражало. Во всяком случае, для меня, я просто его не видела, а смотрела в этот момент в лицо чего-то или кого-то другого. Может, это было квантовое притяжение или что-то тому подобное, да только я не могла оторваться, и там среди скачущих, сменяющих друг друга частиц меня достигал скучноватый голос Чиччо: – Хозяин лавки, защищаясь, то ли проломил ему голову, то ли он сам ударился обо что-то, медицинская экспертиза покажет.

– Он в сознании?

Свой голос я тоже услышала из странного далека.

– В коме, – наконец лицо Чиччо искривилось, будто грязное зеркало, он закашлялся, но сдержался и только удивленно взглянул на меня. Ну да, мы стояли в отделении реанимации, но мое сознание изо всех сил это отвергало.

И все же, что рыдать? Ведь была же еще надежда, была, и нужно было молить некоего бога, всех богов и бесов, наполняющих этот город.

Дойдя до дома, я вспомнила, что машина Вала стоит у Замка и что вообще-то она не его. Ключами, которые я вытащила из той же синей куртки, мы открыли ее, чтоб отвезти в Ребиббию. По-хозяйски я оглядела салон. Тут было и кое-что из моих вещей: забытый блокнотик, карандаш, масло для губ, одна перчатка… Чиччо держал руль, а я продолжала подбирать с полу уроненные еще три дня назад салфетки, шкурку от мандарина… Все они помнили счастье.

Наведение порядка успокаивало меня, рукам нужно было что-то делать. Они открыли бардачок, и на мои колени упал пакет из коричневой бумаги, такой, как дают в овощных лавках. Заглянув внутрь, я захлопнула веки, а мои руки буквально упали на него. Руки истукана. В эту же секунду тряхнуло, подтолкнуло вперед и назад. Чиччо резко затормозил, я открыла глаза и в нескольких сантиметрах от них различила руки Чиччо, держащие пистолет.

– Ты, случайно, не знаешь, что это за антикварная лавка на улице Пьетро Косса? Вот это вот, – и он потряс пистолетом, – это та самая пушка, которая, помнишь, наделала столько шуму в новогоднюю ночь. А другой у него никогда не было.

Именно в этот момент фотография Человечка и его брата и все, что было с ней связано, всплыло перед моими глазами. Мысленно я рассмотрела фотографирующихся, подняла взгляд и вдруг увидела, что над Замком (возможно ли это?) не было Ангела.

Пирамида

По утрам мы ходили в школу, и нас провожали собаки. Мы возвращались, и они нас встречали. Ленка, Ромка, Барбос, Жук, Кузя… Мы таскали для них еду с кухни, заворачивали в бумагу часть обеда и ужина, чтоб поделиться. Мы кидали им палки и шишки, и они приносили нам их назад, мы гонялись за ними, обнимали их, валялись с ними в снегу, а летом – в траве.

В тот день было особенно тихо от снега, и мы не сразу поняли, что именно за тишина окутала нас. Только вечером, когда мы вышли их искать и никто не ответил нам лаем, мы забили тревогу. Мы выбегали на улицу, звали, носились туда-сюда, сообщая друг другу последние новости, идеи, домыслы, хотя после ужина прогулки не разрешались, но уже никто не мог остановить нас. Мы превратились в стихию, и все покатилось, как будто с нашего обрыва. Очень быстро мы узнали правду: Ленку, Ромку, Кузю, Жука, Жучку, наших милых собак, наших друзей сожгли в кочегарке. Даже Шаву со щенятами, которых мы прятали в платяном шкафу в коробке. Началось восстание.

Кто-то написал огромными буквами мелом на кочегарке и на стенах нашего здания красной и синей краской: «Долой кочегаров!», мальчишки решили сделать взрывчатку и подложить под дверь, кто-то из девочек плакал навзрыд, кто-то говорил, что во всем виноваты нянечки. Долой нянечек, долой кочегаров! – лютовал народ, и тут какая-то сила зародилась во мне, и прямо там, перед кочегаркой, с горящими щеками, без шапки, как в общем-то и все остальные, впопыхах набросившие на плечи лишь пальто, я твердо сказала то, что сама не успела как следует продумать: «Если это и сделали кочегары, то только по приказу руководства. Не долой кочегаров, а долой директора! Ни кочегары, ни нянечки не посмели бы этого сделать по собственной воле». Я была поражена своими словами, но не все поверили в это, и многие продолжали барабанить в дверь кочегарки. Только после нашего отбоя оттуда выскочили два человека в сторону ворот. Мы видели их из окна. А мы и не собирались спать. Всю ночь мы писали листовки и прикрепляли их мылом на кафельные стены просторной умывалки. Никаких протестов вживую мы не видели, разве что какие-то фильмы о подпольщиках и начале Революции вдруг выступили на поверхность и сейчас направляли нас, но, скорее всего, мы сами изобретали на ходу правила борьбы, которые существуют, наверное, в моральном багаже любого, и достаточно несправедливости задеть святыню, как тут же человек, пусть даже десятилетний, взорвется в ответ пороховой бочкой и найдет в себе нечеловеческую силу не подчиняться.

На зарядку мы не вышли. На завтрак решили пойти, однако никто не взял в руки ложку, и мы так и просидели за стынущими кашами. В школу никто не пошел. Прибегали разъяренные воспитатели, орали, вызывали по одному, пытались понять, кто зачинщик. Наши проклятия и угрозы стерли со штукатурки, но вскоре они появились снова. Ночью опять весь кафель в умывалке был обклеен листовками, бумагу для которых мы вырывали из школьных тетрадей. Взбудораженные, в ночнухах и пижамах, мы встречались в умывалке за приклеиванием своих воззваний и обменивались спонтанными директивами. Кто входил, кто выходил, кто собирался у какой-нибудь кровати в палате девочек или мальчиков, и это табу было тоже повержено. Кто-то прокрался на кухню и притащил хлеб.

На следующее утро дежурил Игорь Анатольевич, и он врезал мальчишкам несколько подзатыльников, а кое-кому из нас поддал по попе, чтобы встали в строй и делали зарядку. Мрачно мы повиновались, но зарядку не делали, все стояли с опущенными руками. Приседали только Игорь и преподаватель физкультуры, а Михаил Федыч играл на баяне, ему было все одно, он всегда был веселым. С завтраком было сложнее. Есть очень хотелось, и несколько человек начали ковырять еду. Светка заплакала, и ее слезы падали в кофе. Ночью у двоих случился астматический приступ. Из окна мы увидели, как, запорошенный снегом, из другого поселка шел к нам Геннадий Палыч, и его сенбернар тащил ему санки, на которых лежал тяжелый ящик с иглами. Геннадий Палыч был нашим любимым врачом, но сегодня он был ворчлив и хмур. Идти во тьме по сугробам и холоду, когда тебе столько лет! Нянечки говорили, что когда-то Геннадий Палыч работал в самом главном туберкулезном санатории, что он учился в Китае и к нему обращались власти, но потом мы перестали дружить с китайцами, и его врачевания были признаны ошибочными. Он упорствовал, и его уволили. И вот, просто по знакомству и даже из жалости его приютили в наших местах, где время остановилось, как в сказке про Спящую красавицу. Воспитательницы тут одевались и причесывались как в довоенном кино, разучивали с нами песни, которые в детстве пели наши родители, а на праздники, чтоб порадовать родных, мы даже делали пирамиду. Я сидела внизу на шпагате параллельно Маринке, а Светка парила на самом верху, на плечах у мальчишек, которые замерли на плечах у других, а те еще на чьих-то, и все вместе мы выкрикивали Ленину благодарность за наше счастливое детство, пока воспитатель не приказывал: «Пирамиду рушь!» – и все построение рассыпалось. Мать говорила, что раньше так благодарили Сталина.

Пока астматики сидели в иголках, Геннадий Палыч пошел в ординаторскую говорить с дежурным Вадимычем, как все называли самого молодого врача.

Вадимыч смотрел в пол, а Геннадий Палыч (он вообще позволял себе что угодно, как будто для него не было правил) бурчал:

– Это же как в чаще у Бабы-яги, я уж не знаю, чего еще здесь ждать!

Мы стояли за косяком открытых дверей и подслушивали.

– Их нужно было эвакуировать, потому что шерсть, понимаете, шерсть, тут же астматики!

– Ну и куда же вы их эвакуировали, Михаил Вадимович, можно поинтересоваться?

– Так это ж не я, Геннадий Павлович, я-то причем?

– А ты где был? Остановил кого-то? Значит, ты при том.

– А вы мне не тыкайте, Геннадий Павлович, есть правила, диктующие полномочия. Я делаю то, что обязан.

– Выходит, у тебя нет полномочий быть человеком? Ты диктант пишешь или живешь? Это уже не диктант, а диктат получается, Вадимыч, если ты не смог сказать им нет.

Геннадий Палыч подошел к дверям, и мы на цыпочках разбежались. Провозившись несколько часов с больными, он зашел к нам. Просто постоял на пороге и вышел. Сенбернар ждал на улице, Геннадий Палыч привязал чемоданчик к санкам, и они пошли прочь.

На следующее утро вызвали кое-кого из наших родителей, и ко мне тоже приехала мать. Приближался Новый год, и воспитатели решили, что кому-то из нас пойдет на пользу побыть дома на каникулах.

Дома блестел паркет, стояла наряженная елка до потолка, мать даже купила телевизор. Мне не хотелось возвращаться в санаторий. Но после праздников мать все-таки отвезла меня назад.

Не все вернулись обратно, воспитатели теперь вели себя вежливо, хотели забыть то, что случилось. Восстание наше сдулось.

«Кто-то все же убил наших собак», – громко сказала я в столовой за ужином, обращаясь к соседнему столу. Мы сидели по шестеро, и за моим столом все замерли. В столовой звук всегда скрадывался, а потом усиливался, повторяясь эхом по всем углам пространства.

Утром меня вызвали к Ральфу. Это был наш директор, все его страшно боялись, хотя он казался жирным голубком и выглядел совсем не так антикварно, как все остальные. У него был довольный и спокойный вид. «Понимаешь, – сказал он мне, почти воркуя и в то же время строго, глядя на меня, стоящую у входа, из-за большого стола, – мы все очень волновались за ваше здоровье, мы же обязаны сделать так, чтобы вы поправились. Наш персонал не совсем правильно понял, и вот, но если что-то в самом деле и произошло, хотя все это мне кажется просто вашей выдумкой, то я уже распорядился уволить тех людей».

На ужин мы с Маринкой не пошли. Мы спрятались под кроватями, а когда все были уже в столовой, оделись и вышли за ворота санатория.

Непонятно, куда нужно было идти. Свет исходил только от снега. За территорией сугробы были выше нас. «Погоди, – сказала я Маринке, – не скрипи». Мы остановились, и тогда стал слышен далекий-далекий гудок поезда.

Где-то через час мы сидели на лавках вагона. Женщина напротив ела лимон. Мы немного боялись, что она спросит нас, куда мы едем в такую пору, но она вдруг показала на лимон и спросила меня: «Хочешь?»

«Нет, спасибо», – ответила я. Есть очень хотелось, мы слопали бы даже лимон, но лучше было с ней не заговаривать. Я отлично помнила свой адрес, хотя не знала точно, как добраться от вокзала. «Ну уж как-нибудь разберемся», – успокаивала я Маринку, которую пригласила к себе, потому что она своего адреса точно не помнила. Когда мы подъехали к конечной, в вагоне никого не осталось, женщина, съевшая свой лимон, попрощалась с нами уже несколько остановок назад. «Вам до конечной?» – спросила она, выходя. Мы кивнули. «Это через три». Начав считать сразу же, мы вышли во тьму. Поезд почему-то помчался дальше, и за стеклами мы увидели людей. Я помнила яркий свет вокзала, шум поездов, большую площадь, а тут было лишь две дорожки рельсов. Может, нас привезли на какой-то запасной путь? И тут Маринка схватила меня за руку. «Смотри», – указала она на станционную табличку. «125 км» было написано на ней. Горел тусклый свет в домике на станции, но нам туда было нельзя, и мы спустились с перрона. В снегу была протоптана тропинка, и мы пошли по ней.

– Путешественники узнают путь по звездам, – сказала Маринка.

Мне было непонятно, как это происходит.

– Ну, они их ведут, – объяснила Маринка.

Звезд здесь было так много, что не надо было даже задирать голову, но как услышать их сигналы? Этого мы не знали, но вскоре оказалось, что все-таки они вели и нас. Среди черноты деревьев угадывались низкие избы. Мы постучали в первую попавшуюся.

Старческий голос за дверью охал, отнекивался, не хотел открывать, ссылался на черта, пока Маринка не сказала: «Бабушка, ну пожалуйста, если вы не откроете, мы замерзнем тут в снегу под вашим домом». И старуха открыла.

В домике, кроме сеней, была только кухня и комната. На кухне под низким прокопченным потолком висели колбасы, свиные ноги. Бабушка вдруг обрадовалась гостям и пожарила нам картошку на сале, а потом уложила спать в высоченную кровать, в которую мы с Маринкой бухнулись, как в сказочный сон. «Давай останемся тут навсегда?» – предложила она.

На мой взгляд, это была отличная идея. Мы спросили у бабушки, что она думает по этому поводу, и рассказали ей о нашем бегстве. Конечно, она была согласна. Мы ведь обещали ей носить воду, чистить картошку, убирать снег.

Утром, пока, счастливые, мы хрустели сухарями, запивая их молоком, дети старухи, которые жили в избе по соседству, позвонили в санаторий, и днем нас повезли на маленьком грузовике обратно. Тем временем моя мать и сестра тоже поехали в эту деревню, по дороге их застала метель, и в санаторий приехала почему-то только моя сестра. Я надеялась, что теперь меня заберут, но мне опять пришлось остаться. На следующий день на линейке с позором меня сместили с поста командира отряда. Маринку забрали домой, а меня Геннадий Палыч, сославшись на мою постоянно повышенную температуру, по знакомству или из жалости устроил в лазарет. Я жила через большую дорогу от всех, на краю поля, в отдельной палате на четверых, помогала сестре Маргарите топить печь и слушала радио. «Одна снежинка еще не снег», – пело оно, а я смотрела на огонь и думала, что мне хотелось бы стать просто голосом, таким легким, и звонким, и холодным, как ветер, чтоб разбивать им стекла, воскрешать мертвых и превращать слезы в звезды.

Предпоследняя

Romasummusamor

Палиндром, обнаруженный при раскопках подземной части церкви Санта Мария Маджоре

В этом месте река раздваивалась, а потом сходилась вновь. Я смотрела на мутную воду и шла против течения.

Как ярко горел Сириус в то последнее утро!

Гори-гори ясно, чтобы не погасло. Горе и гореть – это ведь только на первый взгляд кажется, что ничего общего.

Горел ли он так ярко только для нас? Псица это была или трехглавый Цербер?

Передвигаясь внутри извилистого пространства своего помутневшего сознания, я отыскивала в нем двери и на этот раз выбегала вслед за Валом. Будто змеиную кожу, он сбросил у меня свою вторую куртку и пошел в сторону моста.

За день до этого гадалка нагадала или даже накликала мне беду. Почему вообще мысль о беде просочилась в меня? А что, если она была послана моим подсознанием как вестница борьбы с кошмаром оказаться затворницей отношений? «Привычка свыше нам дана», – пела няня и вязала чулок. А я нет, я ведь бежала привычек, как Колобок, в поисках собственной начинки, собственного вкусненького «Я».

Вот некое вместилище дрындит по дороге в поисках своего наполнения, но вдруг начинает закашивать в сторону одной зоны, в дальнейшем оказывающейся военной, где все разделяется на два, понимается двойственно, поется на два голоса, а скорее в унисон, потому что в каждой дėвице живет Руфь, готовая похоронить самое себя в другом. Вал, значит, сулил мне гибель, и неосознанно я притянула беду, дабы спастись. Выходило, значит, что мое «Я» было тухлятиной, а сама я – пирожком с отрыжкой.

Или же мысль о беде была притянута желанием первой выскочить из любовного огня? Не спалить бы пух. Внизу уже расстелили матрасы, чтоб курице было мягче приземлиться. Или я хотела сама закончить то, возможный обрыв или истончение чего меня страшили? Если б только, конечно, они не оказались спровоцированы какими-то почти стихийными событиями.

Вал и сам отлично вскрывал замки и всегда, будто дитя, страшился быть запертым, умел выбираться из ловушек. Не с обеих ли тогда сторон была задействована энергия разрушения, пусть мы и не могли наглядеться друг на друга?

Этот остров лежал на перепутье всего, вне священной территории города и был издавна связан с ритуалами излечения. Здесь оставляли старых и больных рабов умирать, а кто излечивался, получал свободу. В третьем веке до нашей эры змеистый бог реки позволил поселиться на земле из затвердевшей глины и наносного песка настоящему змею, персонификации бога Эскулапа. В портиках его храма спали новенькие. В снах они ожидали исцеляющего знака, разгадки болезни. Кома как раз и означало «глубокий сон», и, может быть, и Валу в конце концов могла быть дарована свобода, только заснул он не по благости жрецов с их тайными отварами и курениями, а потому, что Геракл стукнул его по башке. Геракл был для меня загадкой. Расколоть бы ему этот его сплюснутый орех и найти там в трухе объяснение, иглу Кощея.

В средневековье на острове принимали чумных, а название больница получила от фразы-припева монахов. Они просили подаяние для своих пациентов: совершайте добро, братья, совершайтедобробратья. Вал спал в Совершайтедобробратья, а я пыталась найти лазейку в его сны. Святой Джованни по кличке Божий выносил расслабленных из огня, спасал их от наводнения, будто Петр Первый, был такой фильм, я видела его, когда мне было пять лет, мать осталась в зале, а отец вынес меня на руках, это был кошмар, черная вода бушевала, а я все равно таращилась, чтоб увидеть еще что-нибудь перед выходом на свет. У Петра Первого были кальсоны, как у моего отца, или я что-то путаю, но вот невероятное различие: современные мужчины не носят кальсон, а между тем… Что между тем? Все равно, в кальсонах или нет, до них не достучаться.

Я сидела у колонны под февральским небом: розовое и голубое, намек на весну. Проходили женщины с тюльпанами. Согревшись, я закемарила. В одном из коротеньких снов-вспышек я бесконечное количество раз приходила на остров, заходила в больницу, проходила по коридору, подходила к палате Вала и смотрела на него через стекло. Правда, мне не удавалось увидеть его лицо, а только лишь руку с капельницей. Начинался пожар, я выносила его на руках, как Сан Джованни по кличке Божий, но у самого выхода огонь охватывал нас. Как обычно при дурном течении сна, полупросыпаясь, я принуждала себя снова заснуть и досмотреть сон уже с хеппи энд’ом.

Днем мы заехали с Чиччо на улицу Мерулана. У юриста Дарио, считал Чиччо, точно найдутся друзья-адвокаты. Дверь нам открыл один из квартирантов, чуть поклонившись и вводя нас белизной своих открытых в улыбке зубов в какие-то нам самим непонятные искушения и обман.

Не удержавшись, я заглянула в угол, где недавно еще были сложены мои книги. Их стало намного меньше. Или это тоже была галлюцинация? Узнай я об этом в другой момент, я принялась бы рыскать повсюду, будто дикая самка, но сейчас любое обладание, кроме обладания Валом, мне было по фигу, просто безразлично, говоря более высоким языком – индифферентно.

В кабинете-спальне Дарио вместо него мы обнаружили устроившихся на диване, в кресле, за столом филипинцев. Они радушно приподнялись нам навстречу. У того, который сидел за письменным столом, в руках была одна из составляющих моей расползшейся по городу библиотеки.

– Дарио скоро вернется, если не торопитесь, подождите, – предложил он по-итальянски, – а у нас тут пока идут занятия. Урок русского языка, – пояснил он.

– Да-да, он знает русский, – закивали на него с восхищением товарищи, – учился в России.

– А я тоже знаю, – как-то неуверенно вставила я.

Товарищи что-то залопотали, наверное, это было «продолжай», потому что учитель взглянул на страницу и прочитал: «Из варяг в греки – вот судьба. Все путешествую. Когда стану постыдно равнодушным?» – и он добавил что-то по-басурмански. То ли объяснял синтаксис, то ли переводил.

– Вообще-то раньше это была моя книга, – все-таки не удержалась я.

– Вы правда говорите по-русски? – спросил чтец по-итальянски, нисколько не сердясь на то, что я опять его перебила.

– Ну типа да, – помялась я. – Вам нравится? – указала взглядом на книгу.

– О, прекрасная! – Маэстро томно опустил глаза под очками.

– Да, это знаменитый писатель, – уверила я их, – все в России его знают, изучают со школьной скамьи.

Я вышла на цыпочках из этой избы-читальни, а Чиччо остался ждать хозяина. Ему не терпелось рассказать, какой интересный случай предоставлялся какому-нибудь талантливому адвокату: скрывающийся от правосудия террорист, схваченный в момент ограбления антикварной лавки, или человек с проблемной психикой, боком причастный к вооруженной борьбе, который ни разу ни в кого не выстрелил и, уж конечно, не собирался грабить лавку, хотя и был найден с пистолетом, но не принадлежал ли тот хозяину лавки, который когда-то донес на товарищей полиции и, возможно, был замешан… но в этом месте у Чиччо появлялись сомнения. Как подойти к государственной тайне Полишинеля?

– Открыл глаза! – победоносно вострубил полицейский, завидев меня. Сегодня он не старался приподняться над простыми смертными и вел себя запросто. Наверное, гордился, что его подопечный оказался таким стойким мужиком, ну прямо как если бы и сам был полицейским. Если так будет продолжаться, то скоро именно ему этот мужичок будет вверен для препровождения в темницу. – И дышит сам! – продолжал он. – Иногда в коме лежат неделями, месяцами, знаете, за них дышит аппарат, и кормят их через трубку. Хороший знак, сильная натура.

– Хотите кофе? – уцепилась я за соломинку.

Полицейский взглянул на часы.

– Пять вечера, до ужина еще далеко. Не откажусь, – улыбнулся он благодарно.

О, великие органы порядка Рима! Как и у всех прочих коренных обитателей этого града, у них было разборчивое и требовательное нёбо, ради которого они были готовы закрыть один глаз.

– Тогда я принесу из бара.

Внизу были автоматы, но кофе там был хуже лекарства, которое прописывали при уринотерапии, я не пробовала, но по слухам, хотя и мало было последователей этого врачевания.

– Ой, ну что вы.

– Сколько пакетиков сахара взять?

– Один, спасибо, премного обязан.

Мосты были наведены. Да и как без мостов, ведь мы были на острове. Между прочим, я могла бы подсыпать в кофе снотворное, а потом зайти в палату, но мне не хотелось нарушать даже мысленно ту радостную сосредоточенность, наступившую при известии, полученном от мадамы[145].

Перед походом в бар я посмотрела на Вала через стекло. Мне открылась небольшая часть его тела, собравшая много посторонних вещей вокруг. По складкам на одеяле, по свисающей руке, от которой отходила трубка, я старалась угадать будущее вселенной. Я представила себе, что в самом деле буду приходить сюда каждый день. Разве не было подобное времяпрепровождение как раз той пугающей меня подсознательно потерей себя в другом? Привязанностью, с практической точки зрения совершенно бессмысленной или безумной, раз уж я ничем не могла помочь и меня даже не пускали помыть его или погладить по голове. За то, что я опасалась домашних привычек, мне могло быть воздано именно так. Впрочем, опасения были напрасны. Из сегодняшних больниц старались выпихнуть как можно скорей.

Я отдала кофе полицейскому и снова взглянула на Вала через стекло. Мое зрение опять могло лишь жадно ощупывать его руку. Руку с капельницей. Нежность его рук. Но такое не для полицейских. Лучше вот это: однажды он привез меня в поле, грязно-белое от овец, ввел меня в их толпу, взял мою руку и стал гладить ею одну шерстяную теплую тварь: «Гладь, гладь, не бойся, к массе надо подходить индивидуально». Я была счастлива. Овца, может, тоже, во всяком случае она не уклонялась.

Руки у него всегда были горячими, он грел ими мои, растирая, как будто пытаясь высечь огонь. И ноги. По ночам он грел своими мои ледышки, они согревались быстро, не много-то им было и нужно. Но не только моей грелкой, а что ж тут стыдного, был он. С фасадами зданий только он умел говорить так доверительно, и они сообщали ему о себе все, абсолютно все: где у них раньше были окна и двери, сколько слоев краски было на них вылито, когда появился флигель, выглядевший моложе всего остального. Он учил меня реакции: «Тренируйся на мне, ну-ка, разозлись, ударь, не бойся, – и подставлял напряженные ладони под мои кулаки, – рычи, как тигр, отвечай! – бросай игры в смирение, самонаказание через других. Обругай меня, выскажись, наконец!» И я тренировалась. Еще как. Сколько перепалок, нежных ссор, даже одна пощечина, которую он удивленно и почти радостно принял. Уроки быть римцем, вернее, римлянкой, что так же далека от нежной европеянки, как Анна Маньяни от Ингрид Бергман, выматывали меня, но пригодились, чтобы ориентироваться на местности. «Не преуменьшай себя, не ищи гениев вокруг, а лишь в себе, пользуйся макиавеллизмом, который я тебе дарю, другие здесь пользуются им неумеренно, можешь быть уверена!»

Но и в нем через меня свершались превращения.

Два гимнаста повисли в высоте на подвижной дощечке, с которой можно было не упасть, лишь сохраняя равновесие вдвоем. Бывают такие тандемы на какое-то время. Время – игра, где побеждает всегда оно.

Чиччо пришел, когда солнца уже не было, он был довольным, будто съел барана обожги-пальцы.

– Завтра пойду к Гераклу.

– Что ты ему скажешь? Тебе тоже проломят череп.

– Как только он меня узрит, у него самого взорвется мозг. У нас есть столько тем для обсуждений!

– Приносим извинения, – полицейский почему-то грамматически самоудваивался или самоумножался, – хорошо бы, чтоб с ним сейчас кто-то был. Членам семьи позволено в такой момент перехода, возвращения в жизнь. Говорить с ним, окликать, чтоб больше не заснул, не вообще, а… ну, вы понимаете, а то как вам сказать… Овощами некоторые остаются.

Через больницу можно было попасть в церковь Святого Иоанна Калибита. Он был отшельником-акимитом, изнурял себя бессонными ночами. Когда-то в посвященной ему церкви молитвы не затихали ни на минуту. Вот и я, как неусыпающий, не смыкала глаз. Боялась, что могу пропустить что-то неизбежное, и не могла оставить Вала без лампочек своего чуть вихлявшего сознания. Хотя бы мысленно, но я с ним разговаривала. А о родственниках мы позаботились.

Мать долго не хотела нам открывать, жила одна, понятно, последнее время участились взломы квартир, хищения, хотя красть у нее было нечего, квартиры в этом доме были государственными, и в них продолжали жить люди, которые реально нуждались в помощи. Только имя сына придало ей смелости. Благодаря этому паролю лед сразу тронулся, и не нужно было стоять в молчании, ходить вокруг да около. Оглядев Чиччо и меня, она пригласила нас зайти. Итак, тема была названа, но не было сказано главное. Круглая, бойкая старушка все больше бледнела, опиралась на столешницу и вглядывалась в наши лица. Эта сцена длилась несколько секунд, но ей, безусловно, показалась вечностью, если тысячелетием даже нам. «Госпожа, – начал Чиччо, он как будто пытался набрать высоту, – ваш сын, – и ее пальцы побелели от напряжения, – лежит в боль…» Старушка всплеснула руками, пошатнулась, опустилась на стул, успев показать жестом, что и мы можем сесть. Заглатывая воздух, она, кажется, не знала, начать ли плакать или, может, кричать. Очень быстро, однако, она взяла себя в руки и оглядела нас холодновато, почти сурово. Чиччо еще не успел рассказать, как обстоят дела, а она уже звонила то по одному номеру, то по другому. «Жив, жив, он жив!» – отрывисто говорила она в трубку. Или: «Нашелся!» Уже через четверть часа в ее дверь звонили, и вскоре в маленькой комнате собралось порядком народу. Пришедшие тоже звонили кому-то, сообщая новость, а народ все шел.

Когда мы выбрались от матушки Вала, Чиччо рассказал мне о своей встрече с Гераклом. По-моему, это был полный провал.

– Dunque[146], – начал Чиччо с незначащего словца, чтоб поймать на крючок внимание Геракла, зашедшего в бар, где он обычно выпивал стаканчик граппы и чашечку кофе в час дня после легкого перекуса. – Dunque…

Прикрыв глаза, Геракл держал у губ прозрачный напиток. Это был необычайно важный момент его ежедневного расписания, когда он доверял свое существование собственному носу – органу, который нередко решал за него, как поступить. Принюхавшись к краске картины, например, он мог сказать, подлинник это или нет и когда примерно была сделана реставрация. Даже камни для него имели свой запах. Низкорослый, несмотря на чуть великоватую по сравнению с туловищем голову, он, однако, не производил впечатления дисгармонии и не мог быть незамеченным. Тонкая желтоватая косица, жилет, штаны в стиле милитари, высокие ботинки тимберленд, неухоженная борода. Нежно-розовая индийская шерстяная шаль окутывала его плечи. Коробейник, продавец восточных тканей и ароматов, владелец гарема, эксцентричный гей? Богач ли, бедняк? На последнее могло намекать отсутствие зубов, но начальственность жестов и взгляда сразу же рассеивала это заблуждение.

Чиччо не был знатоком жестких грапп, а судя по виду и еле уловимому запаху, это была именно одна из них. Конечно, обоняние Чиччо не было столь развитым, но как южанин, привыкший к богатству и тонкостям кухни, он мог все же дать фору обычному римцу, воспитанному на требухе, жареном масле и прочем убожестве.

– Аромат тут сильный и решительный, это то, что подходит для такого дня.

Геракл открыл глаза и вылупился на Чиччо. Уже давно никто не смел мешать ему в подобный момент медитации.

– Э? – полуспросил он и отодвинулся.

Чиччо начал терять терпение.

– Неоспоримые доказательства, любезнейший, имеются тому, что обоим нам знакомый субъект не собирался лишить вас чего-либо и что не старинные вещи, а старые счеты вели его к вам.

– Бруно! – вдруг резко и громко крикнул, произнося в нос, Геракл. – Ты знаешь этого вот? Я всегда дурным на голову помогаю, налей ему ради бога чего-нибудь, я плачу. – Отставив неопорожненный стакан, он подошел к кассе без очереди, не глядя вытащил из кармана мелочь, бросил ее на блюдечко и был таков.

Гордость Чиччо была уязвлена, но чуть ли не впервые в жизни он махнул на нее рукой и недолго думая выкатился вслед за Гераклом. На улице тому труднее будет устраивать театральные представления, – решил он.

Он приготовился уже бежать трусцой вслед за щуплым Гераклом, однако у парапета заметил розовое пятно и перешел дорогу.

– Как летают-то, как летают, – Геракл смотрел вдаль, любуясь чайками. – Твари, добавил он. Опостылели. В войну мы их ели, а теперь скоро они нас будут, как предсказал великий режиссер, вот это искусство, это да, не то что все это фуфло, что некоторые артистишки нам ваяют. Ну, приятно было познакомиться, – наконец взлянул он на Чиччо, – и до свиданьица.

И тут киноман и знаток, который свои действия всегда соизмерял с поступками героев как великих, так и средних фильмов, ринулся в бой.

Первым делом он назвал имя своего однокашника. Вытащил из-за пазухи фотографию и показал, не выпуская из рук, Гераклу.

– Шпиц, правильно? – спросил он любезно. – Мы ведь были знакомы, ты не изменился, забери свои показания, у меня есть и другие материалы, они не у меня, понятное дело, а в надежном месте, если со мной что случится, – все под богом ходим, – на следующий день все появится в прессе и у судьи.

– В самом деле у тебя есть какой-то компромат? – Я даже остановилась, несмотря на дождь.

Чиччо вытащил фотокарточку. На ней молодой Геракл стоял рядом с неизвестным мне красивым юношей у фонтана Моисея.

– А это кто?

– Тип, с которым не стоит фотографироваться.

– Тогда отнеси скорей все, что есть, в полицию и дай показания.

– Показания я, конечно, дам, но нести в полицию вот это не стоит. Во-первых, фото само по себе ничего не доказывает, во-вторых, это блеф, рассчитанный на таких некомпьютеризированных, отсталых типов, как наш герой и ему подобные. Это – коллаж. Однажды я видел этих двоих из автобуса, был жаркий сентябрьский день, это было в районе Министерства финансов, и вполне возможно, что потом они подошли к фонтану попить. Но если даже нет, фотография должна убеждать в том, что я прав. Как можно не верить фотографии, сделанной почти тридцать лет назад?

Только теперь я заметила, что Геракл выглядел точно так же, как на той фотке, что Вал упер в день нашего знаменитого налета. Боже мой, что за период какого-то концентрированного нуара! – и пять месяцев пролетели передо мной, как Красная стрела мимо промежуточной станции.

– Иные в таком кино живут целую жизнь, – ответил на мои мысли Чиччо. – Не мне обсуждать твой выбор, но я пытался тебя предупредить. Не только небесные тела закручивают вокруг себя пространство.

Ну, пошло-поехало. «Не жди меня, мама, хорошего сына, твой сын не такой, как был вчера», – хотела пропеть я Чиччо, но он все равно не смог бы прочувствовать всех тонкостей нашего старого кино, где всегда побеждала надежда. Ну кондуктор, дяденька, нажми же уже на тормоза! Прочь, пессимизм и беспросветность Запада!

– Ну а другие материалы, на которые ты намекал? Они-то хоть есть?

– Хм… – Наконец мы добрались до машины, и Чиччо вставил в рот трубку. Кажется, ему полегчало. – Нет, – он затянулся и задержал дыхание, – нет.

И вот тут Чиччо лукавил. Всю жизнь он ходил с фотоаппаратом, как с сиамским близнецом, хотя никто его возню всерьез не принимал, и Вал не всегда вспоминал вовремя отвернуться или просто запретить ему себя снимать. Были у Чиччо и фотографии, и коротенькие кинозарисовки, где появлялся даже дважды юный Геракл в компании с Валом, да только чтоб их найти, потребовалось бы организовать археологическую экспедицию. Лежало это все где-то под чем-то и в чем-то на чем-то зачем-то.

Наступило еще одно утро, и оно сыграло со мной в прятки. За короткое замыкание и за искры, посыпавшиеся из моих глаз в момент, когда я увидела, что ни у палаты, ни в палате Вала никого нет, мне была подарена возможность увидеть его живьем.

В хирургическом отделении, куда я примчалась по наводке медсестры, – она выносила из палаты белье, – у дверей преступника точно так же расположился мент, правда уже другой. Настроение у него тоже было хорошее, и он позволил мне заглянуть в проем, когда двери открылись. В этот момент я вдруг поняла принцип обратной перспективы.

На сегодня мне было достаточно. Я пошла к выходу и увидела, что по коридору навстречу мне шел брат Вала. Ошибиться было невозможно: та же шевелюра, некая старомодность в жестах, только у брата в них было больше добротности, важности, а у Вала гротеска.

«Он уже был в коме в детстве. Говорят, это может быть причиной неких отклонений в социальном поведении, комплекса вечной детскости, неумения создавать отношения», – рассказал он мне после того, как мы познакомились. Он явно был предан своему старшему брату, хотя сам казался старше, респектабельнее. Исходя из этой теории, из-за давней контузии в мозгу Вала был поврежден какой-то очаг, отвечающий за взросление, за приспособление к принятому пониманию времени.

Про эту детскость я припомнила вечером, в тот момент, когда Чиччо выходил из своего кинозальчика.

– Я поговорил с Флорином, он согласен. Другого выхода нет. Вернее, Вал его не видит, хотя я бы лично выбрал тюрьму.

– Побег? Третьего не дано?

– Будете там как голубки.

– Скорее как крыски.

– Кинопросмотры будем устраивать.

– А что, ты меня уже туда поселил?

– Неужели не последуешь? Ведь это ненадолго, потом можно будет как-нибудь убежать за границу.

– Ты пересказываешь какой-то фильм.

– Но в нем все закончилось плохо.

– Тут тоже есть все для такого конца. Отказываюсь от главной роли. Есть какой-то другой выход. Запасной.

План побега был банален, хотя только невооруженному взгляду кажется, что чаще всего побег строится на самых банальных и повторяющихся вещах. Но кроме смекалки, даже гения, нужно иметь какое-то особое сознание. Казанова был моим идолом, за ним шел Мариус Якоб, о котором я узнала как раз от Вала. На этот раз план строился на переодевании: Чиччо приносит форму медбрата, Вал ночью выходит в форме медбрата…

А Флорин в самом деле готовил Валу комнату, даже домик, и Диего ему помогал. Казалось, что в подземелье много людей, слышались чьи-то голоса. Но ни Флорин, ни Диего этого не замечали. Диего выглядел погруженным в себя.

– Дописываю.

– Реквием для всех нас, ты сказал?

– Я думал, думал и понял, что он не для вас, а для нас.

«Знаешь, у меня есть один знакомый техник в центральном морге, если надо опознать, то я могу, – предложил Рокко, когда я зашла к нему, чтоб предупредить приезд Диего, – он собирался узнать, не появлялся ли Рожейро. – Могу, неофициально, понятное дело. Говорю же, у меня там связи, просто чтоб парень хоть знал, что там ее нет. Хотя это ничего не меняет. Мне мою мать показали перед кремацией, отдали горшок с прахом, а она тут как тут. «Сынок, – сказала мне сегодня, – помнишь фаршированные помидоры? Еще кто-нибудь так умеет делать?» И я приготовил их точь-в-точь как она. А ведь я не знал рецепта и никогда их раньше не делал. Кто-то помог мне. Кто? Только она и могла».

В день равноденствия между двух мостов, освещенный солнцем, стоял Диего. В его поднятой руке сияла дирижерская палочка, только что полученная от меня.

– Знаешь, сколько ей лет? Уж точно не меньше, чем Шостаковичу. И сделана она из пернамбука, пау-бразил.

В последний день рождения Нади, как и во все предыдущие годы, Мирон встал и перед собравшимися за столом обратился к ней с официальным предложением. Удивительно, как Надя могла столько лет отказываться от подобных руки и сердца. Через несколько дней, ночью, по асфальту, залитому оранжевым светом, горстка людей ехала провожать ее навсегда. До этого были недели суматохи и сборов, подготовка к прощанию. Ее комната пустела на глазах. В конце концов среди голых стен в углу остался ворох вещей, и каждый мог брать, что ему нравилось. До этого мне досталась тахта, игрушечная обезьянка ее выросшего сына, ради него она и собралась в далекий путь, несколько книг, кому-то – что-то еще. Рояль и фарфоровые пастушки были проданы. Спали на раскладушках, которые потом тоже кто-то забрал. В темноте такси, в последний момент, Надя протянула мне сверток: «Потом посмотришь».

В аэропорту она как будто уже ничего не понимала. Все остальные духарились, старались улыбаться. А она только смотрела, как новорожденная, и махала изредка рукой из-за загородки, когда их всех повели на шмон. Потом провожающих выгнали на улицу, а их переместили в гигантский террариум, и все смотрели на них, как на невиданных зверей. В самом конце, когда всех отъезжающих повели на посадку, одна женщина стала биться. Она вырывалась и кричала. Не было слышно, но звук зашкаливал, и всем нам, стоящим внизу, он казался оглушительно громким. Женщине дали лекарство. Внезапно она успокоилась и бессмысленной походкой пошла к самолету. Было очень холодно, и слезы в воротниках становились крупинками льда. Но Мирон не плакал.

Возвращаясь назад, я развернула сначала газету, а затем тонкую коричневую бумагу. Небо было в полосах цвета смородины, и лучи этого хищного утра, которое только что проглотило огромный кусок моей жизни и любимых людей, упали на продолговатый предмет из красноватого дерева. Дирижерская палочка! Почему она отдала ее мне? Ведь музыкантом была моя сестра. Наверное, просто от растерянности, боясь, что таможня не пропустит, сунула тому, кто оказался ближе. Как-то раз она услышала мое пение. «В тебе живет голосок, – и приложила ухо к моей груди. – Он может стать голосом, только должно муштровать его, холить его, кутать его, закалять его». Кто-то посторонний, да еще такой требовательный оказался во мне, и мне хотелось, чтобы он поскорей оставил меня. И без него было тесно. А о забежавшем вперед своего времени сочинителе, от которого осталось от силы два произведения, растворившихся в пьесах и симфониях других, Надя никогда не говорила. О таинственном самоубийце Борисе я знала лишь по рассказам. «Она осталась верна ему всю жизнь» – это было чем-то несовременным и пленительным, как ее кофточки, ее высокая прическа, ее туфли.

Мирон успел дождаться только первой Надиной открытки. Мы все приходили к нему по нескольку раз, и он нам зачитывал ее снова и снова. Пророк Исаия, фреска Рафаэля – из своих рук показывал он картинку. Открытка была из Рима. «Наверное, в то время не было более нервной профессии, чем художник. Стиснутый гениями со всех сторон, еще подростком Рафаэль старался их переплюнуть. Провинциал, в юности он искал связей и рекомендаций, без них было мало шансов стать мастером. У него был дар синтеза, лихорадка жизни, от нее он сгорел, божественный сифилитик, а мы его превратили в конфетку, назвали самой гармонией и в гроб положили», – Мирон говорил так, как будто сердился на самого себя.

Волосы Диего блестели на солнце, и глаза были цвета реки.

– Я почти закончил ту вещь для Лавинии.

– Но, – начала я, пораженная, – впервые он называл женским именем своего дядю, – мы ведь еще не знаем… Может, вернется… она.

– Если вернется, то и она, и я будем уже другими. Но недавно мне показалось, что ее уже нет. Вот прочитай, – и Диего дал мне несколько листов, – это я собрал для реквиема. Первое стихотворение я сам написал по-португальски и перевел.

Вечером, когда мы ехали забрать вещи из квартиры Вала, чтобы не компрометировать людей, которые сдавали ее на протяжении многих лет не только без контракта, но и догадываясь, что лучше не спрашивать у него ни документов, ни подробностей, я прочитала все три части.

Первая была молитвой богине Ошум, чьей дочерью стала Лавиния, когда была еще Рожейро, второй – текст гностиков из рукописей Наг-Хаммади, его Диего узнал случайно, слушая какого-то музыканта, и он был поразительным еще и потому, что, казалось, был написан самой Лавинией. Третий был сочинением одного поэта-бродяги. Он писал на каком-то редком, будто современное искусство, малопригодном на практике, плохо доступном для понимания языке.

Пес-ирландец узнал меня. Другие обитатели домика Вала были рады его компании, и я решила пока оставить его у них, ведь, возможно, скоро нам пришлось бы навещать Вала по соседству – стены Ребиббии были в нескольких шагах. Часть вещей забрала я, часть – Чиччо. Среди них было несколько картин – мадонны с младенцами и святой Иоанн девятнадцатого века, один пейзаж двадцатого – Вал их реставрировал. Комната была расписана фресками Вала – видами Рима и окрестностей, а на кухне висели футболки и рубашки на иллюзорной веревке. Самым удивительным из того, что нам открылось, были натюрморты, или, пожалуй, даже портреты овощей и фруктов, в два-три раза больших своей реальной величины. Они глядели со скатертей геометрического рисунка. По дороге к Чиччо мне пришла в голову разгадка: растения и деревья за то, что они дают, ничего не прося взамен, Вал любил больше всего на свете. А это были их плоды – радостные, без единой червоточинки. Такие, наверное, росли в Раю до изгнания Адама и Евы.

– Теперь нужно решить, куда девать пушку. Флорин отказывается ее брать, ко мне же теперь могут запросто прийти с обыском. Вот и хорошо, мне иногда помогает по хозяйству один молодой человек из Бангладеш, но он такой деликатный, а эти, если придут, ведь все перевернут, и, может, всплывет на поверхность какой-нибудь затонувший корабль.

– Подкинем пугач неудавшемуся убийце? – Я как будто шутила, хотя и этот образ тоже встраивался в разные маршруты нашего ответа Гераклу. – А кстати, были ли какие-то сигналы с его стороны?

– А куда сигналить? Телефона я этому господину не оставил. Он меня так далеко послал, что я заблудился. Но когда вернусь, непременно зайду к нему снова.

Вала выписали на следующий день, в пятницу, к Пасхе. С забинтованной головой, как герой Революции, он был еще слаб. Мы сидели в зале Успения Богородицы перед Иисусом, которого бичевали стражники. На темном фоне свет, переполняющий смотрящего насквозь Христа, перекидывался и на стражников. Божественная благодать дотрагивалась до них, как и до нас сегодня: нам сообщили, что Вала пока отправляли под домашний арест к матушке. Мы перешли мост, и четыре головы с двух герм кивнули нам в знак счастливого исхода.

«Я не оказался в туннеле. Я сам был туннелем и дыркой от бублика, непомерным светляком, который прыгал, и гас, и загорался вновь. Но потом этот свет поджег тебя, и я вернулся тебя спасти. Так много дел еще оказалось», – Вал садился в машину брата, а сзади пристроилась другая с надписью «Полиция».

Еще больничный запах не выветрился из меня, а я уже оказалась на высшей точке весны, средь полевых цветов и сочной травы. Через несколько месяцев все должно было пожелтеть и засохнуть, ведь мы жили не на Альбионе или в утопической стране Ближнего Востока, где лелеют ростки, но тем радостней было цветение. В конце апреля в вилле Памфилий можно встретить человека любой национальности и любых занятий, которые он выносит на публику, находясь в то же время в одиночестве. В последнее воскресенье моего любимого месяца-открывашки, что только успевал срывать пробки отовсюду, на огромной поляне парка играли в регби мужчины из Бангладеш и несколько женщин с колясками наблюдали за сражением мужей, неподалеку, в стороне, индийцы уселись на пикник, в другом углу под громкую музыку жарили мясо на гриле бразильцы, а поодаль перуанцы, никак не сообщаясь с ними, угощались острыми соусами, группка пожилых американцев ходила по тропинкам с длинными палками под мышками, а в другой части под руководством мэтра палками вращали и делали выпады последователи дзе-дзюцу, в тени, выкидывая носки в сторону, ходили гуськом примкнувшие к тай-чи, дети гонялись за собаками, летали тарелки и мячи, кто-то вывел прогуляться даже небольшую черненькую свинью с доверчивым взглядом, что совершенно несправедливо не так давно считалась символом похоти. Но и эта последняя тоже была приглашена сюда в виде горизонтально слипшихся в зарослях парочек, в общем, любой аспект борьбы и мира присутствовал в то утро на огромном зеленом пространстве многообразия почти в двести гектаров.

Собрались на одном лугу и любители музыки. Уже издалека видны были ударные – большой барабан, том-томы и узкий, вытянутый вверх барабан. По приближении показался один музыкант в белой рубашке, что обнял контрабас, и другой, он прислонился к липе с аккордеоном, третий доставал скрипку из футляра. Еще одна девушка настраивала альт, в стороне стояли люди с нотами в руках. Подходило все больше народу, и мы с Олей тоже торопились на концерт. Да-да, именно с ней, с Олькой Волковой, моей минутной подругой детства, а ныне соучастницей и попутчицей.

– Зачем, – в который раз я изумленно допрашивала ее, – зачем ты вернулась в эту бездомность?

– Именно потому и вернулась.

Мне казалось, что Оля совсем сдвинулась по фазе. Теперь, когда у нее были документы (нашлись в римской полиции, пока она сидела в лагере), она зачем-то снова въехала в Италию через Украину нелегально, а это стоило немалых денег. Нет смысла препираться с таким человеком, и я послушно несла коробку, в которой лежало несколько банок с мерзостью. Выглядела она как небольшие салями или сангвиначчо. Чем дальше мы шли, тем тяжелее становилась коробка. А как иначе, если тащишь часть себя, кусочек своей плоти, собственную руку или голову? Иногда я приоткрывала ее и подглядывала в щель.

– Особый человек, старичок один, подозреваю, это был Никола Угодник, замерил энергию. От твоего – идет просто сильнейшая. Что-то ты такое заглатывала, наверное. При определенных действиях и словах, при коллективной медитации и взаимодействии мыслей с содержимым склянки должна произойти вспышка, чудо выравнивания полей – приостановка времени, и тогда откроется понимание.

Эту фигню Оле не надо было долго искать. В Питере все еще жила ее тетка-медсестра, когда-то давно, в день злосчастного для нас Первомая устроившая Олю по блату в ту же детскую больницу, куда попала и я. После расформирования больничного музея тетка забрала часть экспонатов к себе. В нашем городе это было нормально. С пеленок нас водили в Кунсткамеру, и всякие курьезные чудеса природы привлекали нас, как иных какой-нибудь большой колокол.

– А другие тебе зачем?

– Может, продам. Яну помочь, одного его оставляю. Милостыню ему не особо подают. Сегодня, – Оля тащила рюкзак, и бог знает, что там лежало, – подходящий день для эксперимента с мощами прошлого, может открыться тайное имя города. А если нет, то пойду дальше искать.

– Зачем тебе еще куда-то идти? Почему не можешь остановиться?

– Ты что думаешь, сокровенное тебе на блюдечке с голубой каемочкой подадут? Его заслужить нужно. Я адепт новой религии. И когда я была вдалеке, я поняла, что именно здесь она уже развивается. Понимаешь, в остальных Европах – как? Там все черное или белое, порядок, резервация, газоны, социалка до опупения. А тут хаос, джунгли. Ведь говорят же, Рим – открытый город. Ты мне сама рассказывала про asilo – убежище, которое Ромул выделил на Капитолии. Помнишь? Человек любой национальности, будь он даже убийцей, мог получить там приют. Рим гнусный, грязный, но это сама жизнь, у этого городишки мощный иммунитет.

– Я читала, что тайное имя Рима – Амор. – И перед моими глазами пронеслась Венера. Низко она шагала по-над землей, и ее темная накидка развевалась на фоне тьмы. Адонис лежал лицом вниз на красной тряпке. А Вал где-то там поправлялся, и моя накидка была прозрачной на просвет, как занавеска, за которой – весна. – Оль, любовь – вот тайное имя города.

– Ну ты даешь! Это ж не тайное! Это зеркальное и просто одно из секретных. – Оля была разочарована. – Тайное не-из-вест-но. Пока.

В этот момент Оля увидела Марио, он шел нам навстречу, в чуть приталенном пиджаке, душка, и Оля побежала целоваться, а я опять приоткрыла коробку. На банке было налеплен пластырь с моим именем и цифрой – количеством сантиметров аппендикса. Что он скрывал в себе? И уже не с омерзением, а с трепетом я взглянула на него.

Мой бывший город и его горизонт лица друзей портрет Петра Великого во весь рост единственное что сохранил для себя мой отец под конец жизни на выселках не пожелал пристроиться ни к какой кормушке горы Кавказа в одиночку дед проходил по восемьсот километров мол «я увлекаюсь этим видом спорта ибо он очень итересен и разнообразен» умер вдалеке незаметно бабка вытаскивала пули из тела второго мужа стояла перед ним на коленях в буфете кинотеатра Титан по русской традиции упрекала в жадности другую бабку а та несмотря на бедность умудрялась-таки выглядеть как девушка из самой лучшей семьи скромно и по моде той еще двадцатых годов а идеально заштопанные маечки тому были не помеха и Бетховен даже Шопен с Гейне так плохо мне знакомая мать жила ими в юности все съеденные страницы книг заглоченные бусины многогранные мосты и все утонувшие в невской воде без запаха

Я вытащила банку, и солнце подкрасило цвет отростка. На мгновение я прикрыла глаза от света, рука дрогнула, и дзынь – склянка раскололась, скатилась в приоткрытый люк. Да, Оля была права: в Риме царил вечный хаос, до сих пор, кажется, велись работы по восстановлению стены, разрушенной французами во время разгрома Римской республики в тысяча восемьсот сорок девятом году. На люке, как и на всех остальных, было написано звучное S. P. R. Q. – сенат и народ Рима.

– Давай, скоро начнется, – махнула мне Оля.

На лужайке были уже Катюша и Джада, даже гнуса Кармине они притащили с собой и Мелиссу привезли на каталке. Женщины хлопотали у стола, готовили закуску.

Под деревом сидел наш латинист со своей тетрадкой и читал юношеству переведенный им с латыни случайно найденный при недавних раскопках отрывок:

Это был радостный день для меня. Тогда я еще не умел читать и не знал, что такой быстроте моей продажи я обязан картонке, на которой значилось, что я гречонок. Это было неправдой, я и сам не знал, откуда я, но по-гречески я говорил неплохо. Очень смутно я помнил свою мать, которая мне пела и осыпала меня ругательствами совсем на другом языке, но с тех пор, как она исчезла, никто другой меня не понимал, и очень быстро я выучил греческий.

Я достался симпатичному господину, который снял с меня картонку и, дав тунику, повел прочь с рынка. По дороге я увидел друга, его тоже купили, мы познакомились во время плавания, и мне жаль было с ним расставаться. Он был темный, как сумерки, а сумерки я любил. Долго мы шли по улицам, которые мне казались воплотившимися фресками и картинами, которые я видел в доме одного богача, с той разницей, что на фресках было мало людей и все, что на них изображалось, было торжественно, кроме, конечно, силенов и сатиров, а тут всюду сновал люд, который сам походил на сатиров, слышна была ругань, грохот проезжающих тележек, и очень сильно пахло мочой, что стояла в огромных вазах по обочинам, калом ослов и мулов, да и не только их. По дороге, однако, мы зашли в помещение, которое показалось мне дворцом. Во втором зале сидели несколько человек и разговаривали между собой. Мой сопровождающий приподнял тогу и тоже уселся на один из тронов. Поздоровавшись с соседями, он хорошенько натужился и покраснел.

– В добрый час, Тулий, – воскликнул один из вновь вошедших, – и тебя, что ли, пробрало из-за вчерашних бобов? Дристай же хорошенько, пусть вылезет с этим вся твоя спесь, вошедшая в тебя во время нашей вчерашней пирушки!

– А из тебя пусть выйдет лизоблюдство и все то, что ты нализал и высосал у нуворишей и…

Тут отрывок заканчивался. Молодежь слушала объяснения своего учителя и древнее срамнословие с воодушевлением. Меж тем музыканты были наготове. «Первая часть – Призыв богини Ошум, – объявила девушка, – просьба не хлопать между частями», и Диего – теперь со спины было заметно, как же он вырос и раздался в плечах, – взмахнул палочкой.

Первым забил большой барабан, за ним атабак, потом том-том, но каждый ударный вступал в разные доли такта. Казалось, несколько ритмов звучат одновременно, хотя явный размер был четыре четверти. Через несколько тактов вступили четыре сопрано и зазвучала мелодия. Она опиралась на интервал тритона и мне показалась и знакомой, и странной. Как будто бразильский Джезуальдо, африканское барокко перенеслось в современность: полутоны, диссонансы, неинтонированные голоса. Интервал тритона – дело дьявола, дьявол переворачивает все вверх дном, ранит навылет, dia, то есть – tra – между, что-то, что отделяет от целого. «Интервал тритона, дьявол в музыке находится в середине октавы, между, тра. Так и жизнь Лавинии – это жизнь тра, транса – между», – тогда на острове Диего тоже размахивал палочкой в такт своим словам.

Orê Yeyê ô! О мать, спасибо тебе! – пели сопрано по-итальянски и на йоруба, языке богини рек и женственности Ошум. Когда-то в террейро его впервые услышал маленький Кехинде.

Четыре девичьих голоса, сохраняя дистанцию в полутон, накладывались один на другой. Затем разом вступили струнные. Скрипачом был наш Ангел, на альте играла худая, угловатая девочка с короткими волосами, они падали ей на лицо, но, наверное, она помнила ноты наизусть. За контрабасом был Петрика, король площадей. Когда вступили контральто «Orê Yeyê ô! О мать, спасибо тебе!», я увидела Рокко. Он заметил мой взгляд и качнул головой, что могло означать как «я нашел ее там», так и «ее там нет» или же «любой результат не имеет значения».

На низких тонах и неточно совпадая один с другим в ритме и интонации, мужские голоса гудели:

Ошум была очень красива,

Ошум была бурной, бесжалостной,

божество рек, Ошум.

Разливалась

затопляла земли

Разрушала мосты

Omiro wanran wanran wanran omi ro!

Вода бежит, звучит, как браслеты Ошум!

Omìro wanràn wanràn wanràn, – отвечали им сопрано три раза.

Ритм сменился, он был уже шесть восьмых с синкопическими акцентами и накладывался на четыре четверти ударных. Из середины этой множественной пульсации, похожей на магический племенной танец, выросло сопрано и заговорило соло пьяниссимо:

Ошум была матерью.

Нежной, веселой.

Ее украшенья из бронзы

ослепляли.

Если нравился кто ей, забирала себе:

Женщин прекрасных, детей, мужчин и стада

По воде, что росла,

как желание —

ходили круги.

Водовороты,

воронки

омуты, а потом вдруг прозрачность

звука,

шутка,

когда дитя играет лодочкой, сделанной из коры,

и отражается.

И судьба его вырастает,

пока шепчет Ошум.

Нежно звенело сопрано, и в то же время женский хор, каждый голос в своем собственном времени, шептал гласные, а мужские голоса – согласные:

О – и – о – а

o – а – е – и – у – и

м – р – н – р

в – д – б – ж – т

з – в – ч – т

Диего указывал хору лишь когда вступать и заканчивать, но внутри голоса не начинали и не заканчивали все вместе. Это было похоже на неровно оторванную ткань. Мурашки шепчущих звуков со сложным, непредсказуемым ритмом.

На несколько секунд Диего остановил и музыкантов, и хор, а потом четыре женских голоса (два сопрано и два контральто) со сдвигами во времени и в регистре дочитали текст до конца. Он звучал, как будто рождался из сна:

О, великая мать Ошум,

если ты вдруг захочешь

возвратить одно тело, жизнь одну,

отдать тело,

кровь, жизнь,

глаза, рот, голос

одной из твоих дочерей,

одной лишь из многих, но только одной,

обещаю тебе подарить множество украшений,

лакомств, цветов,

обещаю тебе подарить за это

свою жизнь

Аплодисменты Рокко всех рассмешили, но ему не дали времени, потому что вступил Веселин с аккордеоном, началась интерлюдия, которую Диего назвал Дыханием Ошум. Сначала громко дышали только меха, а потом то медленно, с остановками, то стремительно вступила мелодия, а два мужских (тенор и бас) и два женских (сопрано и контральто) голоса заговорили вместе, но опять чуть в различном темпе:

Не пытайтесь забыть меня.

Катюша и Джада переглядывались и вместе сделали мне большие глаза.

Ибо я первая и последняя,

почитаемая и презренная,

я блудница и святая,

я новобрачная и новобрачный.

Все, даже Кармине, стояли не шелохнувшись.

Не глумитесь же надо мной

и не бросайте меня к тем, кто был убит в насилии.

Я жалостлива и жестока.

Большой барабан тихо бил каждые пять секунд, гром сердца, подчеркивающий хаотический ритм голосов и аккордеона.

Я та, которая была ненавидима повсеместно,

и та, которая была всюду любима.

Я та, кого называют Жизнью,

и та, кого вы назвали Смертью…

На этот гностический текст – Гром, совершенный ум Диего наткнулся случайно, но с такой точностью, что снова подумал о существовании некоего заданного рисунка с легким, как будто мелом проведенным контуром. Гром, совершенный ум, сочиненный около тысячи семисот лет назад, говорил только что голосом и словами Лавинии.

На последних словах – «и больше не умрут» без паузы вступила скрипка, а за ней – аккордеон. Он играл то же самое, но в обратном направлении, и Флорин вспомнил, как в детстве смотрел на двух змей, ползущих одновременно по спирали. Одна поднималась, другая спускалась.

Четыре женских голоса с четырех различных точек запели, сменяясь, строки первой строфы стихотворения безумного поэта. Началась третья часть.

Мошкара звезд

сплетения вен

оставляют тени и свет

на пластинках гигантского веера

Женский хор сопрано продолжал:

падают парашюты

вулканы включаются

пущены в ход

у строителя много работы – перебили их контральто и с ними вступили ударные

хоть он рассеян и новичок – продолжали сопрано

он ошибается

редко, но постоянно

это бывает утром и вечером — вступил мужской хор вместе со струнными.

И так они перебивали друг друга и переговаривались, как сомнамбулы. Но вдруг музыка остановилась, голоса проснулись, и совершенно четко четыре женских и четыре мужских голоса произнесли:

Я не звал тебя, странник,

бедность – это порок,

но я добрый, можешь спать у порога.

Если будут объедки,

я их дам тебе, только трудись.

Выжить – это мой дар и работа,

не суди меня, если я выживаю вместо тебя,

а не с тобой. Твое тело полно опасностей:

рот отнимает еду, кожа – источник бактерий.

Ты можешь выпить озеро,

и твой запах мне неприятен,

твоя речь вызывает во мне тошноту.

Лучше я дам своим детям от плодов своих мук,

чем тебе.

Хочешь быть милым мне, равным мне,

так умри, не дыши,

можешь оставить имя после себя,

я вспомяну о тебе, пока оно не сотрется

Большой барабан три раза ударил фортиссимо.

Теперь можно было хлопать, Диего поклонился и смущенно сказал, что еще не конец, что-то важное должна сказать одна синьора, но сначала он просит внимания еще на пять минут, у его произведения есть четвертая часть, она не закончена, но он хотел бы, чтобы прозвучало хотя бы начало.

Все, конечно, уже посматривали на стол с бутылками, в тарелках, наверное, лежали лакомства, ну уж ладно, тут и преподаватель Диего – не мог надышаться на своего ученика – подал пример, и все снова примолкли.

Часть IV

Один мужской голос хора сказал: «Встать, суд идет». Почти все уже расселись на траве, но кто-то понял слова буквально и поднялся под удары большого барабана, однако потом снова сел.

«Тишина. Слово потерпевшим», – проскандировал женский голос.

В этом произведении, надо сказать, у нас, друзей хора, тоже была небольшая роль. Из разных точек мы должны были вставать и называть имя, и первым это сделал Флорин:

«Джерри Джонсон из Либерии». И женский хор стальными голосами добавил: «Умер от холода, найден в железнодорожном контейнере первого января тысяча девятьсот девяносто третьего года».

«Кимпуа Нсимба из Заира», – поднялся из середины публики Чиччо. «Повесился в лагере беженцев Хармондсворта через пять дней по прибытии в начале тысяча девятьсот девяносто третьего года», – ответили из другого конца контральто.

«Назми Шахрур, двадцати трех лет, из Палестины», – настала моя очередь. «Найдена мертвой двадцать третьего июля тысяча девятьсот девяносто третьего года в берлинской тюрьме, самоубийство произошло после известия о депортации», – заключили сопрано.

«Мирослава Колодзейска пятидесяти девяти лет, из Польши», – поднялась Оля. «Задушена пограничной полицией кусками ткани на территории аэропорта Франкфурта-на-Майне шестого мая тысяча девятьсот девяносто третьего года».

Первые десять человек поднимались через две-три секунды и проговаривали ясно имя, возраст, страну, а хористы добавляли обстоятельства гибели, но потом минуты через две голоса начали накладываться, перебивать друг друг друга, и могли подняться снова те, кто уже говорил, хотя для того, чтобы дать голос всем погибшим, не хватило бы суток. Кто-то кричал, кто-то плакал, кто-то шептал имя, и причины смерти смешивались, превращались в гул дат. Только большой барабан продолжал свое биение, как сердце, которое бьется, но не участвует.

Достигнув уже совсем неразборчивого многоголосия, все стихло, и Диего поднял руки: двадцать секунд молчания.

Может быть, я никогда не любил жизнь, – подумал Марио. Только что ему пришлось назвать имя – Брахим Боураам из Марокко, и женские голоса сообщили о его смерти – брошен в Сену скинхедами в девяносто четвертом, и ему было не по себе. – Я восхищался жизнью издалека, не вмешиваясь, не рискуя. Я узнавал ее в других, как будто не признавая в себе дара обладать ею. Я покорился. И в то же время я ждал, что она придет, мечтая о ней, но и боясь.

Не знал, что, даже если схорониться, залечь на дно по привычке, потому что так делают все, она придет все равно. Придет к кому-то, кто живет бок о бок с тобой или тобой, и потрясет тебя, перевернет твой мир, как дырявую пуховую перину, и ты потеряешься в трех соснах, она придет в виде смерти, потому что, если ты при жизни не хотел иметь дело с жизнью, она сконцентрируется в нежизнь, и за секунду увидишь все, что не сделал, на что не решился, когда страшился ошибки, чего не хотел замечать и делал вид, что это не так, все, что мог бы и должен был бы, и все бы да кабы.

Два раза или даже три так получилось, что этот Робин Гуд из служащих снял деньги со счетов известных ему рассеянных или беспамятных толстосумов и отослал их в одну заморскую страну, перед которой ощущал стыд. Стыд не прошел, а до страны он никогда не доехал.

Из Катании Флорин лучше всего помнил последний день. У него не было больше сил прятаться в подвале и бояться встретить хозяина, капрала, дилера, потому что не пришел за новой партией, и пытался пробраться ночью на участок, где был закопан Амастан. Тогда он хотел выкопать его. Чтобы не казаться себе сумасшедшим, он находил в памяти образ кольца на безымянном пальце Амастана, какой руки, он не знал, но нужно было проверить, может, там было что-то написано. В укусах, еле отбившись от собак-сторожей, он просто пошел по дороге. С обочины замигала фарами машина, – водитель попросил помочь, она не заводилась. А потом его накормили и привезли в театр сицилийских кукол. Этот мужчина был там сценографом. Единственный зритель, из одного из плюшевых кресел в миниатюре он смотрел на сцену, пока к нему выходили герои один за другим: Орландо, прекрасная Анжелика. Все прошедшие месяцы жизни прокрутились у него в голове, как кукольный спектакль. Утром новый знакомый дал ему денег и посадил на самолет в Рим. Документов у него не спросили.

Ветер качнул кроны желторотой листвы. «Хочу любить так, как вы учите своим молчанием, хочу течь, как вода, единственное, что вас питает», – признавался как-то Вал в любви деревьям.

Это неправда, что будет последняя глава, мы должны избежать этой неизбежности, этой чепухи. Этого расставания. Поговорим лучше о погоде. Говорят, когда снятся умершие – это к похолоданию. Пока я слушала своих героев, поуходили мои друзья и теперь, если являлись во сне, предвещали похолодание. Пройдет время, и я тоже буду предвещать похолодание. Хотя в это верилось с трудом.

Наконец Диего опустил руки. Овации слушателей и продвижение их к столику с едой. Напрасно Оля пыталась воззвать к нам, хотя кто-то, кто был ближе к ней, все же остановился.

– Эй, давай скорей, – позвала она меня.

Я достала из коробки первую попавшуюся склянку и дала Оле. Не глядя она подняла ее вверх, будто пародию на дирижерскую палочку.

– Людей бросает из одного места – в другое, нам кажется, что они хаотично передвигаются, но если смотреть на землю как на тело, то люди – это бактерии, которые собираются в больной точке, они пересекают тысячи километров, чтобы вылечить пространство и время. В мире действия и глаголов идея времени становится важнее идеи пространства. Времени становится так много, что оно собирается в складки и концентрируется, сгущается и от собственной тяжести начинает мчаться. Убыстрение времени – не иллюзия. Пространства остается все меньше. То есть время в целом, конечно, мираж, но существует наше личное, человеческое время. Так вот, в этом аппендиксе – концентрация энергии, она может сделать так, что охлаждение частиц никогда не начнется и прошлого не будет. Если это случится, нам откроется тайное имя города, и произойдет чудо.

Никто не понимал Олю, и она была как Сибилла, что сжигала священные книги пред римским царем.

А чудо между тем уже происходило: только что прозвучала музыка Диего, который заставил говорить мертвых, а я стала частью этого города. Косточки, шиповник северного моря, первый поцелуй и все остальные, потому что я никогда не знала, какой считать первым, – все это стекало в чрево дракона и сливалось уже в клоаке Максима. Сенат и народ Рима, отныне я была его кровной частью. И частью всего, что произошло со мной в этом городе, со всеми его подлостями, и со всеми экс, и одиночеством, чуждостью. Он в самом деле подходил стихии нового века. Устройство моего города юности работало таким образом, что я всегда могла вспомнить спины своих друзей. Они уходили и постепенно уменьшались вдали. Мне нетрудно было вспомнить их и приближающимися, медленно вырастающими на горизонте. Расставание и встреча там не были неожиданными, но оказывались помещенными в перспективу ожидания и проекта, пусть время и не соответствовало пространству из-за его иллюзорности и множественности отражений. Но все-таки плоскость была главной базой существования, хоть она порой и оказывалась дверью, ведущей по ту сторону. В этом же месте сконцентрированного юга фигура другого могла вырасти перед тобой неожиданно, незаметно спустившись, поднявшись или обойдя, а может, просто действительно материализовавшись из ничего. Высотных точек было большое множество, и из любой из них выстреливали лестницы, иногда не угадываемые под густой листвой или цветами, что еще больше увеличивало эффект внезапности. Во всей полноте возвращалось ощущение непредсказуемости и неуправляемости бытия. Речь была не о судьбе, а скорее о случае, о мощном хаосе, стоявшем за занавесом все мое детство и выскочившем из табакерки перед концом прошлого века.

Народ общался и ел, Диего пожимал руки слушателям и то и дело посматривал поверх, сквозь людей, и мне показалось, что где-то в толпе, среди нас ходит высокое и дерзкое существо, тоже пришедшее на концерт своей памяти. Или, может, как богиня Ошум в террейро, она откликнулась на призыв. Как же гордилась она своим мальчишкой, как же отчаивалась, что больше не могла его защитить!

– Combatteva per te e batteva per te[147], – сказала о ней Катюша, обращаясь к Диего. – Отдавала тебе, отдавалась для тебя.

Лавиния – наше коллективное триольное остинато. И вот пошли уже слухи, что кто-то ее видел, Кармине сегодня расчувствовался и врал с три короба, а честная Джада вытирала глаза. Вот-вот уверится, что и она недавно видела Лавинию.

Ангел, Веселин и Петрика завели песню по-цыгански, и мне хотелось думать, что это была песня про Овидия.

Проезжали велосипедисты, низкорослые продавцы китайской мишуры с обручами на головах, на которых крепились уши дьявола, топтались вокруг, будто мелкие отражения Заммаэля – опекуна и протектора Рима. Вечером их уши зажгутся фосфоресцирующим светом. Бедняки, вынужденные переодеваться в черта, чтоб заработать в этой колыбели христианства.

Может быть, в этот день по парку бродил и Геракл, и все, что происходило сейчас с нами, как-то могло изменить его намерения. Вдруг он начал сомневаться и даже внезапное раскаяние притупило на мгновение его обоняние? Наган, на котором был соскоблен серийный номер, находился у следователя. Когда-то он получил его от органов, тогда уже невозможно было сказать им нет. Как будто его сердце не было с теми, кто стрелял в капитал. Любой настоящий римец был в душе аутсайдером, а Геракл им был во всем. Может быть, в самом деле можно было забрать свои показания. Пистолет он вложил в руку Вала, не думая, что тот выживет, а удар был случайный, Вал отлетел, как игрушка диаболо, но приземлился головой об угол железного сундука.

Еще немного о них: Чиччо, Флорин, Марио. Марио был героем, немного сонным, иногда похожим на сома, таким, который будет тащить на себе вьюк без единого стона, пока не грохнется. Доведет до дверей, попрощается, улыбнется и только потом позволит себе упасть бездыханным. Он был готов к собственному исчезновению во всех и во всем, чаще был тих, но иногда весел, как гуляка или мушкетер. Диего, Катюша, Оля…

А ведь она все так и стояла на небольшом возвышении с чьим-то аппендиксом в руках. Народ вокруг все-таки собирался. В конце концов было обещано чудо.

– Погодите, – закричала вдруг она, – стоп, стоп! Это не тот аппендикс! Погодите! – И она побежала ко мне.

Но хотя это был не мой, выбранный ею аппендикс, а принадлежал он кому-то неизвестному, чудо все-таки продолжалось. Гудели деревья, люди в парке, гудела земля – там в глубине пролегали новые города с улицами под незабвенными именами, и чудо продолжалось без конца

Приложение

Тексты, выбранные Диего для Реквиема

1. Молитва Ошум

Orê Yeyê ô! Мать, спасибо тебе!

Ошум была очень красива,

Ошум была бурной,

безжалостной

божество рек, Ошум.

Разливалась

затопляла земли

Разрушала мосты

Omiro wanran wanran wanran omi ro! Вода бежит, звуча, как браслеты Ошум!

Ошум была матерью.

Нежной, веселой.

Ее украшенья из бронзы

ослепляли.

Если нравился кто ей, забирала себе:

Женщин прекрасных, детей, мужчин и стада.

По воде, что росла,

как желание —

ходили круги.

Водовороты,

воронки

омуты,

а потом вдруг прозрачность

звука,

шутка,

когда дитя играет лодочкой, сделанной из коры

и отражается.

И судьба его вырастает,

пока шепчет Ошум.

О, великая мать Ошум,

если ты вдруг захочешь

возвратить одно тело, жизнь одну,

отдать тело,

кровь, жизнь,

глаза, рот, голос

одной из твоих дочерей,

одной лишь из многих, но только одной,

обещаю тебе подарить множество украшений,

лакомств, цветов,

обещаю тебе подарить за это

свою жизнь

2. Гром. Совершенный ум[148]

Не пытайтесь забыть меня.

Ибо я первая и последняя,

почитаемая и презренная,

я блудница и святая,

Я новобрачная и новобрачный.

Не глумитесь же надо мной

и не бросайте меня к тем, кто был убит в насилии.

Я жалостлива и жестока.

Я та, которая была ненавидима повсеместно,

и та, которая была всюду любима.

Я та, кого называют Жизнью,

И та, кого вы назвали Смертью.

Ибо множество есть привлекательного на свете

и мимолетных услад,

которые люди пробуют,

пока не станут уравновешенными

и не войдут в место своего успокоения.

И там они обнаружат меня

и будут жить

и больше не умрут.

3

Мошкара звезд

сплетения вен

оставляют тени и свет

на пластинках гигантского веера

падают парашюты

вулканы включаются

пущены в ход

у строителя много работы

хоть он рассеян и новичок

он ошибается

редко, но постоянно

это бывает утром и вечером,

и когда он идет и читает

он один только всемогущий

дрогнет рука

головоломка погрешности

вихрь

смерч

наводнение

ураган

землетрясение

это лишь пунктуация

в примечаниях.

Кто их будет читать?

Есть, конечно, любители

Камни границ фильтры решений

в тине трепыхаются части брошенной куклы

вынернет розовое лицо, взмах руки.

Быть ей утопленницей или все же

ее вынесет к берегу,

где у зверя сосцы с молоком набухают?

Сможет ли кукла стать полноценной убийцей

и говорить о любви?

Раскатайте клубок света

в нем столько же тьмы

О как порой тяжела она, утомительна.

Боль – секунда.

Но в секунде много миров,

В каждом из них понимают

вечность по-своему.

Взявшись за руки, за ноги,

сплетаясь, как змеи, языками,

в общем тазу взбивая серное вещество,

хватит на вселенную бис.

Как ни странно, боги границ тоже созданы Хаосом,

возвращаясь в него, ты не разгадан.

Разве я виноват, что тяну на себя одеяло?

Разве не естественно то,

что я столкнул его с барки?

Ведь я первым занял в ней место,

а другого в ней нет.

Дам ему руку, мы оба погибнем.

Если на острове мало еды,

мы не можем принять потерпевших,

если на острове много запасов,

потерпевшие их украдут

и убьют коренных едаков.

Сфинкс смеется над нами,

эти загадки не разгадать.

Кто сильнее, тому и достанется сердце и мозг побежденного.

Я не звал тебя, странник,

бедность – это порок,

но я добрый, можешь спать у порога.

Если будут объедки,

я их дам тебе, только трудись.

Выжить – это мой дар и работа,

не суди меня, если я выживаю вместо тебя,

а не с тобой. Твое тело полно опасностей:

рот отнимает еду, кожа – источник бактерий.

Ты можешь выпить озеро,

и твой запах мне неприятен,

твоя речь вызывает во мне тошноту.

Лучше я дам своим детям от плодов своих мук,

чем тебе.

Хочешь быть милым мне, равным мне,

так умри, не дыши,

можешь оставить имя после себя,

я вспомяну о тебе, пока оно не сотрется

Благодарности

Благодарю друга юности Евгения Бернштейна, указавшего мне на то, что роман является особым жанром, где не уместны благодарности, как раз тогда, когда я собиралась поблагодарить от всей души Екатерину Бунееву, Софию Ицкович Тон, Ольгу Абрамович, Марио Лео, Вальтера Скьявони, Уго Карузо, а также Ольгу Маслову-Вальтер, Габриэля Суперфина, Елену Галесник, Роберто Кóнца, Льва Боровкова, Инну Любину, Татьяну Никифоровну Федяй, Стефано Либерти, Антонио Ланца, Виореля Болдиса, Массимо Брандо, Валентину Пика, Зиновия Зиника, Маю Халтурину, Фабиан Канор и Ксению Ицкович.

Примечания

1

Раскидай, или раскидайчик – обмотанный нитками, набитый опилками мячик из цветной бумаги и фольги на длинной резинке.

2

Lectus genialis – кровать, размещающаяся в атриуме древнеримского дома, объект, имеющий символическое значение во время свадебных ритуалов.

3

Зови живых (лат.).

4

Selvaggio (ит.) – дикарь.

5

Esposizione Universale di Roma (ит.), сокращенно Eur – Всемирная выставка Рима, первоначально архитектурный комплекс, спроектированный в 30-х годах XX века, сейчас название района города.

6

Римский аэропорт Леонардо да Винчи находится в городке Фьюмичино.

7

Стригой (рум. strigoi) – упырь, оборотень.

8

Фраза из рекламы, для которой в 60–70-х годах XX века «Фернет Бранка» – тридцатиградусная настойка из трав, собранных на четырех континентах, созданная в 1845 году Бернардино Бранкой и Марией Скалой в Милане для брорьбы с эпидемией холеры, служила постоянным сюжетом.

9

Кальдарум – отделение горячих бань в комплексе древнеримских терм.

10

Капрал (Caporale) (ит. жарг.) – нелегальный работодатель, связующее звено между ищущим работу нелегальным иммигрантом и предпринимателем.

11

Аранчино (L’arancino – ит.) – блюдо сицилийской кухни. Жареные конусы из риса с различными добавками.

12

«Моретти» – пиво компании, созданной в 1859 году в Удине Луиджи МореттиВ 1996 году куплена компанией «Хайнекен»..

13

Fortuna – марка дешевых итальянских сигарет.

14

Мелла – еврейский квартал в странах Северной Африки.

15

Где мы? (араб., марокканский диалект).

16

Ты в Лампедузе, паренек (сицилийский диалект).

17

Я в Италии? (фр.)

18

В какой еще Италии, мы тут в Африке (сицилийский диалект).

19

Отпустите меня! (фр.)

20

Ну что ты говоришь? Начнешь, что ли, теперь объяснять географию этому несчастному? (сицилийский диалект). В Италии ты, в Италии, милый, да, да, успокойся (ит., фр.).

21

Ария Азучены из оперы Верди «Трубадур».

22

Extracommunitari (ит.) – страны и их граждане, не входящие в Европейский союз.

23

Гои – нарушители Ветхого Завета.

24

В 1911 году Менахем Мендель Бейлис был обвинен в ритуальном убийстве мальчика, процесс, начатый в Киеве по инициативе черносотенных организаций и правых политиков, благодаря протестам общественности получил мировую огласку. 28 октября 1913 Бейлис был оправдан.

25

Суккот – Праздник кущей.

26

Адар – месяц еврейского календаря, соответствующий периоду с середины февраля по середину марта, на который приходится празднование Пурима (см. книгу «Есфирь»).

27

Илуй (ивр.) – выдающийся знаток Талмуда; выдающийся человек.

28

Роберт Гвискар (1025–1085) – норманнский воин-наемник, возведенный папой в титул герцога Апулии, Калабрии и Сицилии.

29

Игра слов. Намек на водопровод Феличе (acquedotto Felice), проведенный в 1588 году папой Сикстом V (в миру – Феличе Перетти) на основе древнеримского акведука. В 60-х годах XX века вокруг руин античных стен создалось большое барачное поселение с постройками из кирпича и дерева без электричества, газа и канализации.

30

Roma (ж. род) – Рим.

31

Дьаболик – персонаж комиксов, придуманный Анжелой и Лучаной Джуссанти в 1962 году. Стал бессменным и одним из самых популярных героев жанра комикса.

32

Паоло Вилладжо (Paolo Villaggio) – писатель, сценарист, актер, исполнитель роли Уго Фантоцци, гротескный, нелепый образ которого стал символом мелкого служащего.

33

«Фелтринелли» – сеть книжных магазинов издательства, основанного Джанджакомо Фелтринелли в 1954 году.

34

«Товарищ Фелтринелли, ты будешь отомщен» – фраза, скандируемая членами Студенческого движения на многолюдных похоронах Джанджакомо Фелтринелли (1926–1972). Фелтринелли – активный антифашист, с 1944 года член Группы по Борьбе военных частей Итальянской армии (Esercito Cobelligerante Italiano), сражающихся вместе с союзниками. Став издателем, продолжает активную левую политику, вступает в контакт с первыми внепарламентскими ультралевыми группировками, впоследствие легшими в основу Красных Бригад. После кровопролития на площади Фонтана в Милане в 1969 году, предположительно организованного неофашистами, решает уйти в подполье. В 1970-м создает GAP (Gruppi d’Azione Partigiana) – Группы партизанской деятельности. В 1972 году его тело было найдено разорванным взрывом рядом со столбом высокого напряжения.

35

Ср. реплику режиссера, брошенную журналисту, в фильме Пазолини «Рикоттта»: «Вы ничего не поняли, потому что вы – средний человек. Средний человек – это монстр, опасный преступник, конформист, расист, поборник рабства и квалюнквист…»

36

Soldini (ит.) – денежки.

37

«Золотая звезда Мондадори» – детская книжная серия издательства Арнольдо Мондадори, существовавшая с 60-х по 70-е годы XX века.

38

«Черный корсар» – роман Эмилио Салгари.

39

Кармо, Ван Стиллер, Дон Рафаэль – персонажи романа «Черный корсар».

40

Иоланда и Генри Морган – персонажи романа Салгари «Иоланда».

41

«Мессаджеро» – римская газета.

42

«Бог умер» – песня барда Франческо Гуччини, исполняемая группой «Номади» с 1967 года.

43

Кинотто (chinotto) – газированный напиток на основе натуральных продуктов. «Chinotto neri – сhinotto per davvero» – «Черный кинотто, настоящий кинотто» – фраза из рекламы 60–70-х годов.

44

Spuma di acqua Appia, дословно – Пена Аппиевой воды (см. «Из акведука Аппия») – газированный напиток.

45

Падре Пио – в миру Франческо Форджионе (1887–1968) – святой католической церкви, еще при жизни пользующийся массовым почитанием благодаря также своей славе чудотворца.

46

«Упим» (UPIM «Unico prezzo italiano Milano») – сеть итальянских недорогих магазинов.

47

Дед Мороз.

48

Итальянский телесериал, шедший по ТВ по воскресным вечерам.

49

«Вина и масло» – заведения, в 60–70-х годах продававшие вино в разлив и иногда оливковое масло.

50

Мина (Анна Мария Маццини) – одна из самых знаменитых итальянских певиц 50–70-х годах XX века, выступающая в жанре поп-музыки, рок-музыки и джаза.

51

Скала Санта – храм, по чьим ступеням, привезенным, согласно средневековой легенде, в Рим святой Еленой, поднимался Иисус Христос.

52

«И с духом твоим» – вторая часть благословения («Dominis vobiscum» – Господь с вами), используемая в Римской католической мессе.

53

«Ромул и Рем» – фильм (1961) Серджио Корбуччи.

54

«Самсон и Далила» – фильм (1949) Сесиля Б. Демилля.

55

«Библия» – экранизация библейских историй (1966) Джона Хьюстона.

56

«Царь Царей» – фильм (1961) Николаса Рея.

57

Панини, Баджоли – издатели, выпускавшие фигурки для наклеивания, а также специальные альбомы, продающиеся в журнальных киосках.

58

Персонажи романа Пазолини «Ragazzi di vita» (в русском издании это многоемкое название переведено как «Шпана»).

59

«Фавела, о фавела!» – песня, исполняемая популярным в 20–50-х годах XX века бразильским певцом Франсиско Алвесом.

60

Сильвио Калдос, Винсенте Селестино – популярные в певцы в 30–50-х годах, Орландо Сильва – один из самых значительных бразильских певцов первой половины XX века.

61

Ориша – полубоги, связанные с мифологией и религией народов Западной Африки, с XVII века вследствие контактов различных африканских национальностей с католической религией трансформируется в новые религии, главной характеристикой которых является синкретизм. В новых культах религии Кандомбле Ориша часто соответствуют определенным христианским святым.

62

Ошум – божество, защищающее реки, озера и каскады. Госпожа женственности, плодовитости, беременности и родов.

63

Террейро – территория, где свершаются ритуалы и церемонии афро-бразильских культов, место, где концентрируется Ашé – сила движения, благодаря которой возможно существование.

64

Эшу – связной между землей и небом, материальным и духовным миром.

65

Согласно религии Кандомбле, божество обитает в голове.

66

Бабалау (babalawo) – один из главных священников религии народа Йоруба, обладающий магическими знаниями.

67

Шанго – дух грома и правосудия, смелый воин.

68

Гринго (англ. gringo) – в Латинской Америке название представителей не местного населения.

69

Кашиши – ударный музыкальный инструмент.

70

Казуза (Agenor Miranda Araújo Neto) – бразильский бард.

71

Маньока – корень, из которого делают муку, тапиоку.

72

Обатала – отец всех Ориша и всего человечества, царь Белых Одеяний, создавший землю, сочетает в себе женское и мужское начала.

73

Фрево – музыкальный жанр танца, ведущий свое происхождение из штата Пернамбуко.

74

Гал Коста (р. 1954) – певица, выступающая в жанре поп-музыки.

75

Жоржи Бен Жор (р. 1945) – бразильский музыкант и композитор.

76

Санфон – аккордеон.

77

Маракату – афробразильский музыкальный жанр.

78

S’io non miro, non moro – мадригал Карло Джезуальдо. (Когда не любуюсь – не умираю, не любуясь – не живу.)

79

Fidanzato (ит.) – жених, сейчас используется в значении boy friend.

80

Римское название пассетто – прохода между Замком святого ангела и Ватиканом, построенным на основе Ватиканской стены папой Николó III (1277–1280).

81

Прати – район Рима.

82

См. V сатиру Ювенала.

83

Лесли Карон (Leslie Caron) – французская актриса.

84

Индейцы Метрополии – Indiani Metropolitani (ит.) – творческое крыло итальянского Движения 77-го, возникшего в левой внепарламентарной среде, отличающегося формой и характером от предыдущего Шестьдесят восьмого.

85

PFM – итальянская рок-группа 70-х годов.

86

Сопротивление – национальное движение за освобождение против нацизма и фашизма.

87

Араббьята (l’arabbiata), в переводе – «рассерженная», «разозленная», – типичная паста римской кухни с большим количеством красного перца.

88

Гарвег Чейне – герой повести Р. Киплинга «Отважные мореплаватели».

89

CIA, Central Intelligence Agency – ЦРУ (Центральное разведывательное управление), аббревиатура, которую итальянцы по правилам чтения своего языка произносят как «ЧИА».

90

«Милан» – футбольная команда.

91

Чинечитта – район Рима.

92

«Унита́» (Unitá) – газета, основанная в 1924 году Антонио Грамши, официальный орган Коммунистической партии Италии. В 1991 году подзаголовок «Газета Итальянской коммунистической партии» сменился подзаголовком «Газета, основанная Антонио Грамши». Ежедневная газета закончила свое существование в 2014 году.

93

Эдоардо Вианелло (1938) – один из самых популярных итальянских бардов по количеству проданных дисков.

94

Мал – псевдоним британского певца Поля Брэдли Колинга (1944), прославившегося среди женской аудитории, в Италии и выбравшего ее для своего основного места выступлений и жизни.

95

Луиджи Тенко (1938–1967) – бард.

96

Гарбателла, Мальяна – районы города; Париоли, официально возникший в 1921 году и предназначавшийся для фашистских иерархов район, заселенный представителями класса средней и высшей буржуазии, уже после войны создавшими свой стиль одежды и поведения, приведших к возникновению неологизма – «pariolino», которое может указывать на представителя молодежи уже не обязательно родом из этого района. Тип поведения, отраженный в фильмографии (ср., например, «Обгон» Дино Ризи).

97

Валле Джулия – римский квартал, в 1968 году ставший местом знаменитого сражения между студенчеством и полицией.

98

12 декабря 1969 года в 16:37 на площади Фонтана в Милане взорвалась бомба у Национального банка Агрикультуры, убив 17 человек и ранив 88. Вторая бомба была найдена в Милане на площади Скала, третья взорвалась в 16:55 в Риме в подземном переходе, соединяющем два входа в Национальный банк, ранив 13 человек, две другие бомбы взорвались в 17:20 и 17:30 на площади Венеции у Витториано, Алтаря Родины, ранив четырех человек.

99

«Quién sabe?» (исп.) – Кто знает? – Название фильма (1966) итальянского режиссера Дамиано Дамиани о мексиканской герилье.

100

Er fattaccio (римский диалект) – преступление.

101

Sbagliato (ит.) – в переводе «ошибочный» – от Negroni sbagliato – неправильный негрони – алкогольный коктейль.

102

Джемелли – городская железнодорожная станция, получившая свое название по названию больницы.

103

Бефана (Befana) – фольклорный персонаж некоторых итальянских регионов, получивший свое имя благодаря измененному слову Эпифания (Epifania), старуха, летающая верхом на ветхой метле и навещающая детей в ночь с 5 на 6 января, чтобы оставить в специально приготовленных ими чулках примерным – сласти и мелкие игрушки, непослушным – уголь.

104

Кассата – традиционные сицилийские сласти.

105

Гуччини, Джоржио Габер (1939–2003) – барды.

106

Opus reticolatum, quadratum, mixutum, incertum – типы строительной кладки, принятые в Древнем Риме. Incertum (лат.) – неясность, сомнительность, недостоверность.

107

Стихотворение Джузеппе Унгаретти.

108

Пиппо – святой Филиппо Нери.

109

ДЛТ – Дом ленинградской торговли.

110

Рождественские звезды – растения с красными листьями, которыми в Италии украшают дома и церкви на Рождество.

111

Рука руку моет (лат.).

112

В античном Риме тексты с магическим содержанием, часто с проклятиями.

113

Tizio, Caio e Simpronio – имена, обозначающие гипотетического человека, вроде Петрова, Иванова и Сидорова. В 35 году до н. э. Марк Тиций убил Секста Помпея без предварительного суда во время гражданских войн.

114

Sdrammatizzare – снизить драматичность (ит.)

115

Ругантино, Пимпачча – персонажи римского фольклора.

116

Mamma, sono tanto felice perché ritorno da te! (ит.) (Мама, я счастлив, потому что скоро к тебе вернусь!) – итальянская песня.

117

Я хотел бы увидеть тебя лишь на час… (ит.)

118

Имя забытого поэта Семпрония Никократа явно говорит о его греческом происхождении.

119

Caritas – буквально милосердие – католическая неправительственная организация по благотворительности.

120

Guaglione (неап. диалект) – мальчик, плутишка.

121

Macchina – деревянная структура со статуей святого, используемая во время процессий в дни католических праздников.

122

Аббревиатура СССР, прочитанная латиницей, по-итальянски звучит как «Чи-Чи-Чи-Пи».

123

Джузеппе Джоакино Белли (1791–1863) – итальянский поэт, создатель 2279 Римских сонетов, отразивших римский диалект и ментальность простолюдина и соединивших в себе острую сатиру на папский Рим и юмор с точными деталями городской жизни. В начале XX века в Трастевере, тогда наиболее «римском» районе города, напротив моста Гарибальди появился памятник поэту, стоящий между двумя фонтанами-масками Поэзии и Сатиры.

124

Джорджиана Мази – студентка, смертельно раненная во время римской демонстрации против уменьшения политических свобод 12 мая 1977 года.

125

Тольфа (Tolfa) – городок в Лацио, известный своей кожевенной мануфактурой. Его название перенеслось на сумки на длинном ремне, модные среди левой молодежи 70-х годов XX века.

126

Двадцать пятого апреля празднуется Освобождение от немецкой оккупации Италии и победа Сопротивления.

127

Мирафьери – район, в котором находится завод «Фиат». Сан Базилио, Тибуртина – рабочие кварталы Рима эпохи 70-х годов.

128

«Su, lottiam! L’ideale nostro affine sara!» – слова итальянского Интернационала.

129

«Кларк» – марка обуви, полуспортивные ботинки из замши, чрезвычайно модные в среде левых итальянцев в 70-е годы.

130

Ченточелле – район на периферии Рима, как и Сан Лоренцо считавшийся «красным», коммунистическим.

131

Brigate Rosse – Красные бригады – леворадикальная террористическая организация.

132

Макроль и Илона – персонажи Альваро Мутиса.

133

Возвысься, сердце мое, возвысься (лат.) – цитата из мессы Джакомо Кариссими.

134

Больница имени Я. М. Свердлова обслуживала партийных, советских руководителей Ленинграда и ветеранов партии, а также их детей.

135

Героиня пользуется отдельными фразами и словами из разных стихотворений книги «Возвращение» Гейне (In mein gar zu dunkles Leben; Ich weis nicht, was soll es bedeuten; Mein Herz, mein Herz ist traurig) и из его стихотворения «Гренадеры».

136

Джакомо Кариссими (Giacomo Carissimi) – композитор. Carissimо (ит.) – очень дорогой.

137

Доменико Чимароза, Гаэтано Доницетти и Джузеппе Верди.

138

Монте Сакро – район Рима.

139

Stia pronta – будь готова.

140

Террористический акт, произошедший 2 августа 1980 года на Центральном вокзале Болоньи. Заказчики до сих пор не найдены, в качестве исполнителей были осуждены трое неофашистов, не признавших свою вину.

141

Ama – Azienda Municipale Ambiente – Муниципальное предприятие по охране общественной среды (т. е. по уборке и переработке отходов коммуны Рима); Ama – любит, глагол ед. ч., 3-го лица.

142

Квадраро, Пьетралата – районы Рима.

143

Мандрионе – район Рима.

144

Кампо ди Фиори – название площади.

145

Мадама (римский диалект) – полиция.

146

Итак, следовательно, да, ну, же (ит.).

147

Сражалась ради тебя и проституировала ради тебя (ит.).

148

Для второй части реквиема использована небольшая часть гностического текста из коллекции кодексов Наг Хаммади. Рукопись на коптском языке датируется II веком н. э., однако предположительно оригинал создан на греческом веком раньше.

Content

Александра Петрова
Аппендикс

Новая легкость Меркурия

По краям

Чужое

Римские монстры

Море

Гротески

Солнце будет всегда

Ольга

Тоска

Подвалы

Мужские слезы, или Сравнительные жизнеописания

Чьи мы?

Буффонада в портиках Экседры, или Фабула Ателлана

Джонни играет для вас

Подземные воды

Братоубийство

Марио

Бог умер

Дорогой длинною

Флоринел

Скитальцы

Чайка

Андреа Поццо

О чудесном

Все святые

Возвращение

Всех мертвых

Живое слово

Фуга

Мир букв

Три в одном

Границы

Планета

Центр

Скерцо

Цвета дней

Чиччо

Метаморфозы

Двадцать второе ноября

Игровые площадки

Четвертое сословие

Отвага

По следам

Свобода

Джемелли

Лететь

Вдовы

Народность

Пепел

Наставники

Полынь

Катя

Телефонная кабинка

Фроинд

Снежинка

Ad astra

Побежденные и непобедимые

Михал Федыч

Кевин

Кристиан

Роз

Топономастика

Скелет человека

Затмение

Пирамида

Предпоследняя

Приложение Тексты, выбранные Диего для Реквиема

Благодарности

Примечания