Мария Садловская

Твоя любовь сильнее смерти

Сборник

© Мария Садловская

* * *

Яшмовые бусы

Когда-то, при старом правительстве, в этом месте хранилась всякая всячина для нужд войсковой части. Летом жизнь оживлялась: открывался оздоровительный лагерь для школьников, детей военнослужащих, под названием «Звезда».

Для новой власти остались почерневшие от времени, ни к чему непригодные, деревянные домики. Сверкавшие раньше на солнце серебром буквы "Звезды" приобрели грязно-серый оттенок и стали совсем незаметными. Кому-то из власть имущих пришла мысль открыть здесь дом для престарелых. Злые языки поговаривали, что одному из начальников надо было куда-то пристроить старую тещу…

В скором времени подгнившие доски заменили новыми, утеплили стены, обновили канализацию. Строения покрасили, обнаружив в одном из сараев запасы краски. И заброшенные ранее домики вновь засверкали, радуя глаз.

Директором назначили чиновника из районной администрации Игоря Васильевича Кружкова. Тот был рад-радешенек, потому как в скором времени ему предстояло уйти на пенсию, а на новой должности надеялся еще поработать.

Обслуживающий и медицинский персонал определился быстро: в крае, как и везде, процветала безработица.

Открытие заведения прошло тихо и незаметно. Для торжеств было не то время: многие еще не оправились после так называемой "перестройки". Поэтому чиновники из района представили директора, пожали всем руки и поспешили уехать.

Первые обитатели заведения начали поступать сразу же.

Народ был разный: выжившие после инсульта, инвалиды с рождения и просто старики, не могущие себя обслужить. Хотя никто из них этого не признавал.

– Сын достраивает дом, еще немножко осталось, и приедет за мной. Заберет домой, – ежедневно сообщала соседкам по комнате Наталья Федоровна Кизлякова. Она еще сама себя обслуживала и даже пыталась помогать нянечкам в уборке комнаты.

В отчетных документах дом престарелых все еще именовался старым названием школьного лагеря «Звезда». Затем «сверху» поступило настоятельное предложение переименовать учреждение, дабы не пропагандировать бывшие символы.

Благодарный теперешней власти, Игорь Васильич совместно с женой Валюшкой придумал дому престарелых название "Закат". Безмолвное, смирное "Закат" заменило отдающую пролетариатом "Звезду". Гордый своим авторством Игорь Васильич справедливо ожидал от начальства поощрения. Но неожиданно к нему в кабинет пришла делегация от обитателей вверенного ему учреждения, чему он искренне удивился.

Делегация была разношерстной, начиная от одноногого деда Петра на костылях и заканчивая всегда поющим дурачком Вадиком. Говорила от ходоков бойкая и полюбившаяся всем медсестра Настюша:

– Игорь Васильевич, все требуют другого названия для нашего приюта! – (Старики упорно называли учреждение "приютом") – Никто не хочет этого "Заката". И даже некоторые боятся!.. Не по-божески это!

Затем Настя с невинным выражением на лице смиренно предложила:

– Уважаемый Игорь Васильевич! Мы здесь посоветовались и решили: пусть наш дом называется "Зорька". Пожилые люди привыкли вставать рано, на зорьке…

Все выжидательно смотрели на директора. Тот озабоченно нахмурил чело, мысленно произнес несколько раз слово "Зорька" и, не найдя аналогии с "пролетариатом", важно кивнул головой в знак согласия. Настя оглянулась на свой отряд и нарочито громко произнесла:

– Вот видите, я же говорила, что наш директор – понимающий человек!

Прием нового жильца всегда был событием для всех.

Сегодня новую жиличку привезли из ближайшего села Зорянское. Старушка была слепой. Сопровождали ее председатель сельсовета и молодая девушка Катя. Пока Варвара Поликарповна, старшая медсестра, оформляла документы, Катя отозвала Настю в сторону и взволнованно заговорила:

– Баба Ксеня не хочет, чтобы дочки узнали, что она ослепла. Опасается, заберут ее тогда к себе за границу, они там живут. А она призналась мне, что кого-то ждет. Уже давно ждет. Поэтому не может уехать. Вообще-то ей скоро восемьдесят, может, и с головой что-то не в порядке…

Кате стало неловко, она на время замолчала, затем продолжила:

– У нее сумочка с письмами, она ее из рук не выпускает. Будет просить почитать ей вслух. Там последнее письмо, я сама написала, будто бы от дочери Наташи. Потому что бабка каждое утро стоит у ворот, меня выглядывает. Я почтальоном работаю. Дочки не часто пишут. Будешь ей перечитывать – добавляй что-нибудь от себя. Я писала на скорую руку. А вон уже и председатель идет, будем домой двигать… Да! В паспорте бабы Ксени бумажка с адресами дочек, я положила. На всякий случай. Ну ладно, бывай!

Ксению Ивановну в пятую палату привела медсестра Настя. В углу, за дверью, была свободная койка, там бабушка Ксеня и расположилась. Сразу пришлась всем по душе. В первый же день успела рассказать, что не одинока, ни-ни! Есть две дочери, но живут далеко… Все заметили, что Ксения Ивановна совсем не видит. Только свет электрической лампочки различает. Поэтому и оказалась здесь.

– Если бы узнали дочки, что я ослепла, мигом бы приехали, забрали! Но я не признаюсь. Пусть поживут спокойно.

Валентина Петровна, как всегда пребывающая в плохом настроении, язвительно протянула:

– Поня-я-тно! Всех отсюда позабирают дочки, сыновья. Я одна останусь. Меня никто не возьмет… И правильно сделает! Кому я нужна неходячая, в коляске?!

Бабуся Кизлякова не выдержала:

– Я извиняюсь, Петровна! Знаю, что ты раньше работала на умственной работе. А вот отчего такая злая – не пойму! Не дашь людям порадоваться!

Сама Кизлякова считала долгом по утрам задавать настроение своим соседкам. Начинала с рассказа, что видела ночью во сне:

– Мой Юрик наконец-то достроил дом. Приезжает за мной на серебристой, точь-в-точь, как у директора приюта, машине, и мы с сыном уезжаем домой!.. А вы все будто должны приехать на следующую неделю ко мне в гости… И в аккурат в этом месте наша Верка закашлялась, а я проснулась!

Валентина Петровна ворчливо заметила:

– Ты уже несколько раз это рассказывала! Забыла разве?

– Значит, сбудется! – быстро нашлась рассказчица.

Сон Кизляковой был в руку. Ближе к вечеру к ним в комнату ввалился мужчина неопределенного возраста, с синяком в пол-лица. Следы тяжелой жизни отразились также на его надорванном опухшем ухе. Оглядев всех мутными глазами, задержался на Кизляковой, опустился на ближайший стул и заплетающимся языком выговорил:

– Вот, пришел… Маманя, помоги! Дай денег!

В комнате зависла тишина. Женщины смотрели друг на друга. Кто-то спросил:

– Это к кому?

Ответ нашелся у Валентины Петровны:

– Это к нашей Кизляковой. Там, во дворе, наверное, серебристая машина стоит?

Никто не улыбнулся. Все сочувственно глядели на Кизлякову. Та как-то враз съежилась, стала меньше ростом, беспомощно переводя взгляд с одной женщины на другую… После паузы обреченно молвила:

– Да, это мой Юрик.

Прикорнувший к тому моменту Юрик встрепенулся и, твердо блюдя свой интерес, как мог, членораздельно подтвердил:

– Да! Я – Юра! Мамань, долго не приходил, цени! У тебя собралась пенсия, дай! Не все высчитывают в бухгалтерии, я знаю!..

Кизлякова вытащила из-под подушки узелок, отвернувшись от сына, стала развязывать. Руки ее дрожали, развязать не получалось. Жаждущий Юрик нетерпеливо бросил:

– Да не развязывай! Давай так, потом развяжу, – и протянул было руки за узелком.

Но неожиданно в диалог вступила все та же Валентина Петровна. Она подъехала коляской близко к Юрику, чуть ли не задев колесом его ногу, и приказным тоном бывшего физрука школы выдала:

– Ты получишь денег ровно на билет, доехать домой. Еще на хлеб. На остальное – сам заработаешь! Еще раз в таком состоянии приедешь к матери, лично сдам в милицию!

Юрик озирался вокруг в поисках справедливости. Не найдя ее, впал в глубокое уныние, но затем его взгляд опять вернулся к заветному узелку и уже намертво прикипел к нему.

Валентина Петровна повернулась к Кизляковой и мягко молвила:

– Дай, Наташа, я развяжу! – и, передавая в руки Юрику деньги, добавила:

– В следующий раз замечание будет физическим! Не гляди, что я на коляске! Понял?

Во время дискуссии новенькая Ксения Ивановна с надеждой в голосе периодически вопрошала:

– Кто-то к нам пришел? Я ничего не вижу, только слышу мужской голос… Нет, наверное, не ко мне это…

* * *

Спустя время молва о приюте «Зорька» вышла за пределы района. В бухгалтерии лежал длинный список из ожидающих свободного места. Пришлось пристроить к кирпичному дому, где находилась администрация, дополнительное помещение. Это позволяло иметь в запасе свободные места.

Появились здесь свои старожилы, радеющие за порядок в их маленьком обществе. Одним из таких был одноногий дед Петро Николаевич, передвигавшийся на костылях. Второй ноги лишился десять лет назад, попав под машину. После смерти жены продал дом и перешел жить к сыну с невесткой. Но почувствовав себя лишним, попросился сюда.

Со временем по следу хозяина за ним пришел его пес Борман. Под стать хозяину, он прыгал на трех ногах: не было до половины передней лапы. Как поведал Петро Николаевич, попал Борман когда-то в капкан.

Рядом с сараем, где была им же ранее оборудована кладовка, дед соорудил своему питомцу будку, и Борман чувствовал себя хозяином на вверенной ему территории.

В летнюю пору дед Петро и пес заступали "в ночь на вахту". Что они сторожили – никому не было известно, в том числе и им самим. Утром, после завтрака, Петро Николаевич, с чувством исполненного долга, ложился в своей комнате поспать после "ночной смены".

Периодически в их мирный, тихий приют приходила «беда». Ее принимала старшая медсестра Варвара Поликарповна.

"Беда" долго не задерживалась на территории приюта. Через пару часов из районной больницы приезжал фургон, и покойника увозили. После этого какое-то время все ходили потерянные, избегая смотреть друг другу в глаза. Потом прибывал новый обитатель, и жизнь возвращалась в привычное русло.

В пятой палате вошло в привычку вечером, после ужина, если никто не болел, что-нибудь рассказывать. Рассказывали не все. Баба Вера обычно отмалчивалась, но с интересом слушала других.

Расспрашивать было не принято. Не принято было и "плакаться". Бабуся Кизлякова попыталась было после визита Юрика пожалиться, как его одна растила, но всегда бдящая Валентина Петровна сразу же прикрикнула:

– Кончайте здесь нюни распускать! Этого нам еще не хватало!

Все умолкли, а Петровна в продолжение темы предложила:

– Рассказываем каждый что-нибудь веселое, что поднимет настроение. Я завтра расскажу про случай на уроке физкультуры у меня в десятом классе. До сих пор все помнят!

Ксения Ивановна, будто получив задание, пыталась отыскать в своем прошлом что-нибудь смешное – не получалось. Хотя представшая перед глазами картинка была настолько яркой, что женщина даже зажмурилась…

* * *

Начало 1942 года. Замершие в ожидании люди: немцы вот-вот должны появиться. Эту новость из соседнего села, помнится, первой принесла Полькина Анисья, сообщив о немецкой полиции, разместившейся в соседнем селе Озерки:

– Полиция как бы немецкая, но полицаев набирают из наших. И начальник у них тоже наш. Какой-то Бойчук. Девки говорили, что молодой и очень красивый.

Анисья перевела дух, подытожив:

– Ну вот, вроде все рассказала!

Помнится, дед Захар в порыве патриотизма выкрикнул:

– Главное, не красивый, а предатель! Вешать таких надо!

Его баба Настя тогда перепугалась:

– Замолчи, старый дурень! Тебе какое дело?

Обернулась к соседям, просительно заглядывая в глаза каждому, оправдывалась:

– Не слушайте его, люди, он сегодня с утра стакан самогона вылакал, вот и несет не знамо чего!

Затем схватила упирающегося деда за рукав и потащила домой, приговаривая:

– Советы не посадили, так при немцах дуралея угрохают!

Немцы появились на следующий день. Их колонна из грузовиков и танков с черно-белыми крестами остановилась перед сельсоветом. Люди, попрятавшиеся в домах, отгибали уголок занавески на окнах и подглядывали. Помнит Ксеня, что немцы стали из машин бросать что-то на дорогу. Все начали выходить во дворы, опасливо озираясь по сторонам. Постепенно подошли ближе к колонне. На земле, под ногами, лежали яркие бутылки с одеколоном и плитки шоколада. Это то, что бросали немцы из машин.

Незнакомый чужой мужик в добротных сапогах и галифе великодушно разъяснял:

– Можете брать себе одеколон, шоколад. Это вам паны солдаты бросили.

Тогда Колька успел подхватить флакон одеколона. Долго еще стояла разрисованная яркими цветами пустая бутылочка. Ксюша приспособилась заливать туда простую воду, через какое-то время из флакона исходил запах, похожий на одеколон…

Затем немецкий офицер поднялся на ступеньку грузовика, намереваясь говорить с народом, как вдруг необычная процессия привлекла к себе все внимание. Ксеня помнит, как они с подругой Зиной даже рты разинули. Да и не только они.

Дед Захар в начищенных ваксой сапогах и в белой сорочке с вышитой крестиком манишкой на вытянутых руках держал буханку черного хлеба, присыпанную сверху щепоткой соли. Из-под буханки свисали два конца рушника, расшитого петухами. Его жена Настя опасливо выглядывала из-за плеча деда, что-то бережно поддерживая двумя руками в широком фартуке. Сельчане переводили недоуменные взгляды с деда Захара на бабу Настю. Очумелые немцы на всякий случай взялись за автоматы. Затянувшуюся паузу прервал дед:

– Дорогие наши паны немцы! Мы рады, что вы наконец пришли! Но даже нечем встретить таких дорогих гостей! Эти… (баба больно толкнула локтем деда в бок, и тот заменил нецензурное слово) окаянные Советы все у нас отобрали. Вот, возьмите хоть буханочку хлеба и десяток яичек!

Яйца находились у бабы Насти в фартуке. После речи мужа она осмелела и торжественно подошла к офицеру. Тот оторопело посмотрел на яйца в переднике и перевел вопросительный взгляд на переводчика, мужика в галифе. Переводчик спас положение. Хлеб взял от деда и передал солдатам, с машины соскочил немец, подошел к бабе Насте и переложил яйца себе в каску, несколько раз повторяя: "Зер гут".

Ксюша с Зиной, боясь расхохотаться вслух, прикрыли рты ладонями. Но дальше было вовсе не до смеха. Пан офицер все-таки держал речь. Никто не понимал немецкий язык, просто слушали гортанные чужие звуки. Потом надоело… Затем переводчик огласил сказанное немцем:

– С этого дня у вас в селе действует немецкая власть. Если кто-либо попытается вредить панам немцам – тот будет расстрелян. Каждый двор должен помогать немецким солдатам в благодарность, что они освободили вас от Советов. Помощь можете оказывать в виде провизии, как то: яйца, сало, куры, гуси и прочее. И еще. Немецкое командование объявляет набор юношей и девушек, которые пожелают работать на благо великой Германии. С завтрашнего дня в сельсовете начнут регистрировать желающих. Если вы будете выполнять все требования панов немцев, вас никто не тронет. Примером сегодня может послужить хозяин, поднесший солдатам хлеб и яйца. Его мы назначаем вашим старостой…

Ксеня вспомнила, как баба Настя с почтением взяла под руку своего деда, и они с достоинством прошествовали к своему двору…

А потом началась отправка в Германию. Ксюшу мама одела в рваную фуфайку, голову замотала старым суконным платком так, что видны были только нос и глаза. Нос на всякий случай вымазала сажей и спрашивала младших детей:

– Ну как, похожа наша Ксенька на старушку?

Ксения, как могла, сопротивлялась, младшие брат и сестра, смеясь, отвечали:

– Мам, если бы она не шевелилась, была бы точно, как пугало, что стоит у нас в огороде.

Впрочем не только в семье Ксении, в других тоже молодые девушки прятались, одевались в лохмотья, чтобы меньше бросаться в глаза… А Ксюше запал в душу рассказ Анисьи – увидать бы этого красавца. Ишь ты, начальник полиции! Предатель, что ль? Как дед Захар? Бойчук его фамилия, а как звать, не знает… Вскоре пришлось узнать.

Горбатая Ленка, младшая сестра Зинаиды, запыхавшись, забежала в дом и с порога выпалила:

– Прячься, Ксюня, быстрее! Немцы по хатам ходят, записывают в Германию. Сейчас у бабы Польки, вот-вот к вам зайдут! Меня Зинка послала к тебе!

Подробностей расспросить не успели, потому как открылась дверь, и вошли два немца, один с автоматом. В хате все застыли, горбатенькая Ленка издала мышиный писк и, закрыв глаза руками, присела. Ксюша опустилась на стоявшую рядом скамейку. Мать от испуга не удержала в руках ухват с горшком, и борщ тоненькой струйкой потек с печи.

Увидев одних женщин, солдаты расслабились, один развернул лист бумаги и по слогам прочитал: "Ксения Яворски-и кто есть?" Мама Ксюши, Александра, решительно выступила вперед, всех собою закрыв. Для убедительности еще и фартук двумя руками растянула вширь. Вывернутый горшок в печи ее обозлил и придал смелости:

– Я Яворская! И в Германию не поеду, у меня дети!

Ведший переговоры немец отчаянно замахал руками:

– Найн, нет, нет! Не надо муттер! Девушка надо!

Обойдя Александру, подошел к Ксении ближе и с явным удовольствием воскликнул:

– О! Фройляйн Ксения! Я пишу тебя жить Германия! Завтра приходишь сельсовет, будет машина!

После ухода солдат в хате долго стояла тишина. Затем Ленка, выглянув сначала опасливо за дверь, ушла домой… А Ксюшина мама вдруг стала причитать. Дети еще ни разу не видели в таком состоянии свою, всегда уверенную в себе, мать. «Уж лучше бы плакала!» – подумала Ксения. Но Александра раскачивалась из стороны в сторону и охрипшим голосом, как заклинание, монотонно бубнила:

– Ванюшка мой погиб в финскую, детей подымала одна, старший Даня умер от голода, Сашку и Петю забрали на фронт и ни слуху ни дух-у-у!.. – наконец она сделала паузу и заскулила, как голодная Жулька во дворе на цепи:

– Теперь Сеньку заберут, а это последняя надежда-а-а!

Коля и Лида испуганно жались друг к другу, умоляюще поглядывая на старшую сестру.

* * *

Сейчас Ксения Ивановна, наверное, не решилась бы на такое. Впрочем, кто знает? А тогда…

Она стала решительно одеваться, да не как-нибудь, а наряжаться во все лучшее. И волосы в конце концов причесала, как раньше: они у нее вились локонами на лбу. До этого прятала под грязный платок. Александра и дети во все глаза следили за Ксюшей – куда она? Мать, закрыв собой дверь, еще не оправившись от волнений, жалобно выговорила:

– Не пущу!

– Мама, ни в какую Германию я не поеду! А сейчас пусти меня и не бойся! Все будет хорошо!

И пошла, выбрав свою участь…

Прошли многие годы, считай вся жизнь, а Ксения до сих пор не понимает, что ею тогда руководило.

* * *

Она спешила в сельсовет, надеясь застать там начальника полиции. Ксении именно он очень нужен! Бойчук его фамилия. Срочно надо его увидеть и сказать, что в Немеччину ей никак нельзя, мать не выдержит. Дети сегодня убедились в этом…

Немец с автоматом преградил ей путь в кабинет. Не помнит как, но все-таки зашла. Он сидел за столом. Сразу же поняла, что перед нею – начальник. Но чтобы как-то завести разговор, спросила:

– Вы Бойчук?

– Я, – согласился он. – А ты кто будешь и с каким вопросом?

– Я – Яворская Ксения. В списке на работы в Германию. Мне нельзя ехать, дети малые, а мать больная.

Начальник за столом недоверчиво спросил:

– Сколько же тебе лет, что уже успела нарожать детей?

Ксения в смятении замахала руками:

– Ой, ну что вы? У меня еще нет детей. Это мои младшие брат и сестра.

Девушка чувствовала, что надо как-то по-другому: у многих дети и матери больные… Что бы такое придумать?

– Денег у меня нет, чтобы заплатить, но возьмите вот нитку бус, они дорогие. Их было пять, но мама в голодовку поменяла на хлеб и оставила только одну для меня, в приданое. Но мне не надо. – Девушка вытащила из-за пазухи тряпичный узелок, развязала его и положила перед Бойчуком растянутую вдоль нитку яшмы. Парень растерянно переводил взгляд с розовых камешков на девицу, а она продолжала:

– Все говорят, что вы помогаете своим людям… Помогите и мне, что вам стоит?

– Это кто же такое говорит? – обеспокоенно переспросил парень, затем про себя добавил:

– Еще под расстрел подведут!

И строго к девушке:

– Кто сказал такое? Когда, где? Говори!

Ксения испугалась, а главное, поняла, что опять не то говорит, и запаниковала. Чтобы как-то исправить ошибку, призналась:

– Сама только что придумала… Простите меня!

А перед глазами четко встали испуганные лица Лидки и Коли и потерянное – матери. И Ксюша, как в омут головой, выдала:

– Тебе надо срочно на мне жениться! Тогда меня, как жену начальника, не погонят в Германию!

От испуга за сказанное она говорила и говорила, боясь остановиться:

– Ты не подумай, что меня никто не хочет взять замуж! Ко мне сватался Андрей Матюшин, перед тем как уйти на фронт, – я отказала. Петька, сын самого Арсена Кондратьича сватал, тоже отказала!

Сидящий за столом машинально перебирал пальцами зернышки бус, словно четки, и во все глаза глядел на девицу, ничего не понимая. А Ксения наконец выдала заключительный аккорд:

– А тебе – не откажу!

– Вот это – да! – только и смог воскликнуть парень. Затем расхохотался и сквозь смех уточнил:

– Пока что ты сама меня сватаешь!

Лицо Ксении пылало – до сих пор это помнит. Неизвестно кого, мысленно просила: "Помогите! Стыдобище-то какое! Хорошо, никто больше не слышит!"

А тот за столом все хохотал. Затем ей стало все равно. Так и сказала, уходя:

– Ладно, пошутила я! Отправляй хоть в Туреччину! – Кивнув на бусы, гордо добавила:

– Это тебе на память!

И ушла. Дома молчала, избегая взглядов родных. Мать поглядывала на дочь и скорбно вздыхала.

* * *

Оставшийся в кабинете новоиспеченный начальник полиции Алексей Бойчук был прямо-таки озадачен происшедшим. Какие случаи бывают при новой должности! А деваха забавная. Как ее звать-то? Ксения, кажется.

Бойчук достал списки подлежащих отсылке в Германию, быстро нашел село Зорянское и действительно прочитал там "Яворская Ксения". Против ее фамилии стоял жирный крестик. Алексей был ознакомлен с некоторыми условными знаками и знал, что крестиками отмечали симпатичных молодых девиц, в дальнейшем поступающих в распоряжение отдела, обеспечивающего господ офицеров.

Да-а, придется девице помочь. Алексей криво ухмыльнулся: "Хотя бы потому, что мы здесь не хуже господ офицеров!"

Была этому еще одна причина. Имелась у Бойчука на то время "зазноба" по имени Валька. Вцепилась в него девица мертвой хваткой, и просто так от нее не отделаться. Баба она, конечно, горячая, и ему было даже приятно с ней, но обещать ей что-либо у него в планах не было! Да и нельзя ему. Человек он подневольный.

Так что если женитьба будет ненастоящей, он поможет этой девице, Ксении, – женится на ней. Понравилась она ему, хоть и молодая совсем – неполных восемнадцать. Даже жаль, что все не по-настоящему… А по-настоящему ему до окончания войны нельзя.

Бойчук убрал все бумаги в стол, постового предупредил, что еще вернется, и направился к местному старосте деду Захару, дом которого стоял рядом с сельсоветом. Списки для отправки в Германию составлялись по району при помощи сельских старост, значит, Захар подскажет ему, где живет эта самая Яворская.

Вечером, когда сгустились сумерки, к дому Яворских прискакал галопом всадник. Во дворе спешился, коня привязал к старой груше и концом батога постучал в окно.

Поначалу все испугались нежданного гостя. Затем Александра, узнав, с чем он пожаловал, возмутилась и с негодованием набросилась на пришедшего:

– Хотя бы скажи, кто ты такой? Кто твои отец и мать? И если пришел свататься, то где хлеб-соль, где сваты, почему один?! Будто к босякам каким в хату пришел! Али думаешь, если война, так и людских законов нету?

Александра перевела дух и уже более спокойно продолжила:

– Ксюшка у меня девка с верхней полки! Лишь бы в какие руки я ее не отдам!

Мать стала загибать пальцы на руках, пересчитывая, кто к ее дочери сватался, но она отказала.

– А все потому, что мужики все неотесанные! А мы, Яворские, из шляхетского рода!

Пришедший гость, это был Бойчук, попытался вклиниться в разговор:

– Погодите, мамаша! Будут и сваты, и хлеб. А пока хочу получить ваше согласие!

– Рано меня называть мамашей! Ты еще мне не зять!

Ксюша сидела ни жива ни мертва. Потом, уверившись, что Бойчук действительно пришел ее сватать по ее же просьбе, пошла ему на выручку:

– Мама, я его знаю. Он поможет нам. Посодействует, чтобы меня не отправили в Германию!

Александра пренебрежительно фыркнула и спросила:

– Это что ж он за шишка такая важная?

Вдруг оборвала себя на полуслове и уставилась на гостя. Потом протяжно с напрягом вымолвила, не отрывая от него цепкого взгляда:

– Погоди-погоди-и, так это ты…?

Все замолчали, воцарилась тишина. Ксения боялась и слово сказать, ожидая, что ответит Бойчук. К ее удивлению, парень смешался, покраснел, будто оправдываясь, ответил:

– Да, это я. Так получилось. Пришлось согласиться.

Александра совершенно невозможным, чужим тоном проговорила:

– Бог тебе судья! А от нас уходи с миром!

Тогда он ушел. Но на следующий день пришел опять.

* * *

В палате, где находилась Ксения Ивановна, был послеобеденный тихий час. В это время особенно остро вспоминалось прошлое. Женщина подумала, что о своем замужестве она может рассказать своим соседкам. Конечно, говорить будет не все подряд, а выборочно. Когда все проснулись, Ксения торжественно объявила, что сегодня вечером ее очередь поведать смешную историю.

– Я расскажу, как выходила замуж. Конечно, это было давно.

Спорить насчет давности никто не стал, и рассказчица продолжала:

– Меня мой муж украл. Посадил на коня впереди себя и вечером увез в соседнюю деревню в свой дом… А потому что мама у меня была строгая, не разрешала выходить за Алешу. Уперлась, и никак не упросить ее было.

– Я извиняюсь, а ты, наверное, уже ребятеночка ждала? – утвердительно спросила Наталья Федоровна.

– Нет! Я девушкой вышла за Алешу, – с робким достоинством возразила Ксения. На минуту задумалась, затем продолжила:

– Мне очень надо было выйти за него замуж!

Она судорожно придумывала, как обойти в рассказе факт, что ее муж служил у немцев. Решила сократить свою историю и заострить внимание на смешном случае:

– Очень понравился жених моему брату Коле. Ему тогда было, дай Бог памяти, лет двенадцать. На то время мой Алеша ездил на коне, машин-то тогда не было. Звали коня – Кочубей. А у брата моего была мечта – прокатиться на Кочубее. Конь действительно был необычный. Все люди, даже в соседних селах, знали Кочубея и гадали, откуда взялся такой красавец. Старые бабки шептались, будто Алексей заложил душу дьяволу за своего коня. Глупость, конечно, это, но то, что Кочубей не раз спасал жизнь своему хозяину – правда…

Валентина Петровна, считавшая себя автором посиделок, заметила:

– Интересно ты, Ксеня, рассказываешь, но давай смешное. Таков был уговор, а то наша Верка уже начала похрапывать.

Вера, любившая рассказывать про своих гусей, вздрогнула, протерла глаза, оправдываясь:

– Нет, нет! Я не сплю! Это я от света глаза закрываю, чтобы не резало. Я все слышу!

Ксения во время паузы продумала, что можно рассказать, и продолжила:

– Ну, значит, привез меня мой Алеша в свой дом. Жил он с матерью и старшей сестрой Павлинкой, отца не было – умер давно. Меня представил честь по чести, мол, моя жена, не обижайте. Свадьба будет позже… Свекровь поняла, что что-то не то, стала выпытывать. Когда узнала правду, отправила Алешу сразу же к моей маме просить прощения. Но меня не обижали, нет. На второй день Алексей поехал в наше село, по-тихому встретился с Колькой. Брат у меня смышленый мальчишка был. Он-то и посоветовал Алеше преподнести в подарок будущей теще… селедку:

– Ты только, дядь Леша, ищи селедку потолще. Спинка у рыбины чтобы была широкая. Мама ее ну очень любит! Тогда настроение у нее хорошее, и она со всем соглашается…

Мама моя, царство ей небесное, больше всего любила селедку. Но где ее в то время было взять? Алеша достал. Снарядила нас свекровь. В кошелку положила подарки: хлеб-соль и главное – селедку. И вот вечерком, оседлал Алеша Кочубея, меня посадил впереди себя, и поскакали мы в Зорянское. Колька уже ждал во дворе, ему главное было поухаживать за Кочубеем.

Мы с Алешей зашли в дом. Я сразу же на колени встала перед мамой, а муж сначала развернул подарки так, чтобы на виду была селедка…

Простила нас, конечно, мама и благословила. Она же принимала все по-настоящему. После сказала Алеше:

– Да отдала бы я Ксюшку уже и без селедки. Ты же целую неделю с ней как с женой жил. Куда же мне ее теперь пристроить? Бери! Но за селедку спасибо, ублажил!..

После паузы рассказчица добавила: "Мудрая была у меня мама!"

– Ксюша, а свадьба все-таки была? – заинтересованно спросила Кизлякова. – А то ведь я знаю, как раньше было строго! Раз уже была с мужчиной, так и никакой тебе свадьбы! Так, вечеринка только для самых близких.

Уставшая от воспоминаний Ксения Ивановна, уже жалеющая, что начала рассказывать сокровенное, коротко закончила:

– Да. Именно так и было. Вечеринка.

Все замолчали, чувствуя недосказанность. Рассказчица отвернулась к стенке, намереваясь отдыхать. Кизлякова скорбно высморкалась в громадный носовой платок.

Подошел излюбленный Ксенией час, когда все засыпали. Она сама в последнее время мало спала, справедливо полагая, что на том свете скоро отоспится. И вот, когда в комнате воцарялась тишина, появлялось ощущение, что живет она одна, в своем доме. Прошлое приобретало реальность, и ее жизнь будто проживалась заново…

* * *

Ее Алешу все считали предателем. И она поначалу так думала. Как же – начальник полиции всего района, якшается постоянно с немецкими офицерами!

Особенно мать Ксении Александра в гневе выговаривала:

– Мои сыновья воюют против полицаев и предателей! Их, может, уже и в живых нет, не доведи Господи! – Александра широко крестилась на образ в углу. – А сестричка ляжет в постель под немецкого прихвостня!

* * *

Когда Алеша привез ее к себе в дом, свекровь, покорившись обстоятельствам, скомандовала Павлинке постелить молодым в большой пустовавшей спальне. У Ксюши от стыда горели не только щеки, но и глаза. Минутами она даже впадала в беспамятство, потому и не помнила, как оказалась в спальне. На кровати лежала толстая перина, и девушка сидела, утонув в ней, не доставая ногами пола.

Алексей, чтобы занять себя, чистил фитиль в зажженной на столе керосиновой лампе. Пытаясь придать обыденность ситуации, бодро говорил:

– Вот смеху было бы, узнай кто-нибудь, что мы с тобой не по-настоящему…

И замолчал. Что-то его заставляло беспокоиться и суетиться без меры. Именно это неизвестное "что-то" злило. Он никогда не испытывал недостатка в женщинах. Был беззаботен в обращении с ними. Разве что последняя Валька доставила ему некоторые хлопоты, но и их он решил легко, в два счета. Сейчас бывшая его пассия живет с хромым Пашкой. Как оказалось, и рожать от него будет. Чего же сейчас он волнуется?

Алексей положил на стол карманные часы. К часовой цепочке были прикреплены Ксюшины бусы.

– Наверное, понял, что дорогая вещь, ишь, как бережет! – думая совершенно о другом, отметила Ксюша.

А он стал демонстративно раздеваться. По ходу своих действий Алексей пояснил:

– Как решишь сама, так все и будет. Я тебя склонять ни к чему такому не буду! Не в моих правилах!

Затем игриво добавил:

– Хотя мог бы. Все-таки нас считают мужем и женой!

А Ксения к тому времени ничегошеньки не могла решать. Она любила. И ни о чем другом не думала. Забыла о войне, полицаях и предателях. Утонувшая в мягкой перине так, что видны были только голова и плечи, Ксюша в панике придумывала, как повести себя с Алешей, чтобы ему понравиться! У него вон какие красавицы были в подружках! У Ксении до сих пор и парня-то не было. Женихались многие, но чтобы остаться с каким наедине – и в голову не приходило! Девушка судорожно стала вспоминать Зинкин рассказ, как та завлекала Сашку Зимина. Зина тогда втихаря оторвала верхнюю пуговицу на блузке, и ее груди открылись во всей красе! А у Зинки было чего показать! У Ксюши такого богатства и в помине нет. И одета она не в блузку, а в платье, и пуговицы сверху тоже нету…

Решила Ксюша делать все так, как Алеша. Увидев, что он раздевается, она задрала платье на голову и, барахтаясь в перине, пыталась стянуть с себя одежду.

Алексей, заметив ее действия, с облегчением подумал:

– Бойкая оказалась деваха! Раздевается даже при лампе. Нет, чтобы задуть огонь.

Но самостоятельно раздеться Ксения не смогла. После долгих манипуляций платье полностью опутало ее голову, мягкая перина сводила на нет ее усилия, и девушка, уже не думая о приличиях, взмолилась:

– Алеша, помоги снять платье! Хотя бы с рукавов, а дальше я сама.

Алексей, хмыкнув, быстро вытряхнул девушку из платья, и та моментально зарылась в спасительную перину. Лампу потушили. Молодые легли спать, как и положено мужу и жене.

Наверное, если бы Бойчук знал наперед, что его ожидает, он бы открестился от этой девицы… Но как всегда говорила его мама: "Планида твоя, сынок, такая!"

Он никогда еще не был так зол, как в эту ночь. А Ксения своим неведением еще больше подливала масла в огонь!

– У тебя что, никого не было до меня? – в гневе спрашивал молодой муж.

Ксения, чувствуя себя преступницей, испуганно переспросила:

– Где… не было?

Так и подмывало Алексея показать то место, где именно никого не было! Но он лишь безнадежно махнул рукой, затем обнял жену, положив ее голову себе на грудь, и обреченно произнес:

– Ладно, спи давай! Чего уж теперь!

А утром уехал, и не было его три дня. Первый день Ксении весь прошел в хлопотах. Надо было застирать простыню и высушить ее, чтобы свекровь не видела. Помогла Павлинка. Но свекрови доложила. Та отнеслась милостиво, узнав, что невестка пришла в ее дом девушкой. С тех пор называла Ксюшу только дочкой. А следующие два дня Ксюша металась, не находя себе места:

– Я ему не понравилась! Не хочет меня видеть…

Павлинка видела, как мается невестка, пыталась ее успокоить:

– Ксюня, ты так не переживай. Он, бывало, и по неделям домой не приходил. Дел много, он же на весь район… – Павлинка запнулась и то ли с гордостью, то ли с осуждением закончила:

– …один такой у нас.

* * *

Алексей действительно в это время мотался по району, проверял списки отправляемых в Германию, рассматривал жалобы, принимал в ряды полиции желающих служить немцам. Последние, принимая Бойчука за своего, поносили коммунистов и их власть в ожидании от Алексея одобрения и скорого продвижения по службе. Но голова его была занята своими, теперь уже семейными делами. Мучила мысль, что скверно он поступил с этой девицей, а теперь уже женой. На следующей неделе их зарегистрируют в сельсовете, он уже договорился. Тогда сможет убрать ее фамилию из списка отправляемых в Германию. Не предполагал Алексей, что хомут на его шею как-то сам собой оденется. Во-первых, ему нельзя себя связывать никакими узами. Правда, подписки он не давал, но это само собой разумелось. По первому зову, приказу он может исчезнуть для родных… Ну, что ж? Сказала же матушка: «Планида такая».

Не думал Алексей, что обычная девушка, ну, симпатичная, сможет целиком завладеть его сердцем. По-видимому, навсегда. А главное, что и она, получается, только его одного ждала! Вон за эту ночь родной стала! Хотя девчушка еще совсем молодая.

Бойчук отогнал от себя тревожные думы. По жизни он был легким человеком, долго смуту в душе не держал. Вполне вероятно, что это качество было учтено при определении его дальнейшей деятельности. А сейчас ему надо зайти к гадалке Нюре. Она жила в Зорянском, откуда Алексей вывез свою Ксюшу. Кроме гадалки, другого начальства у Бойчука не было. Перед приходом немцев ему было указано лишь одно место, где он мог оставить заслуживающую внимания новость или получить указание. Признаться, он до сих пор не принимал всерьез эту гадалку. До войны она работала завхозом в школе, и величали ее Анна Кирилловна. В миру, особенно для школьников, – теть-Нюра. Когда впервые Алексей зашел к ней и обратился по имени отчеству, женщина ворчливо отмахнулась:

– Нюра я! Гадалка. Можно – баба Нюра!

Тогда Бойчук понял, что это серьезнее, чем он думал. Баба Нюра изъявила желание гадать господам офицерам. Так и сказала:

– Подскажи своему начальству, что я угадываю судьбу хоть по руке, хоть по картам. А мне все выгода – может, кусок рафинада кто оставит.

Баба Нюра лихо управлялась со своей специальностью, и со временем стали к ней иногда парами (если нужен был переводчик), а то и втихаря друг от друга шастать солдаты и даже офицеры. Промышляла она и самогоном. Шнапс бабы Нюры пользовался популярностью у немцев.

Алексей знал твердо: если у него происходило что-то непредвиденное, он обязан донести это до Нюры. Что он сегодня и сделал. Гадалка как раз провожала посетительницу, напутствуя на дорогу:

– Степанида, казенный дом – это неплохо. Лежит где-нибудь парень в лазарете, подлечивает здоровье. Жди, на побывку приедет, там же шестерка червонная выпала, это к дороге.

Увидев Бойчука, баба Нюра запричитала:

– Давно, милок, не заходил. Садись, погадаю!

Дверь закрыла и села напротив Алексея, ждала, что скажет.

– Анна Кирилловна, женился я.

Помолчав, добавил:

– Так получилось. Это ничего не меняет, но у меня будет к тебе просьба: если вдруг… ну, мало ли что… когда-нибудь позже, ты скажешь моей Ксене все?

Женщина молча тасовала карты, по привычке разложила их и сердито сказала:

– Не будет никаких "вдруг"! Карта так показывает! Еще чего придумал? Придет время, сам все и расскажешь своей Ксюше. Это Яворская, что ль? Стоящая девка. Иди, у меня дела. Да оставь что-нибудь! Задарма не гадаю!

Бойчук на край стола положил в яркой обертке леденец из немецкого пайка и вышел.

Дома Алексей появился уже в хорошем настроении. Ксюша, увидев его, расцвела. Забыв про стоявших рядом свекровь и Павлинку, кинулась мужу на шею. Опомнившись, закраснелась вся, бросила в пространство: "Ой, извиняюсь!" После ужина, оставшись наедине с женой, Алексей, глядя ей в глаза, серьезно произнес:

– Главное, краса, никого не слушай! Верь только мне! Договорились? Позже я скажу имя одной женщины на случай – вдруг меня не окажется рядом, она поможет…

Ксения глядела на своего Алешу, как на икону Божью, а про женщину она даже не расслышала.

Через какое-то время стало известно, что у молодых будет ребенок.

* * *

Мать Ксении Александра в конце концов смирилась с ее замужеством. Вернее – покорилась. Большой позор был в то время для девицы сбежать из дому с мужчиной. Если девушка все-таки выходила за него замуж, это хоть в какой-то степени спасало семью от бесчестья. Хотя в то время для их семьи неизвестно, что было бы лучше: с завидным постоянством по утрам на воротах их двора красовалась немецкая свастика, намазанная жирным мазутом, чтобы не отмыть. Александра тогда сказала дочери:

– Забирай своего проходимца, и уезжайте в его село. Может, нас оставят в покое.

После замужества дочери Александра избегала называть зятя "полицаем". Не из добрых к нему побуждений, а лишь бы это слово не звучало в ее доме…

* * *

Все обитательницы пятой палаты, кроме Ксении, спали. А она все думала о своих дочках – Наташе и Лене.

Да, они не часто звонят. Последний раз Наташа звонила полтора года назад, когда Ксения Ивановна еще была зрячая. Ну и что? У них же свои хлопоты – дети, внуки!

Наташа старшенькая. В средине войны родилась. Имя давал Алексей. Приходил вечером домой и первым делом целовал своей Талочке сросшиеся пальчики на ножках. Она родилась с "Божьей отметкой", как сказала свекровь: на обеих ножках сросшиеся средние пальчики.

А уж как Алеша любил Наталочку, хоть и старался не показывать! Тихонько, думая, что никто не слышит, называл ее "птенчиком"… Ксюша как-то подслушала.

* * *

Обитала в «Зорьке» своя долгожительница – баба Миля, давно потерявшая счет годам. Чувствовала она себя довольно бодро и передвигалась еще без посторонней помощи. По документам Криницкой Меланье Андреевне, одинокой и не имевшей родственников, было девяносто шесть лет. Ее перевезли из соседнего района, где дом престарелых закрылся, и вскоре баба Миля стала достопримечательностью приюта «Зорька». Когда приезжали чиновники с очередной проверкой, директор Кружков считал своим долгом завести их в палату долгожительницы – вот мол, как долго живут наши старики. Было бы плохо – померли бы давно! А баба Миля первым делом сообщала гостям, что наши-то погнали фрицев от деревни Черемушки! Скоро и до Берлина дойдут! Тогда и ее братик Ванечка с фронта вернется. Дом-то надо отстраивать, пепелище одно осталось!

Гости растерянно поглядывали друг на друга, а директор Игорь Васильич, боясь, как бы долгожительница не стала призывать начальство на фронт "За Родину, за Сталина!", торопливо соглашался:

– Да, Меланья Андреевна, скоро дойдут! – и поспешно уводил проверяющих посмотреть новую пристройку, а после перекусить, чем Бог послал, время-то обеденное.

Ближе к осени баба Миля приказала долго жить. Ушла легко, никому не доставив хлопот. Последними словами ее были:

– Война закончилась, победа! Слава Богу, дождались!

Медсестра Настя (все произошло в ее дежурство), вытерев набухший от слез нос куском бинта, сетовала:

– Я отошла всего на пять минут взять новый шприц. Баба Миля меня сама отослала. Сказала: "Не сиди со мной, иди на парад. Там победа, салюты дают!" А когда я вернулась в палату, она спокойно лежала с закрытыми глазами. Я поначалу подумала, что бабушка уснула…

* * *

Подошло послеобеденное время, когда Ксения так любила погружаться в воспоминания. Они были для женщины более живыми, чем ее теперешняя жизнь. Женщина высвобождала руку из-под одеяла, брала в ладонь свой оберег и будто здоровалась со своим Алешей. Этот маленький розовый камешек всякий раз заряжал ее верой: она обязательно встретится со своим мужем! Для этого живет так долго…

Он привез ее тогда с трехмесячной дочкой в Зорянское – проведать родных. Спешил, даже не сел поесть, хотя Александра собрала на стол угостить зятя:

– Извините, мама, очень спешу. Как-нибудь потом посидим, поговорим.

Повернулся к жене и буднично бросил:

– Ксюша, проводи меня до ворот!

Она провела мужа, хотела было спросить, во сколько придет вечером ужинать и придет ли вообще, но на полуслове замолчала. Как-то иначе, чем всегда, глядел на нее Алексей. Она даже струхнула и встревожено спросила:

– Я что-то не так сделала, да, Алеша?

А он, все так же глядя, ровным голосом произнес:

– Краса моя, сейчас скажу то, что никогда не говорил – люблю тебя! И Наталку нашу люблю! Только помни это! Хорошо? И еще знай: я вернусь обязательно, что бы ни произошло!

Потом он ее обнял и поцеловал. Крепко поцеловал.

Всю последующую жизнь Ксения корила себя, что не схватила его тогда со всех сил за руки, за одежду… Да не затолкала в чулан или в погреб… Да хоть на печку! И никуда не пустила!.. Она же, дурище, так столбом и стояла. А муж тем временем быстро вскочил на Кочубея и уехал.

Ужинать Алексей не пришел. Он вообще больше не пришел.

В дальнейшей Ксюшиной жизни один только раз ее назвали «красой», после чего она терпеть не могла это слово.

* * *

Последние дни в селе было тревожно. Стоял 1943 год. Немецкие солдаты, пребывающие раньше в относительно мирном настроении, озлобились, ходили по домам с обысками. Участились аресты. Прошел слух, что немцы забрали гадалку Нюру, и для жителей Зорянска это стало полнейшей неожиданностью. А Ксения только собралась пойти к бабе Нюре погадать – что-то Алеши долго нету. Она неделю с ребенком гостила в Зорянском, уже пора бы и домой, к свекрови.

Утром встревоженный Колька забежал в дом, гневно выкрикивая:

– Погодите, сволочи! Получите! Вот только дядь-Леша придет!

На воротах их двора мазутом было написано "Здеся полицайская шлюха".

Ксению охватила тревога. Не из-за надписи на воротах – она на это давно не обращала внимания! Алексей не появлялся в Зорянске целую неделю, и ее обидчики осмелели. "Что-то случилось!" – твердила женщина и засобиралась в Озерки к свекрови. Может, Алеша там, а приехать за Ксюшей не может, занят. Александра напутствовала на дорогу:

– Будет ехать какая подвода – просись, чтобы подвезли. С ребенком не откажут. А если не подвезут, и так дойдешь, недалеко. Водички с собой возьми. Да в дороге дай сиськи ребенку, чтобы спала. На обочине сядешь где-нибудь на травке, слава Богу, тепло, сухо.

Ксении повезло где-то на половине пути. На развилке, со стороны Дубков выехал старик. Старая кобыла, слепая на один глаз, с натугой везла телегу. Ксюша даже не стала проситься, чтобы подвезли, пожалев животное, но возница сам остановился:

– Если в Озерки, садись с ребенком, поедем!

Старик взбил солому, подготовив место пассажирам, подержал ребенка, пока Ксюша устраивалась, и они тронулись в путь. Ехали молча, возница был неразговорчив. Ксения старалась отогнать от себя самые худшие предположения:

– Приеду, а Алеша – дома. Допустим, Кочубей сломал ногу, может ведь такое быть? Поэтому не смог муж за мной приехать.

Со стороны Озерков по дороге им встретились две женщины. Сами остановились и взволнованно, наперебой стали жаловаться:

– Ой, что творится в Озерках! Лучше сейчас туда не ехать! Немцы озверели. Заходят в каждую хату, перерывают все вверх дном, ищут Бойчука. Он у них был начальником полиции, а склад с оружием отдал партизанам. И сейчас немцы убивают всех его родственников. Говорили, что он якобы в лес убежал, но немцы вернулись из леса, сказали, что нашли Бойчука и убили.

Рассказ женщин неожиданно прервался детским плачем. Ксения выронила ребенка из рук, и он, плачущий, так и лежал на земле под ее свесившимися с телеги ногами. Одна из женщин подняла ребенка и подала его матери…

Старик развернул лошадь, довез Ксению до развилки и поехал обратно. Ксюша без мыслей, с пустой головой, шла по направлению к своему селу. Ребенок не плакал, но и не спал. Еще не определившиеся с цветом младенческие глаза пристально смотрели в лицо Ксении, не выражавшее никаких эмоций.

– Что-то я должна сделать! – мелькнула в голове первая мысль.

Затем Наталя сначала захныкала, потом откровенно зашлась плачем. "Мама говорила – покормить в дороге ребенка!" – наконец догадалась Ксения и присела на траву у обочины. Вокруг было пустынно, ни в одну, ни в другую сторону никого не было видно. Женщина, вынув из-за пазухи теплую сухую пеленку, перепеленала ребенка, девочка уснула.

Постепенно в голову возвращались холодные, будто чужие мысли. То, что ее жизнь оборвалась, это она почувствовала, сидя на телеге. А другая жизнь, которая была у нее на руках, полностью зависела от Ксении. Она посмотрела на ребенка чужим взглядом, будто со стороны. На детском личике, около крохотных губ Ксюша вдруг четко доглядела Алешину черточку… И все вспомнила. Нет, она не будет плакать! Сказал же, что обязательно вернется к нам. Брешут немцы, что убили!

Каково ей будет жить, бывшей жене полицая, старалась не думать. На поле под самым селом стояла скирда соломы. Женщина выбрала солому, сделав углубление, и расположилась там с ребенком до вечера. Явится домой, когда стемнеет. Первое время придется не показываться на люди.

Только поздно вечером зашла Ксюша с ребенком в дом. Коротко рассказала, что знала. Мать запричитала, вытирая слезы. Колька и Лидка с испуганными лицами сидели рядышком на лавке, поперек кровати хныкал распеленутый ребенок. Затем Александра взяла себя в руки и сурово промолвила:

– Видит Бог, я была против такого зятя! Но кто же меня слушает? Видать, доля такая. А немцы когда уйдут – от своих житья не жди! Сиди, Сенька, не показывайся на улицу с ребенком! Пусть думают, что тебя нет.

* * *

Через три дня немцы оставили село. Удивительная метаморфоза произошла с дедом Захаром. Несмотря на презрительное отношение сельчан, он, как ни в чем не бывало, продолжал исполнять начальствующую роль на селе. Но при этом ругательски поносил фашистов-захватчиков. Его Настя ходила по соседям, пытаясь обелить мужа. Поджав губы, напустив таинственности в глаза, баба Настя многозначительно изрекала:

– Думаете, легко было моему Захарку служить и нашим и вашим? Для такого дела большой ум нужен. И орден надо давать!

Возмущенные бабы, чьи мужья и сыновья были на войне, в ярости набрасывались на Настю:

– Что ты, Настунька, заливаешь? Предатель он, твой Захарко! Сколько людей отправили в Германию по его доносам! И судить его будут как предателя, когда вернется советская власть!

Утром следующего дня Александра ворчливо начала выговаривать Ксюше:

– Всю одежду отнесла к свекрови! И явилась домой, как липка, ободранная. В чем ходить будешь?

– Мам, ну куда же мне идти, если не домой? Не думала я, что так все обернется!

Александра сердито воскликнула:

– Ты же говорила, что твой Бойчук во всем поможет! Где он? Вон, в люльке лежит вся его помощь!

Ксения старалась не заплакать. Как могла, благодушно ответила матери:

– Я уже надумала, мама. Завтра мы с Колей раненько, в пять утра, выйдем и через два часа будем в Озерках. А там огородами незаметно подойдем к дому. Немцев уже нет, особо бояться нечего. Если удастся – расспрошу соседей, что и как. А ты с Наталей побудешь день. Я молока сцежу в стакан, и там еще есть хлебушек. Пожуешь его и в узелке дашь ей пососать, она любит.

Александра не выдержала, заворчала:

– Ты еще поучи меня, а то я не знаю!

* * *

Ксюша с братом, как настоящие лазутчики, сразу не стали заходить в дом, а спрятались в бурьяне понаблюдать, что и как. Двор был разгромлен, никого не было. Заваленная на бок, лежала пустая собачья будка… На кустах и в траве хлопьями снега белели птичьи перья. Взгляд Ксении наткнулся на вытоптанные цветы. Весной она посеяла грядку цинний, в народе их называли «майорами». Они только начали цвести, да как! Всеми красками радуги. Соседи приходили специально полюбоваться: ни в одном дворе такой красоты не было. Сейчас на грядке стоял единственный, чудом уцелевший, стебель без листьев с однобоким цветком на макушке, напоминающий вопросительный знак… Ксения взяла за руку брата и, уже не скрываясь, зашла во двор. Она никак не могла отвести глаз от уцелевшего цветка, так напоминающего ее саму. На какое-то мгновение даже захотелось его сорвать и затоптать…

На входной двери висел знакомый замок, но открыть его было нечем. Когда Ксения уходила отсюда последний раз, в доме оставались все родные, и брать с собой ключ было ни к чему. Она вспомнила: Павлинка когда-то показала место под собачьей будкой, где в углублении лежал запасной ключ.

– Коля, пойди поищи, где стояла собачья будка. Там должен быть ключ!

Брат с тревогой в голосе спросил:

– Сеня, а Шайтан где? Вон цепь лежит, видно отсюда, а собаки нет!

– Наверное, мать с Павлинкой с собой его забрали. Я так думаю, они все у дяди Антона.

Пока Колька искал ключ, Ксения от нетерпения пыталась заглянуть в окна. Яркие лучи от начинавшего подниматься солнца блестели на стеклах, мешая что-либо разглядеть. Брат задерживался, Ксюша не выдержала, спросила:

– Коля, нашел? Если нет, придется идти к дяде Антону!

Парень подошел и, отвернувшись, чтобы не глядеть на сестру, протянул ключ.

– Ты чего, Коль? В чем дело? Плачешь, что ли?

А Колька не выдержал и в открытую зарыдал. Сквозь всхлипы Ксения расслышала:

– Там… там лежит Шайтан! Убитый! И кровь засохшая, а глаза не закрыты-ы!

Ксюша прижала к себе мальчика так, чтобы заглушить его рыдания и, приглаживая растрепанную голову, напомнила:

– Ты мужчина, забыл? Если так плачешь, что мне остается делать, как думаешь?

Колька, вытирая кулаками глаза и нос, оправдывался:

– Он мне уже лапу давал, я научил. Но слушал всегда только дядь-Лешу. Знаешь, как жалко Шайтана?

Ксения с грустью привычно ответила:

– Знаю. Возьми лопату в сарае и около будки схорони его.

– Хорошо, Сеня, ты иди в дом, я сам все сделаю!

Зайдя в дом, Ксюша поняла, откуда во дворе перья: все перины и подушки были вспороты. Полы и мебель покрыты пухом. Женщина зашла в спальню, усыпанную перьями так, что ничего не было видно. Лишь в углу, над кроватью, под потолком виднелся Божий образ. Расшитый красным и черным крестиком рушник обвивал икону со всех сторон. Ксения остановила взгляд на Божьем лике – единственном предмете, которого не коснулся погром.

Обложенный вокруг блестящей фольгой, святой равнодушно взирал на нее. Ксения перекрестилась, глядя на икону. Потом, подумав, еще два раза осенила себя крестом, вспомнив, что мать учила креститься трижды. Затем стала судорожно придумывать, как бы попросить Бога о самом сокровенном? С чего начать? Стала говорить то, что думала:

– Боже, прости, что не молюсь Тебе! Я умею "Отче наш", мама научила. Приду домой и обязательно помолюсь. А сейчас прошу Тебя, Господи, сделай так, чтобы мой муж Бойчук Алексей Гаврилович был живой. Ты же знаешь, он никому зла не сделал! А люди этого не знают и говорят о нем что ни попадя, а все – неправда!.. И даже, Господи, если он не будет рядом со мной жить, а где-то в другом месте, все равно, пусть будет живой!

В порыве благодушия Ксения хотела было добавить: "Пусть даже с другой женщиной, лишь бы был живой!" Но вовремя остановила себя, не став играть с огнем – вдруг Бог ее просьбу исполнит дословно! И стала креститься три раза, как мама учила.

Ее просьба к Господу сопровождалась обильными слезами, которых Ксюша не вытирала – руки были заняты в молитве…

В это время скрипнула дверь, и со словами: "Есть кто живой в доме?" зашла старая бабка Дарья, жившая по соседству. Увидев Ксению, она несколько раз осенила себя крестом и испуганно воскликнула:

– Свят-свят! Сгинь, нечистая сила!.. Или это ты, Ксюня?! Живая?! А все думали, что тебя немцы тоже… ну, того… убили. Антон ходил искал тело. Они с Катериной хоронили всех ваших, кого убили, – бабка шарила любопытными глазами по всей комнате, не забывая рассказывать. – Почти весь ваш род, девонька, немец уничтожил. Все из-за Алешки. Что-то он им не потрафил. Говорили, он вроде как бы передал партизанам разные оружия с немецкого склада… Перебегал из хаты в хату, пока не добрался до леса. Даже я видела со своего курятника. Я там пряталась. Ну, а в лесу его якобы немцы настигли и убили. Вишь, как он все время притворялся. Вроде бы и немцам угождал, а оружие, ишь ты, партизанам отдал! Так все говорили. Ну, а я-то давно знала, что Алешка хитрющий парень! Как же, на глазах у меня вырос, да будет немцам угождать!.. А свекрови твоей царствие небесное! Не выдержала Марфа такого, на второй день Богу душу отдала. Говорят, сердце не выдержало. А я говорю: это у Марфы заболели нервы, вот и померла. У нас все от нервов идет… А Павлинку Катерина Антонова забрала к себе. Они, Антон и Катька, эту бойню пересидели в силосной яме. Так и спаслись. Ну вот, вроде все тебе рассказала… Притомилась немного… А ты, значит, живая?

Ксения за все время рассказа соседки не произнесла ни звука. Страшные сообщения оглушили, и она перестала что-либо чувствовать. Зашел Колька, поздоровался, спросив у сестры, что делать дальше. Ксения перевела пустой взгляд в пространство и неизвестно кому пожаловалась:

– Не знаю, как жить, забыла, не могу вспомнить…

Старушка, с опаской поглядывая на Ксению, суетливо засобиралась домой, бросив на ходу:

– Ну, девка, ты того… не дури! У тебя дите.

Затем проворчала:

– Не вспомнит она! Ишь ты! А я вот помню, как в тридцать третьем человечину ели!

И уходя так грохнула дверью, что Ксюша вмиг отрезвела и попросила брата помочь завязать на два конца большой платок. Туда положила то, что смогла отыскать – несколько юбок, две домотканные сорочки, фартук. В сенях на гвозде висел плюшевый полушубок. Его Ксения также сунула в узел. Затем послала брата вынуть из замка ключ, чтобы взять с собой. А будут уходить, замок защелкнут. Чтобы ключ не затерялся, решила его положить в карман полушубка. Когда клала, пальцам попалось что-то твердое, будто высохший горох. Ксюша выскребла все из кармана, поднесла к глазам и громко крикнула: "Ой, мамочка!"

Колька испуганно бросился к ней, но увидев, что сестра рассматривает на ладони какие-то камешки, успокоился. Кажется, это камни из ее бус, у нее такие были, он помнит. Но затем Ксения поднесла ладонь ко рту и стала целовать бусинки. Парню это было совершенно непонятно:

– Сень, давай домой двигать! Тучи собрались, вот-вот дождь пойдет. Собирайся быстрее!

Ксюша ошалелыми глазами посмотрела на брата и немыслимо радостным голосом выдала:

– Живой мой муж!

Затем взъерошила волосы на Колькиной голове и твердо заявила:

– Не убили твоего дядь-Лешу!

Крепко сжатый кулак с камешками Ксюша положила себе на грудь, будто хотела вдавить внутрь себя…

Колька с опаской глядел на сестру: он слышал, что иногда от горя люди становятся дурачками. Как Дунька Матвеиха у них в селе. Получила похоронку на своего Матвея и сына Володьку и с тех пор цветов в волосы натыкает, якобы она невеста, и ходит по селу, просит всех на свадьбу. Коля испугался; чтобы не тревожить сестру (где-то он слышал, что с "такими" надо во всем соглашаться), мягко сказал:

– Ладно, Сеня, хорошо, что живой. Пойдем домой!

– Коля, ты не понял! Не бойся, я не сошла с ума! Вот послушай: Лешка прикрепил мои бусы к своим карманным часам. Чтобы все время носить с собой.

Щеки Ксюши заалели, вспомнив, что сказал тогда ее муж: "Как гляну на часы, так твоим запахом и потянет"… Николай осторожно спросил:

– И поэтому он живой? Не понимаю я, Сенька, что ты хочешь сказать.

– Да что же ты, бестолочь такая! Здесь половина камешков. Это для меня. Он надеялся, что я посмотрю карманы. Вторую половину Алеша взял с собой! Понял теперь?

Колька наморщил лоб, изображая натужную работу мысли, и, сделав вид, что понял, согласно кивнул головой. Затем они забрали пожитки и отправились домой в Зорянское.

Пока Ксюша закрывала дверь, Колька забежал к соседке (та хозяйничала во дворе) и, заглядывая в глаза старушки, с надеждой спросил:

– Бабушка Дарья, скажите, а конь Кочубей… не знаете где? Может, что слышали?..

Дарья разогнулась, приставила ладонь к глазам, закрываясь от солнца, и нехотя ответила:

– Считай, нету Кочубея. Данилиха видела, как немцы уводили его с собой.

Помолчав, добавила:

– Лошадь-то гладкая, откормленная – мяса много будет!

Колькино лицо жалобно скривилось, хотел было что-то возразить бабе Дарье, но, махнув рукой, покорно развернулся и, понурив голову, пошел к сестре.

По дороге Ксюша научала брата:

– Никому ни о чем не говори! Это очень опасно, понял? Затаскают в сельсовет на допросы. А то еще, упаси и отведи Господь, в энкаведе! Пусть думают все, что убили Алешу. Так даже лучше. Маме тоже не надо говорить.

А еще через пару лет произошло событие, после которого все сомнения, возникающие иногда в мыслях Ксении относительно мужа, отпали начисто.

Однажды после обеда работу в поле пришлось прекратить: заладил дождь. Все стали расходиться по домам. У Ксюши с самого утра на душе было тревожно. Непонятно, почему тянуло домой. Казалось, так и полетела бы сию минуту! И сейчас она даже не стала набирать в рядюжку соломы, что негласно разрешалось всем. Так и побежала налегке по тропинке к своим огородам.

Забежала в дом, запыхавшись. Первым делом поспешила к колыбели. Наталя, крепко обняв руками свернутую из старого фартука куклу, мирно посапывала. Старая Александра из-за дождя также прикорнула на топчане. Колька сидел за столом, чинил кнут – ремешок совсем износился. Тем не менее Ксюша озиралась вокруг, словно ища чего-то. Затем молча вопросительно взглянула на брата. Тот таинственно, приложив палец к губам, кивнул на дверь, приглашая Ксюшу выйти.

– Сень, это точно был посланный от дядь-Леши! – горячо, вполголоса зашептал Коля. Только тихо, чтобы мама не услышала. Она велела тебе не говорить об этом мужике.

Потрясенная Ксения опустилась на стоящую рядом лавку и прерывающимся от волнения голосом слабо спросила:

– Где он, этот посланный?

На что брат рассудительно ответил:

– Не пугайся, пожелтела вся!.. Будешь трусить – ничего не расскажу!

– Говори, Коля, я не боюсь, – как могла спокойно попросила Ксения.

– Ну, значит, заходит к нам в хату какой-то дядька. Сразу, как ты ушла в поле, он и пришел. Я еще не успел уйти на конюшню. Поздоровался. И спрашивает разрешения переночевать у нас до завтра. Говорит, что ему надо в Калиновку к родственникам, а идти не может, разболелась раненная нога. А сам глазами так и шарит по всей хате. Наталке дал конфету, вон там бумажка осталась на столе, увидишь. Еще спрашивал, а где мама девочки? Это значит – ты… А когда подходил к Натахе, совсем не хромал, я специально смотрел. Так что никакая нога у него не болела.

Колька сделал паузу. Жадно слушающая Ксения с нетерпением поторопила:

– Ну дальше, дальше, Коля! Где он, этот дядька? Почему думаешь, что он от Алеши?

– Ну, что дальше? Ты же знаешь нашу маму… Сразу в крик: "Колюня, беги в сельсовет, все доложи и узнай, что за квартирантов раненых мне присылают? А если что, так и заяву напиши!" Пока я пробовал ее успокоить, дядька этот говорит: "Напрасно вы, мамаша, кричите", – и пошел к двери, а меня позвал: "Ты, парень, проводи меня до ворот!" Мама еще проворчала: "Нечего провожаться – собака на привязи!"

Николай замолчал. Ксюша глядела на брата и, казалось, не дышала. Она ждала еще чего-то. Между тем Коля полез за пазуху, долго там чего-то шарил, в конце концов вытащил замусоленный узелок, медленно его развернул и протянул сестре красноватый камешек. Ксюша, подавив восклицание, протянула было руку, потом испуганно отдернула назад, будто от чего-то живого. Удивленный Колька стал увещевать сестру:

– Сенька, чего ты испугалась? Это же от твоих бус, помнишь? Даже я узнал! Бери, не бойся!

С той минуты Ксения ждала мужа днем, ночью, в дождь и слякоть. Двойную суровую нитку подлиннее продела в бусину из яшмы и повесила на шею. Так всю жизнь и носила вместо креста, спрятав на груди.

Однажды Ксюша осталась одна в доме, что было редко, и решила написать письмо Алеше. Вдруг еще придет посланец – она сможет передать весточку. Книга по агрономии осталась от бывшего постояльца-студента, проходившего практику в их колхозе еще до войны. Она вырвала из книги весь в подтеках лист, представлявший собой таблицу севооборота, и, выбирая чистые места, начала писать письмо, старательно зачеркивая химическим карандашом печатные слова.

После нескольких присестов письмо, хоть и со многими исправлениями, было написано. Ксения любила его перечитывать:

"Добрый день, а может и вечер, мой муж Алеша!

Во первых строках моего письма пишу, что мы с Наталей живы и здоровы, чего и тебе желаем. А еще очень хотим, чтобы ты приехал, и был с нами, и защитил нас от всяческих злых языков. Мне уже не в первой, что зовут "полицайкой", а Наталя не понимает и думает, что это ее имя. А сама еще не все буквы выговаривает. Хуже всего в поле: никто не хочет со мной в паре работать. И обедать рядом никто не садится.

А Колю нашего забрали в армию. Но я все перетерплю, мой муж, лишь бы ты приехал. Твоего посланца я не застала дома. Поэтому очень мне грустно, может, узнала бы, где ты находишься, есть ли там, куда прислонить свою головушку? А за камешек от наших с тобой бус – спасибочки! Ношу его на шее вместо креста. Теперь точно знаю, что ты живой, и будто сил у меня прибавилось от этого!

Пишу письмо, Алеша, а послать его некуда. Но все равно пишу, легче становится, будто с тобой поговорила. Ты, Алеша, не обращай внимания на слова "овес, гречиха" – это я не все позачеркивала, а листок вырвала из агрономической книжки, другой бумаги нету.

Заворачиваю это письмо в фартук – помнишь, в белых ромашках по синему полю, что подарил мне на Новый год? И прячу в закуток около печи, чтобы ты знал. Туда никто не залезет, он очень маленький. А вытащить письмо оттуда можно прутиком. Как будет минутка, что буду одна – напишу еще.

Обнимаю тебя, мой родной муж Алексей Гаврилович. Твоя жена Ксения.

Писала вечером в пятницу, в Петров день".

* * *

Война к тому времени закончилась. Возвращались домой те, кто остался жив. Вернулись Ксюшины братья – Саша и Петя. Прибыл Андрей Матюшин, чья гимнастерка была увешана медалями. Сразу же стал самым видным женихом в Зорянском.

Ксюша жила с убеждением – ее Алеша живой, но прятала это глубоко и вслух заикнуться не смела даже своим родным. Все считали, что полицая Бойчука пристрелили его же хозяева – немцы. Многие добавляли: "Собаке – собачья смерть!" Единственная поддержка – брат Коля – достиг призывного возраста и ушел служить в армию. Отношения с Сашей и Петей не сложились. По прибытии им сразу же донесли, что пока они сражались за Родину, родная сеструха стала полицайской женой. И приплод в доме имеется. Братья вскоре женились и ушли из дому в "примаки". Лидка подросла и на людях стыдилась подходить к сестре, которую звали полицайкой. Старая Александра, как всегда, ворчала: "Завязал аферист свет, а сам сгинул!" И довольно часто вымещала зло на маленькой Наталье, которая, по словам бабки, "вся в татуся пошла".

* * *

С утра до вечера Ксюша работала в поле. Шла уборка урожая, горячая пора. Хотя какой там урожай, если два года подряд засуха? Всюду лютовал голод. На целый день Ксения брала в поле небольшую краюшку хлеба и половину луковицы. В тряпочке – щепотка соли. Запивала водой из бутылки.

Самой приятной порой для всех был обеденный перерыв. Настилали свежей, ароматной соломы, садились в круг, каждый со своей едой, и начинался обед. Поначалу Ксения пыталась примкнуть ко всем остальным, но увидев, что рядом с ней никто не хочет садиться, уходила со своим узелком в сторону. Редко к ней присоединялась ее давнишняя подруга Зинка. Но в последнее время Зинаида не выходила в поле, наколола ногу – случился нарыв.

Однажды Ксюша привычно, поодаль ото всех, разложила соломы, застелив ее фартуком, и приступила к еде. Неожиданно, впервые за последнее время, к ней подошел Андрей Матюшин. В поле он был уважаемым человеком – работал комбайнером.

Ксения вся съежилась, ожидая нападок. Они не замедлили последовать:

– Ну так чем же твой полицай лучше меня?

Во взгляде Матюшина было презрение и злость, которые и прозвучали в его следующей фразе:

– А-а, понятно! Инструмент у него толще, чем у меня! Да, Ксюнька?

Лицо женщины залилось помидорным румянцем. Она давно забыла, как плакать, и лишь пристально, молча глядела в лицо обидчику. Матюшину, ожидавшему, что Ксения расплачется, будет оправдываться, стало неуютно. Пауза затягивалась, и Андрей, решив забить последний гвоздь, протяжно, с нажимом выдал:

– С-с-ука! – и ушел.

До ушей Ксении донесся вопрос Володьки Лагутина, подручного Матюшина:

– Что, Андрюха, потянуло на полицайские объедки?

В ответ ему прозвучал отборный мат.

Вышла в поле после болезни Зинаида. Но почему-то также стала избегать Ксению. А та, привыкшая к опале, не стала навязываться, хотя была удивлена. Поведение подруги Зины вскоре объяснилось. Как-то за ужином Лида, Ксюшина сестра, сообщила:

– Слыхали новость? Зинка наша выходит замуж за Андрюху Матюшина. Что только он в ней нашел? Разве что сиськи как две тыквы? Девок-красавиц полно, а он кикимору берет! Она ему совсем не пара.

Александра, убирая со стола, проворчала:

– А то ты – пара? Подрасти еще маленько такие разговоры разговаривать!

И глянув осуждающе на Ксюшу, добавила:

– Хватит нам одной замужней!

Ксения от всей души порадовалась за подругу, поздравила. На свадьбу не пошла, хоть и была приглашена, сказалась больной.

С наступлением осени заладили дожди. Иногда в непогоду устраивали выходной, в поле не шли. Для Ксении это была передышка от нападок. Но дома при постоянном брюзжании матери покоя тоже не было.

В один из таких дней Ксюша взяла мешок, приспособив его на голову вместо накидки от дождя, и пошла в поле принести домой соломы. Надо было заготавливать на зиму.

После уборки зерна, когда в поле подобрали все колосья (даже школьники помогали), колхоз выделил на каждый двор подводу соломы на трудодни. Лошадей не дождаться – очередь, и Ксения, договорившись с бригадиром, носила солому сама, благо, поле было сразу за огородом.

В поле – никого, лишь настырный мелкий дождик не прекращался, умывая Ксюшино лицо. Подойдя к скирде, Ксюша первым делом надергала соломы и наполнила мешок. В образовавшееся углубление залезла сама, отгородившись со всех сторон…

Это были самые приятные минуты для Ксении. Здесь она могла вслух рассказывать своему мужу Алеше все новости. Иногда мечтала, также вслух:

– Ох и заживем мы с тобой, Алешенька! Только приезжай поскорее. Знаешь, наверное, будет лучше нам уехать. А то многие тебя так и считают полицаем. А сами-то в твой след не достойны вступить!.. Я так уже привыкла ко всем прозвищам и внимания не обращаю. А чтобы тебя обзывали – ни-ни! Боже упаси! Обидно!.. Наталка наша растет. Мама говорит, что характер у нее твой. А чей же он у нее будет? Конечно, твой!

Очень хотелось Ксюше пожалиться, но не дозволяла себе. А то придет домой совсем раскисшей.

Сегодня Ксения не мечтала. Она сидела в своем гнезде и упивалась покоем. Солома со всех сторон, если пошевелишься, шуршит. А больше – никого. Никто не крикнет, не обзовет… Почему-то последние дни нападки участились. Раньше все-таки к ней обращались по имени, а теперь иначе как "полицайка" не называли.

Ксюша закрыла ладонями глаза, чтобы полнее ощутить защищенность, и, неожиданно для себя, заскулила. И хлынули слезы. И казалось, не только из глаз, но и из носа…

Ксения последний раз плакала в разгромленном немцами доме мужа, в Озерках, когда обращалась к Божьему образу. И, видимо, тогда все выплакала: с тех пор ее глаза были сухие, ни одной слезы. И сейчас она испугалась, заставила себя замолчать, лишь изредка всхлипывала и подвывала. Затем высморкалась в подол, вытерлась насухо рукавом и со злостью, громко, неизвестно к кому обращаясь, бросила:

– Ничего! Будет еще у меня все хорошо! Слышите, вы!?

Где-то там, снаружи, послышался шорох. Ксения испуганно замолчала, отняв руки от лица, выглянула из своего укрытия… Над нею высился во всю мощь своего роста Андрей Матюшин. От испуга ладони женщины стали влажными, холодный липкий пот потек по спине, вдоль позвоночника. Наверное, это отразилось на ее лице, потому что Андрей поспешил сказать:

– Ты не бойся. Не трону. Я подумал, щенок забрался в солому, скулит. У нас сучка ощенилась. Только одного и привела. Уполз куда-то… А она ищет, воет все время.

Безмолвная, оцепеневшая Ксения так и сидела в своем убежище, ждала, чтобы Андрей ушел, не хотела при нем вылезать. А Матюшин не спеша достал из кармана клочок газеты, насыпал в него табаку и, сделав самокрутку, закурил. Между затяжками, избегая глядеть Ксении в лицо, с натугой произнес:

– Ты того… Забудь, что я наболтал прошлый раз! Больше не буду… Понимаешь, злость меня разбирает! Все время перед глазами твое лицо! Думал женюсь – все пройдет. Ни хрена, еще хуже!.. А Зинка, что?.. Она не виновата, знает все… С самого начала знала. А в тот день, как тебя обидел – не мог уснуть. Вообще – кранты! Так я полстакана самогона на ночь хватил… Уснул, да-а. Но всю ночь Зинку называл Ксюшей и прощения просил… Представляешь? Утром Зинаида ушла к своей матери, до сих пор у нее живет. А я не могу глядеть, как тебя обижают. Аж руки чешутся – в минуту бы их разбросал! Это же надо, подлюки! Дите полицайкой обзывать!

Матюшин замолчал, самокрутка за время его объяснения додымилась до конца. Андрей по привычке поплевал в ладонь и, потыкав окурком в слюну, бросил на землю, притоптав сапогом. Вытерев руки о полы пиджака, продолжил:

– Я не дам в обиду ни тебя, ни твою малявку! Кто попробует вас тронуть – со мной будет иметь дело!

Ксюша слушала, затаив дыхание: сколько времени ее никто не жалел – сто лет, двести? Хотелось, чтобы парень говорил и говорил, не умолкал. Она забыла, что это Матюшин, который недавно издевался над ней. Женщина машинально взяла Андрея за руку, пытаясь не пропустить ни одного слова. Тот перехватил ее руку и уже не отпустил. Втиснулся к ней в ее убежище и обнял. Не сильно, а нежно, как обнимал ее муж Алеша. Ксюшины глаза закрылись. Она ткнулась лицом в грудь Андрея, вдохнув мужской запах, еще успела подумать: "Рубаху надо выстирать Алешеньке" – и потеряла сознание. Вернее, сознание было, но в другой реальности…

Она была с Алешей! Растворилась вся в нем, себя не чувствовала… Как же долго она не слышала его голоса, не ощущала его рук… И вот сейчас, наконец-то, они вместе. От счастья поднялись ввысь, облако их подхватило и качает, как в мягкой колыбели… А почему он молчит, ее муж? Пусть говорит дальше! Он, будто услышав ее призыв, глухим голосом произнес: «Так ждал этого дня!» Затем чуть слышно прошептал: «Краса моя…»

Услышав слово "краса", женщина встрепенулась. Давно не слышала это от Алеши. Больше ее никто так не называл…

– А почему ты так долго не приходил?..

И вдруг стало тихо. Ксения не помнила, сколько длилась пауза, и наконец открыла глаза. Над нею, глаза в глаза, нависало лицо Андрея Матюшина. Затем послышалась возня, парень поднял Ксюшу за плечи и посадил рядом, уже крепко прижав к себе.

– Зато сейчас, Ксенька, пришел! Ты выходи за меня, а? Вот прямо сейчас и выходи! Жалею я тебя сильно, понимаешь? Вот в чем все дело!

Застегивая на ней пуговицы от блузки, добавил:

– Хотя и так теперь ты моя жена! – и по-хозяйски отряхнул с плеч женщины солому.

Ксения молча опустила глаза и увидела зацепившуюся за пуговицу красную бусинку… И вдруг протяжно, с переливами завыла: "Не-ет!" Лихорадочно выбралась из убежища и побежала в сторону своего огорода. Бежала неровно, от спешки одну ногу подволакивая. Матюшин, сделав несколько шагов вслед за ней, остановился. Увидев Ксюшин мешок с соломой, хмыкнул, закинул его себе на спину и понес.

Александра вышла вечером закрыть сарай и увидела рядом с калиткой намокший мешок с соломой. Ругая безалаберность Ксении, она затащила его в сарай, расстелив солому на земляном полу для просушки.

* * *

Матюшин приходил. Много раз. Просил Лидку, чтобы позвала Ксюшу. И даже разговаривал со старой Александрой, склонив ее полностью на свою сторону. Не помогло ничего. Ксения не вступала в разговоры, не отвечала на вопросы – она замолчала.

Однажды Лидка вечером возбужденным голосом сообщила:

– Ну вот, Ксенька, дождалась! Уезжает Андрей со своей кикиморой куда-то далеко. Завербовались на стройку. А могла бы ты с ним уехать! И всем бы стало хорошо, а тебе с Натахой в первую очередь!

Ксюша мысленно ответила вопросом: "А муж мой вернется, на какой стройке будет меня искать?"

Зинаида с Матюшиным уехали. Со временем к ним переселилась вся родня Андрея. Больше Ксения с ним не виделась. Еще через полтора месяца она узнала, что беременна.

В положенный срок Ксения родила свою вторую дочку Леночку. Александра взывала к Богу:

– Да что же это творится, Господи? Одни байструки в доме! Второй ребенок и без отца!

Затем взяла Ксению, что называется "за грудки", и потребовала:

– Немедленно сообщи Андрею, что родился ребенок! Возьми адрес в сельсовете. Он сразу же примчится, я знаю. Сохнет он по тебе, дуре такой!

Лидка в свою очередь наподдала:

– Ксюш, ну мы-то с мамой знаем, что отец Леночки – Андрей. Чего ты противишься, не понимаю?

Ксения с посеревшим лицом, близко подошла к матери с сестрой и монотонно, будто читала по слогам, произнесла:

– Это Алешин ребенок!

И дальше глухо добавила:

– Скажете кому про Матюшина – повешусь!

Повернулась на угол к образу и перекрестилась. Три раза, как учила мама.

Лида испуганно глядела на сестру, а Александра, замахав руками, будто отгоняя нечисть, приговаривала:

– Свят, свят! Никак девка умом тронулась! Окстись, Ксюня! Убили же его, мужа! Забыла?

Озабоченно повернулась к Лидке и распорядилась:

– Вечером ступай к бабе Фанихе! Пусть придет да почитает над ней! Скажи, мама просили. Лечить Сеньку надо. Прилестила она этого афериста! Вот мертвый к ней и ходит!

Оробевшая Лида спросила срывающимся голосом:

– А что такое "прилестила", мама?

Александра сердито ответила:

– Ни к чему тебе это знать!

Затем, после паузы, видя, что младшая дочка напугалась, добавила:

– Это, когда думать о мертвом, как о живом. Тосковать. Вот мертвяк это почувствует и зачастит.

* * *

Баба Фаниха приходила несколько раз. Катала яйцом по голове Ксении, крестилась на образ в углу и начинала скороговоркой нашептывать заклинания. Иногда Ксюша улавливала отдельные фразы: «Ходи по долинам, ходи по байракам, ходи по лесам дремучим, а к рабе Божьей Ксении повернись спиной!» Затем плевала через плечо три раза, крестила Ксюшу и садилась за стол угоститься, чем Бог послал.

Что же касается рождения Леночки – так только Ксюша может правильно рассказать все Алеше… Она сумеет. Поэтому ни минуты не сомневалась, что Алеша поймет и будет девочку считать своей дочкой. К счастью Ксении, девочка личиком пошла в сестру Лидку. Отчество записали ей «Алексеевна». А как иначе? У Ксении в помыслах никого не было, кроме ее мужа!.. Ослабела она в тот момент. От одиночества ослабела. Алеша обязательно поймет все и простит. Хотя сама Ксюша считала, что и прощать-то нечего!

Странно, но после рождения второго ребенка у Ксении отношение жителей Зорянска к ней переиначилось. Особенно у мужской части населения, которое признало, что Ксюнька самая казистая девка в селе. Ее перестали называть «полицайкой», резонно рассудив, что мужик бабе нужен, а кто он – полицай или красноармеец, ей, то бишь бабе, все равно. Числится Ксения Яворская одиночкой, но двоих детей родила, значит – сговорчивая. И попытать удачи стоит, авось не откажет. Все сельские бабы ополчились против Ксении и обзывали «шлюхой». «Уж лучше бы полицайкой, как раньше,» – горько ухмылялась Ксения и, как могла, отбивалась от ухажеров.

В один из таких тяжелых моментов женщина вдруг припомнила, что давно не получала вестей от мужа. Она пытливо вглядывалась в лицо каждого нового человека, появляющегося в селе, втайне надеясь, что это посланец от ее Алеши. Все было тщетно, и Ксюша запаниковала: "Дошло до Алеши, что родился второй ребенок! Мой муж уверен, что я изменила ему… Дура я, а как иначе можно это понять?! И что думала я до сих пор?"

Ксения уставилась взглядом в одну точку, затем, делая паузы между словами, вслух произнесла: "Он – ко – мне – не – вернется!"

* * *

Однажды Александра позвала деда Павла починить в сарае загородку для свиней. Павло приходился Яворским сватом, так что за работу платить не придется – обойдется магарычем. Деду помогала Ксения – подавала гвозди, молоток. Когда подносила кусок горбыля, споткнулась и упала, больно ободрав ногу. Дед кинулся ее подымать, одергивая на женщине задравшуюся юбку. Именно в этот момент в сарай зашла жена деда, баба Павлиха с криком:

– Так вот какую работу тут работают! Ну что, старый кобель, попался? А ты, подлая, хоть юбку одерни да срам прикрой!

От свалившихся неожиданностей дед скороговоркой частил:

– Фроська, не дури! Не дури, Фроська!

Затем, придя в себя, разгневанный Павло крикнул:

– Ну-ка замолчи! Не позорь наши седые головы, карга старая! Тьфу! Выдумать такое!

* * *

Продумала Ксюша все тщательно и кое-что подготовила. Вместо лестницы она использовала куриный насест. Но в последнюю минуту шест от насеста не выдержал и оторвался, а Ксения с шумом и грохотом полетела вниз, крепко зажав в кулаке веревку. Она хотела перебросить конец веревки через балку и закрепить. Не получилось. Но хуже всего было то, что поднялся шум (чего так боялась Ксения). В темноте всполошились куры, попадали с насеста на землю, хрипло орал петух. Скрипнула входная дверь хаты, и вот уже идет с зажженным керосиновым фонарем Александра. Ксения, не дожидаясь вопросов, шагнула матери навстречу с объяснением:

– Хотела собрать яйца в гнезде. Да вот заплуталась в соломе и упала. Смех один! Яйца подавила, вся юбка теперь скользкая!

Александра полным тревоги голосом воскликнула:

– Какие в темноте яйца? И почему куры орут? Я думала, хорь залез.

Ксюша ухватилась за спасительную соломинку:

– Да, мама, правда! Это точно – хорь! Но теперь он напугался и убежал.

Дочь заискивающе заглянула матери в глаза и предложила:

– Давай закроем сарай и пойдем в дом!

Не слушая Ксению, Александра зашла в помещение. В углу светлым пятном выделялся ворох соломы. Рядом сбились в кучку всполошенные куры. Под насестом торчал конец оторванного шеста. Мать Ксении подозрительно озиралась вокруг. Слабый луч от фонаря скользнул по насесту и высветил веревку. Один ее конец змеей вился на земле, на втором была завязана крупным, с кулак, узлом петля. Она зацепилась за гвоздь и покачивалась, как живая. Они увидели ее одновременно…

Ксюша, пытаясь отвлечь мать, скрутила тугой соломенный жгут и отчищала юбку, приговаривая:

– Вот смеху-то сколько! Упасть юбкой прямо в яйца!

Александра, прикипевшая взглядом к петле, не отрывая от нее глаз, осторожно поставила фонарь на порог. Затем сдернула веревку с гвоздя, с трудом развязав узел, аккуратно свернула ее и положила на место в угол. Ксении бросила:

– Иди в дом, я сама закрою сарай!

Дети уже спали. Мокрой тряпкой Александра старательно протирала от пыли толстый, из бычьей кожи, ремень. Пряжки не было, давно потерялась. Это был ремень ее мужа. Ваня, когда воевал в финскую, на несколько дней попал домой, на побывку. Затем ушел, а ремень – он у него был запасной – оставил дома. А сам с войны не вернулся…

Александра озабоченно провела рукой вдоль ремня, решив, что все готово, хотя многолетняя пыль с копотью въелась в кожу и не счищалась. Ксения завороженно глядела на действия матери, боясь шелохнуться. Александра, наматывая конец ремня на ладонь, спокойно потребовала: «Сымай одежду!» Затем рассудительно добавила: «Выбирай сама, что будешь оголять – спину или зад? Не вздумай отбрыкиваться – позову Петьку!»

Ксения издала только первый то ли стон, то ли взвизг, когда ремень опоясал ее спину. Дальше она, закусив нижнюю губу и крепко зажав обеими руками спинку – железной кровати, лишь вздрагивала после очередного взмаха ремня.

Мать остановилась, когда увидела на подбородке дочери струйку крови от закушенной губы…

Александра неизвестно кому жаловалась:

– Здесь мужская рука нужна! Раньше-то у меня тоже сила была, а теперь… – она безнадежно покачала головой и, протиснув руку за печку, повесила ремень на место.

Наверное, от одиночества Ксения с первобытным любопытством заглядывалась на супружеские пары.

Однажды, возвращаясь с поля домой и решив сократить дорогу, женщина пошла тропинкой вдоль берега ручья. Через него был перекинут сколоченный из досок мостик. Для Ксении это место было особенным: целовалась она когда-то с мужем на этом мостике. День тогда был такой же, как сегодня: жаркий, солнечный. И ничего, что шла война…

А не так давно ей бабка Фаниха по секрету нашептала, что когда долго всматриваться в свое отражение в воде, можно увидеть лицо, по которому тоскуешь… А уж сколько раз на денечку Ксюша вспоминала своего мужа, так, наверное, в арифметике и чисел столько нету!

Сегодня Ксения намерилась проверить, правду ли поведала Фаниха, которую все считали колдуньей.

Подходя к заветному месту, сразу огорчилась: мостик занимали двое, недавно поженившиеся. Хорошо, Ксюша вовремя успела остановиться и спрятаться за куст.

Вот молодуха набирает в ладони воду и со смехом пропускает ее сквозь пальцы. Брызги воды сверкают, распространяя вокруг радость. Молодка наклонилась еще раз за водой, и ее трусики сдвинулись в одну сторону. Молодой муж заботливо поправил штанцы на ее попке, ласково приговаривая:

– Ну-ка прикройся, а то птенчик вылетит!

Расширенными от зависти глазами Ксения жадно подглядывала за этими двумя, пока прозвучавшее из уст мужика слово "птенчик" не хлестнуло ее наотмашь. Это же ее слово! Ей принадлежит! Алеша так называл Наталю. Еще и трусы у этой девки в белых ромашках по синему полю! Точно как у Ксюши фартук, подаренный мужем!.. Кто-то ее обворовывает, прямо в открытую, на глазах!

Ксения намеренно с треском обломала толстый сук и под этот шум вышла из своего укрытия. Затем со словами "дайте пройти, а то еще уляжетесь здесь!" протиснулась мимо счастливой пары, обронив на мокрую землю висевший на ветке, сверкающий белыми ромашками сарафан. Остолбенелые молодожены постояли какое-то время молча, затем вслед Ксении послышался веселый смех.

* * *

От Алексея так и не было никаких вестей.

Ксения взяла себе за правило два раза в год, весной и осенью, ходить в Озерки – родину ее Алеши и Натали. Родственников осталось мало, и то все троюродные. Тех, кто породнее, выбили немцы. Чудом уцелела Павлинка, сестра Алексея. К ней-то Ксюша каждый раз и стремилась, хотя та вела себя сдержанно. А Ксении так хотелось к ней прижаться, ощутить связь с Алешей и говорить, говорить о нем! У себя в Зорянском эта тема была запрещена, не говоря уже о том, что те редкие фотографии, которые Ксюша припрятала, Александра нашла и сожгла в печке. В Озерках также не было ни одной фотографии. Была Павлинка – родная сестра Алеши.

Однажды Ксении все-таки удалось разговорить Павлинку:

– Павцю, ты у нас с Наталей одна осталась! Не отворачивайся, посмотри на меня! Ты мне только скажи: он помнит обо мне? То, что он живой, я знаю. Одно словцо, Павлинка, скажи!

Павлина впервые за время их разговора жалостливо поглядела на Ксюшу и, решившись, выдала:

– Ксюня, мой тебе совет: пока молодая, ищи себе пару. Алешка не простит тебе второго ребенка, я знаю.

Ксения схватила женщину за обе руки и потребовала:

– Откуда знаешь? Скажи!

Павлинка расплакалась, затем, вытерев фартуком лицо и считая себя палачом, глухо, чужим голосом выговорила:

– Женился Алеша. А сам сейчас под следствием. Ходит раз в неделю, отмечается в органах… Человек от него приходил. Но где Алешка живет, нам не сказал, вроде как не положено.

Последние слова она выговаривала опять сквозь всхлипывания. У Ксении глаза загорелись сухим блеском. Она не отрывала взгляда от Алешиной сестры, будто прощалась. Испуганная Павлинка тормошила ее, даже начала щипать, выкрикивая:

– Ну не гляди ты так, Богом прошу! Поплачь!

Она не заплакала. Буднично подумала: "Домой надо идти, мать заждалась! Да! И не забыть выйти замуж – сарай совсем набок завалился, мужских рук требует". Машинально взяла со стула свой платок, которым накрывалась в дороге от ветра, затем не спеша вышла из дома. Павлинка дрожащей рукой крестила ее вслед…

Она только к утру явилась домой. Четкого представления, как шла полем ночью, у нее не осталось. Помнится, закинув голову, кричала в небеса: «Но это же неправильно! Так быть не должно!» И голосила, вздымая руки над головой, грозя кому-то кулаками… Потом припустил дождь, она спряталась в копне соломы, благо, копна оказалась под ее огородом. Когда зашла в дом, мать к тому времени растапливала печь, ставила горшки к огню. Дети еще спали. Старая Александра всполошилась, увидев дочь в такую рань:

– Я думала, будешь ночевать в Озерках! Что же это родственнички выставили среди ночи?

Увидев на Ксении мятую юбку, а на спине приставшие соломины, мать заохала:

– Это где же ты в соломе валялась и с кем?

Кивнув на спящих детей, добавила:

– Мало двоих?

Ксюша ничего тогда не ответила, лишь долгим взглядом посмотрела на мать, сказав:

– Не валялась ни с кем. Под огородом в скирде дождь пережидала.

После паузы сообщила:

– Нет больше родственников в Озерках. А я – выхожу замуж.

Александра всплеснула руками, испуганно глядя на дочь, воскликнула:

– Свят-свят, окстись! За кого? И когда?

Ксения, убирая юбку в сундук, деловито ответила:

– Еще не знаю, за кого. Но скоро. А то сарай совсем завалится.

Мать испуганно молчала и потом долго еще с опаской приглядывалась к дочери…

* * *

Ксения механически кушала, спала, что-то кому-то отвечала. Единственным, что выводило ее из оцепенения были дети. На дочках ее взгляд задерживался и вроде как оживал. Ради детей Ксения начала обдумывать свое замужество, как если бы приобретала что-то необходимое в хозяйстве.

Оказалось, выбор был небольшой, а если более точно – не было никакого выбора. Для тайной связи – это всегда и пожалуйста, при условии, что жена не узнает.

Пришлось Ксюше вспомнить, что когда-то советовал брат Коля. К тому времени он был женат, жил в соседнем селе Калиновка. Брат его жены Аньки, Иван, слыл старым холостяком. Лет ему было за тридцать. Причину его холостяцкой жизни знали все: это – скупость. По иронии судьбы фамилия у него была – Загреба.

Ксения вспомнила, как Николай полушутя предлагал сестре "породниться" со сватами. Значит, так и будет, решила Ксения! Дождалась, когда брат пришел проведать мать и сестру с племянницами, и, отведя Николая на кухню, шепнула: "Помнишь, что говорил насчет Ивана? Я согласна". Колька поначалу испугался. Потом увидел, что сестра ведет себя вполне разумно, обрадовался.

Разладица началась сразу же. Ксения намерилась забрать с собой в дом мужа старшую дочь Наталю, а младшую Ленку оставить с бабкой Александрой. Но Иван уперся:

– Нет, возьмем с собой младшую Ленку!

Когда Ксюша потребовала объяснения, муж, отводя глаза, промямлил:

– Мама моя сказали, что будут соседи пальцами тыкать: вот, мол, полицайское дите ходит. А помогать во дворе будет и Ленка, пусть приучается!

Во время этого разговора девочки были здесь же, в комнате. Они тесно прижались друг к другу и во все глаза глядели на "дядю Ивана".

– Меня не берут, – прошептала Наталя на ушко сестре.

– А может, и меня и тебя возьмут, – успокаивала младшая старшую.

Ксения тогда, стиснув зубы, согласилась, но поставила условие:

– Приведем полностью в порядок сарай и только потом поедем в Калиновку!

* * *

В замужестве Ксения пробыла с весны до осени. Иногда честно пыталась быть довольной жизнью, но ее усилия разбивались об очередное замечание свекрови:

– Могла бы поласковей быть с Ванюшкой. Он твой позор покрыл, а ты лишний раз добрым словом не обмолвишься! Ходишь – набычилась!

Возмущенная Ксюша пробовала объяснить, что никакого позора на ней нет, но вопрос свекрови "а двое байстрюков бегают без отца – это не позор?" заставлял Ксюшу молчать.

Однажды вечером в дом зашел брат Ксюши, Николай. Он был весь какой-то взбудораженный, и Ксюша даже испугалась и начала допытываться, тормошить брата: что случилось? Николай отдышался, прикрикнул на сестру: "Сиди тихо, сам все расскажу!" И рассказал:

– В Зорянский сельсовет пришла бумага из области. Там написано, что следствие по делу Бойчука Алексея еще продолжается. Но пока сообщают, что Алексей Гаврилович Бойчук во время войны выполнял задания подпольного партизанского центра. Во как! Так что герой наш дядя Леша! В этой же бумаге сказано и про бабу Нюру. Помнишь, Сеня?.. Ее награждают орденом, только посмертно. И приписано там, в бумаге, что погибла она в борьбе с фашистами.

Коля все это выдал одним духом и остановился. Известие было поразительным – какое-то время стояла тишина. Затем засуетилась свекровь, начала собирать сумку Николаю.

– Отнеси Анюсе сметанки баночку. Свежая, сегодня собрала. Она любит.

Похоже, Ксюшина свекровь хотела побыстрее выпроводить Николая. Иван в это время, засунув руки в карманы, мерил шагами комнату от стола до порога.

Ксения неотрывно глядела куда-то в угол, в одну точку. Казалось, на ее лицо набежала легкая тень, враз отгородившая Ксюшу от всех.

Николай, выслушав на дорогу напутствия: "Не нагружай Аночку, сам больше работу работай! Вон какой здоровый!" – ушел. Свекровь торжественно села за стол, скомандовала сыну и невестке: "Сядьте!" и начала:

– Завтра, раненько идите вдвоем в правление колхоза. Они как раз утром заседают. Смело заходите и просите материала на крышу дома. Давно просится перекрыть! Напишите заяву, если надо. Ты, Ванька, скажи, что воспитываете ребенка этого самого героя, который партизанские поручения исполнял. Так что от советской власти вам положено. Заодно проси еще парочку поросят. Не помешают, корма много. Только не проспите утром…

Оторопевшая Ксения растерянно поглядывала на мужа, не зная, как себя вести. Наконец свекровь ушла, а Иван с довольной улыбкой разъяснил Ксении:

– Умная все-таки наша мама! Ты всегда ее слушай, глупого не посоветует. Надо будет побыстрее детей поменять: Натаху привезти сюда, а Ленку отвезем к бабке в Зорянское.

Ту ночь Ксюша не спала. Так до утра и лежала с открытыми глазами. Первые петухи пропели в четыре утра, и Ксения, поднявшись, начала тихонько собираться. Бросала в сумку только самое необходимое, чтобы не вызвать подозрений. К тому времени, как Иван поднялся, Ксюша уже одевала Ленку. Не дожидаясь вопроса, объяснила:

– Схожу в Зорянское, в сельсовет. Бумага-то туда пришла. А здесь, в Калиновке, никто ничего не знает. Попрошу, чтобы дали копию. Вот тогда и поросят можно просить с бумагой на руках.

– Да нам главное материал на крышу! А поросята, это так, дадут – хорошо! Ну иди. Здесь близко, быстро обернетесь. И сразу же веди сюда Наташку, а Ленку оставляй там!

Ксения, взяв сумку, поспешила с дочкой к выходу.

* * *

Больше она в Калиновку не вернулась. Пару раз приезжал Иван, звал обратно даже с обеими дочками вместе… А однажды чуть ли не в любви признался, чему Ксюша безмерно удивилась. Жалостливо на него глядела, понимая: не дано ему больше, чем имеет…

После известия о муже, на нее опять возобновились нападки, прямо противоположные тем, давним:

– Это ж надо быть такой курвой! Муж – герой, защищал нашу Родину, а она двоих байстрюков приволокла в подоле!

Если кто пробовал выразить несогласие, мол, старшая дочка Наташка от Бойчука, сразу возражали:

– А что, со свечкой стояли? Кто это докажет? Посмотрите, вон кудри распустила и выступает, как пава. Такая на все способна! Хорошо, хоть Бойчук оказался умным: не похоже, чтобы летел на крыльях к своей супружнице.

– Так говорят, у него уже семья давно есть. Жена и дети.

Со временем новость постарела, волновать перестала.

Дочки росли. Наташа после окончания школы устроилась работать в почтовом отделении. Ждала Лену, когда та закончит школу. Спустя какое-то время обе сестры успешно сдали вступительные экзамены в сельхозинститут на бухгалтерское отделение и переехали в областной город. Ксюша осталась с матерью вдвоем. Работала много: стипендии дочкам не хватало, приходилось помогать. Кроме работы в поле, устроилась еще уборщицей в правлении колхоза.

Образ Алеши постепенно расплывался, заволакивался дымкой. Обновить в памяти было невозможно: фотографии все уничтожены. И только редко, во сне иногда видела своего мужа – яркого, такого красивого, аж глазам больно! После подобного сна она несколько дней ходила под впечатлением.

Ксения прослыла женщиной работящей, бережливой. Несмотря на отсутствие мужских рук, в ее хозяйстве был порядок. Нужда заставила Ксюшу делать все самой.

Слегла мать – Александра. Поначалу думали: полежит маленько и встанет. Напрасно думали: Александра больше не поднялась. Месяц лежала без движения, не разговаривала. Только водичку теплую пила из ложечки. Приходили сыновья, дочка Лида с детьми – проведать. Уходили, а Ксюша опять оставалась один на один с горем. Как-то зашла соседка, баба Елька, и доверительно посоветовала:

– Ксюню, мне тебя так жалко, сколько ты будешь маяться? Бери топор, пойдем прорубим в сенях потолок, иначе мама не отойдет! Куда уж теперь правду девать? Знала старая много чего колдовского. Вот и не отпускает ее лохматая рука! Пойдем!

Ксюша с ужасом слушала соседку, затем набралась сил и крикнула:

– Ну-ка уходи отсюда, сплетница! Чтоб ноги твоей не было в доме!

Разобиженная баба Елька ушла, а Ксения наконец расплакалась. Приткнулась в углу, закрылась руками и подвывала, как щенок, которому прищемили лапу. Затем уснула.

Во сне Ксюша и не слышала, как Александра отошла в мир иной…

* * *

Наталья Федоровна и Ксения Ивановна чинно, под ручку шествовали к месту отдыха. Баба Ксеня несла под мышкой свою заветную сумочку. Федоровна озабоченно оглядывалась в поисках кошки, увидев, что та их догоняет, успокоилась.

Когда сели на скамейку, Ксения попросила Наталью Федоровну, чтобы та почитала ей письмо из ее ридикюля. Кизлякова перебирала пожелтевшие бумажки, затем предложила:

– А, может, это? "Добрый день, а может и вечер мой муж Алеша… квадратно-гнездовой… озимые… овес… Погоди, ничего не понимаю!

– Федоровна, читай только, что написано карандашом химическим. Остальное из книжки, фабричное. Бумаги тогда не было.

С паузами письмо было дочитано до конца: "…писано в пятницу в Петров день".

После чтения установилась тишина. Кизлякова, долго не нарушавшая ее, не выдержала:

– А что ты хотела рассказать мужу, Ксения Ивановна?

Баба Ксеня очнулась от задумчивости и легко ответила:

– Правду хотела написать про вторую дочку Леночку. Да все не знала, как. Не умела. Боялась, что откажется от меня муж.

Помолчав, добавила:

– Он и так отказался. Донесли ему. Да все неправильно донесли!

Кизлякова какое-то время озадаченно глядела на товарку, затем, как могла, деликатно спросила:

– Но, Ксюша, скажи: Леночка-то не от твоего мужа? Или как?

– Ну не от мужа, да! Но отчество я ей записала "Алексеевна"! Хотела, чтобы Алеша принял ее как родную! Думала, если сама расскажу Алеше, как было дело – он поймет. Его одного ждала!

Наталья Федоровна, пытаясь переварить услышанное и как-то помочь, подсказала:

– Жалко, Ксюша, что ты с ним не встретилась. А то сказала бы ему: "Неважно, чей бычок, важно – теленочек наш!" Думаю, он бы и согласился.

– Теперь-то уже все равно: у него своя жизнь, – тоскливо продолжила баба Ксеня. – Но он должен прийти. Обещал.

– Скажи мне, Ксеня, а когда ты перестала видеть, ну… совсем?

Баба Ксеня горько усмехнулась, поправив Кизлякову:

– Да спрашивай прямо: когда ослепла. Чего там.

Помолчав, добавила:

– Катаракту неудачно вырезали. И вот осталась слепой.

Послеобеденный отдых для Ксении Ивановны был волнующим. Она ждала, когда все в палате уснут, чтобы не мешали вспоминать.

"Как я ослепла? Знаю как! Знаю когда! Врачи не знают, а я знаю!"

* * *

На дворе стоял 1968 год. Ксения к тому времени жила одна. Дочки повыходили замуж и обе уехали за границу. В поле Ксюша уже не работала. Ходила убирать кабинеты в правлении колхоза. Однажды уборка еще не была закончена, как в кабинет зашел главный бухгалтер Максим Павлович. Ксении неудобно стало, что работник пришел, а она еще возится с тряпками.

– Я извиняюсь, Максим Павлович, уже все готово. Только вот тряпочку вам под ноги постелю!

Бухгалтер, пожилой человек, успокоил Ксению и предложил:

– Сядь, Ксеня! Я специально пришел пораньше, чтобы успеть сказать, пока никого нет. Мой племянник живет в Озерках. Позвонил мне вчера по одному делу и заодно вот что рассказал. В их село приехал Бойчук Алексей Гаврилович. Там такое творится, никто не работает – все бегут поглядеть на героя. Говорят, закончилось следствие, и Бойчука наградили каким-то орденом. Живет он у деда Антона, это его родственник. А сегодня будут его чествовать. Говорил племянник, что будет от каждой хаты на улицу вынесен стол или два, покрыты скатертью. Все готовят выпивку, закуску. Режут курей, гусей. А оплачивает все Бойчук. Ну вот. Все сказал, а ты, как хочешь, так и поступай. Если спросишь моего совета, скажу: встретиться тебе с ним надо! Как дальше будет – неведомо.

Посмотрев на женщину, Максим Павлович обеспокоенно сказал:

– Ты иди, иди домой! Отдохни, подумай. А там видно будет.

Ксения пошла домой. Как оказалась дома – не помнила. Очнулась сидя на скамье возле стола… Сидела долго – солнце повернуло в кухонное окно, к закату. Бездумно поднялась и машинально начала собираться. Одежду выбирала самую лучшую. Со дна сундука достала крепдешиновую косынку, еще не одеванную – подарок Наташки, когда та приезжала погостить. Когда оделась, поглядела на себя в зеркало. Испугалась. Оттуда смотрела совершенно незнакомая женщина. Особенно глаза… Почему-то они очень строго глядели на Ксению.

Она закрыла висячий замок на двери, положив ключ под старое ведро. Через свой огород, чтобы никого не встретить, направилась на дорогу, ведущую в Озерки.

Шла быстро, стремилась скорее оказаться там, в Озерках, а что дальше будет – не знала.

Жил в Озерках дед Трифон. О его врачевании знали далеко за пределами села, приезжали даже из других областей. Им приходилось ночевать в соседских с дедом домах.

Опустились сумерки, когда Ксения подошла к Озеркам. Она слышала про деда Трифона, но главное, знала, что можно попроситься на ночь к какой-нибудь хозяйке, заплатив деньги.

Получив от Ксюши рубль, ей показали койку, где она может переночевать. Ксения прибегла к хитрости. Изображая равнодушие, спросила хозяйку:

– Я слышала, у вас в селе какие-то гулянья на сегодня намечаются?

Хозяйка, моложавая еще женщина, охотливо ответила:

– Да! Я думаю, дед Трифон и принимать сегодня не будет, потому что тоже пойдет на пир! Приехал наш сельский герой войны, Алексей Бойчук. Он все село позвал, будут обмывать орден, наградили его. Там уже накрыли столы. А еще на каждом столе около тарелки будет лежать в подарок шерстяной цветастый платок. Сюрприз называется. А вы тоже можете пойти, дед сегодня все равно не примет. Будете уходить, скажете бабушке – она у нас прихворнула, в соседней комнате. Пусть за вами закроет калитку, а я побежала.

Ксения чуть подождала и тоже вышла. Поразмыслив, женщина решила как-то пробраться к дому деда Антона. В любом случае Алеша придет туда ночевать.

Она не спеша шла по улицам, вспоминая, где стоял дом деда. Все поменялось, Ксюша с трудом узнавала знакомые места. Чувствовалось возбужденное настроение людей, все устремлялись в центр села. Ксению это устраивало, не хотелось, чтобы кто-то ее признал.

Женщина с трудом отыскала двор родственников. С облегчением отметила, что собачьей будки во дворе нет. Двор освещала электрическая лампочка у входа на крыльцо. Ксения подошла вплотную к дому, обошла вокруг, оглядев все окна и найдя только одно с прозрачными занавесками. Под окном рос огромный куст жасмина. Ксюша спряталась под ним, к счастью, обнаружив там маленький стульчик.

Она сидела под кустом, слушала звуки баяна, затем сильный женский голос протяжно запел: "Миленькой ты мо-о-й, возьми меня с собо-о-й…" Ксения вспомнила: это была любимая песня тети Алексея – Антонины. Алеша всегда просил тетю петь эту песню. Наверное, дочка поет, тети давно нет, а голос похож.

Неожиданно вблизи послышался разговор. Ксюша притаилась, даже дышать на какой-то миг перестала – ей послышался голос Павлинки! Сколько лет она не слышала ее, а голос не изменился. Второй голос был мужской… Ксения вся напряглась, у нее почему-то по всей коже пошли мурашки, и она быстро зажала руками уши. Разговаривающие приблизились к крыльцу, Ксения разжала руки и услышала уже явно голос Павлинки:

– Алеша, давай присядем на скамеечку у крыльца, а то вечером все сойдутся – будет не поговорить.

У Ксении в ушах несколько раз отдалось слово "Алеша", и какая-то часть разговора для нее выпала. Когда пришла в себя, говорил он, Алеша:

– Павцю, не посылай меня, я туда не пойду! Мне там нечего делать. Не заводи больше этот разговор, а то поссоримся.

Согнутая под кустом Ксюша с жадностью голодного ловила каждое слово, совершенно не вникая в смысл. Она наслаждалась звуками голоса и хотела одного – чтобы он не замолкал. Вот после паузы он опять заговорил. Это уже Ксюша осмыслила:

– Я завтра собираюсь уезжать. Там моя Катя с Дашенькой, знаешь, как меня ждут?

Лучше бы она ничего не слышала! Это кто такие – Катя, Дашенька?.. А Ксения кто? Она же живая, Ксения! Куда ей теперь?

Что-то Павлинка отвечала, но Ксюша не слушала. Уловила лишь:

– Она родила себе второго ребенка. Значит, что-то планировала. Слышал, выходила замуж. Пусть живет себе с Богом! Зачем я туда пойду?

– Алешка, никогда не поверю, что не хочешь с Ксюшей увидеться! Вот не поверю и все! Глянь мне в глаза и скажи, что не так?

Кажется, Ксения перестала дышать. А может, дышала, она не знаете. Сейчас она жаждала услышать ответ. И услышала:

– А этого никому и не надо знать, кроме меня! Не волнуйся, Павлинка, я повидаюсь с ней.

И как бы забывшись, глухо добавил для себя:

– Для этого и живу, чтобы повидаться!

– Ну так иди завтра! Что тебе стоит, недалеко! Сходи!

Ксюша еле сдержала слова: "Не надо идти, здесь я!"

– Не пришло еще время, Павлинка! Я – потом.

Помолчав, добавил:

– В конце.

– Ты, Алеша, так говоришь, что я ничего не понимаю. В каком конце? В конце чего? То ты не хочешь к ней идти и тут же говоришь, что живешь затем, чтобы свидеться! Совсем меня запутал, – жаловалась Павлинка неизвестно кому, потому что Алексей уже зашел в дом. Стук закрываемой за ним двери ударил Ксению в висок, она встрепенулась, уже не остерегаясь, вышла из-за куста с единственной мыслью в голове: "Я так и не увидела своего мужа! Зачем приходила?!" Ксюша подкралась к окну с прозрачными занавесками и осторожно заглянула сквозь стекло в комнату. Разговор продолжался, но понять что-либо было невозможно. Но Ксении этого уже и не было надо, ей главное – увидеть его! Мелькала Павлинка, постарела, конечно, но узнать можно. Ага, вот появилась большая тень на стене, видимо, выходил кто-то из соседней комнаты… Это был ее муж Алексей. Он стоял боком к окну и что-то горячо доказывал сестре. Ксения прилипла взглядом и застыла, не шелохнувшись.

Он тем временем ушел в другую комнату, где окно было плотно задернуто. Увидела Ксюша только плечо и часть головы в профиль, приметив поседевшие, но все еще курчавые волосы. Лицо так и не увидела.

Что-то в ее сознании произошло – она не ощущала боли, будто ее ничего не касалось. Помнила, что ей надо возвращаться домой в Зорянское, и почему-то надо спешить. А вот почему? Ага! Ждать. Алеша сказал, что придет в конце. Обязательно. Да, может, он завтра этот конец! Ксюша выбежала со двора, вышла на дорогу и прямиком поспешила за село, в поле.

Дорогу знала по старой памяти. Постепенно в голове успокоилось и вдруг прозвучал голос Алеши: "Мои Катя и Дашенька!" Ксения даже остановилась. Небо было все в звездах, тишина вокруг. По обе стороны дороги цвела гречиха, вкусно пахло медом. Здесь Ксения может все высказать вслух, даже кричать! И она крикнула:

– Не-е-т! Ты ведь наврал все, признайся! Катя, Дашенька… тьфу! А я?!

Она заголосила. Потом завыла. Вдалеке ей кто-то ответил еще более протяжным воем. Ксюша, всхлипнув, замолчала, прислушиваясь. А вдруг волк? Здесь недалеко лес, в котором прятался Алеша от немцев. Ксения сняла свою новую косынку, вытерла насухо лицо и почти побежала по тропинке в сторону своего села. Когда подходила к своему дому, было совсем темно, будто пеленой все заволокло. Совсем ни к чему вспомнилось: мама говорила, что самое темное время – перед рассветом. "Скоро рассвет," – успела подумать Ксения и дальше уже ничего не помнила.

Очнулась в доме, на своей кровати. Одежда была вся мокрая от пота. Рядом на стульчике сидела соседка Зина. Увидев, что Ксения пришла в себя, сказала:

– Ну ты и напугала меня! Вся была горячая, прямо жаром несло от тебя! Скажи спасибо своим курям, они закрытые в хлеву кричали, я и пришла. Курей выпустила, а в доме ты здесь без движения лежишь.

Ксюша, ослабевшая, как после длительной болезни, еле слышно спросила:

– Который час?

– Два часа дня. Скоро мой придет на обед, побегу. Я тебе занесу горячего поесть, а ты лежи, не вставай!

Зинаида ушла, Ксения водила вокруг глазами, с трудом различая предметы. Она вытерла глаза концом пододеяльника, потом еще и ладонями потерла. Поглядела опять – ничего не изменилось. "Наверное, от горячки не вижу. Пройдет," – успокаивала себя Ксения.

Время шло, но с глазами у Ксении не становилось лучше. Один раз сходила к врачу, что-то проверяли, показывали на экране буквы, которые Ксения совсем не видела. Выписали капли и в итоге сказали, что ничего не поделаешь – возраст. У кого раньше, у кого позже.

Ксения больше всего боялась, чтобы не стало хуже. Сейчас она видит контуры, большие предметы, ориентируется в своем доме и дворе. Пусть так и останется. Она ничего не забыла и ждала, как сказал ее муж, конца. "Я приду к ней потом, в конце" – это его слова.

Через какое-то время Ксении удалили катаракту сначала на одном глазу, потом на другом. Когда в положенный срок сняли повязку, она не увидела ничего – ослепла. Врачи разводили руками, такое бывает очень редко! Это же простая операция, она всегда проходит успешно.

У Ксении ничего успешно не прошло. Она знала почему.

Помнится, когда они с братом и сестрой Лидкой были маленькими, их покойная мама, когда не была слишком уставшей, рассказывала им на ночь одну и ту же историю про молодую девушку и парня. Они любили друг друга, но парень погиб на заготовке леса, а девушка ослепла от горя. Ксюша тогда все спрашивала: "А как это – от горя? Что у нее заболело?" Александра, уже засыпая, ответила: "Душа заболела, а ее не излечить".

Приехал брат Николай. Предлагал немедленно вызывать Наташу или Лену. Но Ксюша наотрез отказалась. Потом Николай, предполагая, что сестра сопротивляется лишь бы не доставить неудобств дочкам, решил тайно вызвать племянниц. Ксюша это почувствовала:

– Коля, ты мой любимый брат и знаешь это. Христом Богом прошу: ничего не сообщай дочкам. Я никуда не хочу уезжать. А вот если определишь меня в приют (отсюда не далеко) – буду молиться за тебя до смерти. Братик мой, сделай это для меня. Говорила Зина, что приют называется "Зорька", это в соседнем районе.

Так Ксюша оказалась в "Зорьке". О том, что брата Колю по дороге от Зорянского до Калиновки сбила машина, и он надолго попал в больницу, Ксении не сказали…

* * *

Где-то за месяц до Нового года баба Ксеня из пятой палаты заболела, да так, что пришлось перевести ее в изолятор. Больная начала бредить, возле нее посменно дежурили медсестры. Настя, привязавшаяся за последнее время к старушке, больше других находилась возле больной. Дни Ксении Ивановны явно были сочтены, и девушка боялась, чтобы несчастье не произошло в ее дежурство.

Сейчас Настя тихонько, чтобы не потревожить больную, пристраивала букетик рябины у изголовья Ксении Ивановны. Она забрала его из пятой палаты, где раньше лежала баба Ксеня. Неожиданно больная внятно, спокойным голосом, заговорила:

– Так запахло свежестью. Букет мой принесла, да, Настя? Дай мне несколько ягодок подержать. Когда-то у меня были бусы, похожие на рябину.

Услышав голос бабы Ксени, Настя сначала испугалась, потом обрадовалась: наконец-то больная пришла в сознание! Больше двух суток была в беспамятстве. Девушка суетливо вложила в руку старушки выдернутую из букета ветку и заботливо спросила:

– Ксения Ивановна, может, что покушать хотите? Давайте, я принесу вам бульончика, а?

Больная отрицательно покачала головой и тихо попросила:

– Присядь, дочка. У меня просьба к тебе будет.

Настя испуганно села на кровать, взяла старушку за руку, успокаивая:

– Говорите, Ксения Ивановна, я все сделаю.

Больная вытащила из-за пазухи красноватый камешек на нитке (его Настя видела и раньше) и попросила:

– Настуся, пусть этот камешек со мной останется, чтобы его не выбросили… Ты знаешь, о чем я… Больше у меня ничего такого нету. Колечки, цепочки я при жизни раздарила. И еще, дочка: в моей сумочке возьми письмо. Такой старый в пятнах листик (тогда бумаги не было). Ты его узнаешь. А остальной хлам выбрось. Придет человек, будет меня спрашивать – отдай ему это письмо. Для него писано… Ой, мамочки, вот же он! Пришел! – Баба Ксеня порывисто привстала, облокотившись на одну руку, вторую с раскрытой ладонью протянула вперед. – Алеша, иди ближе ко мне! О, и мама пришли! А Дарья говорила, что вы умерли. Ведьма старая, нашла, чем шутки шутить!.. Да, мама, сейчас пойдем огурцы полоть. Руку только дайте… Вот, спасибочко!

Настя с расширенными глазами слушала, пытаясь взять себя в руки. А больная в горячке продолжала:

– Алеша, не стой, иди ко мне! Наша Павця, знаешь, чего отколола? Сказала мне, что ты женился! Вот уж смеху-то было, Алешенька! Я от Озерков до самого Зорянского всю дорогу смеялась!

Больная откинулась назад на подушку и, зажимая ладонями рот, начала, вперемежку со всхлипами, хрипло хохотать. Перепугавшаяся Настя куском бинта вытирала дрожащими руками капли пота на ее лбу, уговаривая успокоиться. Хохот оборвался резко, будто Ксения Ивановна и не смеялась вовсе. Блаженная улыбка разгладила напряженное лицо бабы Ксени, и она, устремив незрячие глаза вперед, задушевно молвила:

– Ты уже знаешь про Леночку, да, Алеша? Вот и хорошо! Дождалась я этого часа… Нам с тобой порознь нельзя, мы же друг для друга. Я знала, что ты так же думаешь! Вот только никак ближе не подходишь! Алеша, я рассержусь… Ой, каким ты маленьким стал!.. Где?! Где он?! Совсем не стало! Мама, дайте руку, пойдем быстрее, догоним!..

Последние слова больная произнесла медленно, шепотом и затихла.

Настя в отчаянии и с надеждой поглядывала на дверь: вдруг Варвара Поликарповна не уехала домой и зайдет сюда? Затем девушка решила сходить за лекарством для укола. Врач прописал бабе Ксене колоть на ночь успокоительное. Девушка осторожно, с опаской подобрала с одеяла оброненную ветку рябины, поправила подушку у больной и тихонько вышла…

* * *

Укол не понадобился. Умершая лежала на спине, зажав одной рукой бусинку с ниткой на шее. Всегда покорная при жизни улыбка сменилась на легкую, снисходительную усмешку, враз отделившую покойницу от всего земного. Эта усмешка торжествовала! Она говорила: «Мне больше никто не сделает больно!»

Плачущая Настя жаловалась:

– Только пойду за уколом – так и помирают! И все в мою смену! Баба Миля тогда так же отошла.

Варвара Поликарповна (она не ушла на автобус: дороги занесло снегом) гладила Настю по голове, как маленькую, и уговаривала:

– Успокойся. Иди в сестринскую, поспи на диване. Я сегодня не иду домой, не добраться до автобуса.

* * *

Для дома престарелых «Зорька» районной управой был выделен кусок земли в километре от приюта, прилегающий к ближайшему кладбищу. Хоронили там одиноких, не имевших родственников. С осени заготавливали несколько запасных могилок на зиму, чтобы не возиться с мерзлой землей.

Умершая Ксения Ивановна сутки пролежала в покойницкой, и забирать ее, похоже, было некому. Сельсовет, где жила раньше умершая, мог бы похоронить, но дороги снегом занесены – ни пройти, ни проехать. Поэтому пусть приют сам хоронит.

В пятой палате был траур. Глухонемая баба Аня что-то мычала и скорбно вытягивала руки в сторону койки, где раньше находилась Ксения Ивановна. Теперь там располагалась новенькая баба Оля.

* * *

Дорогу к кладбищу занесло снегом, и проехать туда автобусом, как это делали всегда, нечего было и думать. Еще летом дед Петро смастерил санки – подвозить зимой на кухню картошку, мешки с крупой. Сейчас Петро Николаевич спешно прилаживал к саням длинные доски, чтобы можно было поставить гроб. Решили, что троих мужчин будет достаточно, чтобы свезти санки с гробом на кладбище. Нашлось пока два человека: электрик и завхоз. Затем вспомнили о Вадимке – парень крепкий, а его вечное пение не помешает, блаженного Бог простит.

С утра гроб, обложенный вокруг еловыми ветками, поставили в комнате отдыха. Букет из бумажных цветов ярко выделялся на зелени. Пахло хвоей. Еще во время завтрака было объявлено, что прощание с бабой Ксеней будет в час дня, кто желает – пусть подходит в комнату отдыха проститься.

Обитатели пятой палаты в полном составе пришли первыми. Валентину Петровну везли в коляске баба Вера и новенькая баба Оля. Священник из-за непогоды не смог добраться на отпевание, поэтому баба Вера, единственная, у кого был псалтырь, став у изголовья гроба, напевно читала: "Еще молимся об упокоении души усопшей рабы Божией Ксении, и о еже проститися ей всякому прегрешению…"

Затем ко всем обратилась Варвара Поликарповна:

– Подходите, прощайтесь! Времени мало, еще неизвестно, как доберутся до кладбища.

Потом, спохватившись, предложила:

– Может, кто хочет слово сказать – говорите!

Все молчали. В это время настежь открылась дверь, вошли дед Петро и Вадимка, крепко зажавший рот ладонью, чтобы не петь. У деда под мышкой, рядом с костылем, краснел рябиновый букет. Обрадовавшись деду, старшая медсестра предложила:

– Петро Николаевич, вы всегда помогали покойной, скажите что-нибудь!

Дед Петро, не слушая, положил букет прямо в гроб и по-хозяйски стал поправлять еловые ветки, затем ворчливо распорядился:

– Выезжать надо, вот-вот снег опять повалит!

Мужчины вынесли забитый гроб, поставили на сани, привязав его толстой веревкой к доскам, а дед Петро велел Вадимке:

– Сбегай в мастерскую, там в углу стоит деревянный крест. Неси сюда, да быстрей!

Крест принесли, закрепив его вместе с гробом. Надпись на прибитой табличке гласила: "Бойчук Ксения Ивановна", – и дата смерти. Баба Вера одобрительно шепнула Валентине Петровне: "Когда только успел сделать?"

Петро Николаевич давал последние указания:

– Сначала протаптывайте дорогу и только потом по следам тяните сани, перебежками. Иначе застрянете в снегу. Вадимка, бери шест, сзади будешь подталкивать! Ну, с Богом!

Мужики впряглись в сани, Вадимка, подталкивая сзади шестом, радостно напевал: "Едем на кладбище, на кладбище едем на са-а-нях!" Петро Николаевич, стоя на костылях, с озабоченным видом глядел вслед процессии. Неожиданно из будки выбежал пес и, заваливаясь на одну сторону, на трех лапах понесся за санями. Дед обеспокоенно крикнул:

– Борман, назад!

С трудом выбравшись из снега, пес виновато повернул обратно.

* * *

Зима ушла. В воздухе запахло весной. Старики, радуясь весеннему солнышку, начали потихоньку выходить на прогулки. Как-то к деду Петру подошла медсестра Настя с просьбой:

– Петро Николаевич, возьмите, пожалуйста, этот конверт. В него вложено письмо. Если кто придет спрашивать Ксению Ивановну, ну, которая умерла, отдайте ему этот конверт. Так баба Ксеня просила. А то вдруг человек придет, когда меня на смене не будет!

Был послеобеденный тихий час, все отдыхали, когда человек пришел.

В бухгалтерии сидела недавно принятая на работу молодая девица Людка. Остальные ушли по своим делам. Сейчас она составляла перечень жильцов приюта для столовой. Повар попросила к вечеру сделать калькуляцию. И опять в списке, как в прошлый раз, числилась Бойчук К. И. Она же несколько месяцев назад как умерла! Люда, ворча, старательно вымарывала ошибку, чтобы не повторилась опять. В это время в дверь постучали, и зашел старик. В руках он держал пластиковый пакет, оттуда виднелась гроздь бананов. Одет старик был в легкую куртку явно импортного производства. Слегка согбенная фигура старика выдавала его высокий рост. На голове было еще достаточно седых волос, но на лбу блестели две высокие залысины. Он поздоровался и, с любопытством оглядываясь вокруг, спросил:

– Здесь у вас живет Бойчук Ксеня Ивановна. Я могу с нею увидеться?

Девушка Люда, только что убравшая из списка эту запись, сначала издала мышиный писк, потом ойкнула и расширенными глазами уставилась на вошедшего. Затем, вспомнив, что она – должностное лицо, придала своему голосу канцелярщины и, для важности заглядывая в список, возвестила:

– Бойчук К. И. (она так и прочла – Ка И) умерла двадцатого декабря прошлого года.

Потом, взглянув на старика, смутилась и добавила:

– Поэтому вы не можете с нею увидеться.

Зависла тишина, и девушка Люда совсем глубокомысленно закончила:

– Потому что ее нету. Схоронили.

На какое-то время старик застыл, дальше, повторив слово Людки "схоронили", медленно развернулся и пошел к выходу. Девушка, пытаясь хоть как-то повлиять на ситуацию (еще нажалуется, на нем вон какая куртка!), прокричала вслед:

– Но она здесь была! Вот, в списке – Бойчук Ка И!

Для убедительности Людка потрясла листом бумаги в воздухе, но старик уже вышел. Он медленно шел по территории приюта, ни на что не обращая внимания. Неизвестно, куда бы он так пришел, но, увидев вблизи скамейку, вдруг ощутил, что надо сесть. Внезапная боль пронзила левую сторону груди.

Несколько раз залаяла собака. Кто-то пытался его тормошить, затем расстегнул на шее пуговицу рубашки. Сидящий, последним усилием воли положив руку на нагрудный карман, с трудом, еле шевеля губами, прошептал:

– Там… таблетки…

Петро Николаевич отдыхал в своей пристройке, даже и вздремнул немного, когда его разбудил собачий лай. А поскольку Борман лаял редко, дед суетливо поднялся со своего кресла и с любопытством двинул к выходу. Пес стоял перед скамейкой и лаял на сидящего мужчину. Дед Петро сердито позвал собаку, загнав Бормана в конуру, а сам приблизился к человеку. Пожилой мужчина на скамейке явно был чужим – дед всех обитателей приюта знал в лицо.

Сидящему было совсем худо: глаза закрыты, восковая бледность разлилась по всему лицу, и лишь крупные, как горох, капли пота медленно стекали со лба. Дед растерянно огляделся вокруг – все отдыхают, пока кого найдешь, мужик может дать дуба! Петро Николаевич слегка похлопал мужчину ладонью по щеке, затем расстегнул пуговицу рубашки у него на шее, и видя, что тот зашевелил губами, наклонился ближе. Услышав про таблетки, расстегнул пуговицу нагрудного кармана. В глаза бросилась пришпиленная булавкой то ли медаль, то ли орден – деду Петру некогда было разглядывать. Он поискал в кармане и вытащил крохотную пластиковую баночку. Достал оттуда таблетку, засунул ее в рот старику.

Увидев, что старик стал проявлять признаки жизни, перекатывая языком таблетку, Петро Николаевич несколько успокоился. Коробочку с лекарством положил обратно в карман, заодно более внимательно разглядел воинскую награду. Она была ему знакома: точно такой медалью с портретами Ленина и Сталина наградили его старшего брата Павла. Это была партизанская медаль второй степени. А Павел под конец войны попал в партизаны.

Дед Петро, застегивая пуговицу на кармане, обратил внимание и на нитку с красными камешками, повисшую на коленях старика. Видимо, она вытянулась из кармана вместе с коробочкой. Дед взял ее в руки и хотел также засунуть в карман, к медали, но вдруг вспомнил: целая история приключилась с подобным камешком прошлым летом. Баба Ксеня тогда потеряла точно такой же камешек – она его носила всегда на шее. Дед Петро случайно его нашел – Борман помог. Ксения Ивановна даже заплакала от радости…

Из письма, переданного деду Настей, он, почему покойная так дорожила камешком. (Конверт был не заклеенный, и Петро Николаевич почитал письмо, чтобы знать, кому отдать).

Сейчас все это моментально выстроилось в единую цепочку, и Петро Николаевич, глядя на старика, который начал приходить в себя, и, забыв, что тот только что чуть не умер, требовательно, громким голосом, спросил:

– Ваша фамилия Бойчук?

Старик вздрогнул, это его окончательно оживило. Он утвердительно кивнул головой и переспросил:

– Откуда вы знаете?

Дед Петро молча сел рядом на скамейку, все еще держа в руке нитку с камешками. Затем протянул ее старику:

– Это из твоего кармана выпало, когда таблетки доставал. Возьми!.. Я Ксению Ивановну знал, фамилия у нее была – Бойчук. А еще она носила на шее вместо креста камешек, как у тебя на нитке.

Увидев растерянность на лице старика, Петро Николаевич объяснил:

– Потеряла она однажды этот камешек. Плакала, места себе не находила. Всем приютом искали. Она же слепая, точно не может показать, где потеряла. Пес помог, Борман: что найдет во дворе, тащит ко мне в мастерскую…

Сидящий мужчина даже привстал, чтобы глядеть прямо в лицо деду Петру и, полным тревоги голосом, крикнул:

– Кто слепая? Вы о ком говорите?!

– О бабе Ксене говорю. Привезли ее в приют слепую… Умерла в прошлом году. Здесь, на приютском кладбище и схоронили. Славная была женщина, редко такие встречаются.

Петро Николаевич горестно усмехнулся и продолжил:

– Все какого-то человека ждала… Да так бедняга и не дождалась. Ее никто ни разу и не проведал. Дочки живут за границей – попробуй в наше время доберись.

Старик тем временем облокотился на колени, закрыв лицо руками, опустил голову. Дед Петро достал из смятой пачки "Примы" сигарету, заложил ее в старенький мундштук и не спеша закурил, деликатно отгоняя ладонью дым в сторону. Какое-то время сидели молча. Затем Петро Николаевич достал из внутреннего кармана пиджака сложенный пополам конверт, завернутый в пленку: "Я так понял, что человек этот – ты. Возьми, покойная просила передать". Тот с опаской взял конверт в руки и, будто оправдываясь, объяснил:

– Не взял с собой очки, ничего не увижу без них.

– Дома почитаешь, – равнодушно заметил дед Петро. После короткой паузы с сарказмом добавил:

– Теперь это роли не играет, раз до сих пор не почитал.

Увидев, что лицо старика вновь начало бледнеть, дед предложил:

– Давай отведу тебя к нашей медсестре. Она знающая, может, укол тебе сделает?

Мужчина отрицательно качнул головой, успокаивая деда:

– Не надо. Так обойдется, не впервой. Еще немножко посижу и пойду на автобус.

Петро Николаевич, считая, что надо как-то занимать пришедшего, гость все-таки, с любопытством спросил:

– Почему медаль в кармане носишь? Чужая, что ль?

– Зачем чужая? Моя! – с ноткой обиды ответил мужчина и потеплевшим голосом смущенно добавил:

– Ксюше хотел показать.

И затем опять жестко:

– Сейчас ордена на показ не выставляют. Время такое наступило.

Уйдя взглядом далеко от действительности, мужчина с обидой, будто выплевывал колкие слова:

– Не знаю теперь, я – враг или герой? Двадцать пять лет, как один день, выясняли. Вроде выяснили – дали медаль. Даже школу в селе, где родился, хотели назвать моим именем…

Дед Петро с любопытством слушал, глядя во все глаза на старика. А тот продолжал:

– А потом все опять перевернули с ног на голову! Признали вдруг героями тех, кто воевал против! А я опять оказался в стороне – ни там, ни здесь… Теперь понимаю, лучше бы тогда затаился со своей Ксюшей где-нибудь, переждал, как некоторые… А-а, что говорить? Ни за грош жизнь прошла! Пойду я, бывай здоров!

Старик подал руку деду Петру, заодно представился:

– Алексей Гаврилович!

Тот ответил: "Петро Николаевич, или дед Петро, так все зовут". Алексей Гаврилович, держа в руке пакет, попросил деда:

– Возьми, передай женщинам, где жила Ксеня. Пусть чай попьют на помин души.

Затем развернулся и широкими шагами, будто убегая, поспешил к воротам. Дед Петро порывался что-то сказать вдогонку, даже тихонько воскликнул: "Эй, погодь!..", но махнул рукой и пошел выпускать из конуры Бормана.

Находился Петро Николаевич под впечатлением разговора. Он удивлялся, иногда одобрительно хмыкал, переживая заново услышанное… И опять его отвлек собачий лай.

– Что за день такой? – удивился дед, прилаживая костыли и выходя во двор. – Наверное, пришли еще кого-то проведать.

Но Борман, припадая на покалеченную лапу, лаял на только что ушедшего, Алексея Гавриловича. Тот, оказывается, вернулся. Дед Петро взволнованно спросил:

– Что, плохо? Говорил же: надо в медчасть! Борман, пошел в будку! Сейчас закрою собаку, и пойдем!

Алексей Гаврилович, вытирая платком лицо, извинился за беспокойство и ответил:

– Не надо, Петро Николаевич, в медчасть. Я вернулся узнать, какие документы надо, чтобы приняли в ваш приют?

Пораженный дед Петро молча уставился на Алексея, но тот избегал его взгляда, глядя куда-то в сторону.

– Неужто сам хочешь сюда, в приют? – недоверчиво переспросил дед.

– Хочу! Только бы приняли… Я ведь один остался.

– Ну, ты – человек награжденный. Должны принять! А бумаги в своем сельсовете возьмешь. Там знают, какие.

– Спасибо, Николаевич, за все! Еще просьба: не говори никому о моей награде. Дай слово, что не проговоришься! А то мало ли что?

Дед Петро растерянно кивнул головой:

– Ну, если просишь – не скажу. Мне-то что?

Алексей Гаврилович, заверив, что скоро приедет насовсем, попрощался и ушел. Петро Николаевич в который раз выпустил Бормана из будки, и тот, благодарно лизнув деда в руку, понесся на середину двора, вспугнув воробьиную стайку.

Рассказы

Живет девочка Надюшка

Два месяца прошло с того дня, как инженер Загорин стал безработным. Состояние это для него было необычно, а потому он в буквальном смысле не знал, куда себя деть. Первые дни он еще по привычке поднимался в полседьмого утра, брился, шел на кухню завтракать. Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы его жена Виктория однажды не бросила раздраженным голосом, потому как опаздывала на работу:

– Не путался бы ты по утрам у нас с Надюшкой под ногами! Кухня маленькая – не развернуться! Из-за тебя Надюшка на нулевой урок опоздает.

Загорин виноватым голосом произнес: «Извините» и посторонился.

После этого случая он уже не вставал так рано, хотя все равно не спал. Выходил на кухню, когда жена и дочь уходили. Там его уже с нетерпением ожидал кот Дымок. Дымок был уважающим себя котом, а потому не подчинялся никаким распорядкам. В его мисочку Вика насыпала модный кошачий корм, но он так и стоял нетронутым, потому что Дым его терпеть не мог. Он ждал Загорина и ел с ним бутерброды с сыром и ветчиной. Особенно кот любил, если на бутерброде были кусочки соленого огурца. Вика ругала за это и кота, и мужа. В ее понимании это было по-плебейски, неприлично. Тем не менее, кот был упитанным и даже огромным. Прозвище свое получил за дымчатый цвет шерсти. Виктория даже как-то повезла его на кошачью выставку. Но приехала оттуда рассерженная, сказав, что Дымок совершенно беспородный и в престижных конкурсах участвовать не может. Кота это мало волновало, и он, плотно поев, безмятежно отправился на улицу, где и пробыл пять суток кряду, потому как на дворе стоял март-месяц.

Загорин задумчиво жевал бутерброд и вспоминал, как Дымок пять лет назад появился в их доме. Надюшке было десять. Серьезная дата, чтобы подарить памятный подарок. Жена Вика уже за месяц стала тормошить мужа. Деньги тогда еще были – Загорин неплохо зарабатывал. Но ведь надо было придумать что-то необычное, впечатляющее. Загорин думал. Но, видимо, думал долго, и Вика, в конце концов, купила дорогие по тем временам золотые сережки. Помнится, Загорину не понравилась прагматичность подарка, но он, как всегда, промолчал. А потом еще, как назло, Надюшка увидела подарок раньше времени. Она поняла, что сережки для нее, и, конечно, обрадовалась и сказала, что у них в классе у Ленки Евсеевой точно такие же, и теперь будут завидовать не только Ленке, но и ей, Наде! Так что ко дню рождения сюрприза не получилось.

В тот день Загорин, закончив работу, собрался идти домой. По пути еще хотел купить цветы Вике и Наде. Подойдя к проходной завода, он услышал тонкий слабый писк, исходивший из подвального помещения, где уборщица хранила ведра и тряпки. Загорин остановился, а тут и сама Наталья Григорьевна вышла, держа в одной руке ведро, а в другой маленького котенка.

– Подержите, Илья Андреевич, котенка, пока я дверь на замок закрою!

Уборщица давно работала на заводе и всех итээров звала по имени-отчеству. Загорин машинально подставил ладонь, куда женщина положила дрожащий комок.

– А куда вы его несете, Наталья Григорьевна? – спросил Загорин просто так, чтобы не молчать.

– Перенесу пока в другую подсобку, там теплее. Кошка погибла, а котята остались. Я уже думала, что всех пристроила. Наши заводские и разобрали. А сегодня вдруг еще одного обнаружила!

– Не надо в другую подсобку. Я его заберу, – неожиданно для себя произнес Загорин.

Так появился Дымок. Вика потом долго издевалась над мужем, говоря, что еще не слышала, чтобы вместо цветов дамам подносили блохастых котят. Но зато Надюшка как радовалась! Выкармливала его буквально с рук: макала палец в молоко и давала Дымку облизывать, пока тот не научился сам лакать. Помнится, от избытка чувств дочка тогда воскликнула:

– Ты у меня самый прикольный родитель!

Загорин вспомнил и тот день, когда он дрожащими руками принял сверток с роскошным розовым бантом, боясь прижать его к груди.

Вика попала в роддом совершенно неожиданно, как казалось тогда Загорину. Ведь прошло всего лишь шесть месяцев со дня их первой ночи любви, после которой они с Викой сразу же зарегистрировали свой брак. Регистрацию проводила Викина тетя – она там работала. Сказать, что брак стал для него неожиданным, значит, ничего не сказать. Он совершенно не мог понять, почему это случилось.

С Викой они были знакомы еще с института, хотя учились на разных факультетах. Загорин был двумя курсами старше Вики и ко дню женитьбы уже два года работал на машиностроительном заводе. Вика к тому времени только закончила институт и хотела устраиваться на работу.

В тот день они встретились, как казалось Загорину, совершенно случайно. Он хорошо запомнил: была пятница, канун выходных. По пути к дому была приличная столовая, куда Загорин частенько заходил после работы покушать, так как жил один в оставшейся после родителей двухкомнатной квартире. Вечером столовая превращалась в кафе.

Вику он увидел сразу, как зашел. Ее нельзя было не увидеть. Вика помахала ему рукой, приглашая к себе. Они одновременно произнесли фразу: «Ты как здесь оказался (оказалась)» – и расхохотались. Вика сказала, что у нее назначена здесь встреча по поводу ее устройства ка работу. Но, видимо, встреча сорвалась, так как Вика сидит уже целый час, а нужный человек не подошел.

– Ну почему же сорвалась? – пошутил Загорин. – У нас с тобой разве не встреча?

К тому времени открылось кафе. Они заказали шампанское. За разговорами время пролетело незаметно, и когда Вика посмотрела на часы, было десять вечера. Она засобиралась домой. Загорин, естественно, вызвался ее проводить. Они взяли такси и поехали к Викиному дому. Вика сказала:

– Илюша, ты отпускай такси, зайдем ко мне. Ты же еще ни разу не был у меня в гостях!

Загорин согласился. Викиных родителей дома не оказалось. На тумбочке около телефона лежала записка, которую Вика прочитала вслух: «Вернемся через два дня. Уехали на дачу. Продукты в холодильнике». Вика рассмеялась:

– Эти старики все-таки странные! Как будто продукты могут быть в телевизоре.

Загорин смущенно улыбался, чувствуя себя неловко. Вика усадила его за стол, достала коньяк. Дикторским голосом, слегка ерничая, произнесла:

– Продолжим наш вечер! – и засмеялась.

Потом они опять начали вспоминать институтских друзей, казалось, разговоров хватит до утра…

– Скажи, Загорин, а ты со своей Надькой Долининой расстался? – деланно равнодушным тоном спросила Вика.

– Почему же? Нет! После института ее направили на два года на Урал. Она уже отработала, на днях должен ее встречать. Мы с ней все это время переписывались, – ответил Загорин.

– Ну понятно, она все так же в тебя влюблена. А я, Илюша, какое-то время считала, что ты в меня влюблен, – игриво произнесла Вика.

– Куда уж мне! – шутливо ответил Загорин. – Я к тебе даже подступиться боялся! Бойкостью-то я не отличаюсь.

– Подступись сейчас. Или все боишься?

Виктория подошла к Загорину совсем близко, провела рукой по его щеке и, не отнимая руку, пытливо глянула ему в глаза. Загорин, взяв ее кисть, поцеловал ладонь.

Поцелуя в ладонь для Вики было достаточно. Утром они проснулись в одной постели.

Положив голову на грудь Загорину, Вика произнесла:

– Я теперь, как честная женщина, должна выйти за тебя замуж!

Загорин улыбался через силу: выпитый вечером коньяк давал о себе знать. Тем не менее, разговор надо было поддерживать.

– А я, как честный мужчина, должен на тебе жениться, – в тон ей ответил он, уверенный, что это всего лишь шутка.

После завтрака оба оделись, Вика более тщательно, чем всегда. Вышли на улицу. Виктория деловито спросила:

– У тебя паспорт с собой?

Загорин утвердительно кивнул головой. Вика остановила такси, бросив таксисту: «в загс», и они поехали. Загорин, уверенный, что это все еще шутка, хотя несколько затянувшаяся, смеясь, произнес:

– Ну, что же, можно и в загс!

И только когда Вика, взяв его под руку, подошла к двери загса, он удивленным взглядом посмотрел на нее. Но, увидев крайнюю напряженность в глазах, промолчал. Через два часа они были законными мужем и женой.

По настоянию Загорина жить стали в его квартире. Вика изо всех сил старалась быть хорошей хозяйкой и женой. Новизна супружеской жизни была ему приятна. О Наде Долининой он старался не вспоминать. В конце концов, его с ней ничего не связывало. Они даже ни разу не были близки физически. Загорин оправдывал себя, стараясь не обращать внимания на червячок сомнения, шевелящийся где-то очень глубоко. Вика тогда не стала устраиваться на работу. Несколько дней спустя она сказала за ужином:

– Загорин, а давай ребеночка заведем! А то что за семья без детей?

Загорин знал, что для женщины детский вопрос самый трепетный, поэтому, глядя на жену влюбленными глазами, ответил:

– Конечно, милая! И чем раньше, тем лучше!

И уже где-то через неделю Вика, ласкаясь к мужу, говорила:

– Ты знаешь, Илюша, мне кажется, что он там внутри уже завелся!

А потом спустя шесть месяцев, когда Загорин был на работе, ему позвонила теща Елена Аркадьевна и сказала, что Вику срочно положили в больницу на сохранение. И что Загорину туда незачем идти: нельзя волновать Викусю. Все новости можно узнать по телефону у дежурного врача.

Он тогда дико переживал, не отходил от телефона, чем вывел из себя видавшую виды дежурную медсестру:

– Папаша, да успокойтесь вы, ради Бога! Все проходит нормально, никаких отклонений нет. Звоните через пару часов, узнаете, кто у вас родился!

– Да как же нет отклонений? Ведь всего шесть месяцев! Я слышал, шестимесячные не живут! – кричал Загорин в телефонную трубку, издающую короткие гудки. Затем он ходил кругами около телефона, мучительно выжидая два часа, отмеренные дежурной. Потом позвонил, выслушал поздравления по поводу рождения дочери. Девочка родилась крепенькая, три восемьсот, мать и ребенок чувствовали себя хорошо.

Вику выписали из роддома в положенный срок. Загорин приехал за ней с подарками и цветами чуть ли не для всего медперсонала. Вручая заветный сверток отцу, пожилая медсестра заученно произнесла:

– Принимайте, папаша, ваше сокровище. Сразу видно: папина дочка, как две капли воды!

Дома Виктория подошла к мужу и обреченно произнесла:

– Илюша, не буду придумывать про преждевременные роды, про недоношенность… Давай решим, что это твой ребенок, твоя дочь. Навсегда! Ты согласен?

В голове Загорина мысли бурлили, подавляли друг друга, не давали сосредоточиться. В это время послышался требовательный плач ребенка. Загорин инстинктивно бросился к кроватке, взял на руки белоснежный сверток, всматриваясь в крохотное детское личико. Потом осторожно прижал к груди, одновременно укачивая его, как будто делал это много раз.

– Доченька, тише-тише, моя родная! Сейчас мама покормит нас, – потом шутливо обратился к жене:

– Надежда Ильинична желают кушать, а вы, мамаша, неизвестно чем занимаетесь!

– Все-таки Надежда! – грустно прошептала Вика. Загорин этого не услышал.

Вечером, когда укладывались спать, он молча поднес Вике перстенек в виде маленького птенчика с раскрытым клювиком. После паузы произнес:

– Спасибо тебе! Конечно же, Надюшка моя дочь!

Вика вытерла слезы и, глядя мужу в глаза, сказала:

– Загорин, я этого никогда не забуду!

С тех пор прошло пятнадцать лет. За это время муж и жена этой темы больше не касались. Только однажды, когда Надюшка в пять лет заболела ангиной, а Загорин с обезумевшими глазами прибежал с работы домой с больничным листом по уходу за ребенком, Вика не выдержала:

– Загорин, над тобой, наверное, все смеются на заводе! Я же тоже взяла больничный. Ты уж в своем отцовстве все границы переходишь! Нельзя так сильно ребенка любить!

На что Загорин ответил:

– Надюшку можно. Ее ведь надо любить еще и «за того парня»!

Вика смутилась:

– А был ли парень? Так, пустое место.

Тогда Надюшка быстро поправилась. Во время болезни они с папой сочинили песенку, которую девочка пела на мотив колыбельной:

Живет девочка Надюшка,

И красива и умна,

Доброй куколкой-игрушкой

Лечит папочку она!

Потом эта песенка стала у Надюшки как первая медицинская помощь. Когда папа или мама болели, она садилась у постели и пела эту песенку, после чего озабоченно спрашивала, стало ли им лучше, а если нет – она будет петь еще, ей совсем не тяжело.

Жизнь шла своим чередом. Наблюдая, как муж вскакивал на малейший звук в детской кроватке, Виктория иногда хладнокровно задавалась вопросом: «Интересно, как бы он относился к родному?» А Загорин периодически затрагивал вопрос рождения братика или сестрички для Надюшки. Старался делать это ненавязчиво в полушутливой форме. Вика сразу же меняла тему, а однажды не выдержала:

– Ну вот еще! Хватит с меня одной глупости!

Загорину стало обидно за дочь. Ему впервые хотелось накричать на Вику. Сказать, что Надюшка вовсе не глупость, а очень даже любимая доченька, но в это время девочка подбежала к папе, вскарабкалась ему на колени, обняла за шею и стала жаловаться на куклу Машку, которая обижает других маленьких куколок. Загорин ничего не ответил Вике, но понял, что должен любить дочь не только за «того парня».

Трудные времена, которые наступили для всех, застали Вику в плановом отделе крупного мясокомбината. Она всегда отличалась хватким прагматичным умом и как-то довольно быстро освоилась в новой ситуации. Для Загорина же первым ударом трудных времен стало известие о том, что он, инженер высокой квалификации, закончивший институт с красным дипломом, отныне станет заниматься производством кухонной утвари. И не только: был целый перечень товаров, названия которых было унизительно даже читать, не то что производить. Последовали длинные дебаты внутри кабинетов. Некоторые горячие головы предлагали забастовку, но после оглашения списка сокращенных в связи с нерентабельностью завода все как-то притихли и старались не смотреть друг другу в глаза. Оно и понятно: у каждого семьи.

Загорина держали на работе до конца, до закрытия завода. Правда, последние полгода он рассортировывал по папкам чертежи, не считая это работой. Платили ему минимальную зарплату, которую он честно приносил домой. Вика потешалась над этими деньгами, говоря, что это ее дневной заработок, правда, в удачный день. После закрытия мясокомбината бывший директор быстренько сколотил инициативную группу, куда, естественно, вошла Вика, и они открыли и зарегистрировали торговую базу. Виктория стала одним из учредителей фирмы. Сначала приторговывали всем понемножку. Затем наладили связи с другими городами. Виктория стала часто уезжать в командировки.

Заходя в квартиру после очередной поездки, она оживленно вынимала из сумок подарки, как-то неестественно суетилась, приговаривая:

– Ничего, не пропадем! Не боись, Загорин. Сократят – пойдешь ко мне менеджером на базу.

Загорин терпеть не мог этих новомодных словечек типа «менеджер», но учтиво улыбался, отвечая: «Спасибо». И сразу же нарывался на отповедь со стороны Вики:

– Да перестань ты постоянно везде и всем говорить «спасибо»! Как попугай!

Здесь вступала в полемику дочь:

– Мама, а что плохого в этом слове? Это говорит о том, что наш папа интеллигентный человек!

– Это говорит о закомплексованности, – сердито парировала Вика. – Сейчас надо все успеть ухватить без всяких тебе «спасибо», время такое!

Загорин, чтобы прекратить спор, обращался к жене:

– Ну извини, Вика, больше не буду.

На что жена все еще раздраженно отвечала:

– «Извини» из той же серии, не время сейчас для извинений!

В последнее время Виктория изменилась. Она, как всегда, была красива, но стал резче проявляться ее хваткий характер, зачастую переходящий в цинизм.

Загорин давно подозревал, что жена ему изменяет, но они по молчаливому соглашению не касались этой темы. Однажды вечером он возвращался с прогулки по своему обычному маршруту, решив, что уж коли безработный, так хотя бы надо использовать время для прогулок. Иногда он брал с собой Надюшку. В этот раз дочь осталась дома – слушала кассету, которую завтра должна вернуть. Загорин не спеша подходил к своему дому. На углу стояла новенькая, отливающая серебром, машина. Он еще подумал, что, видимо, с третьего этажа жилец приобрел – говорили, что он преуспел в бизнесе. Каково же было удивление, когда из машины вышла Вика. Загорин резко остановился, как будто стукнулся лбом о стену. В это время жена наклонилась к сидящему в машине и явно поцеловала его. Загорин резко развернулся и пошел в противоположную сторону. Он не помнил, сколько времени тогда ходил. Когда пришел домой, Надюшка уже спала, жена смотрела телевизор. Стараясь, чтобы вопрос звучал небрежно, Загорин спросил:

– Ты давно пришла?

Ему так хотелось, чтобы она ответила правду или хотя бы полуправду. Ведь, в конце концов, ничего предосудительного нет, если ее подвез коллега по работе, и она в благодарность чмокнула его в щечку! Но Вика ответила:

– Не так давно, где-то час назад. Полчаса простояла на остановке, пока дождалась своего автобуса.

Ощущение у Загорина было, как у получившего окончательный диагноз больного. Пустоты в душе он не ощутил, теперь у него осталась одна дочь Надюшка. Навсегда, как когда-то сказала Вика. Жена тем временем, готовясь ко сну, сказала:

– Илюша, завтра у меня ответственный день. Я должна как следует отдохнуть. Ты ложись на диване.

– Кто бы сомневался! – криво ухмыльнулся про себя Загорин и молча пошел в ванную.

На второй день ему позвонил бывший сокурсник и коллега по теперь уже бывшей работе Юрка Самохин. Загорин давно ждал этого звонка с нетерпением.

– Горик, слушай! Все на мази! Живем! Зарегистрировали фирму, тебя берут главным. Я буду на подхвате, типа обеспечения заказов и прочее. Да заказы уже есть! Где-то через недельку приступим к работе!

– Юрок, подожди, сделай паузу. Заказы для сексшопов я разрабатывать не стану! Хватит с нас позора!

– Обижаешь, старик! Я их предупредил. Пока пойдет бытовая техника, а там, глядишь, вернемся к своей профессии. Хотя, признаться, расценки для сексшопов очень даже привлекательные. Но я отказался, я же тебя знаю! Ты подходи сейчас к заводу, там тебя встретит генеральный. Он, как узнал, что ты будешь у нас, сразу повеселел. Ну, давай, светило ты наше – до связи!

Загорин собрался и ушел на встречу. Через пару часов он, воспрянувший духом, возвратился домой. Была середина рабочего дня, но Вика и дочь почему-то оказались дома. В маленькой прихожей стояли два чемодана и сумка.

– Гости приехали, что ли? – подумал Загорин, заходя в комнату.

Дочь сидела на диване, держа на коленях Дыма. Лицо ее было заплаканным, нос покрасневший. Вика металась по квартире, что-то переставляла, что-то клала себе в сумочку, как будто куда опаздывала. Загорин непонимающе смотрел на обеих, затем спросил, что происходит.

– Вообще-то, я тебе написала записку, там все сказано. Короче, мы с Надей переезжаем в другой город. Школу она там закончит. Институтов там больше, чем здесь, – Вика нервно крошила на мелкие кусочки бумагу (видимо, записку) и продолжала:

– Поживем пока порознь, а там видно будет. Денег я тебе оставила на первое время, но если что – будем созваниваться, не чужие. Там у нас открылся филиал, я буду директором. Надеюсь, ты поймешь и не будешь препятствовать.

Загорин, дождавшись маленькой паузы, спросил:

– Ты едешь с Мясниковым?

Вика взвилась:

– Ну вот! Так я и знала! Кстати, не Мясников, а Масников! Пора бы уже запомнить! Почему ты мыслишь только в одном направлении? Почему ты не рассматриваешь вопрос шире?!

Инженер Загорин не знал, на какую ширину можно рассматривать этот вопрос, а потому молчал.

– И не спорь со мной, пожалуйста! Мне надоели твои постоянные подозрения и укоры! Да, да! Укоры! Ты думаешь, если молчишь, так я не вижу этого в твоих глазах? Надоело!

Загорин не вникал в смысл монолога Вики. В его голове крутилась банальная, заезженная фраза: «плата за предательство». Кажется, это название какого-то сериала. Он совсем было отвлекся от Викиных слов, но одна реплика вернула его к действительности:

– Дыма мы забираем с собой. Надьке на первых порах не так скучно будет. Я на прошлой неделе взяла для него справку у ветврача на всякий случай.

Загорин хотел было возразить, что коты не любят переездов, но Вика опять зачастила:

– Я же о тебе беспокоюсь. Ты, в конце концов, пойдешь на работу, тебе некогда будет возиться с Дымом!

Загорин по привычке произнес «спасибо» и хотел было добавить, что с Дымом никакой возни нету, но Вика покраснела и крикнула:

– Прекрати говорить «спасибо»! А если ты сейчас произнесешь «извини», я запущу в тебя этой вазой!

Он молча поднялся с дивана, прошел в другую комнату и закрылся. Его состояние было непонятное. Так он себя чувствовал один раз в жизни после того, когда они, новоиспеченные студенты, собрались на вечеринку отметить начало новой жизни. Помнится, из закуски была коробка зефира и почему-то пакет леденцов. А выпивка по тогдашнему их мнению была шикарная: высокие красивой формы бутылки с разноцветными тягучими ликерами. Кто-то решил быть поближе к народу и принес еще два бутыля разливного пива.

Утром после всего выпитого их новая жизнь казалась довольно мутной, и Загорин дал себе слово никогда не напиваться. Сейчас он так же ждал, когда его сознание придет в норму. Из комнаты, где были жена и дочь, послышался утробный голос кота. Потом раздраженный голос Вики:

– Быстрее закрывай клетку, а то он опять вылезет, потом фиг его туда затолкаешь!

Загорин все это слышал, им овладела полная отрешенность, как будто он от нечего делать включил какой-то неинтересный фильм. А потом он услышал, как хлопнула входная дверь и защелкнулся замок. Он открыл дверь комнаты, в которой сидел, и вышел. Впервые в его жизни, как и в квартире, было пусто. Загорин зашел на кухню. В глаза бросилась стоявшая на полу мисочка с кормом для Дыма.

– Он же не кушает этот корм, зачем Вика так много насыпала? – заволновался Загорин и хотел было как всегда отсыпать часть в мусорку, чтобы Вика не видела… Но, сделав пару шагов, остановился. Сильно болела голова. Это мешало ему сосредоточиться.

Механически он вытащил из шкафа домашнюю аптечку. Бездумно перебирая лекарства, никак не мог понять, что ему нужно. В руки попали две маленькие белого цвета таблетки в голубоватой упаковке. Упаковка была большая, но таблеток осталось две. Вспомнил. Это тазепам. Его иногда принимала на ночь Вика. Говорила, что и головную боль снимает, и как снотворное действует. Загорин налил в чашку воды и, проглотив одну таблетку, запил. Потом, немного подумав, проглотил вторую. Сел за стол, стал ждать, когда утихнет головная боль. Думать ни о чем не хотелось. В голове помимо боли крутилось название сериала «Плата за предательство», хотя содержания он совершенно не знал. Память услужливо подсказала сюжет другого фильма-детектива, в котором герой растворил в стакане воды упаковку какого-то лекарства и выпил. Его обнаружили только спустя какое-то время, взломав дверь. Загорин продолжал машинально перебирать лекарства. Вот попалась уже знакомая упаковка таблеток – тазепам. Целая, наверное, штук тридцать. Как будто чужими руками он вынимал из ячеек таблетки и бросал в чашку с водой. Остановился, когда ни одной не осталось. Таблетки растворялись, выпуская на поверхность воды мелкие пузырьки. Головная боль отпустила. Сознание прояснилось. Прояснилось настолько, что Загорин осознал, до какой тошноты банальным будет выглядеть его поступок!

– Ну и пусть! Если подумать – вся наша жизнь одна сплошная банальность. А дверь я все-таки оставлю открытой, незачем потом ее взламывать.

Загорин помешал ложечкой в чашке, заметив, что еще не все таблетки растворились, и пошел открыть замок на входной двери. На лестничной площадке слышался громкий голос соседки Людмилы Петровны. Она была ровесницей покойной матери Загорина, называла его Илюшкой и всегда стояла на страже порядка в подъезде. Посмотрев в глазок на увеличенное лицо Людмилы Петровны, он услышал звук квартирного звонка. Ему не хотелось открывать и видеться с Людмилой Петровной. Сейчас это ему особенно ни к чему, а потому он не шевелился и ждал, когда она уйдет. Между тем Людмила Петровна и не думала уходить. Она говорила и говорила:

– Как только поругаю его, обязательно написает на мой коврик! Вот же зловредная животина! Ведь все понимает, вон какие глаза хитрющие! Нет же, чтобы на другой коврик помочиться, но он найдет обязательно мой и написает!

В этом месте монолога Людмила Петровна забарабанила кулаком в дверь со словами:

– Илюшка, открывай! Впусти свое чудище в квартиру, мне надо идти в магазин!

Загорин, забывшись, открыл дверь. Между его ног прошмыгнул взъерошенный Дымок. Людмила Петровна, сказав примирительным голосом: «Извини, ты, наверное, отдыхал» – пошла вниз по лестнице. Загорин закрыл дверь, щелкнул замком, прошел на кухню. Дым сидел у своей миски и с укоризной в глазах нехотя жевал сухой корм. В это время зазвонил телефон. Загорин вздрогнул: сейчас этот звук для него был как будто с того света. Он поднял трубку…

– Алло, папочка!

Загорин медленно с трубкой в руке опустился на пол, вытянув ноги, и слушал:

– Папа, Дым пришел? Я его сразу же выпустила, как мы садились в машину к Мясникову!

– Масникову, – машинально поправил Загорин.

– Ой, какая разница? Папа, пойми, я не могла ее одну отпустить. Этот Мясников ее через пару месяцев бросит. Она побоится возвращаться к нам с тобой, и что с нею будет? А так я буду рядом… Папочка, я тебе буду звонить часто-часто, а на Новый год приеду на все каникулы. Вы с Дымом будете меня встречать! И мы с тобой будем говорить «спасибо» сколько захотим! Я скажу: «Папочка, спасибо, что ты у меня есть!» Ты слышишь меня, папа?

– Да, – односложно ответил Загорин, на большее он был не способен.

– Я там тебе оставила свой мобильник, в уголочке около телевизора. Ты его сейчас включи, хорошо? И вообще, включай его почаще! Ой, мама идет! Целую, папа!

В это время кот Дым, закончив кушать, внимательно посмотрел Загорину в глаза и вальяжной походкой пошел к дивану, куда и запрыгнул. Хотя обычно в это время он шел на улицу гулять. Загорин медленно взял чашку с растворенными таблетками и вылил жидкость в раковину, после чего тщательно вымыл чашку губкой…

Потом он подошел к телевизору, где в уголочке, как говорила Надюшка, лежал мобильный телефон, взял его и включил. Послышался Надюшкин голос, она пела на мотив колыбельной песенки: «Живет девочка Надюшка…».

Ромашки

При виде в подземном переходе нищих Ольга, как бы ни спешила, всегда подавала милостыню. При этом чувствовала себя неуютно, будто стыдилась чего-то. Давая мелочь, старалась не смотреть в лицо просящего: ей казалось, она делает ему больно. Хотя куда уж больнее! Подруга всегда ее ругала, говоря, что мы сами плодим лентяев и дармоедов. Возможно, она была права. Ольга с нею на эту тему не спорила, но молча продолжала поступать по-своему. Особенно после одного случая, когда, спеша, пробежала мимо нищего, а потом в автобусе у нее вытащили из сумочки кошелек с деньгами и ключи. Ольга, конечно же, не была суеверной. Тем не менее, после этого происшествия старалась не изменять своей привычке.

В последнее время нищих поубавилось. Возможно, за счет повышения благосостояния или же, что ближе к истине, по причине естественной убыли. В подземном переходе остался один старик. Он всегда сидел на складном стульчике, а у его ног лежала замусоленная фуражка, куда редкие прохожие бросали мелочь. Этого старика Ольга замечала и раньше. Что-то неуловимое отличало его от остальных. Даже если в его фуражке оказывалась более крупная купюра, он не раболепствовал, а лишь глухим голосом произносил еле различимое «спасибо». Лицо его заросло грязно-седой растительностью, а потому возраст определить было затруднительно.

Сегодня Ольга, как всегда обвешанная сумками, спешила домой. В магазинчике перед подземным переходом купила горячих булочек, которые так нравились всем домашним, и спустилась по ступенькам вниз. Нищий, как обычно, сидел на своем стульчике. Ольга, увидев его, вдруг вспомнила: денег у нее совсем не осталось, даже мелочи. На какую-то минуту ей стало стыдно: как же можно пройти мимо? Старик, возможно, именно ее ждал, зная, что она всегда подает. Думая так, она приблизилась к нищему и непроизвольно поставила около него сумки. У его ног привычно лежала фуражка. Там виднелась скудная мелочь. А рядом (совсем уж неожиданно!) на расстеленной бумаге лежал пучок белых ромашек. Назвать это букетом нельзя: ромашки были подвявшие и не крупные, садовые, а полевые.

«Он, наверное, хотел их с утра продать, но никто не купил. И, как назло, у меня сегодня не осталось денег», – с досадой подумала Ольга и обратилась к старику:

– Дедушка, извините! У меня сегодня нет денежек. Но я угощу вас булочкой. Вот, возьмите! Она еще тепленькая.

Ольга вытащила из пакета мягкую булку и протянула ее старику. Тот взял ее двумя ладонями, а потом, не раскрывая рта, прижался к булке губами, будто целовал.

– Наверное, он очень голоден, – подумала Ольга и, быстро подобрав свои сумки, поспешила домой.

Жили они с мужем вдвоем. Сын и дочь обзавелись своим жильем и семьями. Ольга не так давно вышла на пенсию, но продолжала подрабатывать. Хотелось иногда побаловать внуков подарками, а на пенсию свою и мужа не очень-то разгонишься. Вот и приходилось крутиться. Да и вообще Ольга была из тех женщин, которые не смиряются с подступающей старостью. Она всегда старалась следить за своей внешностью и в силу своих возможностей прилично одеваться.

Однажды с сумками в обеих руках Ольга остановилась около старика и стала искать в кошельке мелочь. Ромашки лежали рядом. Женщина уже привыкла, что рядом с фуражкой всегда лежат цветы. А спросить старика, продаются ли они, ей было неловко. В этот раз нищий протянул к ней руку за милостыней. Рука, на удивление, была довольно чистой. Только на фалангах всех четырех пальцев были какие-то рубцы типа наростов. Ольга поспешно, стараясь не касаться его руки, положила в ладонь деньги и подняла сумки, чтобы идти. И вдруг старик произнес:

– Женщинам нельзя носить тяжести!

Ольга будто споткнулась. Собственно в самой фразе ничего необычного не было. Необычно было то, что старик впервые заговорил. И еще. Интонация и своеобразная манера растягивать слова напомнили Ольге что-то давно забытое. «Я привыкла!» – сказала она, не придумав ничего лучше, и поспешно ушла.

А вечером, когда улеглась спать, ей опять пришел на ум старик-нищий. Она поймала себя на мысли, что натужно пытается что-то вспомнить. Возможно, из далекого прошлого. С нею так частенько бывало. Как будто от того, вспомнит или нет, зависело все дальнейшее. Так было и в этот раз. Отправной точкой была фраза, сказанная им: «Женщинам нельзя носить тяжести». Конечно, ей и раньше говорили это и муж, и дети. Но что делать: жизнь была не из легких.

Перед глазами Ольги встала яркая картина: она совсем молодая, работала на заводе машинисткой в отделе снабжения. С утра в ее кабинет приходили технологи, мастера. Им надо было печатать накладные, какие-то реестры. В то время для всех она была Оленькой. Только один технолог всегда называл ее Олей. Кажется, его звали Алексей Вадимович. Все его считали немного странным, да и сама Ольга тоже.

И по отчеству его называли с нотками иронии в силу его молчаливости. Вспомнился случай. Ольга уже была замужем. Ее сыну Юрику было пять лет. Садик закрыли на неделю на карантин, и Ольге пришлось каждый день тащиться на работу с ребенком. Юрик был не капризным мальчиком, но высидеть в кабинете целый день было немыслимо. Как назло, на работе был завал, и отпустить Ольгу не могли. Муж Ольги к тому времени тоже работал в двух местах. Короче, ребенок всю неделю ходил с Ольгой на работу. Помнится, первый день, как пришли, у двери кабинета уже стоял Алексей Вадимович с бумагой в руках, которую надо было печатать. Юрик минут десять посидел спокойно, а потом захныкал, Ольга была в отчаянии, ведь впереди еще была целая неделя! Правда, начальник сказал, что после обеда будет отпускать ее домой, но с условием, что та сделает всю дневную работу…

Как только она тогда выдержала? А очень просто. Алексей Вадимович каждое утро брал мальчика с собой, говоря, что работы у него сегодня до обеда нет. Разве что в заводском музее надо взять кой-какие данные, и мальчику там будет интересно. Сначала Ольга очень волновалась, но после того, как к обеду Алексей Вадимович привел ребенка, сказав, что они уже пообедали в заводской столовой, успокоилась. Он ее тогда здорово выручил этот странный Алексей Вадимович!

И к чему она сейчас это вспомнила? Ах, да! К тому, что жизнь была не сахар, и сумки таскать приходилось постоянно. Потом родилась дочь. Ольга с малышкой долго не сидела, год спустя опять вышла на работу. Сумки становились все тяжелее. Муж все также, где мог – подрабатывал. Алексей Вадимович работал на том же месте. Часто Ольга шла с работы вместе с ним. Наверное, ему было по пути. Так, по крайней мере, думалось ей… Алексей Вадимович брал ее сумки и нес до самого дома. Их путь домой пересекала железная дорога, и когда шлагбаум был закрыт, они несколько минут стояли, ждали, когда пройдет поезд. На обочине железной дороги буйно цвели полевые ромашки. Однажды Алексей Вадимович держа в одной руке обе сумки, сорвал несколько ромашек и протянул их Ольге со словами:

– Вот, неси цветы! А тяжести женщинам носить нельзя!

Ольга цветы взяла, хотя была равнодушна к ним, а мужчина продолжал дальше:

– Тем более, что это твои цветы!

– Что значит, мои цветы? – спросила Ольга.

– Ну, смотри: ромашка круглая и имя «Оля» тоже круглое с обеих сторон. И красивые оба: ромашка и Оля.

– Алексей Вадимович, это вы сейчас придумали, да? Признайтесь! – подозрительно спросила Ольга.

– Признаюсь, – коротко ответил, улыбаясь, Алексей Вадимович, и они пошли дальше. Забирая сумки у мужчины, Ольга обратила внимание, что у него на пальцах руки – наколки. По одной букве на каждом пальце. Получалось «Леша».

– Что это вы, Алексей Вадимович, в тюрьме сидели, что ли? Ведь наколки только у зеков бывают.

Мужчина покраснел, поспешно сунув руку в карман, ответил:

– Я на флоте служил. Там друг другу делали наколки. Глупость конечно. Молодой был…

Да что же это такое? К чему сейчас Ольга это вспоминает? Ведь ей уже спать давно пора. Но мысли ей уже не подчинялись. Они неслись стремительным потоком, а перед глазам Ольги возникали все новые и новые картинки.

Вот через пару дней после того, как Ольга узнала, что ромашка – это ее цветок, Алексей Вадимович пришел на работу с забинтованной рукой. Конечно же, Ольга спросила, что случилось.

– Да вот, вздумал вывести эту наколку на пальцах, но попала инфекция. Говорит врач, теперь шрамы будут. Но пусть лучше шрамы, чем «как у зеков».

Стоп! Вот еще одна точка отсчета! Шрамы на пальцах. Видимо со временем шрамы могут превратиться в наросты. Но и это не главное. Узнать бы, как его зовут. Ольге хотелось, чтобы она ошиблась. Чтобы все было, как раньше. Вот она спешит домой, по пути подает милостыню нищему, не глядя ему в лицо, и через минуту забывает об этом. Ведь так много дел и проблем в повседневной жизни!..

Но картинки из прошлого продолжали жить своей жизнью. Они выстраивались в ряд: букетик ромашек, где каждая ромашка была Олей, фраза, сказанная стариком, шрамы на пальцах… Ольга поняла, что обмануть себя не удастся. Слабая ниточка надежды на то, что у нищего другое имя, порвалась. Женщина поняла, что это он, Алексей Вадимович. Она его всегда так называла. Но почему? Как? Как он оказался в таком положении?! Ведь его в свое время очень ценили на работе. Он был хорошим специалистом. Странным его считали из-за его замкнутого характера и молчаливости.

Какое-то время Ольга не заходила в подземный переход, думая, что все это постепенно отступит от нее. Не отступило. Особенно когда оставалась наедине со своими мыслями. И женщина решилась.

С утра напекла пирогов. Несколько штук положила в пакет, оделась более тщательно, чем всегда, и пошла. Она уже решила, о чем будет говорить со стариком. Во-первых, спросит его имя, хотя в ответе не сомневается. А потом предложит ему работу. У Ольги еще остались связи. Конечно, не по специальности. Кто сейчас по ней работает? Так, где-нибудь убирать, что-нибудь поднести. Он всего на лет пять старше Ольги, значит, физически еще сможет работать. Приняв решение, женщина успокоилась. Она подходила к месту, где постоянно находился нищий. Не дойдя нескольких шагов, Ольга услышала громкий разговор, чуть ли не переходящий в скандал:

– Андрюха, это не твое место! Ты чего здесь уселся?

Вышеозначенный Андрюха сидел на деревянном ящике. У его ног была картонная коробочка для подаяния, а там, где всегда лежали ромашки, стояла грязная пластмассовая бутылка, до половины наполненная мутной жидкостью. Сделав несколько глотков из бутылки, Андрюха авторитетным голосом отвечал:

– Меня сам Петрович сюда посадил. Это теперь мое место!

Собеседник Андрюхи, ратуя за справедливость и брызгая слюной из-за отсутствия зубов, зашелся в тираде:

– Да здесь же Леха всю жисть сидит! Куда же его теперь!?

Ольга стояла в сторонке. Услышав слово «Леха», она не удивилась, а лишь горько усмехнулась. Спор продолжался дальше. Андрюха, посасывая из бутылки, коротко ответил:

– Нету Лехи!

– А чего, забухал? – понимающе подмигивая, выспрашивал собеседник.

– Ты чего? Леха совсем не употреблял, сердце не позволяло! – с видом оскорбленного ответил Андрюха.

– А-а! Понял, его Петрович в другое место перевел, – продолжал догадываться собеседник Андрюхи, обеспокоенно наблюдая за пустеющей бутылкой.

– Никуда его Петрович не перевел. Леха сам умер. Здесь же на этом месте и концы отдал. Скорая приехала, да уж поздно. Сказали, сердце отказало. Я сегодня его с утра поминаю. Возьми, здесь еще немножко осталось. Помяни Леху!

Ольга все слышала. И было у нее состояние какой-то отрешенности и отупения. Пакет с теплыми пирожками грел ей руки. Это вернуло Ольгу к действительности. Она очнулась, подошла к нищим и отдала им пакет. Затем, не слушая восторженных слов благодарности, повернулась и медленно удалилась.

Вдоль ларьков сиял красками цветочный ряд. У Ольги защипало в глазах, видимо, от ярких красок. Она ускорила шаг и там, где заканчивались цветы, увидела старушку, которая продавала букетики полевых ромашек. Скромные ромашки не выдерживали конкуренции цветочного ряда, поэтому старушка стояла поодаль. Ольга подошла к ней, молча положила деньги и взяла букетик. Старушка заохала:

– Доченька, у меня сдачи не будет. Разменяй где-нибудь!

– Не надо сдачи, бабушка, – промолвила Ольга. Но старушка волновалась:

– Миленькая, а может, ты плохо видишь? Это ведь большая денюжка! Придешь домой и недостачу обнаружишь. А мне ведь чужого не надо. Я уже старая!

– Нет, бабушка, я хорошо вижу. Возьмите, пусть это будет на помин души.

– Спасибо, милая! Помяну, обязательно, а как же? А тебе здоровья пожелаю!

Старушка, все еще опасливо озираясь вокруг, засобиралась домой. Ольга, взяв цветы, медленно пошла. Она оказалась у пруда. Место было безлюдное, и женщина села на свободную скамейку. Посмотрела на спокойную гладь воды и вдруг заревела. Громко, по-бабьи. Катящиеся по щекам слезы были какими-то колючими. Ольга со злостью их вытирала.

Через какое-то время успокоилась. Взгляд ее остановился на ромашках. Она рассматривала цветы, зная, что каждый из них – это Оля. Потом Ольга бросила букетик в воду. Не хотела, чтобы ромашки завяли у нее в вазе. Лучше она их запомнит вот такими свежими. Букетик упал и колыбелькой закачался на воде. Ольга успокоилась. Слезы на щеках высохли.

Она не ощущала боли, равно как и утраты, зная, что уже к вечеру все вернется на круги своя. И лишь остался без ответа вопрос: зачем прошлое неожиданно врывается в нашу жизнь, не испросив ни у кого разрешения?

Колыбелька из ивовых прутьев

В детстве у Маши было прозвище – Баюшка. Прозвище как прозвище, бывают и хуже, тем не менее, оно Машу злило.

– У всех прозвища понятны, – рассуждала про себя Маша, – взять хотя бы Катьку-Тростинку или Аньку-Цыганку. Катьку когда-то ее мама назвала за худобу, у Аньки, говорят, был прадед – цыган, у меня же непонятно что, – сокрушалась Маша. И донимала свою маму и бабушку расспросами.

Те молчали или отделывались общими фразами. Про себя же Маша решила, что ее прозвище как-то связано со сном, и старалась на всякий случай поменьше спать.

– Бабушка, признайся, это ты меня так прозвала, – в очередной раз приставала Маша с расспросами. – Что, я так много спала в детстве, да? Почему «Баюшка», скажи?!

В то время Маше было восемь лет, и она с уверенностью считала, что ее детство осталось в прошлом.

– Да чего же плохого в этом слове-то? – сердилась бабка Александра. – Ну и спала, так что же? Благодаря этому и жива осталась, что спала-то!

– Бабушка, расскажи! – чуть ли не со слезами просила Маша.

– Малая еще такое слушать, – ответила бабушка и, погрустнев, добавила:

– Подрастешь, мать расскажет.

Прошли годы. Маша достигла того возраста, когда прозвища ее и ее сверстников забылись. Бабушку схоронили. Со временем бабушкой стала Машина мама Катерина. Машины дети ее любовно называли бабушкой Катей.

В один из летних отпусков, когда все съехались в дом бабушки Кати, на семейном совете было решено подремонтировать крышу дома. Начали с чистки чердака. Сколько же неожиданного извлекли оттуда! Особенно радовались дети.

Самой интересной для них показалась найденная на чердаке колыбелька, сплетенная из ивовых прутьев и покрытая серой пылью и паутиной. Дотошные дети, перевернув ее на зеленой травке вверх дном, нашли два маленьких отверстия друг против друга. По размеру и форме они были одинаковыми и располагались ближе к донышку. Машин самый младшенький улегся в колыбельку, и дети с упоением стали раскачивать ее во все стороны. Бабушка Катя, занятая хозяйственными хлопотами, наконец-то обратила внимание на визжащую от восторга детвору.

Увидев колыбельку, она нахмурилась и, подозвав Машу, сурово сказала:

– Вытащи оттуда ребенка, а это старье брось на костер, пусть сгорит!

И твердой походкой пошла в дом. Маша непонимающе посмотрела матери вслед, но ослушаться не посмела. Отвлекла детвору и бросила колыбельку в костер. Ивовые прутики весело вспыхнули, Маша зачарованно на них смотрела.

– Это, наверное, моя колыбелька, – мелькнуло в сознании Маши. – Мне бабушка Александра говорила, что она на чердаке. Но почему мама так расстроилась и велела ее сжечь?..

А потом, когда все улеглись спать, Катерина долго рассказывала то, о чем Маша так хотела услышать в детстве от бабушки, но так и не услышала.

Шел 1943 год, июнь. Немцы хозяйничали в селе. С утра еще все было тихо. Но уже к обеду все сельчане были охвачены тревогой. По главной сельской дороге немцы пошли колонной в сторону районного центра.

Кое-где были слышны автоматные очереди, в некоторых дворах вспыхивали пожары.

Бабка Александра вывела всех домочадцев во двор. Их было трое: две дочери, Катька и Лидка, и младший сын Колька (остальные два на фронте).

Еще был Катькин трехмесячный ребенок – девочка Маша. Катька как раз успела покормить ее грудью и уложила спать в колыбельку. Днем колыбель подвешивали в сенях, у дальней стенки, напротив входной двери. В жару в сенях было прохладно, и если закрыть входную дощатую дверь – не донимали мухи. Бабка Александра, убедившись, что ребенок спит, закрыла дверь на крючок, для надежности поверх крючка воткнула палку, чтобы было понятно, что в доме никого нет, и отдала распоряжение:

– Прячьтесь все по одному под кусты и сидите тихо, не пикните, кто бы во двор ни зашел! Когда немцы уйдут, тогда выйдем.

Спрятаться успели вовремя. Два немца (один из них пнул ногой калитку) вошли во двор. Катька сидела за огромным кустом смородины, который рос напротив двери в дом. Она с ужасом прислушивалась, не раздастся ли детский плач в сенях. Катерине все было хорошо видное. Немцы явно спешили. Один подошел к кусту со стороны, противоположной той, где сидела Катерина, и стал справлять малую нужду. От страха у сидящей на корточках женщины одеревенели ноги. Ужас, казалось, достиг наивысшей точки, а потом Катерина впала в странное состояние: она, вдруг стала рассматривать листья смородины и вспоминать, как выхаживала этот куст по весне после зимних морозов…

Гортанный немецкий говор вернул ее к действительности. С дороги неслись окрики, – видимо, товарищи поторапливали этих двоих. Немец, застегнув штаны, направился к выходу. Второй стоял среди двора, так и не решив, что же ему надо? Очередной окрик с улицы прозвучал приказом и для него. От злости за бесполезную потерю времени немец поднял автомат и, дав длинную очередь по входной двери, побежал догонять колонну. В двери сразу же зачернели дыры от пуль.

Женщина за кустом вскрикнула и упала, как если бы очередь из автомата была выпущена по ней…

Гул на дороге постепенно затихал, немцы уходили все дальше. Старая Александра выползла из-за сарая, кликнув Кольку и Лидку.

Они слышали выстрел и крик Катерины. Подбежав к кусту смородины, увидели распластанное тело. В одной руке была зажата ветка смородины, вторая рука вытянулась по направлению к простреленной двери, за которой в сенях висела колыбель.

Лидка громко заголосила, Колька грязными кулаками тер глаза. Александра присела возле Катерины и стала ее ощупывать.

– Замолчите! – прикрикнула на детей. – Она не убита… и даже не ранена, слава тебе, Господи! Немец-то в дверь стрелял, а не в нее!

Александра осенила себя крестом и распорядилась:

– Колька, достань холодной воды из колодца, она в обмороке.

Пока Колька доставал воду из колодца, Лидка опасливо коснулась руки сестры и спросила мать:

– Мама, а почему она в обмороке?

– От страха, – ответила Александра и, вздохнув, добавила:

– А больше от горя.

Колька поднес ведро. Лидка набирала ладонями воду и обрызгивала Катерину всю с ног до головы.

Сначала дрогнули веки, один раз, второй, потом Катерина открыла глаза. Увидев, что дочь пришла в себя, Александра обратилась к младшей:

– Ты, Лидка, протирай ее водичкой, вот, возьми мой фартук, кончик намочи и протирай виски, грудь. А ты, Николай, иди за мной!

Александра с младшим сыном подошла к двери. Осмотрели дыры от пуль, которые были на одном уровне с колыбелью.

Прислушались. В сенях было тихо. Осторожно вынув палку и сняв крючок с петли, Александра тихо открыла дверь. Колька испуганно прятался за спиной матери.

Переступив порог, женщина застыла. Хоть колыбель была у стенки, зоркий глаз женщины увидел круглое отверстие от пули. Края ивовых прутьев почернели.

Подняв руки ко рту, женщина простонала:

– Господи, чем этот младенец перед Тобой провинился?!

Обернувшись к младшему, приказала:

– Возьми лопату, иди на огород. Там, возле грядки с луком, есть пустое место. Выкопай могилку, да не очень большую, копай по размеру колыбельки. Так с колыбелькой и схороним, только одеяльцем обмотаем. Пусть колыбель тоже схоронится, чтобы Катьке душу не рвала.

Перекрестилась и про себя добавила:

– Придет, даст Бог, лучшее время, потом перезахороним.

С этими словами Александра повернулась и пошла к Катерине. Та уже сидела. К ней постепенно возвращалось сознание. Как только ее глаза стали осмысленными, она взялась обеими руками за грудь и вскричала:

– Молоко идет, мне же надо Машку кормить! – и стала подниматься с земли.

Александра, бросив младшей дочери:

– Не пускай ее, придержи, – повернулась обратно к дому, чтобы закрыть сени.

Она не успела это сделать. Одновременно с нею у двери оказалась Катерина. Две руки вцепились в крючок. Обе – материнские.

Так и осталось неизвестным, кто бы тогда победил. Потому что в это время подошел Николай и со всей прямотой обратился к матери:

– Мам, могилку я выкопал, но Машку я туда не понесу, хоть она и маленькая, а все равно жутко!

Обе женщины убрали руки от двери и уставились на Кольку. Старая Александра рассерженно, Катька – непонимающе. Потом вдруг до сознания Катерины стал доходить смысл слов, сказанных Колькой… Сначала у Катьки посинел подбородок, потом синева поползла выше к глазам и вискам, и, наконец, глаза закатились.

Если бы не дверь, она бы со всего роста брякнулась на землю. А так, слегка ударившись о косяк, медленно сползла вниз. Старая Александра гневно схватила Кольку за ухо:

– Когда ты поумнеешь, дурья твоя башка?!

И потом громче окликнула младшую дочь:

– Лида, неси воду, Катьке опять плохо!

Но в это время из сеней послышался громкий детский плач! Он был требовательным и не допускающим никаких промедлений. Катерина очнулась. Открыв дверь, кинулась к колыбели. Взяв на руки дочь, вышла во двор. Она прижала ребенка к груди двумя руками, как будто слилась с ним воедино.

– Баюшка ты моя, – прошептала Катерина, – навеки теперь, моя Баюшка! Господь тебя убаюкал и сохранил! Благодарю тебя, Боже!

Лидка подошла с водой и, не зная самого страшного, восприняла все происходящее в порядке вещей. Колька опасливо поглядывал на маленькую Машку и пытался погладить ее по головке…

Старая Александра молча опустилась перед пробитой пулями дверью на колени и стала молиться. По ее почерневшим щекам катились слезы…

Старая афиша

В конную секцию Василису привела Анжелика, дочь хозяйки. Правда, хозяйка, у которой Василиса снимала комнату на время практики, звала дочку просто Анькой, но, придя на конюшню, Анька превращалась в Анжелику, чему Василиса молча завидовала и из-за того еще больше злилась на свое, не поддающееся метаморфозам, имя.

Когда они вдвоем подошли к директору (он же тренер и завхоз), тот мечтательно смотрел на кусок пустыря, заросшего полевыми ромашками и колючим осотом.

– Игорь Васильевич, вот привела девушку. Она хочет записаться к нам в секцию.

Игорь Васильевич окинул взглядом хрупкую фигурку Василисы, отметив про себя, что любая лошадь ее сразу же сбросит. Но ему по финансовым соображениям во что бы то ни стало нужно было пополнить список участников секции, и он ответил:

– Отведи ее, Анжелика, к конюху дяде Косте. Пусть на первых порах ему помогает.

И, обращаясь к Василисе, продолжил:

– Лошадей-то хоть видела раньше?

Девушка несколько обиженно ответила:

– Я выросла в деревне. В детстве на лугу вместе со всеми каталась на лошадях.

Конюх, как выяснилось – Константин Андреич, особой радости не выказал при виде Василисы, а лишь проворчал:

– Лучше бы Васильич прислал конюха. Мне одному обслуживать пятнадцать голов тяжело! – И прихрамывая на одну ногу, пошел к жеребцу, который пасся на пустыре и тщетно пытался найти между осотом съедобную траву. Подойдя ближе к коню, девушка застыла. Она еще никогда не видела такого красавца!

Конь, несмотря на явные признаки старости, был красив. Белоснежная, без единого пятнышка, шерсть как будто искрилась под лучами солнца. Василиса, молчавшая от восхищения, очнулась и спросила:

– Константин Андреич, можно я угощу этого красавца сахаром?

И уже начала было протягивать на ладони кусочки рафинада.

– Не надо этого делать! – резко проговорил старик. Василиса вздрогнула и пугливо отдернула руку. – И вообще, что касается Ландыша, слушайся во всем меня!

У него особый режим.

После паузы дядя Костя уже более спокойно спросил:

– Зовут тебя как?

Василиса не любила свое имя. Она его стыдилась. Поэтому ответила невнятно, глядя куда-то вбок.

– Как-как? Повтори! – воскликнул конюх неожиданно взволнованным голосом.

– Василиса! – от обиды звонко повторила она. – Родители удружили. В честь моей прабабки так назвали.

Старик глядел на девушку во все глаза, затем, спохватившись, проворчал:

– Чем тебе имя не нравится? Во всех сказках – Василиса. Прекрасная, премудрая. А ей, видите ли, родители не угодили!

Бросая короткие взгляды на Василису и тяжелее, чем обычно, припадая на ногу, старик подошел к коню, взял его за узду и повел на конюшню. Василиса шла рядом, стараясь соразмерить свой шаг с шагом дяди Кости, отчего чувствовала себя неловко.

– Дядя Костя, так мне все-таки можно приходить и помогать вам? Я бы хотела ухаживать за Ландышем.

Отвечать старик не спешил, после паузы все же произнес:

– Приходи завтра. Сегодня Ландыш уже прогулялся. Да не думай, что будешь сидеть на нем верхом все время! Ландыш этого не любит. Старый он уже. За ним уход нужен.

Василиса возвращалась домой в приподнятом настроении и мысленно благодарила Аньку за ее совет. Ведь оставшиеся полтора месяца практики перед началом учебного года у нее пройдут интересно.

Анька в конной секции была с самого начала (целых три месяца назад!), а потому все признавали ее авторитет. За нею был закреплен молодой конь Ветерок, попавший в секцию по случаю развала соседнего колхоза. Анька, то бишь Анжелика, лихо скакала по полю, уверенно держась в седле. Анжелике завидовали все, в том числе и Василиса. Ее заветной мечтой было промчаться, как Анька, на Ветерке по полю, подминая под собой высокие сорняки.

Но в последнее время Василиса все больше привязывалась к своему подопечному. И когда однажды Анька предложила ей прокатиться на Ветерке, Василиса, на удивление самой себе, отказалась. Она вдруг подумала, что это будет предательством по отношению к Ландышу. Хотя отношения что с конем, что с конюхом дядей Костей налаживались не просто.

Поначалу конюх не разрешал девушке кататься на Ландыше. Объяснял это тем, что животное должно привыкнуть к ней и, по возможности, подружиться. Поэтому Василиса на первых порах осваивала навыки ухода за животными. Она раньше даже не подозревала, какое количество разных приспособлений существует для этого самого ухода! К примеру, зачем так много скребков, которые Василисе казались все одинаковыми? Дядя Костя терпеливо объяснял девушке, что каждый скребок (он называл их чесалами) предназначен для определенного участка на коже лошади.

– Ты же не будешь одним чесалом обрабатывать круп и брюхо лошади? Понимать надо!

Вскоре Василиса усвоила азы дяди Костиной науки. Ландыш, который вначале никак не реагировал на девушку, стал ее признавать. А после того, как конь изящным движением вытащил у нее из кармана булочку с корицей, которую Василиса взяла себе на обед, и с наслаждением ее сжевал, даже дядя Костя смягчился и сказал, что девушка может садиться на Ландыша для прогулок. При этом он с грустью заметил:

– В буфете при цирке такие булочки продавались. Ландыш их любил.

И глухо добавил:

– Хозяйка его всегда их покупала.

Здесь Василиса почувствовала, что приблизилась к какой-то тайне в жизни этих двоих – лошади и старика. У нее непроизвольно вырвалось первое слово для вопроса, но, взглянув в лицо дяди Кости, она лишь спросила:

– Можно, я буду приносить Ландышу такие булочки?

Старик, безучастно куда-то глядя, молча кивнул головой.

Однажды Василиса, как всегда, придя с работы и быстро переодевшись, поспешила к конюшням, где она с таким удовольствием проводила время. То место, где к ее приходу обычно стоял подготовленный к прогулке Ландыш, было пусто. Девушка удивленно оглянулась и направилась к стойлу. У самого входа она остановилась и прислушалась. Доносился голос дяди Кости:

– А я тебе говорю, что они не должны были так с нами поступить! Ты ведь ни в чем не виноват!

Василиса решилась и шагнула в дверной проем. Взгляду представилась совершенно непривычная картина. Сразу у входа, в углу, на покрытом газетой ящике стояла полупустая чекушка. Рядом – стакан, наполненный то ли вишневым соком, то ли вином. Сверху его закрывала краюшка хлеба. Василиса молча бросила вопросительный взгляд на дядю Костю. Тот, держа в руке наполовину полный стакан, неестественно развязным тоном произнес:

– А! Васена! Заходи, садись, – и протянул ей стакан с водкой. Василиса машинально взяла его в руки, а старик пьяненьким голосом продолжал:

– У нас сегодня с Ландышем такой день! Раз в году такой день бывает! Я забыл тебя вчера предупредить, чтобы ты не приходила. Ну, а коли пришла, давай пей!

– Я не пью! – вырвалось у Василисы, и она виновато поставила стакан рядом с бутылкой.

– А у вас у кого-то день рождения? – начала было догадываться Василиса, но увидев, что один из стаканов накрыт краюхой хлеба, умолкла на полуслове.

– Почти в точку, Васена, попала. Только все наоборот – день смерти у кого-то. Вон, его хозяйка в этот день нас бросила!

Старик кивнул в сторону Ландыша и затих. Василиса не знала, что и думать. В голове родилось множество вопросов. Но она чувствовала, что одно неосторожное слово – и эти двое закроются перед ней навсегда. Помолчав какое-то время, Василиса все же произнесла:

– Бросить – не значит умереть.

Дядя Костя медленно взял стакан с водкой, который не стала пить Василиса, отхлебнув, глухо промолвил:

– Погибла она в этот день. Разбилась насмерть.

Сделав еще один глоток, уже обратился прямо к Василисе:

– А то, что не пьешь – это правильно! Она тоже не пила. Вон, вишневый сок любила.

Достав пакет, старик налил Василисе сока со словами:

– Помяни!

Девушка пила густой, обжигающий рот вишневый сок и, затаив дыхание, надеялась услышать продолжение. Ландыш в это время беспокойно выгибал шею и оглядывался на Василису и дядю Костю. Старик уже не казался девушке пьяным, а каким-то угрюмым, возможно даже – злым. Он остановил свой тяжелый взгляд на коне и произнес:

– А обвинили во всем его! Но я-то знаю, что он совсем ни в чем не виноват!

После паузы дядя Костя с дрожью в голосе продолжил:

– После ее смерти Ландыш двое суток ничего в рот не брал, даже воды. Если бы не я, так и подох бы от тоски… А муж ее потом мне условие поставил: мол, если я не пристрою Ландыша в другой цирк или еще куда-нибудь, он сдаст его… ну, сама знаешь, куда. Этот тип хотел показать, как ему тяжело. Раньше надо было думать, когда изводил ее своими похождениями! А я Ландыша не мог одного оставить. Он ни от кого пищу не принимал, кроме меня. Сунулись с ним в один цирк, в другой… Больше, чем по году, нас с ним нигде не держали. Ландыш ни с кем работать не смог, никого не признавал. Он свою хозяйку помнил всегда…

– А у нее был муж? – совершенно не в тему спросила Василиса.

– Он и теперь есть. Чего ему сделается? Такие не горят и не тонут! Цирком сейчас заведует. Семья – дети, внуки. Женился несколько месяцев спустя после ее гибели. И в жены взял ту, из-за которой наша голубка и погибла.

Хозяйка наша всегда перед выступлением ко мне в конюшню заходила… Она, по сути, была одинокой, родственников не было – детдомовская. А муж – известно, какой муж… Изводил ее, если не сказать прямо – издевался. Вот и в тот раз зашла ко мне. Вся расстроенная, глаза заплаканные…

Взгляд дяди Кости потеплел, и, глядя на что-то, только ему видимое, он смущенно продолжил:

– Она звала меня почему-то «Котик». Я молодой тогда был, не то, что теперь – пень колченогий!

Старик помолчал, потом, как будто отмахнулся от чего-то и продолжил:

– Вот, значит, подошла она ко мне зареванная, а я говорю: «Ты на себя в зеркало смотрела? Тебе через полчаса выступать. Вся от слез опухшая! Не стоит этот тип твоих слез, плюнь ты на него в конце концов!». А она так тихо, просяще ко мне: «Хоть ты, Котик, меня не ругай. Я, видимо, так и сделаю – уйду от него. Хотя он уже давно не со мной. А сегодня утром он с нею в открытую на работу вместе пришел. Все наши цирковые видели. И собирается с нею новый номер готовить. Но ничего, я свой номер тоже немножко усложнила. Мне кажется, будет интересно! Котик, ты посмотришь, а потом мне скажешь, как было. Ну, я побежала».

Василиса слушала старика, боясь вздохнуть. Тут дядя Костя замолчал и, казалось, забыл о присутствии девушки. Потом слабая улыбка тронула его губы, и он уже как будто для себя продолжал дальше:

– Как она тогда ни спешила, а вернулась и поцеловала меня! Как будто знала, что в последний раз. Вообще-то она редко меня целовала…

Старик умолк, машинально кроша на бумаге кусочек хлеба. У Василисы неожиданно для себя вдруг вырвалось:

– Вы любили ее, дядя Костя! – и тут же, испугавшись, прикрыла ладонью рот. Старик на удивление спокойно посмотрел на девушку и рассудительно ответил, сделав ударение на последнем слове:

– Почему же «любил»? Любовь, Васена, прошедшего времени не признает.

Потом, помолчав, уже более шутливо, добавил:

– Так что будешь выбирать себе мужа, имей это в виду.

Потом дядя Костя поднялся, взял со стакана краюшку хлеба и отдал ее Ландышу, а Василисе сказал, чтобы та шла домой. Девушка подошла к Ландышу, поцеловала его в морду (в последнее время она это делала всегда), дяде Косте сказала «до свидания» и ушла.

Ежегодно в поселке проводились народные гуляния под девизом «Проводы лета». Это мероприятие намечалось в предстоящие выходные. Игорь Васильевич собрал всех участников конной секции и возбужденным голосом обратился к ним:

– Мы обязательно в этот праздник должны заявить о себе! Всех лошадей отскоблить, отчистить, чтоб блестели! Гривы, хвосты расчесать! Конечно, мы с вами ничему еще не успели научиться, но хотя бы сделайте по полю несколько кругов. Людям всегда интересно смотреть на лошадей. Особую надежду я возлагаю на тебя, Анжелика, с твоим Ветерком.

Анжелика от удовольствия зарделась, а Игорь Васильевич продолжал:

– Беговых дорожек у нас еще нету, но поле надо привести в порядок. Будем работать все, вдвоем нам с Андреичем не справиться. Для начала надо сжечь кучу мусора, из-за нее люди и лошадей не увидят!

Анжелика воскликнула:

– Игорь Васильевич, Ветерок через эту кучу очень красиво прыгает!

И, посмотрев на всех, гордо добавила:

– Я сама его научила!

Дядя Костя, сидевший до этого времени тихо, предложил сколотить для Ветерка временный барьер, благо за конюшнями осталось немного горбыля. Предложение Васильича всем понравилось, и к выходным клочок когда-то заброшенного поля было не узнать. Кучу мусора сожгли. Вместо нее стояли два новеньких барьера. Хотя Ветерок их пока игнорировал и явно тосковал по привычной куче.

Все лошади, большая часть которых была явно преклонного возраста, были вычищены до лоска.

Василиса работала вместе со всеми, но настроение у нее было грустное. Сразу после праздника она уезжала, так как практика ее закончилась. Васильич об этом уже знал, а сказать дяде Косте она все не решалась.

Анька смастерила себе эффектное обтягивающее трико вишневого цвета и была в предвкушении премьеры. Василиса подумывала вообще не участвовать в представлении, но ведь надо было попрощаться с дядей Костей и Ландышем. Поэтому она купила больше чем обычно булочек, прихватила на всякий случай свой повседневный тренировочный костюм (прогулять Ландыша в любом случае надо) и пошла на праздник.

Около конюшен царило оживление. Все наездницы были празднично одеты. Больше всех волновался Васильич. Красный от возбуждения, он по нескольку раз оббегал всех лошадей, проверял крепления седел, пока наконец его не осадил дядя Костя:

– Васильич! Успокойся, всех лошадей взбудоражил. У нас же не скачки. Ну проедутся несколько раз по кругу, да и то шагом. Ветерок барьер, который пониже, берет, я проверял. Нечего волноваться.

Василиса подошла к Ландышу. Он тоже был оседлан, как будто для прогулки. Выгнув длинную шею, животное потянулось к ней, трогая мягкими губами ее волосы. Сердце у Василисы зашлось, глазам стало горячо. Чтобы не дать себе разреветься, она стала доставать из сумки булочки. Дядя Костя, решив, видимо, какой-то важный вопрос с Васильичем и бросив ему напоследок: «Смотри, не забудь!», подошел к Василисе. Девушка держала в руке булочку, намереваясь дать ее Ландышу. Старик, окинув взглядом Василису, спросил:

– Ты что же не принарядилась сегодня, праздник ведь? Вон сколько народа вдоль забора стоит!

Девушка смутилась и, боясь расплакаться, ответила:

– Так мы ведь Ландыша будем прогуливать, когда уже все разойдутся. Он же не привык вместе со всеми.

Между тем дядя Костя вынес из конюшни пакет и подал его Василисе со словами:

– Пойди переоденься! Вместе не вместе, а готовой должна быть!

Зайдя в конюшню, девушка, все еще ничего не понимая, развернула пакет. Нежно-василькового цвета, искрящееся трико заскользило в ее руках. Такого же цвета в комплекте был тончайший облегающий свитерок. Забыв обо всем, Василиса, надев это все, пыталась рассмотреть себя в осколке зеркала, стоящем на ящике. Но и без зеркала было ясно: это – восхитительно. Дядя Костя, деликатно кашлянув, спросил:

– Ну, как там, долго еще?

Василиса очнулась и вышла к старику. Тот, осматривая ее со всех сторон и одобрительно кивая, промолвил как бы про себя:

– Я так и думал, что будет в самый раз. А теперь внимательно запоминай, что я тебе скажу: в седле сиди спокойно, прямо, уздечку только поддерживай, не дергай. Слушайся во всем Ландыша и, главное, не бойся.

Василиса слушала, едва не раскрыв рот. Ей казалось, что она боится уже сейчас. В это время начался торжественный выезд лошадей. Не спеша, шагом кавалькада двигалась вдоль ограды, чтобы стоящие там зрители могли полюбоваться на лошадей. Послышались одобрительные возгласы. Сделав несколько кругов, лошади, некоторые шагом, другие рысцой, друг за другом заходили в конюшни. Под конец на поле остался один Ветерок с Анжеликой. Анжелика решила показать, на что способен ее подопечный. Сначала она пустила Ветерка галопом, так, что за ними стала пыль столбом. Потом круто развернувшись, Ветерок поскакал к барьеру. И вот здесь их постигла неудача. Всякий раз конь резко останавливался перед деревянным щитом и наотрез отказывался его перепрыгивать. Сколько Анжелика его ни понукала, ничего не получилось. Тем не менее, благожелательная публика пребывала в восторге, провожая Ветерка с его наездницей аплодисментами до самых конюшен. Василиса с Ландышем и дядей Костей стояли у дальней стенки конюшни и не были видны зрителям. Игорь Васильевич, огорченный неудачей Ветерка, быстрым шагом подошел к дяде Косте, намереваясь разразиться гневной тирадой, но вдруг увидел Василису верхом на Ландыше и замер, так ничего и не сказав. Дядя Костя, обхватив морду коня руками, наклонил ее к себе и, казалось, что-то шептал на ухо животному. Потом подтолкнул его вперед легким шлепком.

И Ландыш со своей наездницей явился публике. Тоненькая девичья фигурка, обтянутая небесно-голубым шелком, на искрящемся белизной красавце-коне… Сначала Ландыш шел обычным шагом, как на прогулке. Но Василиса чувствовала, что шаг постепенно превращается в какие-то танцевальные движения. Конь как-то весь подобрался, спружинился и как будто помолодел. А потом начал делать круги в ритме вальса. Василису охватил тихий восторг. Она совершенно не боялась, более того, почувствовала, как становится партнершей в этом танце. Каждое движение лошади она пропускала сквозь себя и уже угадывала следующее. Конь и наездница стали единым целым.

Между тем за оградой наступила неожиданная тишина. Зрители, затаив дыхание, смотрели на это зрелище. Но вот Ландыш, достаточно покружившись в вальсе, остановился и стал отвешивать изящные поклоны в сторону зрителей. Публика взревела и разразилась аплодисментами. Кто-то бросил букет цветов, и он рассыпался перед Ландышем. К тому времени конь перестал кланяться, но среагировал на цветы. Он медленно опустился на одно колено, Василиса едва успела ухватиться за его гриву, взял губами один цветок (это была розовая астра) и так же медленно выпрямился. Потом грациозным движением завернул голову назад к Василисе, и она догадалась подхватить астру рукой. Помахала цветком зрителям, а Ландыш не спеша развернулся и обычным прогулочным шагом направился к конюшням. Там Василису встретили Игорь Васильевич и дядя Костя, которые одновременно подали руки и помогли слезть с седла. Ландыш отошел в сторону и равнодушно щипал траву. Васильич от избытка чувств обнимал дядю Костю, приговаривая: «Ну, выручил Андреич! Сегодня Ландышу на ужин самый отборный овес – у меня остался в загашнике!

Василиса переоделась, собрала свои вещи и подошла к дяде Косте. Она не знала, как начать прощальный разговор, чтобы не расплакаться, а потому молчала. Дядя Костя протянул ей перевязанный тесемкой бумажный сверток.

– Возьми! Это тебе на память! – И, облегчая Василисе объяснения, продолжил:

– Я уже знаю, мне Васильич говорил, что ты уезжаешь.

Василиса воскликнула:

– Дядя Костя, я обязательно сюда вернусь после учебы! Мне еще год остался. И буду здесь жить!

Она хотела произнести еще много восторженных обещаний, горячо в них веря, но старик ее остановил:

– Жизнь покажет, дочка. Не давай никаких обязательств. А приедешь – будем с Ландышем тебе рады.

Василиса замолчала, подошла к старику и поцеловала его в щеку. Потом протянула узелок с булочками, сказав:

– Для Ландыша!

Слезы текли по лицу, она их не замечала. Старик, проследив за ее тоскливым взглядом, брошенным в сторону лошади, сказал:

– Не надо его тревожить лишний раз, старый он для этого. Поезжай с Богом!

Вечером Василиса укладывала вещи, чтобы утром выехать в дорогу. На глаза попался бумажный рулончик, перевязанный тесемкой. Она его развернула.

Это была пожелтевшая от времени цирковая афиша. Несмотря на время, краски сохранили свою яркость. Под куполом парила изящная фигурка девушки в облегающем небесно-голубого цвета костюме. Внизу, прямо под нею застыл в ожидании белоснежный конь. Надпись на афише гласила: «Знаменитая наездница Василиса Зелинская и ее очаровательный Ландыш».

Нижний край с датой был обрезан…

Понарошку

Девочка зажмуривала глаза, а потом крепко прижимала к ним ладошки… Так она видела перед собой маму. У мамы были красивые блестящие волосы, которые она всегда привычным движением убирала со лба. Вот же она, совсем рядышком! Стоит только протянуть руку, и можно ее коснуться!

Ребенок протягивал руки, открывал глаза, но рядом никого не было. Но все равно, бабушка неправду говорит, что мамы уже никогда не будет, потому что она улетела куда-то в небо. Ведь если бы улетела, она обязательно и ее бы, Лизу с собой забрала. И были бы они там вдвоем! А то как же она без мамы? Так не бывает, чтобы у маленькой девочки не было мамы! Вон у многих девочек даже и папа есть. У них папы не было.

Но им и вдвоем с мамой хорошо.

Когда бабушка выпускала ее во двор поиграть, девочка держалась в стороне от остальных детей. У нее было более важное занятие, чем копаться в песочнице. Она ходила вдоль по дорожке около дома и пытливо заглядывала в глаза проходящим мимо женщинам. В одной из них она обязательно узнает маму. На тех тетенек, которые вели за руки маленьких деток, как она сама, девочка не обращала внимания. Ведь ее мама должна вести за руку только ее! Она пока не встретила ни одной тети, похожей на ее маму. Но это ничего не значит. Может, мама переоделась в другую одежду, заколола по-другому волосы и решила поиграть с нею, как они когда-то играли в квартире в прятки. А бабушка этого не знает и обзывает ее каким-то непонятным словом – «сиротка». Значения многих слов девочка еще не знала. Вот и это слово услышала от бабушки впервые. Оно ей сразу не понравилось. К ним тогда зашла соседка и стала выспрашивать бабушку, откуда у нее появилась она, Лиза. Девочка помнит тот разговор, хотя многого не поняла.

– Васильевна! – говорила бабушка соседке. – Да она же мне не родная внучка. Это моей племянницы девочка. Сама-то молодуха ушла в мир иной, а родственников ближе, чем я, нету. Вот и привезли ее мне. Пришлось приютить сиротку.

В этом месте разговора бабушка одной рукой обняла девочку, а другой потерла платком глаза. Девочке было непонятно, зачем вытирать глаза платком, если там нету слез. Она помнила, что мама вытирала ей глазки платочком, когда из них текли слезы. Она наколола палец, и было очень больно…

Соседка тоже говорила непонятные для девочки слова:

– Ну ты, Валентина, никогда в накладе не останешься! Государство на сироток не скупится.

– Сердечная теплота, Васильевна, ой как дорого стоит! Сиротке-то душевность нужна!

Бабушка опять попыталась притянуть к себе девочку, но та как-то съежилась вся в комок и отстранилась. И почему-то от этого незнакомого слова на глаза наворачивались слезы. А плакать она не любила.

Но это было раньше, а сейчас девочка была уверена, что ее мама ни в какой мир не уходила, и они вот-вот встретятся. Только ей, Лизе, надо из многих лиц узнать мамино. И она продолжала пытливо заглядывать в чужие глаза.

Вот идет тетя, которую она видела вчера. Чем-то она немножко напоминает маму. К тете подходит дяденька, они останавливаются и начинают разговаривать. Женщина поднимает руку и привычным движением убирает со лба волосы.

Девочка с расширенными глазами на мгновение застыла и вдруг, раскинув руки, словно птица в полете, побежала к женщине с криком: «Мамочка!». Она обхватила ее за колени и прижалась. Растерянная женщина переводила недоумевающий взгляд с прижавшейся к ней девочки на своего собеседника. Мужчина, поначалу тоже растерявшийся, пришел в себя и хмуро отвел взгляд в сторону. Потом как-то криво ухмыльнулся и проговорил:

– Ты не говорила мне, что у тебя есть ребенок!

– Вадим! О чем ты говоришь? Я не знаю, чья это девочка. Это какая-то шутка!

– Достаточно существенная шутка! – продолжая кривить губы, с обидой ответил мужчина. Потом, круто развернувшись, пошел прочь.

В это время девочка подняла голову вверх, все еще держась за колени женщины. Она очарованным взглядом рассматривала на ее голове волосы, спадающие на лоб.

Наконец-то они с мамой встретились! Ну и что ж, что у мамы кое-что изменилось во внешности? Может, мама действительно была в каком-то мире, о котором говорила бабушка, но теперь-то она здесь, с нею! А главное, что бабушка теперь не будет называть ее этим обидным словом.

Между тем женщина, немножко успокоившись, наклонилась к ребенку, взяла его за ручку и спросила:

– Тебя как зовут, девочка?

– Лися, – ответила та. Женщина, подумав, сказала:

– Наверное, Лиза?

Ребенок утвердительно кивнул головой.

– А где твоя мама, Лиза? – продолжала спрашивать женщина.

– Ты моя мама! – уверенно ответила девочка. – Бабушка говорит, что ты улетела в небо, но ты же вернулась! А я знала, что ты вернешься! Только бабушке не говорила. Я каждый день выходила тебя встречать. И вот встретила. Мамочка, если ты опять захочешь лететь на небо, возьми меня с собой, пожалуйста! Я буду хорошо себя вести и не буду тебе мешать. А сейчас не уходи, побудь немножко со мной! Я по тебе так соскучилась!

– Ну вот до чего договорились! – вслух произнесла мнимая мама, а про себя подумала: "Девочка явно с отклонениями, но почему ее выпускают одну?"

Она чуть ли не в панике огляделась по сторонам и сказала:

– Иди домой! Тебе нельзя быть одной на улице. А мне надо идти, я опаздываю на работу, – и торопливо ушла прочь.

Девочка глядела ей вслед. Она не плакала, когда женщина скрылась за поворотом – понуро побрела домой.

На второй день в это же время девочка сидела на скамейке, в сторонке от играющих детей, и не отводила глаз от дорожки, на которой происходила вчерашняя встреча. В руках она держала маленькую коробочку от духов, разрисованную ярким узором. Потом она раскрыла ее: там оказались монетки разного достоинства. Даже была одна бумажная купюра в десять рублей. Девочка бережно захлопнула крышку и для верности обхватила ее двумя руками. В это время на дороге показалась вчерашняя женщина. Она сразу же увидела ребенка, нахмурилась, но продолжала идти, делая вид, что не замечает девочку. Но та опять выбежала ей навстречу. Подбежав ближе, протянула женщине коробочку с мелочью. Та поневоле остановилась.

– Мама, возьми деньги и не ходи сегодня на работу! Ты говорила, что если мы не накопим на большую куклу, то денежки нам пригодятся, когда ты не будешь работать! Помнишь, мамочка?

Женщина обреченно вздохнула и, взяв девочку за руку, медленно пошла к скамейке, куда они и сели. Какую-то минуту молчали. Потом мнимая мама устало проговорила:

– Что же это за напасть на мою голову? Ты, как маленькое чудовище, меня преследуешь! Из-за тебя меня бросил человек, с которым я думала связать свою жизнь. Он теперь ко мне, наверное, никогда не подойдет!

На какое-то время она замолчала и как бы про себя тихо произнесла:

– Хотя, может, это и к лучшему…

Женщина поймала себя на мысли, что она разговаривает с ребенком, как со взрослым человеком, а это – жестоко! Но обида была такой горькой, что у нее потекли из глаз слезы, и она продолжала:

– Девочка, пойми, я – не твоя мама. У меня никогда не было детей.

С горечью подумала: "А теперь, по всей видимости, и не будет". И продолжала уговаривать ребенка:

– Я никогда не видела эту коробочку, которую ты суешь мне в руки. Ты говоришь, у тебя есть бабушка. Вот и иди к ней, оставь меня в покое!.. Впрочем, теперь уже все равно.

Она встала и, ничего больше не сказав, медленно ушла.

Девочка не плакала, казалось, что она бездумно сидит на скамейке. Но это было не так. В ее головке мысли лихорадочно работали. Только что ее мама плакала, значит, ей было плохо! Девочка чувствовала, что причиной этому стала она сама – Лиза. Но вот почему, она понять не могла. Ведь так хотелось, чтобы было хорошо им вместе.

– Наверное, после того, как мама слетала в небо, она изменилась. Может, поэтому ей плохо, и она плачет? – рассуждал ребенок. Но в глубине души девочка осознавала, что мама плачет из-за дяденьки, который ушел от нее. Он еще слово тогда сказал – «шутка».

Придя домой, она спросила бабушку, что такое «шутка». Та, как могла, объяснила, что шутка – это как будто что понарошку, не взаправду. Девочке стало грустно. Получается, что мама, которую она так долго искала и нашла, – невзаправдашняя, а понарошку. Но это не так! Иначе, почему бы ей, Лизе, было так больно, когда мама плакала? Ребенок стал думать, что бы такое сделать, чтобы мама больше не плакала.

На следующий день они с мамой не встретились. В то время, когда женщина прошла по знакомой дорожке на работу, девочка глядела на нее из окна. Дождавшись, когда мама скроется из виду, девочка вышла во двор и привычно стала прогуливаться взад-вперед. Наконец из-за поворота показался уже знакомый мужчина. Боясь его упустить, девочка торопливо подбежала к нему со словами:

– Дяденька, подождите!

Мужчина не стал делать вид, что не узнал ребенка, остановился и сказал:

– Ну и что тебе надо в этот раз? Тебя мама послала? Может, сказать, что я твой папа?

– Нет, дяденька, нет! – проглатывая окончания слов и боясь, что он уйдет, торопилась высказаться девочка. – Та красивая тетя, с которой вы шли, вовсе не моя мама! Я ее никогда раньше не видела. Моя мама сейчас дома, готовит кушать!

– А зачем ты тогда так сказала? – заинтересованно спросил мужчина.

– Потому что меня Анька дразнит трусихой и говорит, что я побоюсь подбежать к незнакомой тете.

– Ну, а сейчас ты зачем это говоришь мне?

– Потому что та тетя сегодня здесь проходила и была очень грустная. Она, наверное, плакала.

Потом, спохватившись, добавила:

– Я с Анькой играла в песочнице и оттуда все видела.

Мужчина задумчиво глядел мимо ребенка, потом, как будто очнувшись, сказал:

– Ладно, малыш, все будет в порядке! Беги к своей маме и скажи ей, что у нее растет хорошая девочка.

Потом достал из кармана шоколадный батончик и протянул ребенку.

Девочка не любила гулять во дворе. Она все больше сидела у окна. Ей было видно, как в песочнице играют дети, по дороге снуют люди на работу, с работы, парами и поодиночке. Она всегда высматривала одну и ту же пару. И как только из-за поворота показывается ее красивая тетенька-мама с дядей, девочка прижималась личиком к оконному стеклу и жадными глазами провожала их вдоль всей дорожки. Вот дяденька обнимал ее маму за плечи, а та весело смеялась.

И девочка тоже улыбалась. Ведь ее мамочке было весело!

Вот если бы еще ее мамочка-тетя услышала слова, которые сказал дяденька – какая у нее растет хорошая девочка!

Вопреки

У Ольги вошло в привычку хотя бы раз в год съездить в родные места. Дом, в котором она родилась, был стареньким, но за ним присматривала соседка баба Люба, поэтому все выглядело чистенько и уютно. Вот и сегодня к приезду Ольги баба Люба, несмотря на летнюю пору, истопила печку, зная, что Ольга постоянно мерзнет, а в комнатке, где стояла старая железная кровать, повесила на стены пучки трав.

Подарки не отличались изысками, но старушка всегда искренне радовалась теплым носочкам из чистой шерсти, мягенькому фланелевому халату.

– Балуешь ты меня, старую, – всякий раз повторяла, зарумянившись от удовольствия, баба Люба.

– Ну что вы, Любовь Андреевна! Какое баловство? После смерти мамы вы для меня самый родной человек в этом краю!

– Спасибо тебе, милая! Ты знаешь, что у меня тоже, кроме тебя, никого нету…

На какую-то минуту зависла грустная пауза, после чего баба Люба деловито взялась готовить чай, приказав Ольге отдыхать.

Не было для Ольги большего удовольствия, чем вот так сидеть за столом, укрыв плечи теплым платком, накинутым заботливой старушкой, слушать ее никогда не надоедающие истории и вдыхать аромат трав.

– А ты, Олюшка, я вижу, всю жизнь так и мерзнешь? Видишь, грех не проходит бесследно! Обязательно свою печать оставит!

Ольга машинально взялась ладонью за свой лоб, будто надеясь обнаружить там печать греха, и испуганным голосом спросила:

– Я что-то не так сделала, тетя Люба? Когда?

– Да нет, дочка, ты здесь ни при чем. Выросла хорошей девочкой, дай Бог каждому!

– Любовь Андреевна, какая девочка? У меня уже внуки есть!

– Ну и слава Богу, что есть! А для меня ты всегда останешься доброй девочкой. Как и для матери твоей Ульяны, царство ей небесное! Сердита я на нее, что она сама тебе не рассказала эту историю. Как была Ульяна скрытной, такой и на тот свет ушла. Конечно, на меня понадеялась.

Ворча, баба Люба придвинула к Ольге блюдечко с вишневым вареньем, подлила горячего чая, уселась рядом с ней на старенький диванчик и продолжила:

– Ну что ж, расскажу, а то я ведь тоже не вечная… В последнее время Улька часто приходит во сне, наверное, скоро позовет.

Ольга попыталась было возразить, но старушка, успокоив ее жестом руки, продолжала:

– Мы с Ульяной подруги были. Редкие сестры не были так дружны, как мы с нею. Я в теперешней жизни и не вижу таких отношений. Все какие-то злые, завистливые. Хотя сейчас только жить да радоваться! Не то что тогда – разруха, голод.

До сих пор удивляюсь, как мы тогда все выдержали? Ульяна жила в большой семье. Пять человек детей и их мать, шестая. Двое старших сыновей на фронте, они так и не вернулись. Жили без отца, он еще в финскую войну погиб. Всеми управляла покойная Ксения. Росточком маленькая, хрупкая. Но была властной, всех в строгости держала. Ее как огня боялись. Особенно Ульяна. У нее тогда ты родилась, а через три месяца отец твой исчез, пропал без вести… А бабка-то Ксения была категорически против этого брака. Твой отец тогда выкрал Ульяну под венец. Ну, да ты знаешь эту историю. Тогда Улька с трехмесячным ребенком вернулась домой. Места и так всем не хватало. Теснота, в деревенских избах все жили в одной комнате, а здесь еще маленький ребенок…

Пока ты грудь сосала, была нормальным ребенком. А потом Ульяна вместе со всеми ни свет ни заря уходила в поле, возвращалась вечером.

Бабка Ксения варила в большом чугуне баланду на всю семью. Из тряпочки узелок завяжет, макнет в баланду и тебе дает сосать. Узелок большой вязала, чтобы ты не смогла проглотить, а заодно и плача не слышно…

Золотухой ты тогда заболела. Да так тяжело, что на личике не различить было ни глаз, ни носа, все покрылось струпьями. Плакала дни и ночи. И тряпичным узелком не заглушить было. К тому времени тебе было полтора года, а показывала, дай Бог, на годик. Улька тогда извелась вся, день-деньской в поле, а ночью тебя с рук не спускает, чтобы дать остальным поспать. Им же раненько уходить в поле.

Я в то время работала учетчицей в колхозе, и мне, конечно, физически легче было, чем твоей маме. Поэтому забирала тебя к себе вечером на пару часов, давала Ульке хоть немножко отдохнуть. Избы-то наши рядышком стоят, почти что один двор. С тех пор и привязалась к тебе.

Как чувствовала, что своих детишек никогда не будет… Ну, да ладно, это отдельная история. Ко всему этому случилась с Улькой беда: забеременела она. Мне-то она сразу призналась в надежде, что я помогу ей избавиться от ребенка. За свою жизнь я многим помогала. И роды принимала, и девушек из беды выручала. Грех, конечно, но иногда приходилось грешить, чтобы не случилось большего греха… Видимо, свыше далось мне это умение разбираться во всех женских делах. За это и поплатилась: Бог мне деток не дал. Что же касается Ульяны, то здесь я твердо решила: не буду встревать в промысел Божий. Обиделась она тогда на меня. Но зато через полгода родилась твоя сестричка Анечка. Ну, а пока Улька стала перевязывать потуже живот, чтобы подольше ничего не было заметно, надеясь втайне на чудо. К тебе, понятное дело, еще меньше внимания стало со стороны Ульяны.

И вот как-то с утра все ушли в поле, бабка Ксения вынесла тебя в лозовой плетенке во двор, сама управляется по хозяйству, а ты, как всегда, захлебываешься в плаче.

Через дорогу от наших домов жила соседка Марфа. Глупая бабенка была, горластая. Подходит к твоей бабке и говорит:

– Что ты, Ксюня, над ребенком издеваешься? Ты видишь, как оно мучается бедное? Открой окошко, положи его на подоконник на сквозняк. Может, его Бог приберет. Да пеленки с него убери, пусть будет голенькое. Так быстрее отойдет…

Я уверена, что Ксения не со злой души послушала эту дуру… Тяжело было всем, время было такое.

Наверное, небу было угодно, чтобы я именно в это время подходила к своему дому, да еще с тетей Фаиной. А к тете Фаине я часто обращалась за советом. Она много всего знала… Людей лечила травами, заговорами. За это они ее называли колдуньей. А она их все равно лечила…

Мы подходим к нашему двору. А голос у тебя уже совсем квелый, как будто котенок пищит. Только иногда голыми ручонками пытаешься глаза тереть. Я, ничего не понимая, схватила тебя на руки и прошу тетю:

– Тетя Фаина, Христом Богом прошу, посмотри ребенка, может, ему еще можно помочь!

Фаина тогда ощупала тебя всю, ты даже под ее руками умолкла, и велела принести ребенка вечером к ней.

Что тогда было! Даже вспоминать неохота. Я впервые видела, как бабка Ксения плакала. Ульяна побежала к Марфе, вцепилась той в волосы. Я еле их разняла. Ну, а потом Улька пошла с тобой к Фаине. Оставила тебя знахарка у себя на ночь и только на второй день вернула ребенка. Как тебя тетя Фаина лечила – никто не знает, только после этого ты спала сутки, без просыпа. Ксения время от времени подходила к тебе проверить – дышишь ты или нет. А потом ты пошла на поправку. Только с того времени сквозняков боишься да мерзнешь постоянно. Бабка Ксения всегда тебе давала на ночь лишнюю фуфайку укрываться. Одеял-то вдоволь не было, время было такое…

Баба Люба поправила на Ольгиных плечах теплый платок и заботливо спросила:

– А печка-то достаточно греет? Тебе хватит до утра тепла?

Ольга, вытирая кончиком платка мокрые от слез щеки, утвердительно кивнула головой, потом, помолчав, добавила:

– Мне тепло, спасибо, тетя Люба!

Очередной сюрприз

Достопримечательностью поселка был старый деревянный мост, неизвестно кем и когда построенный. Пользовался он дурной славой и вошел в местные поговорки. Если какому-нибудь горемыке было совсем невмочь, он говорил: «Остается только идти на мост…». Имелось в виду, конечно, не на, а с моста.

Под мостом всегда бурлил омут, и даже в знойные летние дни можно было увидеть вертящиеся водные круги. Говорили, что во время паводка глубина под мостом достигала два человеческих роста. Дурное было место.

И славу имело дурную и громкую. Кто хотел свести счеты с жизнью – приходил сюда и издалека. В близлежащих деревнях такого «удобства» не было. Дурное место жутко манило отовсюду по большей части женщин. Мужики тонули разве что «по пьяни» во время паводка. Ну, а бабы, понятное дело: несчастная любовь, злая судьба… Мужиков это злило. Возвращаться темным вечером домой – мост не минуешь. А из омута будто стоны раздаются… Вот и лезет в голову всякая чертовщина. И главное, никому не расскажешь – засмеют. А уж как жена дома разойдется: «Ты бы еще больше зенки залил, тогда не то что стоны, русалку бы увидел!» А чего залил-то? Рабочий день закончился! Каждый знает свою меру, да больше и не нальют. А вот если у кого ребенок родился, или, допустим, у жены день рождения – тогда уж дополнительно магарыч…

Тимоха свою меру тоже знал. Но сегодня его подручный Антон принес на радостях бутыль на всю бригаду: жена родила сына. Поэтому все расходились домой, превысив эту самую меру.

Тимофей уходил последним. Бригадир плотницкой бригады, он должен был закрыть под замок инструмент, навести порядок после вечеринки. Вышел на улицу – темень беспросветная, да еще и дождь моросит. Хорошо хоть дорога за много лет вдоль и поперек изученная. По пути Тимоха изобретал оправдания перед своей женой Галей за опоздание. Сказать, что отмечали рождение сына у Антона, нельзя. Для Галины это больной вопрос. Нету у них деток… От этого и частые ссоры. Хотя Тимофей больше молчит, скандалит жена. А мотив один и тот же: «Шляешься неизвестно где, завел на стороне бабу!» У Тимохи и в мыслях нету кого заводить! Он жену свою уважает. А если честно – так и побаивается немножко, особенно, когда норму переберет. Вот как сегодня. Тогда он называет жену Галиной Андреевной, клянется, что рюмку больше ко рту не поднесет, а насчет других баб, так ему даже смотреть на них противно…

Так рассуждая, Тимоха подошел к мосту. Дождь поутих, немножко прояснилось, но было грязно и скользко. Про этот коварный бугор перед мостом он помнил, обходил его ежедневно, но сегодня все-таки перебор дал о себе знать. Почему-то ноги разъезжались в разные стороны, да и темновато, обзора никакого!

Короче говоря, Тимофей, пару раз качнувшись, растянулся на всю длину в мягкую жижу. Крепко выругавшись, он поднялся, и вдруг его глазам явилась женская фигура. Незнакомка стояла посреди моста, держась за поручни, на непокрытой ее голове во все стороны разметались длинные волосы.

– Вот она, русалка! Правду мужики говорили! – мелькнуло в помутневшем мозгу Тимохи. Он крепко зажмурил глаза, неумело перекрестился и, судорожно вспоминая слова из молитвы его покойной матери, громко произнес:

– Господи! Спаси и помилуй!

На всякий случай добавил слова от себя:

– Брошу пить, Господи! Только прогони нечистую силу!

Послышался какой-то возглас и шумный всплеск. Тимоха осторожно открыл глаза: на мосту никого не было.

– Услышал меня Господь грешного, – облегченно вздохнул он и уже более твердой поступью прошел мост, потом направился дальше по тропе в сторону своего дома.

– Да, завязывать надо с выпивкой, – продолжал рассуждать сам с собой Тимоха, – ну, разве что по праздникам. К примеру, Рождество, восьмое марта, первое мая…

Он хотел дальше пересчитывать к своему удовольствию количество праздников, как вдруг около куста орешника послышалось что-то вроде мяуканья.

– Опять нечисть преследует! – пугливо подумал Тимофей, но мяуканье перешло в явный детский плач, а под кустом он с трудом разглядел какой-то большой ком. Тимоха наклонился и взял обеими руками вздрагивающий сверток.

– Это не котенок, – зачем-то объяснил себе Тимофей, уже зная наверное, что в свертке плачет ребенок. Женский платок, в который был завернут младенец, был влажный. Мужчина одной рукой машинально расстегнул фуфайку, прижал к груди сверток с ребенком и укрыл его полами одежи. Плач прекратился, сверток изредка всхлипывал. Тимоха забыл про нечистую силу, хмель из его головы как-то враз выветрился. Ни о чем не думая, кроме как о согревшемся на его груди живом свертке, Тимофей пришел домой. Шагнув через порог в прихожую, он остановился. Жена была на кухне, оттуда слышался стук посуды. Еще не видя мужа, Галина раздраженным голосом произнесла:

– Если сейчас ты назовешь меня Галиной Андреевной – я запущу эту тарелку тебе в голову!

В прихожей было подозрительно тихо, и она вышла из кухни. Тимоха как вошел, так и стоял у двери, не раздеваясь. Обеими руками он придерживал полы фуфайки. Одного взгляда достаточно было Галине, чтобы определить: муж сегодня выпивал, а за пазухой у него опять очередной «сюрприз».

– Горе ты мое! Опять подобрал щенка! Я уже двоих вырастила, вон они во дворе в будке. Куда же нам еще одного?!

Повысив голос, жена перешла на крик:

– Сейчас же отнеси его туда, откуда принес!

И вдруг Тимоха непривычно тихим, просящим голосом произнес:

– Галя, не кричи. Ребенка разбудишь!

Про Григорця и… кочергу

Оля и Аня сидели рядышком на теплой лежанке и с нетерпением ожидали, когда их бабушка Сяня закончит все дела и сядет с ними. Перед сном бабушка всегда рассказывала какую-нибудь интересную историю. Получалось у нее это так увлекательно, что младшая Аня, четырех лет от роду, с блестящими от любопытства глазами в самом начале открывала рот и так до конца рассказа не закрывала. Старшая Оля принимала живейшее участие в рассказе, задавала вопросы, следила за точностью, так как знала наизусть все бабушкины истории.

Наконец баба Сяня закрыла печную трубу, чтобы ночью не вытянуло все тепло – на улице стояла морозная зима – и, кряхтя, залезла на лежанку. Девочки посадили бабушку посередке между собой. Каждая со своей стороны прижалась к ней, приготовившись слушать. А бабушка сидела и молчала – устала.

Старшая Оля, заглядывая ей в лицо, будто с удивлением, сказала:

– Бабушка, а вы как царевна! Помните, рассказывали нам прошлый раз сказку? В ней – красавица-царевна. А у вас нос, как у царевны!

Баба Сяня от неожиданности засмущалась, потом рассмеялась и, ласково поглаживая внучку по голове, ответила:

– Ну ты и хитрая лисичка! Опять что-то надо рассказывать? Устала я, не вспомню сейчас ничего.

– Я подскажу, бабушка! Про дедушку Григорця и кочергу!

Оля подтолкнула Аню, приказав той: "Проси и ты!" И Аня, еще не выговаривающая все буквы, плаксиво затянула: "Ласкази-и-те, ба-а-бцю!"

– Я это уже рассказывала!

– Бабушка, еще! Мы будем слушать!

Поскольку бабушка продолжала молчать, Оля взяла ее за руку и начала сама:

– Говорите, бабушка: "Давно это было…"

Бабушка в ответ:

– Да, это было давно. Хотя время так бежит, иногда думаю, что вот же, вроде перед Рождеством это было!.. Финская война тогда шла. И моего Григорця, вашего деда, взяли в ополчение. Это значит воевать с финнами.

– Бабушка, погодите. Скажите, а что это за финны, какие они?

– Да такие же люди, как и мы. Только говорят не по-нашему.

– А зачем тогда с ними воевать?

– Вот дотошная ты девка! Потому что они хотели нашей земли себе забрать! Вот и позвали всех мужчин на войну. Потому что это дело мужчинское – защищать свою землю. А женщины остались одни с детьми – дома стеречь. У нас в хате пятеро детей, когда Григорцьо ушел. Вот так и мучилась: как-то надо их прокормить и одеть… Зимой, так и совсем тяжко – морозы лютые, а сапоги одни на всех!

Глаза бабушки затуманились. Оля, затаив дыхание, ждала этого момента. Она знала: дальше бабушка не остановится, будет рассказывать. И баба Сяня продолжала:

– И вот как-то раз вечером, зимой, я управилась по хозяйству: натопила, отварила картошки в печи, детей накормила. Уложила всех спать, а сама уже села на лежанке и думаю: отдохну немножко, а потом спать лягу.

В этом месте бабушка замолчала, задумчиво глядя на стенку с фотографиями. В такие моменты Оля не дергала бабушку за руку, а молча ждала. Маленькая Аня к тому времени закрыла рот, засунув в него палец. И рассказ продолжался:

– А я не так отдохнуть хотела, как в тишине подумать немножко о муже, вашем дедушке. Как он там, мой соколик? Может, уже его косточки в земле зарыты? А я сижу здесь на теплой лежанке и не знаю! И так стала плакать…

Баба Сяня вытерла фартуком набежавшие на глаза слезы, а малая Аня, поглаживая ладошкой плечо бабушки, успокаивала:

– Не пацьте, бабуська!

– Бабушка, говорите, что было потом, – решила Оля поторопить рассказчицу.

– Ну вот, так я сижу и плачу. В хате темно, лампу задула, как только уснули дети. Керосин надо беречь. И вдруг слышу: кто-то стучится в дверь. Да сильно так, по-хозяйски. Ох, мамочки мои! Я аж подпрыгнула на лежанке. Тихонько слезла на пол, подошла к двери, что ведет в сени и стою. Думаю, если какой пьяница попутал хату – опомнится, да и уйдет. Стою тихо, не подаю вида, что не сплю… И вдруг опять еще сильнее забарабанили в дверь. А вот здесь я не выдержала! Откуда и смелость взялась – не знаю! Взяла в руки кочергу, открыла дверь в сени – палка от кочерги длинная, еле в дверь прошла. И держа обеими руками оружие, забыв, что могу разбудить детей, громко кричу: "А ну, проходимец, перестань стучать, а то детей мне разбудишь! Уходи, гайдамака, с моего двора! У меня в руках кочерга, не уйдешь – открою дверь и башку твою так надвое и размозжу! Ты думаешь, если мой муж на войне, а я одна осталась с детьми, так можно меня пугать?! Уходи, бандюго, и забудь дорогу в мой двор!"

Баба Сяня перевела дух, сделав паузу, и дальше продолжила:

– Я так кричала, что охрипла и на минутку замолчала передохнуть. И вдруг слышу: "Сяню, родненькая моя, открой! Это я, Григорий, твой муж!"… Ой, святые угодники! Я остолбенела. В коленках у меня замлело все, я не удержалась и присела прямо на палку от кочерги, она как треснет и пополам! А подняться я не могу, уже вся разомлела. А Григорцьо взывает: "Сяню, не бойся, это – я, открой! Меня всего на сутки отпустили на побывку". Я как-то набралась силы и говорю: "Ох, соколик ты мой ясный, я уже узнала тебя, сейчас открою. Немножко подожди, чтобы я смогла подняться – ноги помлели, и кочерга пополам треснула»…

Бабушка замолчала, Оля ждала продолжения, а Анюся вытирала кулачком слезы. Оля удивленно спросила сестру:

– Ты чего плачешь, Анька?

– Коцергу зялко. Полямалась. Где теперь новую взять?

– Какая же ты глупая, это давно было. Мы тогда еще и не народились с тобой. А наша кочерга стоит за печкой. Бабушка, что дальше было, говорите!

– А что дальше? Я как-то взялась за ручку двери, с трудом поднялась и откинула крючок. Дверь открылась, а я обратно опустилась на пол и сижу – все еще коленки слабые. Григорцьо взял меня на руки, да и внес в хату.

Оля недоверчиво поглядела на бабушку и рассудительно заметила:

– Но вы же большая, а на руках только маленьких носят. Как же дедушка вас донес?

– А вот – донес! Давайте, ложитесь быстро! Давно спать пора.

Укрывая внучек, баба Сяня про себя шептала: "Своя ноша не тянет". Младшая уснула сразу, а Оля, следившая за точностью рассказа, напомнила:

– Бабушка, вы еще немножко не досказали. Расскажите до конца, и будем спать.

Баба Сяня, укладываясь спать, продолжила:

– Посадила Григорця за стол, под образа, как самого дорогого гостя. Накормила, чем Бог дал. Сама сидела напротив, наглядеться на него не могла… Будто чувствовала, что в последний раз вот так сидим за столом…

Оля, засыпая, медленно промолвила сонным голосом привычное: "А дальше…" и, уснув, засопела.

Баба Сяня, укрывшись, уже сама для себя закончила:

– А дальше – расстелила постель на парадной кровати. Простыни и пододеяльники у меня еще с моего приданного хранились в сундуке. Да и легли с мужем спать. Но я-то мало спала. Думала, еще высплюсь, когда одна буду. А тогда лежала и все глядела на своего соколика до самого утра…

Тринадцатый (рассказ-притча)

К тому времени, когда Творец создал землю, рай небесный уже был. Замыслил Творец превратить землю тоже в рай, только земной. То ли для равновесия, то ли чтобы обидно не было здесь, на земле. Конечно, ничего общего, даже мало-мальски похожего между этими двумя мирами быть не могло: находились они в разных плоскостях и никогда не пересекались. И никакому земному существу не дано было знать, как там в небесном раю. Да и не нужно, потому как земной рай задуман был не хуже небесного.

Для начала Творец определил четыре периода времени: зарождение жизни, ее цветение, созревание и покой. И назвал их весна, лето, осень и зима. Властвовали над временем молодцы-месяцы, каждый из которых имел свое название.

Весной, под теплыми солнечными лучами зазеленели на земле листики, заблагоухали цветы, запели птицы… Творец обратил внимание, что райское пение птиц было на небесах и на земле одинаковым. Но он решил сохранить это единственное сходство.

С небес было видно, как закопошились внизу человеческие фигурки – значит, жизнь зародилась. Одновременно с жизнью люди получили свободу общаться между собой: любить, ненавидеть, радоваться или печалиться. Творец решил в это не вмешиваться. Нравилось ему наблюдать с небес, как на деревьях наливаются плоды и от тяжести отделяются от веток, а деревья оголяются. Возделанная земля щедро дарила свой урожай и просила отдыха. Засохшие цветы и листья под дождем становились черными. Солнце, видимо от усталости, укутывало себя со всех сторон облаками и отлеживалось. Это обозначало, что наступила осень. Творец видел все с небес и никак не мог усмотреть в этом земного рая, который он так заботливо творил. Его стали одолевать сомнения: уютно ли, хорошо ли там, на земле, всему живому? Но изменить единожды им же запущенный ход времени не мог даже он, Творец. Осень должна выбрать свое время все, до остатка, чтобы уступить место зиме. А о зиме Творцу не хотелось даже и думать. Опасался он, как его чада будут себя чувствовать, а главное – как себя поведут?

Творец еще раз взглянул вниз. Сквозь темно-серые облака изредка просматривались такие же серые шевелящиеся силуэты. Это совсем не напоминало рай, даже земной. Надо было срочно как-то скрасить это тоскливое, осеннее время. Возможности у Творца, конечно, неограниченные, но не будет же он создавать на земле второй небесный рай! Как-никак, это ведь земная юдоль, и Творец решил не одаривать землян ощутимыми благами, а наделил все живое верой. После дождливой, грустной осени, после жестокой зимы засияет яркое, весеннее солнце и запоют птицы! По-земному, это выглядело так: если сейчас плохо, завтра будет обязательно лучше! И вообще, впереди только радость! Так будет во все времена!

Творец раскрытой ладонью провел вокруг себя, потом опустил руку вниз, послав на землю веру незыблемую. На этом успокоился и позвал к себе старшего месяца осени – Ноября. Тот стоял в насквозь промокшем балахоне, держа в руке облепленный грязью посох.

– Скажи мне, Ноябрь! Как там дела на земле? Мне, кроме серых, мутных облаков, ничего не видно. Как ты думаешь, люди верят, что будет солнце, цветы? Может, они и еще во что-нибудь верят?!

Ноябрь, почтительно склонив голову, ответил:

– Расскажу тебе, Творец, один случай, а ты уж сам решай, как там обстоят дела. На земле я наблюдал за одной женщиной. Она в дождь, в слякоть идет далеко за околицу, а потом в сумерки возвращается домой. И так – ежедневно. Я спросил ее, зачем она это делает? В такую непогоду никто не выходит из дома. Творец! Я был удивлен! Эта ошалелая в холодной, промокшей одежде ответила мне, что для осени погода в самый раз. И совсем скоро выглянет солнышко… Это она так говорит, потому что я-то знаю, что его еще долго не будет! А за околицу, оказывается, она идет, чтобы встретить своего сына… Давно весточки от него не было… Может, больной где или голодный?.. И каждый раз с собой теплые пирожки несет. Мне протянула пирожок со словами: "Возьми, мил-человек, съешь! Сегодня, видимо, уже не будет моего сыночка. Но уж завтра мы с ним обязательно встретимся!" Творец, я виноват перед тобой, ты уж прости меня. Но она все это мне говорила с таким блеском в глазах, что я почему-то тоже стал верить и отменил назавтра снег и мороз!

На какое-то время Творец, нахмурив чело, задумался. Потом, взглянув на озабоченного Ноября, отпустил его.

Подошло время зимних месяцев. Величественного седого Января сменил Февраль. Уж он лютовал так лютовал! Мощные бури занесли снегом кусты, деревья, жилища людей. С небес был виден только сверкающий белизной на морозе сплошной снежный покров. Обеспокоенный Творец срочно позвал к себе бушующего Февраля. Тот явился перед Создателем весь заиндевевший. Его борода, брови – все было в сосульках.

Февраль виновато опустил голову, сжимая в руках промерзшие рукавицы.

– Создатель! Я должен успеть израсходовать весь запас снега и холода. Истекает время моего властвования на земле! Ты уж прости, если что не так!

– Все верно, Февраль, ты ни в чем не виноват, – молвил Творец, – я только хотел узнать, верят ли во что-нибудь люди в такую стужу?

Месяц Февраль оживился и поспешно ответил:

– Создатель! Я сам удивляюсь! Они верят! Обходил я накануне свои владения. Проверял, все ли везде занесено снегом, достаточно ли крепкий мороз, и вдруг увидел, как через мой самый большой сугроб (я его считаю гордостью зимы!) протоптаны следы! Я пошел по этим следам. Сам с трудом вытаскивал валенки из снега. У подножия сугроба стояла женщина. Она притопывала ногами, – наверное, они совсем у нее замерзли. Я оглянулся вокруг – жилища людей остались далеко позади. Спрашиваю ее, что она здесь делает в такой холод? Создатель! Ты представляешь, что эта чумная ответила? Говорит, что для этого времени года не так уж и холодно и совсем скоро потеплеет! А сюда, за околицу, она приходит встретить своего сына… Давно не виделись, может, где заболел и, наверное, голодный. Вот пирожки тепленькие, укутанные в платок, приносит с собой… Творец! Она протянула мне, Февралю, пирожок, да еще и сказала: "Съешь, мил-человек! Он тепленький. Ты ведь, поди, замерз. А сыночка своего я, наверное, завтра увижу! Успеть бы с утра свежих пирожков напечь! Ты прости меня, Создатель! А если что, так и накажи… Никогда со мной такого не было! Ты только не подумай, я не из-за пирожка! Но я отвел метель от этого сугроба и направил ветер в другую сторону. Пусть уж эта чумная приходит да встречает своего сына, если она так в это верит. А я, так и быть, понесу наказание!

Но Создатель и не думал о наказании. Подходило интересное время года – весна. Творцу она больше всего нравилась. У него даже было припасено на весну не три месяца, как положено, а четыре. И название для этого четвертого он уже придумал – Ясень. Правда, общее число месяцев получилось несчастливое – тринадцать, но Творец вовремя вспомнил, что в его воле делать числа счастливыми или наоборот.

Уж больно ему нравилось весной разглядывать с небес созданное им на земле. Небо прозрачное, голубое. По земле узенькие мартовские ручейки спешат влиться в бурную реку. Птицы заботливо копошатся, сооружая гнезда для будущего потомства. И даже видно, как люди радуются весне. Они почему-то все разные, хотя создавал всех по одному подобию… Вот женская фигура наклонилась за цветком… Нет, она его не срывает. Виден след от сапога и примятый подснежник. Женщина бережно подняла белые лепестки и стала их расправлять, а потом подложила сухую ветку, чтоб цветок не упал. Ба! Да это же та самая, про которую говорил Февраль, чумная! Вон в руке и узелок с пирожками держит.

Опять нахмурил чело Творец. Правильно назвал ее Февраль "чумной". Видно было Творцу с самого начала, даже сквозь серые тучи, что она отличалась от остальных. Вот зачем она сейчас выпрямляла этот цветок? Другие рвут, потом – выбрасывают… Пусть бы и эта шальная рвала и выбрасывала.

Дело в том, что земной путь ее сына, которого она без устали ходит встречать, давно был окончен. Только ей об этом было неизвестно. И теперь женщина со своей незыблемой верой была для Творца живым укором.

Создатель отвел взор от женской фигуры и приготовился слушать отчет весеннего месяца – Марта, который передал сегодня свою вахту Ясеню. Чтобы казаться солиднее, самый молодой из всех месяцев Март держал в руке большую ветку, выдавая ее за посох. Увидев на ветке набухшие зеленеющие почки, Творец улыбнулся. После почтительного поклона Март нетерпеливо переминался с ноги на ногу, ожидая разрешения говорить. Глядя на него, Творец подумал: «Что может рассказать мне этот мальчишка!», тем не менее кивнул головой, давая понять, что слушает его.

– Создатель! Срочно посылайте на землю Апреля! Ясеня нету!

Удивленный Творец хотел было остановить его, но молодой Март, проглатывая окончания слов, спешил высказаться:

– Его забрала эта чумная женщина с пирогами. Мы с Ясенем должны были встретиться у истока реки. И он уже шел мне навстречу. Как вдруг откуда-то выбегает она и бросается Ясеню на шею с криком: "Месяц мой ясный! Солнце мое золотое! Сыночек, как же долго я тебя не видела!"

Я еще тогда подумал: откуда она знает имя Ясеня? Может, это действительно ее сын? А потом она стала ощупывать его пальцы, уши, лицо. И спрашивать, не болит ли чего.

Молодой месяц от волнения даже начал заикаться.

– Но это еще не все, Создатель! Я все-таки осмелился и подошел к ним. Она кормила его пирогом и все спрашивала, где же он так долго был и почему не подавал о себе весточки. Увидев меня, она с блаженной улыбкой протянула мне пирожок. Создатель! Поверьте, я отказался от угощения! А наш брат Ясень как-то вдруг изменился. Я даже засомневался – он ли это? Выбрав момент, он наклонился ко мне и шепнул на ухо: «Передай туда, наверх, что я почитаю своего Творца, и еще скажи, что я пострадал "за веру" и остаюсь здесь, на Земле».

А потом, Творец, он назвал эту женщину мамой, и они, обнявшись, ушли.

Наконец Март замолчал. А Творец, глядя на него, улыбнулся и промолвил:

– Ну, то, что он там якобы "страдает" – сомнительно, если его пирогами кормят! Что же касается остального, то будет у нас теперь двенадцать месяцев. Передай, малыш, Апрелю, пусть заступает!

Творец обдумывал произошедшее, так и не решив, хорошо это или плохо. На всякий случай подумал, что надо всегда иметь в запасе лишний месяц. Пусть даже – тринадцатый. Кто знает, сколько еще таких "чумных", "ошалевших" ходит по земле?

Из цикла «Невыдуманные истории прошлого времени»

Петенька

В семье Будницких детей было много. Два года назад Дарья родила четвертого мальчика и уже опять ходила в ожидании прибавления. Бабы осуждали Дарью: куда столько рожает? Наверное, не кормит грудью младенцев, потому и тяжелая постоянно!

– А мне моя тетя Люба из Крутых Горок (помните, приезжала?) говорила, что она хоть и кормила ребеночка, а уже через два месяца оказалась в положении, – несмело возразила недавно вышедшая замуж Василиса и, незаметно для других, погладила живот.

Вскоре и совсем непонятное произошло в доме Будницких. Дарья средь зимы, уже на сносях, вдруг собралась навестить родителей в Криничках. Да еще настояла взять с собой двухгодичного Петеньку. А ехать туда – аж через три села! Муж Дарьи, Филипп Будницкий, пребывал в ссоре с тестем и тещей: те обещали дать за Дарьей в приданое дерева на хату, а в итоге построили себе сарай. С тех пор Филипп и не ездил к родственникам жены.

Уговаривали Дарью не ехать все: от мужа до младшей семилетней Зинки. На улице – морозная зима, заносы. Сам Филипп не поедет, придется просить свояка Гришку. Тот на колхозных лошадях подвозил корма на ферму. Филипп ругался: "Бабе как втемяшится что в голову – не вышибешь ничем!"

В день отъезда он на работу не пошел, отпросился. Петеньку самолично одевал, укутывал, а когда Дарья с ребенком сидели в санях, еще вынес овчинный тулуп, на случай вдруг мороз усилится. Уже сани тронулись, а Филипп вдогонку еще давал последние указки:

– Одну только ночь переночуй и завтра поутру – обратно! Да смотри хорошенько за Петенькой!

Затем прокричал вслед Гришке:

– Гришаня, надеюсь на тебя! Не подведи! Ты же знаешь, за мной не пропадет!

Гришаня не подвел: путешествие туда и обратно прошло благополучно. Дарья тоже не подвела: за Петенькой смотрела, он даже не простыл. Вот только обратно Петеньку не привезли. Дарья оставила его у родителей. Филипп заходился в гневе:

– Совсем ум потеряла! Ты зачем ребенка оставила? Неужто за ним кто-то лучше доглянет, чем дома родные отец и мать?! А мальчонка-то славный, в моего дядю Антона пошел, тот был красавец. Все, завтра еду, забираю Петеньку домой!

Дарья, как могла, отбивалась:

– Не кричи ты так, Филя! Я же не у чужих оставила. У мамы с папой корова, знаешь, какое сладкое молоко дает? Во всем селе такого не сыщешь! Вот рожу, и потом поедем заберем.

Филипп, все еще не остывший, хмыкнул: "Будто у нас нет коровы!" Супруги замолчали, Филипп ушел на работу, и Дарья с облегчением вздохнула: "Кажется, на первых порах пронесло! Пока что идет все так, как задумала, а дальше – даст Бог день, даст и пищу… Нельзя было дольше оставлять Петеньку в селе. Он уже большой, просится на улицу. Зимой еще кое-как, а весной в доме его будет не удержать. И тогда все увидят и поймут… Дарья удивляется, как ее муж этого не заметил? Вбил себе в голову, что Петя похож на какого-то дядю Антона. Дарья никогда и не видела этого дядю. Ну, а если похож – так и слава Богу!

Женщина стала наводить порядок в доме, хотя мысли ее вновь и вновь возвращались в прошлое. Три года назад… Она не думала, что так все получится. Впрочем, Дарья тогда вообще ни о чем не думала. Несла вязанку сухих веток домой – до дождей запасалась топливом. Филиппу некогда: день-деньской без выходных ремонтирует в колхозе сельхозтехнику. Зарабатывает, все мечтает построить дом…

С вязанкой на плечах Дарья подошла к мостику через ручей, и тут ее дрова расползлись, некрепко связанная веревка развязалась. Женщина скинула с плеч оставшиеся ветки и присела отдохнуть. А Петро шел мимо и помог ей. Вернее, предложил помочь…

Как-то сами собой сцепились тогда их руки. Видимо, одну и ту же ветку брали. А потом о дровах забыли…

Нравился ей этот мужчина! Сколько себя помнит – нравился. Хотя кому он не нравился? Все бабы в открытую завидовали его жене Верке. Хилая, неприметная, волосики мышиного цвета… и сама, как серая мышка, а мужика такого отхватила!

Самые бесшабашные иногда прямо спрашивали Верку Петра Черного (его прозвали "Черный" за широкие, густые брови): чем она привлекла мужа? Неужто позарился на ее волосенки? Та в ответ лишь улыбалась бесцветной, как сама, улыбкой. Но главное – никто никогда не заметил, чтобы Петро ходил "налево"! Было у них двое детей: сын и дочь, оба пошли в Веркину породу. Лишь ростом удались в отца – высокие и крупные.

Тогда у ручья они сначала честно пытались связать дрова, а когда руки встретились, стали глядеть друг на друга, глаза в глаза… И случилось то, что должно случиться. Дальше Дарья не очень четко все помнила. Лишь одну фразу, шепотом сказанную Петром, запомнила четко: "Ты мне всегда нравилась!". Фразой Дарья дорожила, хранила ее глубоко, на самом донышке сознания – это было хоть каким-то оправданием происшедшего… Как он ей нравился – сказать не осмелилась. А больше ни слова – все происходило в молчании.

Очнулась женщина, когда осталась одна: Петро уходил, его еще было видно… Потерянная Дарья скорее для себя произнесла: "Эй, а дрова связать?" Но он не услышал.

Уже через неделю женщина почувствовала: бесследно это не прошло, будет ребенок. Сразу же стала ласковей с мужем, чем его удивила: они с Филиппом решили – детей уже хватит. В один из деликатных моментов муж простецки напомнил Дарье, что договорились: спиногрызов больше не рожать. Дарья напустила туману, ударившись в рассуждения: дети даются свыше, а мы решать не можем. Когда же ее живот обозначился, ласковость Дарьи сменилась раздражением. Она вдруг углядела в муже грубость, неотесанность. Особенно выводило Дарью из себя, как Филипп где-нибудь в гостях рассказывал всегда один и тот же анекдот про Чапаева. Его все знали наизусть, и уже никто не смеялся, кроме самого Филиппа… Стала вспоминать, как вышла замуж по доброй воле. Значит, видели глаза, что покупали…

Дарья признанной красавицей не слыла, но мужики на нее заглядывались. О таких говорят: дородная женщина. Что-то в ней притягивало. Русая роскошная коса скрашивала не очень женственные черты лица и служила завистью для всех Дарьиных сверстниц. На страницах послевоенных школьных учебников часто можно было встретить плакат с изображением женщины и подписью внизу: "Родина-мать зовет!" Лицо Дарьи повторяло это изображение, как две капли воды.

Несмотря ни на что, Дарья жизнью была довольная. Вон деток много, а скоро еще прибавится. Мальчик будет, Петенька. Она уже знает, рожает не в первый раз. "Будет только мой! Ни одна живая душа не узнает! Уж коли подарила судьба это исконно бабье мгновение".

А когда родился Петенька, с первых дней поняла, что хранить тайну будет ой как тяжело! Ребеночек в миниатюре повторял портрет Петра Черного.

Поначалу была надежда: будет расти – поменяется. Ведь дети Петра, сын и дочь, совсем на него не похожи, кроме высокого роста. Но время шло, Петенька рос, становился очень красивым, но похожим… одна Дарья знала, на кого. Соседям старалась малыша не показывать: то ветрянка, то грипп, чтобы меньше в хату заходили. И решила Дарья отвезти Петеньку к родителям. К счастью, те жили далеко. Предлог – скоро рожать, а помочь с детьми некому. Что будет дальше, ведь мальчик растет и еще больше станет похож на отца, Дарья старалась не думать.

Весной, как и ожидалось, Дарья родила последнего, как они с Филиппом надеялись, ребенка – девочку Нюсю, названную так в честь Дарьиной свекрови Анны Кирилловны. Филипп постоянно напоминал: надо съездить за Петенькой. Дарья, так ничего и не придумав за это время, как могла, оттягивала сроки. Однажды днем пришла сестра Дарьи, Танька. Она буквально ворвалась в хату, так шваркнув дверью, что зазвенели стекла в окне. Дарья в это время кормила грудью ребенка. Татьяна, с красным от гнева лицом, с ходу выпалила:

– Ты чего это учудила?! Весь род опозорила! А у меня же две девки растут, скоро будут на выданье! Кто их теперь посватает? Будут родной теткой глаза тыкать.

Дарья сначала оторопела, затем, поняв в чем дело, опустила голову и безнадежно прошептала:

– Была у наших? Как там они?

– Они там – чудесненько! Петенька-красавец растет, все любуются. У них же в селе Петра Черного нету, чтобы сравнить! А он не то, что вылитый, он – двойник, только маленький! О Боже мой, что же мы будем делать? Не думала я, Дарка, что ты такой лярвой окажешься! Но хотя бы другое имя дала мальчишке ты, убогая! А то куда же твое дело – Петенька. Тьфу!

Татьяна, сделав паузу, отдышалась и продолжила:

– Как ты его подцепила? Он же за всю жизнь не замечен ни с одной бабой!

У Татьяны глаза загорелись искренним любопытством, и она уже доверительно спросила:

– А где это произошло и как? В каком месте? Не у тебя же в доме и не у него! Опозорила всех, так хотя бы расскажи все подробно!

Танька придвинулась к сестре и даже руку положила ей на колено со словами: "Ну, давай, рассказывай!"

Но послышался стук двери, и в хату зашел Филипп. Дарья облегченно вздохнула, а Татьяна засобиралась домой, многозначительно бросив сестре: "Я завтра обязательно забегу!"

Как-то просочился слух: с ребенком у Будницких не все благополучно, и новость начали обсуждать по всему селу. Толки были разные: у мальчика заячья губа и вообще родился уродом, поэтому его Дарья и не показывала до двух лет. Другие говорили: ребенок родился черненьким, как негр, только глаза блестят. Более рассудительные возражали, доказывая: во всем районе, да и дальше, нету ни одного негра. А известно, что только от негров рождаются черные детки… Но, как говорится, дыма без огня не бывает, иначе зачем отвезли ребенка и не забирают обратно?

Слухи дошли до Филиппа, и он, справедливо возмущаясь, собрался самолично ехать за Петенькой. Дарья сделала слабую попытку отговорить мужа, затем махнула на все рукой и смирилась в ожидании неотвратимого.

Филипп с Петенькой приехали на второй день к вечеру. Зашли в дом, Дарья в это время пеленала маленькую Нюсю. Петеньку взяла на руки, поднесла к малышке, познакомиться с сестричкой. Подрос ребенок за это время, в его детской фигурке угадывалось: будет высокий, крупный парень. А личико его нарисовала кисть искусного мастера. Черные волосики на голове не кудрявились в беспорядке, а лежали крупными локонами. Точно так, как у Петра Черного. Видимо, от безнадежности страх у Дарьи исчез, и она спокойно спросила мужа, подавать ли ужин сейчас или позже, когда уложит спать Нюсю и Петеньку, старшие уже спали. Филипп глухо ответил: "Укладывай детей!" – и вышел во двор.

Когда зашел в дом, Дарья сидела в прихожей на скамье, скрестив пальцы рук и опустив голову. Ждала. Филипп тихо, сдерживая себя, спросил:

– По согласию было дело или как?

Если бы Дарья глядела в это время на мужа, увидела бы, с какой надеждой в глазах тот ждал ответа! У Дарьи не было сил говорить, и она лишь утвердительно два раза кивнула головой. Взгляд Филиппа потух, он что-то промычал и полез за печку, вытащив оттуда толстую веревку, на ходу переплетая ее вдвое. Дарья обреченно, тоскливым голосом спросила:

– Будешь бить?

Не дожидаясь ответа, встав со скамьи, опустилась на колени, спиной к мужу, чтобы тому удобней бить… Филипп со всего размаха ударил веревкой по скамье да так, что та треснула, и вышел из дома. Когда зашел обратно, жена сидела на лавке в том же положении. Муж начал одеваться, а Дарья тревожно пыталась заглянуть ему в глаза:

– Филя, ты куда хочешь идти на ночь глядя? Христом Богом прошу, не ходи! Что прикажешь, то и сделаю, только не ходи!

– Ты уже сделала! – буркнул Филипп и ушел, бахнув дверью.

Вернулся домой ночью. Оставшись одна (дети спали), Дарья металась по хате, не находя себе места. Еще немножко – и побежала бы вслед за Филиппом. Куда тот пошел – она знала.

Муж зашел в дом, разделся, достал из кармана свернутые трубочкой деньги и со злостью бросил их на середину стола. Трубочка была достаточно толстая. Дарья с ужасом глядела на стол, будто там извивалась шипящая гадина. Еле слышно промолвила:

– Зачем? Отнеси обратно!

– Ну уж нет! – злорадно ответил Филипп. – Каждый должен платить за свои поступки! Пока только мы с тобой платим. А вот тепере и он… – и уже другим тоном закончил:

– Наконец-то дом начнем строить!

Дом действительно начали строить. Все знали: Филипп последнее время зарабатывал много, поэтому никто не удивился.

Петеньку стали выпускать на улицу… Как потревоженный пчелиный улей всколыхнулось все село. Бабы несколько раз совершенно без дела проходились мимо Дарьиного дома – лишний раз взглянуть на ребенка. При Дарье, в открытую цокали языками, поражаясь такому удивительному сходству. Дарье терять было нечего, и она ожесточилась, полагая: свое уже получила сполна. Поэтому, когда однажды, поздно вечером (Филипп и дети уже были в постелях, а Дарья во дворе заканчивала хозяйственные дела), к ней во двор впервые за все время зашла Верка, жена Петра Черного, Дарья спокойно предложила женщине сесть и ждала, что та скажет. Верка, с покрасневшим лицом, заикаясь от волнения, спросила:

– Скажи мне, Дарья, как получилось, что твой мальчишка больше похож на моего мужа, чем наши с ним законные дети?

Ох и разозлилась тогда Дарья! До какого времени ее будут казнить? Сколько она вытерпела, так уже должны простить и Бог, и люди! Ан нет, пришла еще и эта замухрышка!

Дарья оглянулась вокруг на всякий случай, удостоверившись, что никто не подслушивает (главное, чтобы не оказался вблизи Филипп!), и с каким-то лихим удовольствием, выговаривая четко каждое слово, ответила:

– А ты полюби его так, как я полюбила! Может, и у тебя родится кто-нибудь похожий!

Верка хватала ртом воздух, а Дарья, не дожидаясь, что та скажет, поднялась и ушла в дом.

Со временем новость о Дарьином сынишке от Петра Черного перестала быть новостью, к ней все привыкли и переключились на более свежие темы.

Филипп как-то незаметно для всех, кроме Дарьи, перестал употреблять имя Петенька и долго обращался к нему безлико. А еще через некоторое время стал называть Петеньку "Филиппыч", сначала шутливо, потом взаправду:

– Подсоби мне, Филиппыч, подержи этот край доски. Надо, чтобы она легла заподлицо.

Дарья также при муже избегала произносить имя мальчика и называла его "сынок".

Разницы между детьми Филипп не делал – Дарья по-другому стала глядеть на "неотесанного" мужа. Детей больше не рожала после младшей Нюси. В конце концов построили дом. Старшие дети разъехались, кто куда, дома остались Петенька с Нюсей.

Конечно, к этому времени парень знал об истории своего рождения. Хотя был долго в неведении. В школе, особенно в младших классах, Петенька вместе с мальчишками охотно потешался над своей похожестью с дядей, которого звали Петро Черный. По мере взросления он временами задумывался, особенно, когда встретился как-то с Петром Черным на узенькой тропинке, внизу огородов. Они оба тогда от неожиданности малость ошалели. Стояли, забыв обо всем, и жадно глядели друг на друга. Разговора не получилось, каждый хотел "наглядеться", пока никто не мешал. Погодя, Петенька, несмело, еле слышно произнес: "Здравствуйете" и, стараясь не коснуться мужчины, протиснулся мимо и пошел, несколько раз оглянувшись. А взрослый Петро, пораженный похожестью, даже не ответил на приветствие и все стоял, глядя вслед мальчику.

В этом году Петенька закончил школу и подал документы в военное училище. А пока наслаждался каникулами и готовился к отъезду. Подумать только – впервые жить одному, без родных!

Был вечер. Петенька решил сходить к другу Сережке. Они вместе поедут в училище, надо посоветоваться, что с собой брать в дорогу.

Встреча произошла опять на той же тропинке. Первым очнулся мужчина – надо было как-то выходить из положения. Он подал парню руку со словами:

– Ну, здравствуй, Петр! Слышал, хорошо учишься, это правильно. Куда думаешь после школы?

Петенька, весь красный от волнения, не отрывая взгляда от мужчины, ответил:

– В военное училище. Я уже отослал документы.

– А вот это правильно, по-мужски. Молодец!

Помолчав, Петро добавил:

– Ну, как, строительство закончили? Я как-то проходил мимо, видел: большой дом. У тебя, наверное, своя комната есть?.. А ты заходи к нам как-нибудь, не бойся. Знаешь, где мой дом стоит?

Парень покивал головой, мол, знает, и заверил: обязательно зайдет как-нибудь, хотя оба знали – не зайдет.

Петенька тогда не пошел к другу, вернулся домой. Почему-то чувствовал себя виноватым. Подошел к Филиппу и горячо предложил:

– Папа, я сейчас не занят. Завтра пойдем к тебе на работу. Буду тебе помогать ремонтировать. Я ведь скоро уеду, кто тебе поможет?

Филипп растрогался, вида не подал, попытался превратить все в шутку:

– Ну пойдем, а то, как звание получишь, тогда уж папке помогать вряд ли получится.

Дарья переживала скорое расставание с сыном и не скрывала этого. Отозвала Петеньку в комнату, села рядом и, с трудом выговаривая слова, глядя куда-то в сторону, сказала:

– Петенька, сынок! Ты прости меня…

И замолчала. Закусила губу, не хотела "распускать нюни". А Петенька, изумленный, глядел во все глаза на маму и не знал, что сказать! Мыслимо ли?! Какое "прости"? Да у него мама – лучшая во всем селе!.. Он ей об этом так и сказал. Зашел Филипп, и Петенька к нему обратился в продолжение разговора:

– Пап, мама не верит, что вы у нас – лучшие родители! Ты ей скажи, а?

– Скажу как-нибудь. А ты, Филиппыч, если идешь завтра со мной, ложись раньше спать. Подыму рано!

Через год Петенька приехал домой на каникулы. Погибель всем девушкам: в военной форме, а красавец – глаз не отвести! Привез скромные подарочки родным. Папе Филиппу преподнес нарядную рубашку, сказав, чтобы в гости одевал только ее, а то все в старой ходит. Вечером Петенька собрался «пройтись» по селу, как сам выразился. В руке – пакет, на вопрос Дарьи, что в нем, ответил: «Надо Сережке отнести, это его вещи».

А в голове Петенька давно держал приглашение Петра Черного "как-нибудь зайти".

Решил, что это "как-нибудь" наступило.

Он шел по улице, придумывая, что скажет, как поздоровается? Так и не придумав ничего, подошел к дому. Как стучал в дверь, не помнит, очнулся уже в комнате. Хозяева были дома. Петенька, вовремя вспомнив, что он человек военный и ситуацию должен контролировать, поздоровался за руку: сначала с хозяйкой, затем с Петром. Верка засуетилась, смахнула тряпкой стул, предложив гостю сесть. Сама во все глаза смотрела на парня, не забывая с опаской поглядывать и на мужа. А тот, растерянный, радостный, не знал, что предпринять. Наконец с облегчением обратился к Верке:

– Давай, мать, быстро собирай на стол! – и повернулся к Петеньке с вопросом:

– Ну, рассказывай, сынок, как ты там? Трудно?

На "сынка" среагировала Верка и сам Петенька. Среагировали по-разному. Верка поджала губы и стала громче стучать посудой. Петенька будто получил долго ожидаемый подарок… Он не хотел дольше оставаться – не знал, как ему теперь обращаться к Петру Черному. Ведь тот назвал его сыном. Видя, что настроение хозяйки поменялось, Петенька засобирался уходить. Незаметно сунув пакет в угол, на скамью, он объяснил: спешит к другу, тот ждет. Попрощался и вышел.

Верка сразу же увидела оставленный парнем пакет. Тайком от мужа достала оттуда содержимое и ахнула: там была мужская рубашка. Злость ее разобрала: сколько это будет продолжаться? У них с Петром свои дети, не нужен больше никто ни с какими подарками! Сунула рубашку подальше, чтобы не увидел Петро… А перед глазами лицо парня – смущенное, виноватое… Интересно, почему виноватое? А кто виноват? Ну уж точно не этот парень! И Верка, всеми силами сопротивляясь, достала подарок, подошла к мужу, сказав:

– Бери, парень тебе оставил!

Петро сначала удивленно, затем с загоревшимися глазами развернул рубашку и по-мальчишески сразу начал примерять. Верка занималась домашними делами, ворча под нос: "Хватает теперь этих рубашек! На каждом углу". Петро из другой комнаты сообщил жене:

– А ты знаешь, Верусь? Рубашка в самый раз!

Полюшка-Поля

В младенчестве ее называли Полюшкой. Потом – Полей. Повзрослев, должна была стать Полиной, но не стала. В поселке ее прозвали Полька-дурочка. Справедливости ради надо отметить, что это прозвище всякий раз произносилось с долей жалости. Наверное, потому, что люди в поселке еще помнили о той трагедии, что произошла много лет назад.

Ульяна с годовалой дочкой возвращалась тогда из соседнего села от родственников. Расстояние было небольшое, всего-то полтора километра. Дорога шла через поле. Вокруг стояли отдающие желтизной стога пшеничной соломы. Урожай был собран. Лето подходило к своему завершению.

С утра ничто не предвещало грозы, ярко светило солнце, и Ульяна вышла с ребенком налегке. Сильные струи дождя из, казалось бы, совсем маленькой тучки хлынули неожиданно. Женщина бросилась под ближайший стог соломы, поспешно одной рукой вырыла в соломе нишу и спряталась с ребенком.

Молния в стог не попала. Она ударила совсем рядышком. Стог даже не загорелся. Голубоватый дымок струился рядом с нишей, где спрятались Ульяна с дочкой. Полевой объездчик Андрей Григорьич, издали увидев дым, спешно подъехал и, взяв с телеги лопату, намерился, как положено, забросать землей очаг возгорания. Но огня нигде не было. Под самой скирдой виднелся небольшой обугленный клочок земли, который чуть заметно дымился. Объездчик уже хотел было отъезжать, но ему вдруг послышался детский плач. Он как будто шел изнутри стога. Андрею Григорьичу стало жутко. Оглянувшись вокруг, он на всякий случай перекрестился. Но плач продолжался. Более того, он усиливался и становился захлебывающимся. Мужчина опустился на колени и стал поспешно, уже забыв о страхе, разгребать солому.

С трудом удалось оторвать девочку от тела матери…

Через какое-то время Андрей Григорьич на телеге привез в поселок свой жуткий груз. Одной рукой он держал вожжи, а другой прижимал к груди ребенка. Девочка осталась живой.

Семья, в которой жила Ульяна, Полюшкина мама, была большой: отец, мать и пять дочерей. После похорон Ульяны осталось четыре сестры. Только одна Анюта была бездетной, у остальных были дети разных возрастов. У детей постарше отцы не вернулись с фронта, ну а у маленьких отцов не спрашивали. В то послевоенное время много такой безотцовщины бегало по поселку, как теперь кажется, к счастью и вопреки войне.

Анюта приняла Полюшку как дар Божий и стала ее растить. Остальные члены семьи также заботливо относились к сиротке и никому ее в обиду не давали. Старый отец, Тимофей Егорыч, всякий раз напоминал, чтобы в первую очередь покормили ребенка, потому как на столе не всегда было сытно.

Странности за девочкой стали замечать где-то годам к восьми. Постороннему глазу их было трудно заметить. К примеру, Полюшка до восьми лет не разговаривала. Но ведь так бывает. Долгое время думали, что она немая. Но однажды девочка дотронулась пальчиком до Анютиной щеки и внятно, сипловатым голосом произнесла: «Мама!» У Анюты потекли слезы. Она прижала Полюшку к себе и, поскольку была женщиной верующей, сразу же перекрестилась и сказала: «У тебя, Полюшка, есть мама – Уля. Правда, ее Боженька взял на небо, но она оттуда на нас сейчас смотрит. А я тебя очень люблю и никогда не оставлю. А чтобы ты помнила о маме, возьми вот это!»

Развязав платочек, она достала маленький плоский камешек, вроде бы ничем не примечательный. Он был сероватого цвета с темными тонкими прожилками. Ближе к краю в нем была дырочка, куда можно было продеть тесемку. Но тесемку Анюта случайно обронила еще во время похорон. Она тогда сомневалась: положить этот камешек вместе с Ульяной в гроб или оставить. Покойница никогда с ним не расставалась, носила его на груди. Но когда привезли мертвую Ульяну, Анюта обнаружила камешек вместе с тесемкой почему-то в намертво зажатых пальцах покойной. В конце концов Анюта приняла это как знак, что Ульяна не хотела забирать с собой этот камень.

Анюте вспомнилось, что тогда только ей одной сестра призналась, что ждет ребенка. Анюта уже открыла было рот, спросить, а как же с отцом, кто он? Но сестра зажала ей ладонью губы:

– Не спрашивай ничего, прошу тебя! Его, наверное, уже нет в живых!

Немного помолчав, с грустью добавила:

– Он был очень болен, когда их угоняли…

Потом, как будто что-то вспомнив, с живостью опустила руку за ворот рубахи и показала Анюте этот камешек. Он был с тесемкой, и Ульяна носила его на груди. Анюта переводила непонимающий взгляд с лица сестры на ничем не приметный маленький обломок, так и не осмелясь что-либо спросить. Ульяна продолжала:

– Нюся, помни, отчество Полюшки – Яковлевна! Не забывай!.. А этот камешек когда-то спас Яше жизнь. Он мне так говорил. Когда их отсюда угоняли, он успел мне его передать. Сказал, что больше у него ничего нету. Мне кажется, он чувствовал, что у нас будет ребенок. А теперь я жалею, что взяла – он мог бы еще раз спасти Яше жизнь.

Глаза Ульяны затуманились слезами, и она опустила каменный осколок за пазуху.

Наверное, будет правильно отдать эту диковинку ребенку, подумала Анюта. Вот только тесемку надо продеть, чтобы не затерялся. Анюта обратилась к девочке:

– Полюшка, дай мне камешек! Я надену его тебе на грудь, и он будет всегда с тобой, а ты будешь помнить о маме!

Но руки девочки были пусты. Камня нигде не было. Анюта заволновалась. Она проверила кармашек на платьице ребенка – он был пуст, потом стала искать в траве. Но тут Полюшка, положив палец себе на щеку, опять произнесла уже знакомое слово «мама». Анюта посмотрела на девочку и вдруг поняла:

– Доченька, что у тебя во рту? Покажи мне!

– Мама! – произнес ребенок. Потом, достав пальчиками изо рта камешек, Полюшка еще раз повторила это слово.

С тех пор так и пошло. Сквозь платьице девочка нащупывала на груди камешек, шепотом произносила "мама", отчего глазки девочки становились влажными.

Со двора Полю не выпускали. Со временем она стала рослой, красивой девушкой с явно определившимися формами. Дед Тимофей Егорыч особо настаивал, чтобы Поля всегда была на виду у родных:

– И так Богом обиженный ребенок, а если, не доведи Господь, кто надругается, тогда и вовсе не пережить!

Поэтому Анюта с удовольствием по утрам открывала калитку и запускала во двор самую маленькую детвору, которая так любила играть с Полей! Дети, которые постарше, считали для себя унизительным играть с Полькой-дурочкой. Для малышей же Полька была что твоя воспитательница! Во-первых, она не признавала никакого насилия. И если двое детишек начинали драться, она, как клушка к цыплятам, неслась их разнимать. Если изредка у детей появлялись какие-то угощения, конфеты или пряники, Полька немедленно все это брала в свои руки и с точностью до крошки разделяла всем поровну. В итоге для себя у нее ничего не оставалось, и она каждый раз с удивлением смотрела на свои пустые ладони. Взрослые скорбно кивали головами и лишний раз убеждались, что ребенок ненормальный. Была бы Полька хоть чуточку поумнее – уж сообразила бы себе что-нибудь оставить.

Иногда к Польке во двор заходили уже с утра плачущие дети. То ли их еще дома обидели, то ли по пути к Полькиному двору. Полька брала плачущего ребенка на руки, прижимала его к своей уже вполне развившейся груди и укачивала, одновременно нашептывая ему на ушко какие-то утешительные слова. Разговаривала к тому времени Полька более-менее сносно. Но продолжала все общепринятые вещи называть по-своему. Особенно имена детишек. В последнее время к ним во двор стала ходить соседская девочка – пятилетняя Ульянка. Родители Ули с утра уходили на работу и были рады-радешеньки, что девочке есть, где поиграть. Садика в поселке в то время еще не было. Полька называла девочку Гулей, а поскольку Гуля приходила уже плачущей, сразу брала ее к себе на руки и начинала укачивать. Если ничего не помогало, Полька вынимала из-за пазухи камешек и клала его в ладонь девочки, не снимая с шеи. При этом несколько раз повторяла слово «мама». Гуля затихала, тянула за тесемку камешек к себе, но Полька каждый раз решительно прятала его за пазуху.

Как-то так получилось, что Поля привязалась к Гуле больше, чем к остальным детям. Конечно же при дележке угощений она, как всегда, была справедливой, но только Гуле она давала подержаться за камешек, который обозначал «маму». Другим она камень не показывала. Опять же таки, когда Полька рассказывала сказку детям (а это она делала ежедневно с превеликим удовольствием), всегда получалось так, что сын царя брал себе в невесты Гулю. Если другая девочка обижалась, почему не она невеста, Полька с готовностью отвечала, что у царя еще есть один сын, и уж он-то обязательно возьмет в жены именно эту девочку.

Сказки много значили в жизни Поли. Когда Анюта в свое время поняла, что Поленька несколько странный ребенок, она решила всякий раз на ночь рассказывать девочке сказку. Все какое-то развитие. Тем более что в школу ребенка, естественно, не взяли. Врачи сказали, что умственное развитие остановилось у девочки на семилетнем возрасте.

Казалось, ничего так Полька не любила, как сказки! И на второй день сразу же делилась своим богатством с малышами. Но сказки из ее уст звучали совершенно в другой интерпретации. Змеи Горынычи у нее становились добрыми и приносили детям конфеты. Конфет, конечно, не было, но Полька ломала прутики на мелкие одинаковые кусочки и честно делила их между детьми. Баба-яга была доброй феей и одаривала девочек красивыми платьями. Их Поля мастерила из крупных листьев лопуха. А Иванушка-дурачок никаким дурачком не был, а был он сыном царя и всегда брал себе в невесты Гулю.

Время шло. Полька стала совсем взрослой. Роста она была высокого, телосложения крупного. Разговор ее стал более внятным, ее уже понимали все. Как-то одна из сестер Вера предложила все-таки попытаться приобщить Польку к работе по хозяйству. Завела ее в огород, где была грядка моркови. Сорняков на грядке было мало, только между рядами. Вера показала Польке, что надо вырывать, думая, что та легко справится с этой работой, тем более, занятие той пришлось явно по душе. Вера, увидев, что Поля старательно вырывает сорняки и аккуратно складывает их на кучку, ушла заниматься другими делами. По истечении какого-то времени ее постигло горькое разочарование. Подойдя к грядке, она увидела две аккуратные кучки. Одна с сорняками, вторая – с морковкой…

Больше попыток в этом направлении не делали.

В последнее время Анюта заметно постарела, но все так же опекала свою Полюшку. Тем более что так называемых «занятий» у той стало меньше: в поселке открыли два детских садика. С утра Полька стояла у забора и сквозь щелочки между досками смотрела, как ведут детишек в садик. Иногда она бросала через забор узелочки с наломанными прутиками. Но понимали это превратно, говоря, что Полька-дурочка с возрастом становится агрессивной и уже бросается в людей. Сначала тряпками, а там, глядишь, и чем-нибудь потяжелее двинет. Анюта брала Полюшку за руку и отводила вглубь двора. Однажды Анюта привезла с базара большую куклу и подала ее Полюшке. Та очень долго во все глаза на нее смотрела (ведь до сих пор она еще не видела такой куклы), потом прижала жесткую пластмассу обеими руками к груди и воскликнула: «Гуля!» Теперь Польке было кому рассказывать сказки, дарить прутики-конфеты, было кого выдавать замуж за сына царя.

Между тем соседская девушка Ульяна закончила в городе институт и собиралась выходить замуж. Оно и не удивительно: девушка слыла первой красавицей в поселке. Как говорили соседи, жених был из какой-то знатной профессорской семьи. Тем не менее свадьбу решили гулять здесь, в поселке. Ульяна пока приехала одна, без жениха. Игорь приедет к свадьбе уже с родителями.

Когда Уля приезжала домой на каникулы, Полька могла стоять у забора часами, наблюдая в щелочку за девушкой. Иногда она кидала через забор наломанные прутики-конфеты, но Ульяна, видимо, забыв, что это такое, ругалась, мол, зачем Полька выбрасывает мусор на их территорию. Часто Полька бралась рукой за камешек сквозь блузку и громко по нескольку раз восклицала «мама», на что Ульяна отвечала:

– Ну иди, иди к своей маме, чего ты кричишь?

Подходила Анюта, забирала Полю, а перед Ульяной извинялась:

– Не обижайся, дочка, на Полюшку! Она ведь безвредная, не со зла. Привязалась к тебе с малых лет, вот и скучает.

Ульяна, пытаясь быть вежливой, отвечала:

– Я не обижаюсь, но согласитесь, что мне тоже неприятно, когда меня до сих пор по ее милости в поселке называют «Гулей»! Почему она именно ко мне привязалась?

Анюта, уводя Полю от забора, говорила самой себе:

– А то Богу одному ведомо, а не нам с тобой, девонька!

Приготовления к свадьбе шли полным ходом. В саду под тенистыми яблонями сделали навес, поставили столы. Гостей ожидалось много.

Поля поняла, что ей не разрешают смотреть за забор в щелочку, поэтому старалась спрятаться за кустом. В последние дни она как-то притихла, даже своей кукле Гуле не рассказывала сказки. А в день свадьбы и вообще к ней не притронулась. Анюта решила в этот день быть все время с Полей. И у забора с нею постоит, заодно и сама посмотрит на свадьбу. Вот из дома выходят жених с невестой. Красивая пара, аж дух захватывает! За ними идут родители жениха и невесты, наверное, направляются в загс. Поля глядела во все глаза и, обращаясь к Анюте, произнесла, указывая пальцем за забор:

– Сын царя. Невеста Гуля.

Полька хоть и научилась говорить, но произносила только короткие фразы. Анюта, улыбаясь, кивала головой, соглашаясь, что да, невеста Гуля выходит замуж за сына царя. Как Полюшка рассказывала в сказке. Полька улыбнулась блаженной улыбкой, и, казалось, ее хмурое настроение испарилось. Анюта, видя, что Поля успокоилась, решила, что ее уже можно одну оставить у забора, и отошла по делам. Поля, казалось, этого не заметила. Она расширенными глазами глядела на невесту. Потом, как будто не по своей воле и не своей рукой, она сняла с шеи камешек, обмотала вокруг него тесемку и бросила через забор под ноги невесте.

Никто ничего не заметил. Жених глянул вверх, подумав, что отломилась сухая ветка. Правда, невеста посмотрела на забор подозрительно, но ничего не увидела: Полька к этому времени спряталась за куст.

Свадьба длилась два дня, а затем родственники разъехались. Молодые муж и жена сразу же после свадьбы отправились в свадебное путешествие.

Полька по привычке каждое утро выходила к воротам смотреть, как ведут детишек в садик. Также по привычке она пыталась нащупать сквозь рубашку камешек, машинально начиная произносить заветное слово, но камешка не было, и слово обрывалось после первого слога. Мальчишки, увидев через забор Польку, дразнили ее: «Полька-дурка», те, что постарше – грязно ругались. Оперируя короткими фразами, Полька вступала в диалог:

– Плохо говоришь! Нельзя плохо! Боженьке больно!

Мальчишки, слыша непонятное бормотание, пугались и убегали. Подходила Анюта и забирала Полю в дом. Она обнаружила, что у той исчез камешек с шеи, и очень расстроилась. Постоянно глядела под ноги, надеясь его найти.

Через три дня Полюшка умерла.

Если ангелы умирают – Полюшка была одним из них. Потому как смертным так не дано умирать. Она просто уснула в саду под яблоней, на одеяле, которое стелила ей на землю Анюта. Одной рукой Поля обнимала пластмассовую куклу Гулю.

Ульяну, вернувшуюся с мужем после свадебного путешествия, поразила смерть Поли. Она даже не ожидала, что ей будет так больно. Мужу она ничего не говорила. Она расскажет ему об этом когда-нибудь потом, когда они проживут много лет. А тут еще как назло Ульяна во время уборки двора нашла в траве Полин камешек, который (куда правду девать?) помнила еще с детства. Сначала молодая женщина испугалась. Она даже бросила его обратно в траву. Но, оправившись от испуга, подняла камень и пошла к Анюте. Анюта выслушала Ульяну спокойно, но камень не взяла.

– Покойная тебе подарила этот камень, поэтому ничего не бойся и возьми его. Видимо, Полюшка почувствовала, что уйдет от нас. А камешек с собой не захотела уносить. Он ей дорог был, хоть она и не умела это выразить. Ну вот, выразила только перед смертью, оставив тебе…

Ульяна, чувствуя, что у нее сейчас потекут из глаз слезы (они уже давно там стояли), совсем не к месту бросив Анюте «спасибо», выбежала из дома.

К вечеру Уля с мужем, набрав цветов, пошли на кладбище.

– Знаешь, Игорек, надо отнести на могилки родным цветы. Особенно перед отъездом. Когда еще соберемся приехать!

Муж кивал головой, соглашаясь. На кладбище Ульяна ходила от холмика к холмику, раскладывая цветы. Там покоились ее бабушки, дедушки, тети. Игорь пытался вникнуть в родословную жены, а потом запутался и умолк. Вот Ульяна направилась в сторону к какой-то дальней могилке и положила туда цветы. Муж подошел и, чтобы не молчать, стал читать вслух табличку: «Вольховская Полина Яковлевна». В это время Ульяна старательно раскладывала на могилке цветы.

– Уленька, а что за фамилия такая? Разве у тебя есть родственники с такой фамилией?

– Нет, милый. Это не родственница.

После паузы, больше для себя, чем для мужа, грустно добавила:

– Это моя первая учительница.

История козы

В то время в деревне о телефоне знали понаслышке. Хотя в кабинете председателя сельсовета повесили на стенке какой-то аппарат. Его никто не видел, потому что председатель закрыл кабинет с телефоном наглухо. Сам перебрался в соседнюю комнату, жалуясь, что «никогда не знаешь, когда эта зараза забренчит, только людей пугает!» Но спустя какое-то время в сельсовет взяли секретаря, и кабинет с телефоном открыли. А пока если надо было что передать на словах, посылали ребятишек.

Одним из таких посыльных был шестилетний Павлушка, он никогда не перевирал поручения, передавал все точно. У сельчан "Павлушка" стало именем нарицательным. Если надо было сообщить о чем-то родственнице, живущей на другом конце улицы, говорили, что надо бы послать Павлушку. Или наоборот: о чем-то узнавали – значит, побывал Павлушка. Родители мальчика смирились и только просили, чтобы не засылали ребенка на другие улицы. Когда поручений никаких не было, мальчик играл на улице с ребятишками. За услуги его иногда угощали яблоком или куском пирога.

Сейчас Павлушка целеустремленно шагал по улице, не откликаясь на призывы мальчишек поиграть. И когда пацаны незлобиво крикнули ему вслед: "Пашка-почтальон" – он только досадливо отмахнулся локтем, припустив в беге. Тетя Настя поручила ему сбегать к бабе Александре и бабе Олесе (они жили рядом). И передать им, чтобы те шли к тете Насте, притом срочно, не дожидаясь вечера!

Павлушка, запыхавшись, остановился перед Александрой и, безбожно шепелявя из-за отсутствия передних зубов, проговорил:

– Тетя Настя просила, чтобы вы шли к ней сейчас же, не ждали вечера. И чтобы взяли с собой Николая и всех, кто есть в хате!

Проговорив это, мальчик развернулся и побежал через дорогу к Олеське. Ей он передал такое же приглашение.

Старая Александра, зайдя в дом, крикнула:

– Катя и ты, Николай! Собирайтесь, сватья Настуня зовет в гости. Прибегал Павлушка. Олеська со своими тоже идет. Да оденьтесь покрасивее, чтобы не были хуже других. Сапоги хромовые, Николай, натри ваксой, чтоб блестели, а я соберу кошелку. Надо взять яиц, сала… Хвала Господу, дожили: есть что взять с собой в гости!

Николай, начищая до блеска сапоги, напомнил:

– Мама, не забудьте самогонки взять!

Александра сноровисто уложила все в новенькую, сплетенную из камыша, кошелку, из уголка которой торчало горлышко бутылки, повязала поверх повседневной юбки цветастый фартук и обратилась к дочери:

– Катя, достань из сундука белый цветастый платок! Ты еще ни разу его не повязывала на голову. Пусть люди видят, что мы тоже кое-что имеем.

Катерина быстро собралась. Белый цветастый платок был ей действительно к лицу, и они все втроем вышли во двор. Олеська со своими двумя дочками, также празднично одетыми, ждала их на улице и сразу же задала вопрос:

– Сватья, а что за бал у Настуни среди недели в среду? Может, день Ангела?

Александра по родственной линии была ближе для Насти, чем Олеська, поэтому авторитетно сказала:

– Чтобы там ни было, но если человек зовет – так и пойдем. Посидим, попоем, повеселимся. Дождались, наконец, такого времени, когда можем себе это позволить!

Процессия торжественно направилась вдоль улицы. Александра и Олеська, не доверяя никому (чтобы не побили яйца), несли кошелки с угощением. Две внучки Александры – Анютка и Еля пристроились сзади, стараясь соразмерить свои шаги со взрослыми. Настя жила недалеко, поэтому в скором времени остановились у ее двора. Там уже стояла небольшая группа таких же разряженных гостей, у которых побывал Павлушка. Все вместе стали гадать, по какому поводу у Насти торжество. Никто ничего не знал. Николай по праву близкого родственника открыл калитку и повел всех гостей во двор.

Из-за дома слышалось истошное блеяние козы. У Насти в хозяйстве кроме кур и поросенка была коза, которая по слухам почему-то не давала молока. Гости остановились перед закрытой дверью в дом, удивленно посматривая друг на друга. В это время из-за угла выбежала раскрасневшаяся Настя, увидев пришедших, воскликнула:

– Ну, наконец-то! Животное уже голос сорвало – так, бедное, голосит! Идите быстрее да будем как-то тащить его из ямы!

Потом, остановившись, окинула всех взглядом и удивленно спросила:

– А чего это вы так вырядились, как на бал? А ты, Николай, еще и сапоги хромовые обул? Как же ты в них в яму к Дуне полезешь?

Николай, единственный, кто на тот момент понял, в чем дело, ответил:

– Одно другому не мешает! Показывайте, тетя, куда упала ваша коза, сейчас вытащим! А женщины пускай стол накрывают, вот и будет вам бал!

Николай пошел за дом, откуда слышался осипший голос козы, за ним последовали еще несколько человек. С оставшимися Настя делилась своим горем.

Сын Андрей во время отпуска приехал на недельку к матери помочь по хозяйству (Настя жила одна). Выкопал яму под силос на зиму. Когда уезжал – спешил и плохо ее закрыл. Коза Дуня упала в яму и уже полдня, как кричала там. Надо же спасать бедное животное!

В это время коза, увидев обступивших яму людей, замолчала. В ее глазах сквозила совершеннейшая тоска.

Николай деловито осматривал место происшествия: яма была глубокая, стенки крутые, вертикальные. Девочки Анюта и Еля опасливо подошли к краю ямы и бросили Дуне листья свеклы. Один листок накололся на рог, но коза не реагировала ни на что, хотя в ее глазах появилось ожидание. Особенно после того, как Николай по лестнице спустился в яму. Старшая Анютка крикнула:

– Дядя Николай! Не загрязните сапоги, а то бабця будут ругаться!

Николай ступил на дно ямы, подошел к козе, отцепил листок от рога, почесал козу между рог, отчего Дуня опять жалобно заблеяла. Потом осмотрелся и понял, что по лестнице животное не поднять. Немножко подумав, позвал сестру Катерину:

– Катя, подай-ка мне сюда горилки с полстакана – здесь надо головой подумать!

Катерина, наклонившись над лестницей, подала ему стакан с выпивкой. Николай выпил, скомандовал убрать лестницу, а в яму опустить и поставить наклонно дверь. Сам он отошел в угол, где стояла коза. Потом потребовал длинную веревку, один конец которой привязал к ошейнику козы, а другой смотал в клубок и выбросил из ямы. Наверху веревку подхватили и после того, как Николай подтолкнул козу на полого лежащую дверь, стали осторожно подтягивать наверх. Дуня не сопротивлялась и вскоре застучала копытцами по дереву. А когда почувствовала под ногами зеленую травку, рванула так, что веревка осталась в руках спасателей, а сама Дуня оказалась в дальнем углу огорода.

Николай выбрался из ямы под громкие аплодисменты, став на сегодня героем дня. Тетя Настя расчувствовалась и, тайком вытирая кончиком платка глаза, радостным голосом провозгласила:

– Дорогие гости, вот теперь не грех и чарочку выпить! Садитесь все за стол!

Сколоченный из грубых досок стол под старой яблоней был уже накрыт. Все расселись. Во главу стола посадили Николая и тетю Настю – бал начался. Первую рюмку выпили за спасение козы Дуни, вторую за хозяйку Настю, потом за Николая… Когда стали пить за гостей, кто-то из сидящих спросил:

– Настуся, сколько тебе дает молока твоя коза?

Повисла неловкая пауза: все знали, что коза не давала ни капли молока. Настя, виновато потупив глаза, ответила:

– А разве скотину держут только из-за молока?

– Тетя, а действительно, зачем вы ее держите? – на правах родственника спросил Николай.

Неожиданно за Настю вступилась ее ближайшая соседка Евдокия, еще довольно моложавая и бойкая на язык женщина:

– Кому какое дело, что Настя держит козу? А что молока не дает, так раздоить надо, может и даст. И потом: дарованному коню в зубы не заглядывают!

С последним доводом согласились все, потому как знали, что козу оставили соседи.

Полгода назад молодая супружеская пара приехала в село. Они купили домик по соседству с Настей. Приезжие мало общались с соседями, хотя Настя пыталась было к ним захаживать. Но когда бы ни зашла, муж сидел за столом что-то писал, а жена пыталась управляться по дому – после городской квартиры это было сложно. Настя узнала, что у мужа больной желудок, врачи посоветовали деревенский воздух и козье молоко. Козу они привезли с собой, где ее купили – неизвестно.

То ли не умели ее доить, то ли она вообще никогда не доилась, но молока городские жители от нее не попробовали ни разу. Полгода подышали свежим воздухом и уехали, под конец слезно умоляя Настю принять в дар козу. На прощанье сказали, что козу звать Эсмеральда. Пришлось Насте принять дар, но выговорить это замысловатое имя она не могла. Получалось что-то непристойное, и Настя козу никак не называла. Была у Насти соседка и приятельница Дуня. С нею они всегда вместе завтракали. Однажды утром Настя крикнула через забор:

– Дуня! Картошка сварилась, иди завтракать!

Соседка пришла, но за ней стремглав принеслась с конца двора и коза. Сначала думали – случайность, но коза упорно откликалась на "Дуню", и хозяйка стала ее так называть. Чтобы сгладить неловкость, Настя стала называть соседку Евдокией. Евдокия сначала надулась, потом примирилась и даже приносила козе Дуне угощение в виде баранок.

Дуня была доброго, мягкого нрава. Вреда хозяйству не приносила. Привязалась к Насте и всегда за ней ходила по двору, чтобы та ни делала. Возраст козы никто не знал, да никому и не надо было.

Все это пронеслось перед глазами Насти, пока гости за столом выпивали и решали дальнейшую судьбу Дуни. Двоюродный брат Насти дед Антон посоветовал отдать козу в колхоз, в так называемый "некондиционный загон". Антон работал фуражиром на ферме. В его обязанность входило кормить этих самых "некондиционных животных". Их было немного: овца с облезлыми боками, которую на мясокомбинат не брали в силу преклонного возраста, хромой теленок – ветеринар еще надеялся поставить его на ноги – и одноглазый козел с одним обломанным рогом. И глаз и рог в свое время животное потеряло в драке. Определить возраст козла было трудно. Его шерсть торчала длинными, грязными клоками в разные стороны. На боках козла просвечивали проплешины. В этот загон козел попал в силу своей драчливости. Последней каплей стало то, что он подстерегал школьников, когда те возвращались домой после уроков. Дед Антон дал козлу кличку Михей (в отместку своему свату Михею, с которым постоянно ссорился).

Антон, закусывая огурцом очередную рюмку, категорически произнес:

– Приводи, Настуся, завтра с утра козу на ферму. Я с заведующим договорюсь. Зачем тебе кормить всю зиму скотину, которая не дает молока? Да еще и в яму падает! Хорошо, что мы все пришли, а одна чтобы ты делала? Козу твою никто не обидит, я пригляну.

На том и порешили. Настя согласилась, подумав про себя, что она может проведывать Дуню хоть каждый день!

Гости расходились по домам, каждый не преминув еще раз напомнить хозяйке, что не стоит всю зиму кормить не приносящую никакого дохода скотину.

Назавтра коза Дуня оказалась в загоне на ферме.

Скучала без козы не только Настя, но и соседка Евдокия. Принесла баранок на случай, если пойдут проведывать Дуню. Но Настя хотела выдержать хотя бы неделю, чтобы не травмировать животное.

Через четыре дня рано утром коза тыкалась рогами в Настину калитку. Дуня пришла домой. Настя, увидев животное, прослезилась, завела козу во двор. Встреча была радостной и бурной. Соседка Евдокия пришла с баранками.

– Никуда больше я ее не поведу! Коза моя – и никто мне не указ! А яму я так закрыла, что даже мышь не проскочит. Как знала, что моя Дуня придет! – убеждала Настя неизвестно кого. Евдокия с нею полностью соглашалась.

Жизнь потекла в обычном русле. Но где-то через месяц Насте показалось, что коза приболела. Она все время лежала, а бока как будто вздулись. Позвала ветеринара. После осмотра ветеринар ошеломил Настю диагнозом:

– Жди, хозяйка, приплода! Двое козлят будет у твоей Дуни. А сейчас давай ей побольше морковки и свеклы, чтоб витамины поступали в организм!

Через пять месяцев Дуня разрешилась двумя прелестными козлятками. Один козленок по окрасу шерсти полностью повторял козла Михея. После того, как козлята перешли на свой корм, Настя стала доить козу. Молока было вдоволь, и она с гордостью угощала родственников.

Благодаря последующему потомству козы Дуни в селе стало модным держать коз. Все вдруг вспомнили о полезности козьего молока.

По иронии судьбы Павлушка, окончив техникум связи, сделал карьеру, получив место начальника телефонной станции в районном городке.

Любовь… от печки

Баба Че́ркаска вечером старалась быстрее управиться с домашними делами и шла к соседке на посиделки, потому как жила одиноко, а поговорить любила. Два сына с семьями давно пристроились в городе. Прозвали ее по мужниной фамилии – Че́ркас, забыв имя Анна.

Соседка, баба Трима́йлиха, получившая прозвище тоже по мужу (а звали ее когда-то Леной), жила с внучкой-приемышем. Родных детей у них с мужем не случилось – взяли из многодетной семьи девочку двух лет. Вскоре Трима́йлиха схоронила мужа, и остались они с Полей вдвоем. Внучка подросла, к шести годам уже знала весь алфавит – бабушка научила, потому, как воспитывала ее, как родную, и все беспокоилась: дорастить бы Полинку до совершеннолетия…

К ним-то и наведывалась каждый вечер баба Аня.

Оба двора – Трима́йлихи и Че́ркаски казались убогими по сравнению с зажиточными односельчанами. В хозяйстве, кроме кур и кошек, иная живность не обитала. Хата Трима́йлихи смотрелась получше: покойный муж успел обновить крышу, и связанные из пшеничной соломы снопы, сверкавшие на солнышке, были предметом гордости бабы Лены. Курочек в ее хозяйстве водилось целых десять, а у бабы Ани только пять.

Жилище Че́ркаски напоминало большой кривой курень: одна сторона выше другой. Там, где ниже – загородка из палок подсолнуха – "причепа": туда на ночь баба Аня загоняла хозяйство. Ей помогала Полька, умевшая разделить, где чьи куры, ведь паслись они целый день вперемежку. Трима́йлишин петух обслуживал и соседских курочек, чем хозяйка петуха всякий раз попрекала бабу Аню. Та поджимала губы, какое-то время молчала, а потом обиженно оправдывалась:

– Вы, бабо, сами мне сказали, чтобы я зарезала петуха. Помните, как они дрались?! И, потом, у меня всего пятеро курей, а у вас их – целый десяток! Какой мне резон еще и петуха кормить?

– Вот! В том-то все и дело, что кормить никто не хочет! – горячо подхватила баба Лена, – пусть другие кормят, а топтать он будет ваших курей!

Но у добродушной Че́ркаски уже обида прошла, рассмеявшись, она поясняла:

– Бабо, мы же не можем приказать вашему петуху, какую курицу обхаживать! Птица – она животная вольная, что хочет, то и делает…

Взгляд бабы Ани теплел. Она мысленно переключилась на более приятную для нее тему и мягким голосом продолжала:

– Мужчине, и то никто не прикажет, а вы хотели принудить петуха!

И начинался рассказ. Всякий раз Полька ждала этого момента. Тема оставалась одна и та же – из жизни бабы Ани и ее покойного мужа Васечки.

Рассказывала Че́ркаска обстоятельно, с подробностями, ничего не пропуская. Если же какой-то штрих был упущен, Полька была на чеку:

– Бабцю Аню, прошлый раз вы говорили, что юбка на вас была синяя!

Рассказчица, подумав, соглашалась:

– Да, правильно! Потому что и лента в косе у меня была всегда синяя. Я справная была девка – опрятно одевалась. На меня многие парни заглядывались!

Баба Аня трубно высморкалась в цветастую тряпочку, дремавшая кошка Юзя вздрогнула, приоткрыв один глаз. Помолчав, Че́ркаска добавила:

– Ты, Полька, молодец! Память хорошая, выучишься на начальника.

Потом, повернувшись к Трима́йлихе, продолжила:

– А вы, бабо, совсем не слушаете, сразу засыпаете! Если так – ничего не буду рассказывать!

Баба Лена виновато оправдывалась:

– Нет же, Че́ркаско, я не сплю, а рукой закрываюсь, чтобы свет не резал в глаза…

– Да? А кто захрапел только что? Может, Полька?

И баба Аня, решив во что бы то ни стало добиться правды, потребовала:

– Отвечайте, какие я последние слова говорила? О чем? А ты, Полька, не подсказывай!

Обе – и девочка, и рассказчица – выжидательно посмотрели на бабу Лену. Полинка попыталась что-то показать пальцами и мимикой, но Че́ркаска проворно закрыла ее концом платка. Переживавшая за бабушку внучка, отважно крикнула из-под укрытия:

– Про укроп и петрушку! И как баба Аня уснула на грядке!

Трима́йлиха поймала момент, когда можно оправдаться, и со знанием дела внесла поправку:

– Да не на грядке баба спала, а в борозде! Иначе бы весь лук вытоптала!

Девочка, высвободившись из-под платка, явно подлизываясь к Че́ркаске, заканючила:

– Бабцю Аню, вы так рассказываете, как будто по радио говорите.

Увидев озадаченность на лице рассказчицы, Полинка поспешила добавить:

– Только у вас еще интереснее! А бабушка Лена все слышит, рассказывайте дальше!

Че́ркаска, смягчившись, подобревшим голосом спросила:

– Так на чем я остановилась?

– Как вас свекруха послала на огород! – с готовностью отрапортовала Полька.

Рассказ продолжился:

– Я молодая тогда была… Мой Вася привел меня в дом восемнадцати лет от роду. Еще и обед не умела приготовить.

– Да вы, бабо, никогда деликатесы не выделывали! – мстительно вставила Трима́йлиха.

Но рассказчица не стала препираться и невозмутимо продолжила:

– Свекруха добрая была женщина, Царство ей небесное! Рано утром, только начинало светать, она уже стояла у печи. Восемь человек семьи, скотины полон двор – надо всем варить, готовить. Нам, молодым давала поспать. А я все равно не высыпалась. Чуть где случится оказия – мне так и хочется прикорнуть.

– Так вы и сейчас спите, пока солнце не подымется… – ввернула баба Лена.

Поля закрыла ладошкой губы бабушки, попросив:

– Бабцю, молчите! А то баба Аня опять обидится. А дальше интересно, я помню. Пусть рассказывает:

– И вот однажды утром, мы уже с Васей встали, позавтракали, свекруха, как всегда, у печи стоит. Она в тот день, помню, как сегодня, пампушки с чесноком к обеду готовила. Борщ в большом горшке около огня уже вовсю клокочет, и свекруха ласково так ко мне:

– Аночко (она меня так называла), пойди на огород, сорви зелени борщ заправить, мне некогда – пампушки в печи сгорят.

Я пошла. Нарвала укропа, петрушки, зеленого лука. А солнышко припекает и пчелки гудят. В огороде благодать – все цветет: картошка, подсолнухи… Как оно все поменялось? Нету сейчас того, что раньше!.. Я в борозде сначала присела, а потом вытянулась – прилегла. В небо смотрю, оно синее-синее, без облачка. Убейте меня – не помню, как уснула. И сколько спала – тоже не помню. Проснулась только, когда у меня из руки кто-то тянет пучок зелени. А я его крепко зажала и не отдаю… А то был мой муж. Свекруха не дождалась заправки для борща, послала Васю. Он и нашел меня в борозде. Конечно, зелень завяла, он нарвал другой. А меня так разморило, что говорю ему:

– Василек, я тебе сто рублей дам – только не буди меня! Так спатоньки хочу, как меда.

Он фартук на мне отвязал, прикрыл мою голову, чтобы не напекло солнце, и говорит:

– Ну и поспи. Я маме скажу, что ты пошла в поле.

После паузы баба Аня мечтательно, тихим голосом произнесла:

– Жалел он меня…

– Бабо Аню, а сто рублей вы ему дали? – спросила, следившая за достоверностью рассказа, дотошная Полька.

– Нет, конечно. Где бы я их взяла? Это так, для присказки говорится… А жалеть меня начал сразу, как увидел. Хотя увидел сначала ноги – они торчали из печи. У нас к тому времени печь совсем обвалилась. Отверстие в печи – маленькое: мало кто мог залезть. Вот меня туда и засунули. Я низкого роста, тощенькая – в чем только душа держалась!. Старшая сестра Ядвиця снизу подавала мне глину, а я мазала. Почти что впотьмах, а потом глаза привыкли. В самой глубине печи, пока замазывала дырки, было терпимо, а потом нужно было высовываться из печи задом наперед. Туда залезть легче, а обратно – никак. Все мои юбки задрались к поясу и застряли в маленьком проеме. Юбок я одела побольше, чтобы защититься от копоти. Кричу: "Ядвицю, подай мне глины! Вижу большую дыру, надо замазать! А потом будешь тащить меня за ноги, потому, что я застряла, сама не смогу вылезти!"

Под правой рукой у меня оказался ком глины, я его с горем пополам вымазала. Руки – в глине, сама – в саже вся, прошу сестру: "Ядвицю, потяни за край хотя бы одной юбки и прикрой мне ноги и все остальное, мне холодно. Да закрой на крючок дверь, а то еще какой мужчина зайдет! (Я ниже пояса голышом была). Вытаскивай меня за ноги – я уже закончила работу!"

Чувствую, одна юбка сдернулась вниз, сразу легче стало, а потом руки обхватили меня выше колен, и постепенно я оказалась на воле. Ой, говорю, Ядвицю, спасибочки, как заново на свет родилась! Да ставь меня уже на землю, не держи, я тяжелая… А потом глаза протерла и обмерла: меня обхватил руками мужчина…

– Бабо! – не выдержала Трима́йлиха. – Не поверю, что вы не могли еще раньше различить, какие руки вас держат – мужчинские или бабьи!

Но Че́ркаска, погрузившаяся в собственный рассказ, ровным голосом продолжала:

– Ядвиця уже с полчаса, как ушла. Побежала во двор выгнать чужую корову с огорода. А Вася Че́ркас пришел к нашему отцу договариваться о сенокосе… Я-то его и раньше видела, знала, что он вдовец. Но представить, что мы будем мужем и женой… И в помыслах не было…

– Погодите, Черкаско, так он вам подавал глину, а вы были все время… нагишом!?

Трима́йлиха упорно доказывала неприличность ситуации и продолжала пытать соседку:

– И он, я извиняюсь, видел ваш голый зад? Так выходит?!

Потом, вспомнив про Полю, смутилась и… велела внучке повторить азбуку. Та ответила, что все знает давно и даже немного читает. Повисла пауза, затем Полька несмело поинтересовалась:

– Бабцю Аню, а почему вы полезли в печь без трусов?

– Ох, детка ты моя, не было тогда трусов. По крайней мере, у простых людей… Это же давно было.

Баба Аня возвела очи горе́, опять погрузившись в прошлое, и продолжила:

– А через неделю Васечка заслал сватов. Мои тато и мама меня не принуждали… Сказали, решай сама. Я и решила стать его женой. Свадьбу сговорились через два месяца играть, когда закончатся работы в поле. А пока мы были засватанные – жених и невеста. И Василек, хоть и уставал на работе, каждый Божий день, как дождь, приходил ко мне на вечерницы. Сядет рядом со мной, обнимет за плечи и молчит… А больше – ни-ни, никакого баловства до свадьбы не было!

Трима́йлиха напомнила:

– Бабо, не забывайте – ребенок!

– Да помню я, помню! Плохого ничего не говорю, а все остальное пусть слушает – это жизнь… Сидит, бывало, Вася и на ухо мне шепчет: "Ты моя пташечка!"

– Наверно, он думал про ворону! – ввернула Трима́йлиха, красноречиво посмотрев на крючковатый нос соседки.

– Ну зачем вы, бабо, так говорите? – с обидой в голосе произнесла баба Аня, что Трима́йлиху не остановило:

– Че́ркаско, в доме отец, мать, а он будет вам эти глупости говорить! Придумываете вы все!

– А ей Богу говорил! Он же тихонько, на ухо… Жалел он меня очень. Может, потому, что старше был на восемь лет. Но я его тоже уважала. Бывало на его день Ангела (он в августе родился) раненько сбегаю в поле, Васечка еще спит, нарву целую охапку васильков, а они такие нежные, аж дух захватывает! Дома в кувшине из-под молока поставлю их около кровати… Свекровь видела, ходила улыбалась…

На этом рассказ заканчивался. Баба Аня брала на руки кошку Юзю (та уже давно спала) и, пожелав соседям доброй ночи, медленно шла через двор в свою хату.

Однажды Полька на обочине нарвала охапку васильков – на дворе стоял август. Букет принесла домой, а бабушке предложила:

– Бабцю, а давайте отнесем Че́ркаске эти цветы. Помните, она про васильки рассказывала?

Трима́йлиха питала слабость к трогательным сценам и сразу согласилась. Процессия направилась во двор к бабе Ане. Впереди шла Полинка с охапкой цветов, рядом – Трима́йлиха, сзади, задрав хвост, спешила кошка Зося.

Баба Че́ркаска на траве мыла крапивой закопченный чугунок. Соседи поздоровались, и Полька протянула охапку васильков бабе Ане:

– Бабцю, это вам! Август месяц, помните?

Че́ркаска сначала оторопела, потом пришла в себя. Взяла цветы и, обращаясь к Трима́йлихе, убежденно сказала:

– Бабо, попомните мои слова: Полька выучится на начальника!

«Мальчишку жалко…»

Домов под жестяными крышами в селе мало: раз-два, и обчелся. Поэтому их владельцы считали себя рангом выше других сельчан. Девушка на выданье из такого дома была завидной невестой, даже несмотря на неприглядную внешность. Люди в них обосновались зажиточные и, как правило, безупречной нравственности, особенно девушки.

Степанидину Таську, жившую в доме под жестяной крышей, все матери взрослым девицам ставили в пример:

– Ты только погляди, какая скромная девка эта Таська! Никогда никто не видел, чтобы она заигрывала, как другие, с парнями! Со старшими всегда поздоровается, а хромой бабке Анисье каждый день воды с колодца принесет.

Девушки пренебрежительно отмахивались:

– Хочешь, не хочешь, а будешь скромницей. Каланча, а не девка, кто с ней станет заигрывать?

Таисия действительно высокого роста девушка, но лицо – миловидное, а застенчивость еще больше его украшала. С таких лиц, как у Таисии, художники пишут лики святых. Отец девушки, Захар Антонович – уважаемый в селе человек. Если кто начинал строительство дома или покупал корову – всегда советовались и с Захар-Антонычем. Степанида, мать Таисии, степенная женщина, гордилась своим Захарком и детьми – Тасенькой и сыном Павлушкой.

Двор у Захара со Степанидой огромный. Часть его осталась Захару от отца. Там еще сохранились старые деревья – яблони, груши. В углу двора – довольно глубокий колодец. Когда его выкопали, определить невозможно: Захар помнил его с детства. Долгое время вся семья им пользовалась, брала воду. Но поскольку все подворье располагалось на взгорке, к лету колодец пересыхал, и воды становилось мало. Пришлось от старого колодца отказаться и выкопать новый, поближе к дому. Захар Антоныч даже пригласил деда Трифона, обладателя магической веточки. С ее помощью старый Трифон указывал точно, где следует копать колодец.

На то время, о котором ведется рассказ, Тасе исполнилось двадцать лет. Младший брат Павлушка заканчивал десятилетку и мечтал поступить в художественное училище. Только не на художника, нет! Увлекался Павел разными поделками из дерева. Все подоконники в доме были заставлены хитроумными фигурками, а крышку колодца парень украсил кружевным узором из дерева. Правда, в этом ему помог Артем Денисович, живший по соседству с женой Нюськой. Детей у них отродясь не было, и все силы Артем отдавал любимому занятию – резьбе по дереву.

Собственно Павлика приобщил к этому он же, Артем, что всех удивило: молчун Артем ни с кем не общался. Их с женой в селе прозвали бобылями. Павлик же с дядей Артемом нашел общий язык. Оба что-то строгали, выпиливали, замачивали в бочке с водой – и все это молча.

Однажды Пашка принес домой небольшую дощечку с изображением женского лица и, гордый, преподнес его сестре Таське. Та изумилась – это ее портрет! Она себе о-очень понравилась на этой дощечке.

– Павчик, неужели это ты сделал? Но это же очень здорово! Вот увидишь, тебя зачислят в училище без экзаменов!

Павлуша смутился, порывался что-то объяснить, но сам себя обрывал на полуслове, затем видя искреннюю восторженность сестры, не выдержал:

– Тася, я тебе открою секрет, но ты никому об этом не скажешь! Договорились?

Таисия, любуясь своим, таким привлекательным изображением, со всем соглашалась, кивая головой:

– Конечно, Павлик, не скажу никому. А о чем не сказать?

Павел набрался духу и выпалил:

– Этот портрет сделал дядя Артем. Но дощечку готовил я! Она – кленовая. Знаешь, сколько ее надо вымачивать в ольховом настое, чтобы получился вот такой фон? Это Артем Денисович меня научил. А сегодня он передал ее тебе. Только просил не говорить, что это он сделал.

Таська продолжала держать портрет, но глядела на него совершенно по-другому. Ее губы улыбались, а взгляд устремился далеко-далеко и, казалось, видел то, что никому не увидеть… Пашка поглядел на сестру и с удивлением воскликнул:

– Тась, ты, оказывается, такая красивая! А я и не замечал.

* * *

Лето подошло к концу. Павел уехал в город, он поступил в училище. Настала горячая пора уборки огородов. И вдруг совершенно неожиданно исчезла Таисия. Первые два дня надеялись – ушла девушка к кому-то из родственников: их великое множество во всех окрестных селах. Время шло, но Тася не появлялась. Подключились к поискам все соседи, близкие и дальние. Даже Анька Артема Денисыча помогала искать. Сам Артемий лежал уже который день в горячке, фельдшер ходил ежедневно делать уколы.

Поехали, кто на велосипедах, кто лошадьми в другие деревни, поспрашивали – все бесполезно, девицы никто не видел. Тревогу еще вызывало то, что Тася никогда без спросу не уходила из дома, даже к соседкам-подругам. В конце концов Захар Антонович написал заявление в милицию. Заявление приняли, посоветовали ждать, объяснив: молодая девушка, может, с каким парнем уехала, вскоре объявится – и велели не волноваться.

Время шло. Девушка не объявлялась ни с парнем, ни одна. Степанида с Захаром ходили потерянные, никакая работа не ладилась, картошка в огороде так и стояла невыкопанная. А тут еще повадились ночью собаки выть у заброшенного колодца. Оно хоть и на отшибе, а все равно слышно, и покоя по ночам нет. Как-то днем Захар пошел к старому колодцу. Еще не подойдя близко, почувствовал смрадное, ни с чем другим не сравнимое, зловоние…

* * *

Огородив колодец красной лентой от любопытных, милиционеры вытащили на поверхность жуткую находку, сразу же запаковав ее в клеенчатый мешок. Затем погрузили в стоящую рядом закрытую, с зарешеченными окнами, машину. Степаниде и Захару сказали:

– Ждите, вас вызовут. Будет экспертиза, будет следствие – может, это еще и не ваша дочь.

Через неделю их вызвали в район. Принимал потерпевших в кабинете начальник райотдела милиции, капитан. Он жалел этих людей. В его бытность на службе правопорядка такое несчастье случилось впервые. Как поступать дальше, он уже определился. Конечно же, все будет по закону. Сейчас главное рассказать все родителям. Капитан озабоченно взглянул на полочку с нашатырем, валидолом, отметив для себя, что пора бы обновить набор медикаментов.

Степанида и Захар, не отводя взгляда от лица начальника, сидели в ожидании.

– Уважаемые, – капитан заглянул в бумагу, прочитав имена уважаемых, – Степанида Андреевна и Захар Антонович! Примите соболезнования по поводу трагической смерти вашей дочери Таисии Захаровны Лисовицкой. Это он прочитал без бумаги, за время ведения дела – выучил.

Старики опустили головы и безучастно глядели в пол. А капитан продолжал:

– Но это еще не все. После вскрытия обнаружено: ваша дочь была на пятом месяце беременности. Плод был мужского пола. Глубина воды в колодце – немного меньше метра. Насилия на трупе не обнаружено, кроме ушибов от падения, поэтому следствие пришло к выводу – самоубийство. Это подтверждает и наполовину отодвинутая крышка на колодце. Напоминаю, что тайны следствия и медэкспертизы соблюдаются строго, и я советую выдать это страшное происшествие за несчастный случай. Даже если бы мы выяснили отца неродившегося младенца, предъявить ему претензии оснований нет: ваша дочь была совершеннолетней. Ну и потом, немаловажно – захоронение на кладбище… Хоть у нас теперь и новое время, но в сельских местностях мракобесия еще достаточно: самоубийц не хоронят на кладбищах. Да вы и сами знаете… Еще раз мои соболезнования. Тело получите в морге. Конечно, в закрытом гробу, сами понимаете. Там же какой-то узел с вещами, они уже истлевшие, но похоже, это – одежда покойной. Вам тоже его отдадут.

* * *

На похороны Таси, казалось, пришло все село. Все сожалели и обвиняли Захара, что не засыпал вовремя старый колодец, в итоге, видите, какое несчастье случилось…

На крышке закрытого гроба лежало во всю длину подвенечное платье, перевязанное посредине розовой лентой, а сверху, на уровне головы пришпилили фату. Она окутывала портрет Таси на кленовой дощечке. На этом настоял Павел, приехавший сразу же после того, как узнал о постигшем семью горе.

Степанида и Захар шли за гробом с окаменевшими лицами. Казалось, они не осознавали, что происходит.

– Хоть бы Степанида заплакала, – шептались соседи, вытирая глаза. – А то надо же – ни единой тебе слезинки!

На девять дней сошлись все родственники: стали что-то готовить на поминки.

Захар и Степанида время от времени спрашивали: что те делают у них в доме?

Павел перед отъездом на учебу сходил проведать соседа дядю Артема, тот не поднимался – болел. Даже на похороны не смог пойти, была одна Нюська. Несмотря на горе, Пашка привез с собой зачетную работу показать Артем-Денисычу, чего достиг – миниатюрную фигуру коня. Только не того, из конюшни, а степного скакуна, который, казалось, летит стрелой прямо на тебя!.. В зачетке Пашке поставили пятерку, но он не сказал об этом дяде Артему, ждал его оценки. А дядя Артем всего лишь и сказал: "Я никогда в тебе не сомневался!" И все. А Паше хотелось еще что-то услышать по поводу его работы! Вместо этого Артем Денисович, явно превозмогая себя, с трудом проговорил:

– Павел, помнишь, я колыбельку делал? Ты мне тоже помогал.

– Конечно, помню, дядя Тема! Как забыть? Она така-ая… Показать бы ее в училище, вас бы сразу зачислили без экзаменов, – затем с сожалением переспросил:

– Наверное, у вас ее купили – кто же от такой откажется? Ну, хотя бы не продешевили, дядя Тема?

Артем вяло махнул рукой:

– Ну что ты, Павел? Бог с тобой! Я ничего не продаю… Ты послушай, что скажу. Забирай колыбельку сейчас к себе. Нюська, жена моя, знает. Перечить не будет. Я ей сказал, что там больше твоей работы.

Заметив, что Павел хочет возражать, продолжил:

– Женишься, пообещай мне: первенца положишь в эту колыбельку… – больной замолчал, затем как бы в бреду продолжил:

– Колыбелька целебная. Там веточки калиновые, березовые, даже дубовые… Она настаивала.

Больной явно стал заговариваться, и Павел ушел домой, взяв колыбельку. Поставил в мастерскую, сказав, что это его работа, до сих пор стояла у дяди Артема. Вскоре Паша уехал на учебу.

Степанида с Захаром между собой научились обходиться без слов. Жили молча, оберегая тайну. Они уже боялись что-либо произносить вслух. Мыслями тоже не делились, понимая друг друга и так. Постепенно все притуплялось. Захар засыпал старый колодец, набросав сверху камней, и отгородился от него, отказавшись от этого куска земли, предварительно закрепив между камнями деревянный крест.

Дожили до следующего лета. Пашка сообщил: уехал на практику куда-то на Урал. Соседи, Нюська с Артемом, беспокоили мало. Нюська иногда бегала по двору, а Артема редко видели собирающим то ли травы, то ли корни.

Неожиданно по ночам возобновился возле старого, теперь уже засыпанного, колодца вой. Захар несколько раз выходил ночью и бросал издали камнями, прогоняя, как думал, собаку. Но на следующую ночь повторилось то же самое. И мужчина решился на более строгие меры. Услышав вой (а это было за полночь), Захар взял в руки вилы и пошел к старому колодцу, точнее к куче камней с крестом посредине. Старался идти тихо, чтобы загодя не спугнуть. Подходя ближе, услышал даже не вой, а человеческие стоны. Машинально перекрестился, хотя, пережив горе, Захар не боялся ничего.

На камне сидел человек и с подвываниями стонал. Звуки издавал охрипшие – стонал давно. Обхваченная руками голова моталась из стороны в сторону. Захар стоял позади сидевшего мужчины, держа наготове вилы. Сидевший перестал стонать и начал увещевать неизвестно кого (вокруг никого не было):

– Почему так долго не прилетаешь? Если тебя нет, тогда я зову мальчика и вою – никак не сдержаться. А он разве четырехмесячный придет?..

Говоривший на минуту умолк, затем жутко хихикнул и продолжил:

– Я согласен, прилетай вороной. Помнишь, прошлый раз? Думала, я не узнаю?.. Пожалей маленького, прилети сама – его не дозваться… Лучше всего, когда ты – голубка…

Не боявшийся ничего Захар вдруг испугался и уронил вилы. Послышался резкий, скребущий звук железа о камень. Сидящий мужчина встрепенулся и быстро вскочил. Они, ничего не соображая, глядели друг на друга. Один – по неведению, другой – по безумию. Первым очнулся Захар:

– Артем Денисыч, ты почему здесь? Может, заблудился?

Захар слышал: у соседа бывали приступы горячки.

– Может, у тебя температура повысилась? Давай помогу тебе домой дойти.

Неизвестно, за кого принял Артем Денисыч соседа Захара, но, проглатывая окончания слов, спешил все рассказать:

– Тася! Моя Тасенька! Она же прилетает ко мне – то синичкой, то голубкой… А однажды, такая проказница, прилетела старой вороной. Представляешь? И села рядом в грязной шубе, молчит, думая, что не узнаю ее… Она когда прилетает, мы сидим здесь до утра и все говорим-говорим. Надо же все решить. Мальчишка все крупнее делается, и Тасю скоро видно будет… И вот уже несколько ночей она не прилетает. А когда ее нет, у меня внутри, между ребер что-то рвется, не выдержать. Тогда я вою и зову нашего мальчика, а ему всего четыре месяца, он же еще нерожденный. Как его дозовешься? Мы с Тасей нашли, куда уйти – в Большаково. Я там дом приглядел. Ходил накануне. Должны выйти в полночь, а к утру уже на месте… Вот, по этой дороге, она ведет прямо к Большакову, видишь? Тася ждала меня здесь. И мальчишечка с нею. Он же нерожденный, у нее внутри, понимаешь?.. А колыбелька ему уже готова… Я ее Павлику отдал.

Говоривший остановился – ему было тяжело продолжать дальше – и, передохнув, внимательно посмотрел на Захара и промолвил:

– Где-то я тебя видел, только не помню, где? Ну, да ладно. Так вот надо же такому случиться – только выхожу из дома, моя Нюська (жена моя) криком кричит:

"Артемий, позови фельшара, пусть укол от сердца сделает. Так зажало, что умру сейчас! Да бегом беги, а то не выдержу!" А к фельдшеру бежать через все село. А потом обратно… Не состоялся наш уход тогда с моей Тасенькой. Опоздал я, уже стало светать. Но она меня простила. Поверила. Решили ждать другого случая.

Захар сначала стоял оторопевший. Затем понял, что перед ним – больной. Но дальше почему-то этот больной начал слишком часто повторять имя «Тася», более того – «моя Тасенька». Допустим, еще где-то есть Тася, другая. Но откуда он знает о неродившемся мальчике?!

Значит… Что же это значит?! Что вот он – убийца, изверг, причина их горя!

А изверг продолжал:

– И мы с Тасей решили на этот раз уже все четко, точно. Потому что мальчишка-то растет, скоро все увидят.

Дальше Захар не смог слушать:

– Ах ты мозгляк, падаль! Сейчас ты будешь там, где погибла моя дочь. Все испытаешь, сполна! Уж я постараюсь!

И Захар начал остервенело откидывать камни, делая посредине углубление.

– Живым тебя здесь забросаю!

Артем Денисыч с блаженной улыбкой присоединился к Захару, помогая тому делать углубление и не забывая рассказывать дальше:

– И вот в ночь, когда Тася меня здесь с вещами ждала, опять только я вышел, а Нюська выбегает из сарая с криком: "Артемий, корова телится! Уже ножки видны, надо потянуть, помочь, а то не растелится, как в прошлый раз!". Я пошел, но… быстро все сделать не получилось. Пришлось бежать за ветеринаром… А на этот раз Тася мне не поверила. Подумала, что я обманываю ее…

Четыре руки судорожно разбрасывали в разные стороны. Артем радовался, что яма делается все глубже, еще немножко – и будет в его рост!

А рассказ продолжался:

– Но я потом телка на бойню сдал!

Большой камень сдвинулся и покатился, зацепляя по пути мелкие…

– И корову тоже на бойню сдал, а Нюську не приняли!..

Захар, услышав последнюю фразу, остановился с камнем в руках. Постоял. Затем злобно начал забрасывать яму обратно. Артем путался, бросал камни то в одну сторону, то в другую, пока Захар не крикнул:

– Бросай туда, где были, дурак!

Артем Денисыч, не соображая, согласно кивал головой, усердно работая.

Наконец все стало, как и раньше. Захар обложил более крупными камнями крест для прочности и направился к своему двору. Повернулся к опять сидящему на камне Артему и нехотя промолвил:

– Не вой так громко! Зашибет кто-нибудь вместо собаки!

Тот подобострастно кивнул головой и вполголоса, чуть ли не шепотом молвил:

– Мальчишку жалко…

Ее папа

Девочка была маленькой и очень многого не понимала. Почему, например, все время хочется кушать, а нечего? За домом еще сохранился маленький кустик спорыша. О нем, кроме девочки, никто не знал. Но когда она пришла сегодня пожевать немножко стебельков (они были чуть-чуть солененькие), две курицы доклевывали последние листики. Хорошо петуху Петьке: разгребет лапами мусор и вытащит червяка. Вот тебе и еда. Только люди червяков не едят. Фу, девочке даже противно стало, лучше уж голодать. Еще не понимала девочка, почему петух Петька такой дурак – найдет червяка и квохчет так громко, пока какая курица не подбежит. И тогда он ей отдает свою находку. А та сразу раз – и слопает. Девочка жалела петушка, перестала его называть дураком, говорила: «глупенький Петька».

Была у девочки сестричка, младше ее, совсем несмышленыш. И говорить не умела, только и знала одно слово "дай!" Однажды она так достала девочку своим "дай!" (дать-то было нечего), что вспомнив про узелок из солью, который бабушка хранила за печкой, девочка достала его и, ложкой черпая соль, совала сестренке в рот. Та с расширенными глазами пыталась жевать соль, затем глотала. Из глаз малышки текли ручьем слезы, и девочка испугалась. Она завязала узелок, положив его на место. А малышка, придя в себя, повторила: "Дай!". По наитию, девочка зачерпнула кружку воды и заставила сестричку выпить… Видимо, тем и спасла ее.

И еще она не понимала, почему у нее и у малышки-сестры нет папы. Мама есть, а папы нет. У многих детей, с кем она играла на улице, есть и папы и мамы. У них и кушать было что. Как-то она ждала под дверью Катьку Полькину – идти вместе на улицу играть и услышала тако-ое:

– Катюня, еще один оладушек съешь, потом пойдешь. Никуда твоя улица не денется! А то худющая ходишь, как тростиночка. Съешь, а то все папке расскажу, что не слушаешься совсем!

Девочка тогда развернулась и ушла, не стала ждать Катьку. Она не знала, что такое "оладушек", но нутром ощущала: это что-то очень вкусное. И связано с папой. Был бы папка – были бы и оладушки. В семье девочку не жаловали. Именно за то, что ко всем приставала с вопросом о папке. А однажды, когда она при посторонних вдруг подбежала к маме и совершенно не к месту выкрикнула:

– Мама, наш папа скоро придет! Это так всегда: папы немножко где-то поживут-поживут, а потом приходят!

После этого ее строго наказали. Бабушка пару раз прошлась толстым концом метелки по тощей спинке девочки и поставила в угол до вечера. Неговорящая сестричка подходила, молча гладила то место, где прошлась метелка, и выучила еще одно слово: "Не паць!"

После этого случая ее мама, выбрав момент, когда в хате, кроме их двоих, никого не было, посадила ее к себе на колени (чего не было никогда) и не свойственным ей тоном то ли сказала, то ли попросила:

– Ты не вспоминай больше о папке, хорошо? Его убили на войне. И фотки не осталось, не то время было, чтобы фотокарточки хранить. Видишь, за нашим огородом в поле большая насыпь? Называется военвед. Сейчас все рожью засеяно, а в войну там жуткий бой шел. Много людей полегло. Их потом в братскую могилу перезахоронили. Около сельсовета доска из камня с фамилиями поставлена, видела?

У девочки загорелись глаза, она маму взяла за конец блузки и даже дернула, горячо спросив:

– А наш папка там написан? Крачинский? Наша же фамилия Крачинские? Покажешь мне, мама?

– Не нашли его там. Но он погиб, я и так знаю.

После разговора девочка никогда больше не спрашивала о папе, потому как точно знала: то ли он погибший лежит внутри высокой насыпи (не всех же нашли), то ли он где-то живой, раз его фамилии нету на каменной доске около сельсовета.

Это была только ее тайна, и она с нею жила. В углу сарая стоял отломанный от лопаты деревянный держак. Отшлифованный временем набалдашник на конце держака напоминал человеческую голову. Девочка спрятала держак под куст бузины, приняв это за портрет ее папы. Когда вблизи никого не было, она вела с ним беседу:

– Папка, я совсем не хочу кушать эти оладушки. А мама меня заставляет! Я их лучше отдам Катьке Полькиной, пусть она ест. Папка, а ты возьмешь меня с собой в поле, на работу?

Она ответила сама себе сиплым голосом: "Возьму, дочка, а почему же нет?"

Вот хорошо! Я тебе буду помогать, узелок с хлебом за тобой буду носить.

Затем после паузы с надеждой в голосе спросила:

– Папа, а ты будешь всегда-всегда?

Проговорить ответ девочка не успела, бабушка в это время вылила под куст бузины ведро с помоями. Она всегда их туда выливала.

На всякий случай держак от лопаты, то есть папу, девочка переставила подальше, вглубь куста. А затем она задумала совершить поход на высокую насыпь, военвед. Ничего, что все засеяно рожью, она как-нибудь проберется.

Если ее папа убит, значит, он там лежит, в этой огромной могиле, которую почему-то называют военведом. Но на могилу обязательно надо хоть что-то положить. Девочка ходила с мамой и бабушкой на кладбище, это было на Пасху, и все клали на могилки – кто хлеб, а кто даже конфеты. У нее не было ничего. Хлеб в доме закончился еще вчера, и печь его бабушка будет только завтра. А сегодня на обед будет похлебка, ее на могилу никак не отнести. Девочка ходила по двору, ко всему приглядываясь. По ту сторону забора, где жила тетка Лизавета, что-то стукнуло. Оказалось, упала с дерева большая груша. Лизавета дорожила своими грушами, она выменивала на них соль, керосин, потому как во всем селе не было ни у кого таких груш. Это дерево стояло еще во время ее деда Евсея.

И девочка решилась. Пролезла под забор, это был штакетник, схватила свой трофей, сразу же сунув его за пазуху, и повернулась лезть в обратную сторону. Стукнула входная дверь у Лизаветы, девочка в испуге поспешила пролезть под штакетник, платьице на спине зацепилось за гвоздь и с треском порвалось. Ничего, она знает, где висит клубок с иголками и зашьет сама, никто и не узнает!

Держа руками сквозь платьице грушу, прижимая ее к телу, девочка по тропинке через огород побежала в поле. С огорода этот взгорок был виден, и казалось, идти к нему совсем недалеко. Колосья ржи уже наливались, зернышки можно было выковыривать и кушать. Девочка вошла в рожь и полностью скрылась, даже головы не было видно. Чтобы знать, в каком направлении идти, ей приходилось время от времени подпрыгивать. Один раз увидела верхом на лошади бригадира дядю Гришу. Он охранял ржаное поле от воровства: набивали колосьями полные мешки и тащили по домам.

Девочка колосья не рвала, у нее была другая задача. Она должна была добраться до самого высшего места в поле, предполагая, что именно там лежит ее убитый папа.

Всю дорогу она вдыхала запах груши. Выдержать было невозможно, так хотелось откусить хоть малюсенький кусочек… Но она устояла! Только осторожно, боясь сделать надкус, лизала языком румяный бочок груши. Добравшись наконец до места, куда так стремилась, девочка огляделась вокруг: все было видно, как на ладони. Она даже углядела свою хату и двор, только все казалось очень маленьким. Затем она присела, стараясь поменьше помять ржи, и стала готовить место для подношения. Груша пока лежала в подоле платьица. Сделав маленькое углубление в земле, вымостив его травой так, что получилось птичье гнездышко, девочка торжественно положила туда грушу. Несколько раз ее поворачивала, добиваясь ей одной ведомого положения. И наконец груша лежала на месте, а девочка, подперев кулачком щеку, умиротворенно глядела на результаты своей работы. Вот теперь все правильно, как у всех. И ее папка тоже получил подношение, как и все. Интересно, куда все-таки деваются с могилок все эти вкусности?

Кушать хотелось нестерпимо, и она сорвала несколько колосков, помяла их в ладонях и высыпала в рот зерна. Посидев еще немножко, девочка, отряхнув платьице, собралась идти домой, бросив прощальный взгляд на грушу и вслух проговорив: "Я буду теперь часто приходить, папка! А завтра, может, хлебушка принесу, бабушка будет печь.".

Пока она говорила, какая-то рука просунулась между стеблями ржи, схватила грушу и исчезла. Девочка даже рот раскрыла и так и стояла с разинутым ртом. Нет, она не испугалась, а сразу ринулась в то место, где исчезла рука с грушей. Ведь груша принесена ее папе, хоть и убитому. Значит…

Мужчина сидел здесь же рядом и жадно поедал грушу, обеими руками заталкивая ее в рот. Сок тек по его грязной, всклокоченной бороде, но вот последний кусок был затолкан в рот даже с длинным корешком… Корешок он тоже пожевал, затем выплюнул, утершись замусоленным рукавом неизвестно какого цвета рубахи.

Застывшая девочка, глядя во все глаза на мужчину, молчала. Тот, чувствуя неловкость, произнес:

– Вкусная была груша! Лизаветина, наверное?

Потрясенная девочка, не отрывая взгляда от мужчины, молвила:

– Эта груша была для моего папки! Я думала, он лежит здесь в могиле, убитый. Значит он не убитый, а вы мой папа, раз грушу съели?.. А глаз вам в войну фашисты выбили, да?

У нее еще много было вопросов, но мужчина, снизив тон, вполголоса попросил:

– Ты, девочка, потише разговаривай, а то Грицько объезжает сейчас поле. А у меня мешок колосьев набран. Поймает, засадят, вот и будет тебе папка! А глаз у меня еще до войны выбит. В молодости, по дурости было дело. Ну, бывай!

И он, полусогнувшись, с мешком на спине направился в сторону своего огорода. Это был дед Михей, восьмидесяти лет от роду, слепой еще с детства на один глаз и с оторванной ступней на ноге. Сапог он обувал на культю, наталкивая туда тряпок вместо ступни. Ногу ему повредила разорвавшаяся граната в поле уже после войны. Жил он со своей злой на язык бабой Дуськой. Жили бобылями, детей не было. Более нищего дома, чем у них, в селе было не сыскать.

Домой девочка будто летела на крыльях! Она дождалась! У нее есть папа. Ничего, что он выдает себя сейчас за деда Михея. (Она деда узнала сразу). Это так надо, иначе нельзя. Она все понимает. Откуда бы этот человек, дед Михей, знал, что она сегодня придет на военвед, принесет грушу, и он ее съест, если бы не был ее папой?

Только пока никому нельзя об этом рассказывать. Она дождется, когда дед Михей превратится в настоящего папу – красивого, сильного! И у нее будет много оладушек… Только на могилу надо ходить почаще…

На второй день, получив от бабушки положенный кусочек хлеба, она разделила его пополам, стараясь, чтобы кусочки были одинаковыми, один сразу же съела, второй, зажав в ладошке и прижав для надежности к груди, понесла на могилу. Место, напоминавшее гнездышко, нашла сразу. Торжественно положила туда хлебушек и села в ожидании. Послышался шелест раздвигаемой ржи и показался сначала мешок с колосьями, потом дед Михей, весь взмокший – сильно палило солнце. Девочка вскочила и, радостно показывая на хлебушек, предложила:

– Вот, берите ешьте! Я знала, что вы придете, и принесла хлебушек, он еще тепленький. А вы скоро станете настоящим папкой? Нет-нет! Вы и теперь мой папа! Но это только я знаю. А остальные никто не догадывается. А как вы думаете, скоро все догадаются?

Дед Михей был, как всегда, голоден. Его Дунька раз в два дня варила казанок баланды, других изысков не было. Поэтому он взял кусок теплого хлеба и с жадностью проглотил, почти не разжевывая.

Девочка с умилением глядела на жующего мужчину и вместо одноглазого, со взлохмаченной седой бородой, грязного старика представляла красавца-папку.

– Вот удивится тогда Катька Полькина! Пусть тогда попробует позадаваться!

Дед Михей вытряхнув с бороды крошки и отправив их также в рот, спросил:

– А чего-нибудь выпить ты можешь принесть, если я уж твой папка?

– Водички хотите? Я сейчас живо сбегаю!

– Да не-ет! Водички я и сам могу попить. Посмотри в доме, может, в бутылке стоит горилка. Ты отлей в маленькую чекушку и принеси сюда. А я буду ждать.

Девочка долго искала в доме бутылку с горилкой. Что такое горилка, она не знала. Мужчин у них в доме не было. Нашла какую-то небольшую бутыль, наполовину наполненную жидкостью, и отлила, как дед Михей велел, в маленькую чекушку. Закрыла горлышко кукурузным кочаном (видела, когда-то бабушка так делала) и в радужном настроении понеслась по полю. Дед Михей уже ждал. Увидев радостную девочку, единственный глаз деда засветился в предвкушении. Девочка вытащила бутылку из кармана платьица и победоносно воскликнула: «Вот!»

Старик выхватил чекушку, почему-то сразу поднес ее к носу, и его такой восторженный взгляд потух:

– Ты чего это принесла, девка?!

Он выдернул кукурузную пробку, еще раз принюхался и сердито бросил:

– Это же керосин!

Затем, не обращая внимания на поникшую девочку, сам с собой рассуждал:

– Я-то сразу понял, что девка у Настуньки малость того…, – дед покрутил пальцем у виска. – Но она, оказывается, совсем дурковатая.

Видя, что девочка вот-вот расплачется, дед Михей снисходительно молвил:

– Ладно, давай возьму. Не пропадать же добру. Дунька зальет в лампу, там совсем на донышке осталось керосина. А ты беги домой, тучи грозовые собираются. В поле в грозу опасно.

* * *

Наступила осень, пошли дожди. Рожь была скошена, обмолочена, везде высились скирды соломы. Девочка перестала ходить на могилу, везде были люди. Однажды вышла с мамой из магазина и увидела в толпе мужчин деда Михея. Забыв обо всем, она радостно подбежала к старику со словами:

– Возьмите, это вам!

И сунула ему в руку обе конфетки, которые так долго ждала от мамы.

По дороге домой мама выговаривала девочке:

– Это хорошо, конечно, помогать инвалидам и старикам… Но зачем ты обе конфеты отдала этому оборванцу? Ему эта конфета нужна, как мне какая болячка! Самогона налить пол стакана – для него это самое то!

Девочка поглядела на маму взрослым взглядом, чем испугала женщину, и тихо сказала:

– Мама, это же мой папка! Как же я ему не дам конфетку?

Мать сначала растерялась. Затем остановилась среди улицы, схватила девочку за тощее плечико и, не обращая внимания на проходящих мимо, стала тормошить, словно взрослую, приговаривая:

– Ты опять за свое?! Сколько же это будет продолжаться? Бесовское отродье какое-то выродилось вместо девки! На весь мир позоришь, дурища! Слепого инвалида восьмидесяти лет называет папой. У него вши в бороде бегают!

Иди домой и в угол до утра, без еды и без сна!

В углу девочка постояла до полуночи. Затем бабушка пожалела. А матери сказала:

– Скажи спасибо, что у нее в голове хоть дед Михей засел вместо отца. А если бы, допустим, она объявила "папкой" Павла, агронома нашего? Так Павлиха, жена его, тебе все волосы бы выдрала и окна побила. Та не стала бы разбираться, что дите малое, несмышленыш, придумывает себе разные сказки.

Бабушка помолчала, потом добавила:

– Не трогай девку больше. Будет взрослеть, поймет все – сама успокоится.

* * *

На сельсовет пришло сообщение, что младший лейтенант Крачинский Владимир Данилович геройски погиб под селом Сахновка на Брянщине и захоронен в братской могиле. В то время работало много молодых ребят, они занимались поисками пропавших без вести во время войны, находили целые захоронения бойцов, восстанавливали имена, фамилии. Девочка уже стала девушкой. Она с мамой ездила на Брянщину, побывала у могилы солдат, почитала на камне выбитую фамилию своего папы.

Училась к тому времени в городе, в институте. Профессию избрала себе необычную – социолог. Многие, да почти все в деревне не знали, что это такое. Мама тоже не знала, но сказала всем, что это – учительница, только теперь называется по-новому. На том и решили.

О детских походах на военвед не заговаривали ни мама, ни девушка. Дед Михей еще был живой, хотя ему перевалило уже за девяносто. Правда, он больше лежал – ухаживать за ним было некому, его Дунька отошла в мир иной пару лет назад. Соседи по очереди заносили деду миску супа, да следили, чтоб в кружке всегда водичка была.

Приехав домой на каникулы, девушка узнала, что дед Михей болеет. Молча собрала в сумку всего и пошла. Дед в это время был один, соседи приходили засветло.

Девушка, уверенная, что дед Михей никого не узнает, да и вообще уже не разговаривает, молча стала выкладывать на стол свежие булочки, масло, сыр. Поставила бутылку сока, предварительно открыв ее. Потом все-таки решила заговорить:

– Может, вам поставить все ближе к кровати? А то со стола не достать?

Единственный глаз деда, не отрываясь, следил за действиями девушки, и Михей совершенно нормальным голосом ответил:

– Нет, дочка, не надо. Я еще сам пока встаю. А за то, что проведала – спасибо! Ждал тебя. Все время ждал. Когда узнал, что в город уехала, думал – не дождусь. Но вот, сподобился, все-таки, Богу, дождался. Мне отдать тебе надо кое-что. Все берег для тебя. Знаешь, как трудно было от Дуньки упрятать?

Дед Михей полез рукой под подушку, долго там шарил и вытащил замусоленный узелочек, связанный из носового платка. Дрожащей рукой дед подал это девушке со словами: "Возьми, это для тебя. Купи себе колечко или еще что понравится".

Девушка не знала, как себя вести, но старику тяжело было держать руку вытянутой, и девушка вынуждена была взять узелок. Развязав его, увидела там сложенную в несколько раз денежную сторублевую купюру. Деньги были старого образца и давным-давно изъяты из оборота. Глаз деда Михея светился таким торжеством, что девушка, постаравшись придать искренности словам, произнесла:

– Спасибо большое! Я обязательно куплю себе колечко, будет от вас память.

Вскоре дед Михей умер. Девушка в то время была на учебе. А еще через какое-то время она вышла замуж. Жили зажиточно, муж попался любящий да еще и богатый! В очередной приезд летом пошли все на кладбище проведать могилки бабушки, остальных родственников. Прихватили из дому цветов посадить. Но в общем все могилки были в порядке: мама следила. Уже идя домой по тропинке между холмиками, молодая женщина наткнулась на совсем заросшие бурьяном две могилы.

– Мама, а это чьи такие неухоженные холмики? Неужто еще есть такие?

Мать на какое-то время смутилась, потом, ободрившись (столько времени прошло!) со смехом ответила:

– А это, дочка, покойные дед Михей и его Дуська. Родственников-то нет, вот и заросло все. Но на Пасху мы выпалываем сорняки и даже цветочки сажаем.

Поликарпыч считал себя человеком церковной профессии. Еще когда была в селе церковь (два десятка лет назад сгорела), он иногда прислуживал в храме священнику вместо дьяка, когда тот отсутствовал. Официально он считался сторожем. Потом церковь сгорела, священник уехал, дьяк старенький умер, и Поликарпыч остался самым авторитетным в церковных делах. Хотя дел никаких не было: власть не позволяла. Умел Поликарпыч делать кресты на могилы и так наловчился в этом деле, что приходили заказывать из других сел.

Его работы были узнаваемы, на сельском кладбище не было ни одного похожего креста, тем не менее, все знали: это работа Поликарпыча.

Жил Поликарпыч недалеко от кладбища со своей пятидесятилетней дочерью, старой девой. Мать они схоронили лет пять назад.

Молодая женщина постучалась, не дождавшись ответа, открыла дверь и вошла. Поздоровалась. Поликарпыч сидел за столом, собирался трапезничать. У стенки стыдливо притулилась бутылка с рюмкой. Женщина положила на стол несколько купюр денег, чем несказанно удивила Поликарпыча. Затем стала говорить:

– Простите, я не знаю вашего имени, а только Поликарпыч.

– А так и говори, как все! Ничего. Данило меня зовут. А ты ведь Настина дочка, я узнал тебя.

– Данило Поликарпович, пожалуйста, сделайте крест на могилы деда Михея и его жены. Я не знаю точно, как их фамилии, но можно узнать в сельсовете. И, если можно, хотя бы два раза в год убирать могилки. Я буду платить. Здесь я оставила пока на крест деньги, а потом пришлю еще. Пожалуйста, не откажите!

Поликарпыч машинально взял деньги, глаза его расширились от удивления, и он стал пересчитывать купюры. Их было много.

– А ты, дочка, не ошиблась? Здесь хватит на пять крестов! Зачем так много?

– Нет-нет, возьмите! Кто будет за могилками ухаживать – тому заплатите. Цветочков надо купить, деньги будут нужны.

– Ну, если так… Хорошо, не беспокойтесь, дамочка, все в лучшем виде будет сделано. Так покойный Михей, оказывается, ваш родственник?

Молодая женщина промолчала, ничего не ответив.

– Ну, тогда тем более. Поликарпыч еще никого не подводил.

Молодая женщина ушла. Никакие они не родственники, Поликарпыч все родословные в селе, как свои пять пальцев, знал еще с церковных времен, когда работал сторожем. По ночам, от нечего делать, любил почитать книгу записей рождений, бракосочетаний, смерти…

– Ни черта не понять, что в этой жизни творится! – в раздумье произнес Поликарпыч, наливая рюмку водки. Затем вспомнив, что ему по должности не гоже упоминать нечистого, тем более, во время трапезы, привычно перекрестился, опрокидывая рюмку в рот со словами: «Прости, Господи, грешного!»

Деревенская быль

То, что вам расскажу, в теперешнее время такого и не бывает. Сейчас все другое… Хотя по телевизору показывают вещи еще страшнее: то человека расчленят и по разным мусоркам разбросают, то ребенка оставят на морозе…

Баба Сяня замолчала, переживая сказанное, и, подведя черту, заключила:

– Конец света наступил! Чтобы там грамотные люди ни говорили, а оно видно, его не скроешь… А раньше спокойно было, благостно, люди чтили друг друга.

Наше село, где жили мои родители и вся семья, было большое. Самое большое в округе. Не знаю, сейчас осталось что-нибудь от него или нет? Слышала недавно, что вроде одна улица осталась, поразъезжались все, кто куда.

Хата моих родителей стояла ближе к околице, а в самом конце села жила одинокая девушка Улька, по-грамотному – Ульяна. Она была сирота, с двенадцати лет – одна. А что работящая – так во всем селе такой не сыщется. Огород свой так обработает, что у любой хозяйки завидки берут. Правда, хата у нее была малость скособоченная. Стропила все от старости потрескались, почернели. На то время, о котором рассказываю, было нашей Ульке восемнадцать лет. Дружила она с парнем, он ходил к ней на вечерницы. Дай Бог память, как же его звали? Ага, вспомнила – Данилко. Она его называла "Мой Даня". Любили они друг дружку так, что я за жизнь не встретила ни разу таких отношений. Разве, что мой Григорцьо меня так любил и я его…

Собирались Ульяна с Данилой свадьбу сыграть. И тут в аккурат в селе набирали мужчин на заготовку леса. Данилка обрадовался, записался первым. Хотел заработать дерева и обновить Уленьке хату и затем уж зажить счастливо.

Ульяна, как проводила своего Даню, так сразу же с этого часа начала отсчитывать дни до встречи. А чтобы время бежало быстрее, занимала себя работой, приводила в порядок свое сиротское хозяйство. Побелила стены хаты, и засияло ее старое жилище пасхальным яичком. Со двора вымела весь мусор, короче, все подготавливала к свадьбе, но главное, хотела, чтобы ее Даня увидел, какая она хозяйка!

Подруги Ульяну уговаривали:

– Улька, не убивай ты так себя, отдыхай немного. Вон, похудела, скоро как кочерга станешь!

Куда там! Ульке казалось, что будет она работать, и Даня быстрее вернется. И вот однажды прибыл в село Евсей Кузьмич (он доводился племянником нашему старосте). Этот Евсей и набирал бригаду на заготовку леса. После его прибытия прокатилось эхом по селу известие: Данилу Бочулина насмерть придавило деревом в лесу. Закончится следствие, привезут хоронить… Помню, никто не осмеливался рассказать про горе Ульяне. Она так два дня и бегала по хозяйству, все хлопотала. И вот в конце концов собрались ее ближайшие подруги (я тогда еще малая была) и пошли гуртом к ней. Не знаю, что и как там было, но они вышли от нее молча и быстро разошлись по домам. И только, когда девушек стали спрашивать их матери: ну, как, мол Уля, не кричала, не плакала, может, в беспамятство впала, – те пожимая плечами, ответили:

– Нет, ничего этого не было. Она как подметала веником двор, так и продолжала. А нам сказала: "Уходите, я здесь буду мусор выметать!" Мы ей говорим: "Уля, твой Даня погиб, его нету! Ты это понимаешь?!" А она глянула на нас и сказала: «Глупые вы, я все понимаю! Это вы не понимаете. Куда он от меня денется?»

А еще через день Данилку схоронили. Все удивились, что Ульяна пришла на похороны наряженная в новое платье. К гробу она не подошла, стояла в общей толпе. На поминки после похорон в дом Данилы тоже не пошла, а поспешила в свою хату. Ее подруги, помню Верка Михеева и Настя Катьки Длинной, посчитали своим долгом наведаться к Ульяне, хоть она и не приглашала. Подождали, когда стемнеет, и пошли к ее дому. Решили девушки не стучаться в дверь, а заглянуть в окно, как себя ведет Улька. Через кухонное окно (на нем не было занавесок) просматривалась вся хата. Ярко горела керосиновая лампа. Вот, видно, как Ульяна несет к столу чем-то наполненную тарелку. А на столе уже и так полно всего, и даже бутылка с двумя рюмками стоит…

Это все девчата на второй день всем рассказывали. Нам, малым, хоть и страшно было, но любопытство брало верх, и мы, как могли, подслушивали. Дальше Верка хотела было постучать в окно, прошептав тихонько: "Она, наверное, помянуть хочет своего Даню и ждала нас, поэтому и на стол собрала". Но вторая, Настя, остановила подругу, предложив: "Давай подождем, поглядим, что будет Улька дальше делать."

А дальше Ульяна наполнила рюмки, села за стол, подняла свою рюмку и с радостной улыбкой счастливым голосом произнесла:

– Ну, с прибытием тебя! Наконец-то! Я уж так соскучилась, еще немножко и пошла бы туда, к тебе в лес! Кушай теперь побольше, я всего приготовила, а то вон какой худющий!

Девчата, которые глядели в окно, крепко взялись за руки, Настя прошептала: "Верка, я боюсь, пойдем отсюда!" Вера, та была всегда бесшабашной, ответила:

– Нечего бояться. Ты что, не видишь, у Ульяны помешательство. Она умом тронулась! Давай постучим ей, если не откроет, позовем людей.

И подруги забарабанили в окно. Ульяна поднялась из-за стола и пошла к двери. Настя с Веркой метнулись от окна. Улька, открыв дверь, спросила: "Кто здесь?" Девушки ринулись к ней. Настя взяла Ульяну за руку, спрашивая:

– Уленька, ты как? Не боишься? Может, мы с Веркой у тебя переночуем сегодня?

Ульяна спокойно смотрела на подруг и с удивлением переспросила:

– Чего это вы будете у меня ночевать? У вас что, спать негде? Идите лучше домой, мне некогда, меня ждут!

И закрыла дверь прямо перед их носом. Настя уже в закрытую дверь с ужасом воскликнула:

– Кто тебя ждет? Ты же одна в хате?!

Подруги ушли домой и, конечно же, рассказали все родителям. К Ульяне стали приглядываться. На людях она вела себя нормально, только не разговаривала ни с кем, все больше молчком. Если что спрашивали – отвечала или "да", или "нет". Никто не осмеливался спросить Ульку, как она переносит свое горе. Наконец Веркина мама, чтобы склонить разговор на эту тему, пригласила Улю приходить ночевать к ним, пока Ульяна привыкнет быть одна… Улька, поглядев на женщину как бы свысока, ответила:

– Я только днем одна. А ночью ко мне приходят.

Затем развернулась и быстро направилась к своей хате. А старая Михеиха вслед крестила ее.

Потом на какое-то время Ульку оставили в покое: у каждого свои хлопоты, работа. Затем Верка, она жила недалеко от Ульяны, заметила, что та давно не появлялась во дворе. А когда появилась – ее еле узнали. Выпирал вперед большой живот, из-за него самой Ульки и не видно было, так сильно она похудела. Личико маленькое стало и будто все просвечивалось насквозь.

Однажды Вера взяла еды из дома и пошла к Ульяне. Днем дверь не заперта, девушка зашла в хату. Улька, одетая, лежала в кровати, но не спала. Верка поставила на стол еду и скомандовала: "А ну-ка, давай ешь! Свежие варенички мама только что приготовила. Ты же ничего себе не готовишь, вон, пустые горшки стоят!"

Ульяна отрицательно покачала головой и лишь водила глазами по хате, будто кого искала. А потом вдруг Веру спрашивает: "Где он? Где Даня?" А Верка хоть и испугалась, но села около Ульяны, взяла ее за руку и ласково начала уговаривать:

– Уленька, Даню схоронили уже давно. Ты успокойся и покушай. Ты болеешь, надо поправляться. У тебя вон дитятко скоро народится!

Ульяна резко села в кровати, глаза загорелись сухим блеском, она с такой ненавистью глядела на Веру, что та испугалась и отошла от кровати. А больная Улька хрипло выкрикивала: "Уходи, чего ты сидишь у меня?! Даня не может зайти, когда ты здесь! Не приходите ко мне никто!"

Потом она опять откинулась на спину и закрыла глаза. И вдруг лицо Ульяны расплылось в блаженной улыбке, а Верка услышала, как Улька прошептала: "Садись, Данечка, возле меня. Она сейчас уйдет…"

Все это рассказала Верка Михеева. Собрались люди, сходили к старосте, пусть посоветует, что делать. Тот посоветовал привести к Ульяне попа.

Попик был молодой, только принявший приход. Прежнего батюшку недавно схоронили. Полдня провели у постели больной батюшка и соседи. Читали молитвы все, кто какие знал. Временами Улька лежала спокойно с закрытыми глазами, но больше бредила, звала своего Даню, иногда выгоняла всех из хаты. Ее живот был вздутый и, как говорили очевидцы, ходуном ходил. Нас малых туда не пустили.

А на второй день Улька умерла. Хоронили всем селом. Предложили родителям Данилы схоронить покойницу рядом с могилой сына. Все-таки Улька была не порожняя и именно от Данилы. Но те ни в какую!

– Она зналась с бесом! Пусть хоронят где угодно, только не рядом с их Даней!

Схоронили в конце кладбища. А через какое-то время Бочулиха, мать покойного Данилы, стала жаловаться всем: каждую ночь приходит Данилко во сне и просит привести к нему его Улю. А родную маму называет разлучницей. Сходила Бочулиха к попу, потом к старосте… Посоветовались со всеми соседями и решили перезахоронить Ульяну рядом с ее Даней, потому как Бочулиха к тому времени вся исхудала и пожелтела.

Две могилки были совсем рядом. Крест поставили общий, посредине. На дощечке написали: "Покоятся рабы Божьи – Данило и Ульяна".

А Бочулиха после этого быстро пошла на поправку и даже повеселела…

Рассказчица какое-то время помолчала, потом вспомнив, добавила:

– Весной, в поминальный день могилки Дани и Ули были завалены цветами. Все девушки, да и парни тоже ходили помянуть эту пару. Помню, и я ходила.

Лошадка

За селом на площади около одного гектара расстилался Цыганский луг. Это название появилось с незапамятных времен. Сколько себя помнили сельские старожилы, каждую весну в конце апреля приезжали цыгане и разбивали на этом лугу свой табор. Старшим в таборе был атаман, потому как о цыганском бароне в то время еще не слыхали.

Атаман – это официально, а для сельчан это был хромой цыган Гришка. От атамана у него был разве что высокий рост, отчего хромота его еще больше бросалась в глаза, да черная курчавая шевелюра необычайной густоты, которая служила ему зимой и летом вместо то ли цыганской шапки, то ли атаманской папахи.

Определить возраст хромого Гришки было невозможно, потому что на протяжении обозримых лет внешность его не менялась. Злые бабьи языки поговаривали (особенно если из курятника исчезала очередная несушка), что на голове у хромого цыгана между его кудрями пробиваются бесовские рожки. Оттого и шевелюра такая густая. Это значит, что он и вовсе без возраста, а посему – вечный. Сельские мужики над бабами посмеивались, но втайне цыгана остерегались. Что же касается исчезновения курей или прочего имущества – это был явный оговор. Потому что за все годы пребывания табора на лугу цыгане строго соблюдали уговор: не промышлять в этом селе.

Всякий раз по прибытии табора атаман Гришка в своем неизменном овчинном тулупе (несмотря на теплую погоду) и в высоких, до колен, сапогах торжественно шел через все село к сельсовету. За ним увязывалась сельская детвора, крича:

– Цыган! Хромой!

В руках у Гришки был отшлифованный временем посох. Периодически он им взмахивал, отчего ребятишки воробьиной стаей разлетались в разные стороны.

В сельсовете из года в год повторялось одно и то же действо. Председатель сельсовета Евсей Осипович чинно сидел за столом (ему уже донесли, что Гришка идет). Перед ним была раскрыта посеревшая от пыли и времени книга учета жителей села. Атаман Гришка, предварительно стукнув посохом два раза в дверь, степенно вошел в кабинет.

– Здравствуйте, Евсей Осипович!

Потом цыган двумя руками долго тряс председательскую руку, продолжая:

– Вот пришел доложиться, что мы прибыли и просим вашего разрешения разбить табор на лугу.

Евсей Осипович выдержал начальственную паузу, во время которой Гришка почтительно стоял и молчал.

– Ну, что ж, Романыч, садись!

Почему он называл его Романычем, оставалось загадкой для них обоих.

– Ты же знаешь, Романыч, что…

– Да, да! – не дал ему закончить Гришка. – Как всегда, Осипович! Никакого промысла в твоем селе! Мои женщины гадают по другим селам. Я своим детишкам запретил подходить даже близко к вашим домам. Уж больно ваши сельские с ними дерутся.

И помолчав, добавил:

– Ты же знаешь, у меня строгие порядки.

Евсей Осипович еще подержал паузу, после чего подал Гришке обломок карандаша и значительно произнес:

– Распишись, Романыч!

Расписываться Романыч по причине полной безграмотности не умел. Поэтому на то место, куда указал заскорузлый председательский палец, поставил привычный крестик. Прежде чем попрощаться, Евсей Осипович несколько смущенно произнес:

– Ты, того… Романыч! Степку-то иногда приводи к нам в село. Пусть немного людей потешит. Мало у них сейчас радости. Он все так же пляшет, как и раньше? Небось, уже подрос, годков семь будет?

– Да! – гордо кивнул Гришка. – Растет. Только ни с кем не разговаривает, больше молчит. Все надеется, что еще отец вернется с фронта. А война уже два года, как закончилась. Ну, а пляшет что твой чертенок, пуще прежнего. Сейчас на него вся надежа. По сути, только ему люди и подают. Потому как, сам знаешь, – голод. С утра Степка с матерью идут на села. Считай, Степка весь табор кормит.

И грустно добавил:

– Да и от табора одно название осталось. Здоровых мужиков война подобрала. Лошадей всего две, да и то Белка на один глаз слепая. Я все еще ждал, что мне моего Бурана вернут… Ты же помнишь, Осипович, я его партизанам отдал. А теперь уже не надеюсь, нет его в живых… Пхарес[1], Евсей Осипович! Вот и остались женщины с детьми да такие, как мы с тобой, калеки.

К слову сказать, у председателя сельсовета вместо правой ноги до колена пристегивалась деревяшка.

На какое-то время зависла грустная пауза, после чего цыган пошел к себе в табор.

А голодно было всем. Шестилетняя девочка Маша выпила свою положенную кружку похлебки, совсем не утолив голода. Девочка знала, что от голода надо чем-то себя отвлечь. На улице играли такие же полуголодные дети, и она пошла к ним. Катька и Анька, которые были постарше, предложили:

– Давайте пойдем за село к цыганам. Мама говорила, что они уже приехали!

Сельским детям запрещалось ходить на Цыганский луг. Но как взрослые ни стращали их цыганами, которые якобы воруют детей, жгучий интерес к табору не ослабевал.

Ватага ребятишек разного возраста, где Маша и еще одна девочка были самые маленькие, побежала в конец села. Прибежав, дети остановились на безопасном от табора расстоянии и стали глазеть, как цыганка разводила под большим чугуном костер. Рядом с нею на траве сидела вторая женщина и кормила грудью ребенка.

На окраине табора паслись две лошади. Там же был расположен большой шатер. Около кибитки играли чумазые цыганята. Они дрались между собой и хохотали одновременно. Когда их возня становилась слишком шумной, цыганка осаждала их окриком.

Сельские сначала наблюдали все это молча, но потом, осмелев, стали переговариваться. Анька неожиданно заметила:

– А вы знаете, что цыгане не любят людей с белыми волосами? Мне бабушка говорила. Они как встретят кого с белыми волосами, так тащат его к пруду и мажут волосы болотом[2]. Могут даже утопить!

Все примолкли и почему-то посмотрели на маленькую Машу. У девочки то ли по прихоти природы, то ли от недостатка витаминов был удивительно белый цвет волос. Под взглядами детей девочка непроизвольно закрыла двумя ладошками голову и от страха громко заревела. Цыганка, подняв голову от чугуна, увидела стайку сельских детей и с половником в руке решительно направилась к ним. Дети в панике, толкая друг друга, побежали прочь. Маша, убегая, споткнулась о большой пенек и упала. От страха она замолчала, а когда огляделась, поняла, что осталась одна. Машинально сорвав крупный лист лопуха, девочка положила его себе на голову, закрыв волосы. Большой пенек отгородил ее от окружающего мира, и Маша успокоилась. Спустя некоторое время, разморившись от полуденного солнца, уснула.

Проснулась от громкого разноголосого говора в таборе. Цыгане после дневных трудов возвращались на место постоя. Солнце повернулось ближе к закату. Маша огляделась вокруг и осознала весь ужас своего положения. Если она сейчас поднимется из-за пня, чтобы идти домой, ее увидят цыгане. Даже если она прикроет голову лопухом, все равно они увидят ее белые волосы и поволокут к пруду. Девочку обуял страх, к тому же ее сильно мучил голод. Она не видела выхода и горько заплакала. Боясь, что ее услышат, старалась приглушить плач и лишь тихонько поскуливала. Вот к ней приближается цыганский мальчик. Его смуглое лицо, обрамленное черными завитушками, еще раз напомнило Маше о ее белых волосах.

Мальчик несколько раз свистнул, думая, что в кустах прячется щенок. Неожиданно он увидел сжавшуюся в комок девочку.

– Ей! Раклори![3] Эй, ты чего здесь делаешь?.. Да ты чужая! Ну-ка, дуй отсюда!

Но девочка последних слов уже не слышала. От чужой речи и от всего пережитого она потеряла сознание…

Очнулась от холодной воды. Ее волосы были мокрые. Холодные капли текли по щекам, попадали в рот.

– Сейчас начнут мазать болотом волосы, – подумала девочка и открыла глаза. Она лежала на какой-то дерюжке, довольно мягкой. Явно это был не болотистый пруд. Склоненное над ней лицо цыганки не было враждебным. Мокрой тряпкой женщина терла Маше виски и пыталась влить в рот воды. Машинально девочка обхватила двумя руками голову, пытаясь закрыть волосы. Цыганка, истолковав это по-своему, произнесла:

– Вара, у ребенка болит голова, иди посмотри!

К девочке подошла старуха и, ощупав ее голову, сказала:

– У нее ничего не болит. Она испуганная и голодная.

В это время в кибитку залез Григорий. Ему уже донесли, что в таборе чужой ребенок.

– Что с ней? – спросил цыган. – Сама дойдет до села?

– Нет, Гриша, она очень слабая. Пусть переночует здесь. Чтоб не было нам беды.

Маша слышала весь разговор, но осмыслила только то, что к болоту ее не поведут, по крайней мере, сегодня. Старуха поднесла ребенку дымящуюся аппетитным запахом кружку и напоила. Девочка уснула.

На следующее утро табор зажил своей привычной жизнью. Все разошлись, кроме старухи Вары и кормящей цыганки Насти с ребенком. Григорий подошел к женщинам и спросил, можно ли отправлять ребенка домой.

Маша проснулась, но подниматься почему-то совсем не хотелось. Хотя дома она всегда вставала рано. Старая цыганка поднесла ей горячий отвар, но девочка не смогла поднять руку, чтобы взять кружку. Страх исчез. Маша не пыталась закрывать свои волосы. Вот над ней склоняется ее бабушка Александра…

– Сейчас будет ругать, – равнодушно подумала она и опять провалилась в сон.

– Гриша, да она вся горит! Вот еще горюшко на нашу голову! Что же мне с нею делать?! – запричитала старая цыганка.

Григорий озабоченно потрогал лоб ребенка, нахмурился и крикнул:

– Что говорит адале джювлы![4] Что же ты за знахарка, когда не знаешь, как вылечить девчонку?

– Гриша, травы я отварила, питье целебное, но она истощенная. Сейчас нету никакой еды, к вечеру только принесут.

– Делай, что знаешь, это твои дела! Сама понимаешь, ребенка надо поставить на ноги. Иначе худо нам всем придется! – проговорил Григорий и пошел к лошадям.

Цыганка побежала вслед за ним и позвала Настю. Та сидела на траве и кормила грудью младенца.

– Настя, ложись рядом с девчонкой, а еще лучше, возьми ее на руки, дай ей пососать грудь!

Настя возмутилась, гневный румянец выступил на щеках, но старуха властно прикрикнула:

– Поговори у меня! Делай быстро, что велят! Иначе – пурдо[5]!.. Григорий приказал.

Молодая женщина подняла на руки пышущего жаром ребенка, опустилась с ним на скамью. Прижав девочку к себе, Настя сунула ей в рот грудь. Сжатые губы ребенка разомкнулись, и он слизал языком теплое молоко. А потом, подчиняясь вечному инстинкту, стал жадно сосать. Насытившись, девочка успокоилась. На лбу появилась испарина, и она ровно задышала. Ей снились ласковые мамины руки. Вот мама крепко прижала ее к себе, и почему-то дает Маше сосать грудь. Молоко сладкое, вкусное.

– Но я же большая! – удивленно думает Маша. – Вот увидят Катька и Анька, то-то будут смеяться…

Маша очнулась к вечеру. Старуха цыганка доложила Григорию, что девочка поправилась, но отправлять ее в село на ночь глядя не стоит. Пойдет завтра утром.

– Вообще-то я думал, что за ней кто-нибудь сегодня придет, но раз не пришли – пусть ночует, – решил Григорий.

Маше хотелось подняться с постели. Она уже не боялась, что ее потащат к болоту. Но вдруг к ней подошел вчерашний мальчик, обнаруживший ее около пня. В испуге она отшатнулась и непроизвольно опять схватилась за волосы. Цыганенок молчал, глядя на нее во все глаза. После затянувшейся паузы спросил:

– Ты чего держишься за голову? Болит?

– Нет, – ответила Маша. – Боюсь, будете мазать болотом. Анька говорила, что цыгане всем, у кого белые волосы, мажут болотом.

– Ну и дура твоя Анька! – ответил мальчик.

В это время в углу что-то зашевелилось и запищало. Девочка опять вздрогнула.

– Да чего ты так боишься? Это же маленькая Улька. Гриша сказал, что Настя ее в капусте нашла. И теперь наши каждый вечер приносят Насте бутылку молока, потому что Ульку надо кормить сиськой. Я тебя тоже нашел, только не в капусте, а около пенька. Я думал, что там щенок. Я давно хочу завести щенка, да Гриша не разрешает. Говорит, самим кушать нечего. Ну вот, вместо щенка тебя нашел. Как ты думаешь, мне тоже будут приносить вечером молоко, как Насте? Правда, я тебя не в капусте, а за пеньком нашел. Но какая разница?

Маша согласно кивала головой, мол, разницы никакой нету. В это время на улице старуха Вара говорила Григорию:

– Степка-то наш заговорил, слава небесам! Уже сколько времени что-то больной девчонке рассказывает.

Тем временем Степка продолжал:

– Меня зовут Степка, а тебя как?

– Маша, – ответила девочка.

– У нас в таборе есть одна Машка, она большая уже, ходит по селам, гадает. А я танцую. Мой отец тоже танцует, только на фронте. Вот-вот скоро должен прийти. Он когда уходил на фронт, дал мне одну вещь, чтобы я ее сохранил. Я даже когда танцую, она при мне!

Степка полез за пазуху, долго шарил рукой и вытащил маленькую деревянную фигурку. Это была искусно вырезанная из дерева лошадка. Мальчик бережно, дрожащими руками поднес Маше лошадку и сказал:

– Можешь подержать, только недолго.

Маша взяла фигурку и стала ее рассматривать.

– Ну, ладно, хватит, – ревниво сказал Степка и забрал лошадку, спрятав ее поглубже за пазуху.

В это время зашла цыганка Вара и сказала, что пора спать. Завтра всем рано вставать.

Утром Маша поднялась вместе со всеми. Маленькая Улька плакала. Настя в это время была занята во дворе. Девочка подошла к ребенку и стала его укачивать, рассказывая сказку своего собственного сочинения. Младенец замолчал, и, когда подошла Настя, между детьми была полная гармония.

– Вот и няня у нас объявилась, – ласково произнесла женщина, подавая девочке кружку с питьем.

– Попей, девочка, и иди домой, твоя мама уже заждалась.

Маша попила отвар, поблагодарила цыганку и вышла во двор.

В семье Маши не подозревали, что девочка находится у цыган. В этом же селе жила сестра бабки Александры – Алена. Маша частенько бегала к ней в гости и оставалась там ночевать. Вот и в этот раз подумали, что девочка у бабы Алены. Но Маши уже не было двое суток. Ее мама, Катерина, послала к Алене Кольку, своего младшего брата. Тот вернулся ни с чем. Но по пути узнал, что ходит слух о каком-то ребенке в цыганском таборе, который сильно болел, а теперь выздоровел. Катерина заволновалась и стала быстро собираться, бросив на ходу Кольке, чтобы следовал за ней.

Некоторые цыгане уже ушли на промысел. Григорий стоял посреди двора и слушал жалобу от маленького Пашки:

– Гриша, скажи Степке, чтобы шел с нами. Без него мы ничего не заработаем. А Степка врет, что у него болит колено. Я знаю, он хочет играть с белой девчонкой, которую нашел.

Здесь же неподалеку стоял нахмуренный Степка. Его брови сошлись у переносицы, губы плотно сжались в одну линию. Григорий, посмотрев на мальчишку, понял, что ничего не добьется. Тем не менее, спросил:

– Степан, в чем дело?

Ответа он не услышал, потому что в это время к ним подошла запыхавшаяся Катерина с братом. Она сразу же обратилась к Григорию:

– Моя Машка у вас? Беленькая такая! Где она? Что с ней?

Маша как раз вышла во двор и, увидев маму, радостно припустилась бежать к ней. Она попыталась рассказать, как здесь оказалась, и что цыгане совсем не страшные, а очень даже добрые. Но мама взяла ее за руку и произнесла:

– Я тебе дома покажу цыган! Ты у меня получишь!

Девочка сникла и замолчала. Все трое развернулись и пошли к селу. Несколько раз Маша пыталась оглянуться, но мать дергала ее за руку и тащила за собой.

Дома девочку наказали. Полдня она простояла в углу, а вечером ей не дали ежедневно положенного всем кусочка хлеба. Мамин брат Колька потихоньку ото всех сунул ей в руку кусочек своего.

Спустя время пошел слух, что в село приходил цыганенок Степка. Но поскольку он был один без хромого Гришки, местные пацаны его поколотили. Видимо, сильно ему досталось, потому что после на месте драки видны были капли крови.

Следующим утром, когда Маша вышла на улицу, компания живо обсуждала вчерашнее событие. Самый задиристый, Петька, хвастался:

– Я этому цыгану кулаком как дал в ухо, так он сразу и упал вон под тот куст! Пусть знает, черномазый!

Все пошли смотреть, под какой куст упал Степка. Маленькая Маша плелась позади. Ей было жаль Степку, слезы катились по щекам, и она воровато их вытирала, чтобы никто не заметил.

Оставшись одна на месте вчерашней драки, девочка с грустью смотрела на обломанные прутья, примятую траву вокруг куста. Между зелеными стеблями травы виднелось что-то темное, блестящее. Маша наклонилась, и в ее руке оказалась Степкина лошадка. Девочка взволнованно осмотрела ее со всех сторон, не отломалось ли что. Слава Богу, лошадка была цела! Маша крепко зажала ее в руке, потом для пущей надежности спрятала лошадку за пазуху. Развернулась и побежала за село к табору. В голове мелькнуло, что ее сильно накажут, возможно, строже, чем в прошлый раз.

Подбежав к табору, девочка смело зашла на его территорию. Около костра привычно стояла цыганка с половником. Девочка решительно подошла к ней. Достав из-за пазухи лошадку, она протянула ее женщине со словами:

– Вот, возьмите! Это Степкина лошадка, отдайте ему!

Сначала цыганка непонимающе глядела на девочку, потом, увидев в ее руке лошадку, запричитала:

– Ах, ты ж золотая! Ах, ты ж брильянтовая! И судьба у тебя будет счастливая! И добра у тебя будет много! И жить ты будешь долго! Степка же без лошадки не спит и не ест. Пойду его порадую!

Цыганка взяла лошадку и побежала к кибитке. Маша повернулась и неторопливо пошла к своему дому. Удивительно, но она совсем не боялась наказания.

И даже пусть не дадут вечером положенный ей хлеб! Зато Степка сейчас как радуется!

Жил-был Емеля

Деда Емельяна хоронили соседи, поскольку родственников у него не было. Умер дед тихо и как-то незаметно. Соседка Настасья вдруг обратила внимание, что Емельки не видать уже, почитай, два дня. Да и его собаки Жульки не слышно во дворе. Настасья, чуя неладное, позвала живущую через дорогу Катерину. Зайдя в дом к деду, они увидели на полу возле кровати Жульку. Пес, казалось, дремал, положив морду на лапы. Дед Емельян лежал в постели как покойник, сложив руки на груди, но был еще живой. Увидев женщин, он слабо махнул рукой, как бы приглашая садиться. Переглянувшись между собой, женщины сели на скамью у стенки.

– Что ж это ты, Емельян Захарыч… – начала было Катерина.

Но в это время Емелька вдруг приподнялся, как будто увидел перед собой что-то очень значимое, и звонким, не свойственным ему голосом четко выговорил:

– Аню-ю-ся, я иду!

После этого дед медленно завалился набок и словно застыл. Женщины, вскочив, стали креститься. Пес также поднялся с пола и тихо заскулил.

– Преставился наш Емеля, царствие ему небесное, – тихо произнесла Настасья.

– Вот видите, кума, никакой Емелька не колдун, – вступила в разговор Катерина. – Ведь ежели бы был колдуном, так бы легко не умер, – продолжала она.

– Колдуны разные бывают. Нам этого не дано знать, – резонно ответила Настасья, – Будем лучше думать, как Емельяна схоронить. У него же, кроме пса, никого нет. Вы, кума, идите к соседям, а я побегу в сельсовет.

Вскоре вся деревня знала, что дед Емелька умер. Позвали двух старушек, которые обмывали покойников и наряжали в мир иной. Поскольку покойник был мужского пола, старушки было заупрямились. Давайте, мол, нам еще мужчину, деда Мефодия, в помощь. Дед Кирилл, что жил по соседству с Мефодием, заметил, что тот уже неделю как гостит в соседней деревне у дочери. Да и все сельчане знают, что покойник Емеля был слабоумным (прости, Господи, пошли ему царствие небесное), и считать его полноценным мужским полом вроде бы и не резон. С последним аргументом старушки-обрядчицы согласились и приступили к своим обязанностям.

Похороны назначили на завтрашний день. С утра мужики, что помоложе, выроют могилку, а там, глядишь, к обеду и схоронят. А сегодня Настасья всю сходку позвала к себе.

– Жутко мне как-то быть одной ночью в доме. Покойник совсем рядом. Наши избы тесно друг к дружке стоят, – жаловалась Настасья. – А молитвы будем читать по очереди, по два человека.

Все с Настасьей согласились и оживленно пошли к ней в дом. На столе появились соленые огурцы и капуста, в казанке картошка. Между снедью приютился графин с не совсем прозрачной жидкостью. Дед Кирилл, наполнив из графинчика рюмки, произнес:

– Преставился наш Емельян Захарыч, царствие ему небесное!..

Молча выпили и захрустели огурцами.

– Я вот все думаю, – произнесла Длинная Зинка (ее так прозвали в деревне за высокий рост). – Сколько же Емельке годов-то было? Почитай, все девяносто?

– Девяносто шесть, – авторитетно произнес дед Кирилл, отправляя в рот порцию капусты. – Он моего бати на шесть лет моложе. Правда, батю нашего мы уже давно схоронили, царство ему небесное. Мне самому уже семьдесят пять. Помню, батя рассказывал, что Емелька приблудился к нам в деревню еще маленьким. Его всей деревней выкармливали. И имя ему сельчане дали – Емеля. Потому как чудаковатый был сызмальства, так им и остался.

И, немного помолчав, тихо добавил:

– А теперь вот преставился.

– Какой ни чудаковатый, а жена у него была, – отозвалась Катерина. – Я ее помню, Анкой звали. Она была откуда-то издалека родом. А потом ее не стало. Давно это было…

– Да погибла она, – промолвила Настасья. – Уехала в город и не вернулась. Мне моя мама рассказывала. На сельсовет тогда бумага пришла о том, что ее нашли то ли утопшей, то ли удавленной. А Емелька тогда еще слабее на голову стал и совсем замолчал. Так до смерти и не разговаривал. В огороде у него вместо картошки и огурцов сорняки росли. Да такие диковинные, которых я нигде больше не видела.

А Емелька их еще и окучивал! Ну что с чудака возьмешь, прости, Господи! – Настасья с чувством перекрестилась, закончив свою речь.

Графинчик пустел, из мисок постепенно исчезали картошка, огурцы и капуста. За столом среди женщин самой старой была бабка Марья. Зубов у нее во рту не осталось, и поэтому она жевала одну картошку. Подав Настасье со стола опустевшую миску, Марья грустным голосом произнесла:

– Безобидным был покойник, царство ему небесное! А людям как помогал! Не сыщется в деревне такого человека, который бы не сходил к нему со своим горем.

– Бабка, так ведь он всегда молчал, не говорил вовсе! Как же он мог помогать? – спросила Длинная Зинка.

– В этом главное и есть, что молчал, – задумчиво ответила Марья. – Бывало, придешь к нему с болью аль с горем каким и начинаешь рассказывать. Он ведь слушал не так, как мы с вами. Все услышанное он как будто впитывал в себя, и оно исчезало бесследно. Закончишь о горе рассказывать, а горя, глядишь, уже и нету. И легко так на душе станет! Бежишь от Емельки домой, как на крыльях летишь… И травы его были вовсе не сорняками. Он все их на зиму срывал и вязал в пучки, а потом развешивал по стенам избы. Запах от них такой благостный шел… К нему и молодые прибегали со своими бедами. Теперь некому больше пожалиться, – закончила Марья. За столом все присмирели.

– Ты, Марья, так это все рассказала, будто сама к нему бегала, – произнес дед Кирилл, ухмыляясь.

– Всего бывало в жизни, – загадочно ответила бабка и, высморкавшись в тряпицу, засобиралась домой.

Все вдруг вспомнили, что уже поздно, а завтра предстоят хлопоты с похоронами, и заспешили по домам. Катерина подошла к Настасье, напомнив той, что пора идти к покойнику, сменить женщин, которые читают молитвы. Настасья закрыла дверь на крючок, и они направились к дому покойника. Небо было усеяно звездами. В траве вразнобой пели кузнечики. Был теплый июньский вечер.

– Как ласково он произнес это «Аню-ю-ся», когда умирал, помнишь, Катерина? – задумчиво произнесла Настасья.

– Так это имя его жены. Только ее Анкой звали. А он видите, кума, какую нежность придумал – «Аню-ю-ся», – повторила Катерина.

– Ох, Катерина, сердечный разговор мы с тобой ведем! Я вот что хочу сказать: чем слабее мужик на голову, тем больше у него остается нежностей на бабу. Посуди сама. Сколько надо мужику, чтоб у него голова была здоровая? Много! Все, что у него есть, Катерина! Вот и получается, что все идет мужику в здоровую голову! А нам, бабам, ничего не остается.

Настасья мечтательно задрала голову вверх, будто надеялась увидеть там всю недополученную за свою жизнь нежность. Катька, услышав такую длинную речь, с почтением взирала на подругу, соглашаясь с ней.

– Слышь, Настена, а мне кажется, что покойный Емеля не так уж и слаб был на голову… Как ты думаешь?

– А кто же теперь узнает? Его больше нет, – уклонилась от ответа Настасья и обеспокоенно продолжила:

– Пойдем, надо сменить женщин!

Из открытого окна, где лежал покойник, слышались напевные слова старушек:

«… и прими, Господи, душу ныне усопшего раба твоего Емельяна-а».

На второй день к обеду Емельку хоронили. Односельчане сбросились деньгами и привезли из дальней деревни священника. Своего в селе не было. Денег было не так много, поэтому священника повезли сразу на кладбище, чтобы отпеть Емельку у могилы. Гроб с покойником погрузили на телегу, в которую была запряжена гнедая кобыла Зорька. Лошадь была молодая и бодрая, но, приличествуя скорбному случаю, шла тихо, опустив голову. Зорька не впервые выполняла подобную миссию. За гробом шли соседи, близкие и дальние. Было тихо. Плакать было некому. Пес Жулька норовил занять почетное место за телегой, но Настя отогнала его в самый конец процессии. Жулька, покорившись, трусцой бежал в сторонке, иногда тихо поскуливая. Когда стали въезжать в ворота кладбища, кто-то подсказал, что собаке негоже быть у могилы во время погребения. Да и священник будет против. Дед Павел, который при случае исполнял роль кладбищенского сторожа, задержал пса, заманив его в сторожку, и закрыл дверь на крючок.

Ритуал прошел быстро. Священник, проглатывая окончания слов молитвы, спешил, потому как тучи в небе указывали на дождь, а ему еще надо было добираться в свою деревню. Гроб опустили в яму, могилу засыпали землей. Дед Павел воткнул в изголовье могилы наспех сколоченный из досок небольшой крест, сказав, что это временно.

После того как земля на могиле осядет, сельчане поставят своему Емеле более подобающее надгробие.

Кладбище опустело. Дед Павел пошел к сторожке выпустить на волю пса. Тот, услышав, что все ушли, протяжно выл. Выбежав из сторожки, он заметался на одном месте, а потом стрелой понесся по тропинке между крестов, в конец кладбища, к свежей Емелькиной могиле…

– Ишь ты, животина, а понимает, как человек, – вслух произнес дед Павел и надолго задумался.

С конца кладбища изредка доносилось тихое, прерывистое поскуливание Жульки…

– И куда теперь пес?

Примечания

1

Пхарес (цыганск.) – тяжело.

2

Болото (местное) – грязь.

3

Ей! Раклори! (цыганск.) – Ой! Девочка!

4

Адале джювлы (цыганск.) – эта женщина.

5

Пурдо (цыганск.) – тюрьма.

Content

Мария Садловская
Твоя любовь сильнее смерти
Сборник

Яшмовые бусы

Рассказы

Живет девочка Надюшка

Ромашки

Колыбелька из ивовых прутьев

Старая афиша

Понарошку

Вопреки

Очередной сюрприз

Про Григорця и… кочергу

Тринадцатый (рассказ-притча)

Из цикла «Невыдуманные истории прошлого времени»

Петенька

Полюшка-Поля

История козы

Любовь… от печки

«Мальчишку жалко…»

Ее папа

Деревенская быль

Лошадка

Жил-был Емеля

Примечания