Евгения Перова

К другому берегу

© Перова Е., текст, 2017

© Курбатов С., фотография на обложке, 2017

© Redondo V. R., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Предисловие

Роман «К другому берегу» представляет собой первую книгу из серии «Круги по воде». Это большая сага о семье Марины и Алексея Злотниковых. Хотя каждая книга серии – произведение вполне завершенное и может читаться самостоятельно, все романы объединяет единая связующая нить, на которую нанизаны судьбы героев: Алексей и Марина меняются от книги к книге, их характеры раскрываются, делаются глубже. Алексей Злотников по прозвищу Леший – художник, поэтому в романах много рассуждений о живописи – каждая из трех книг заканчивается картиной, которую он написал. Марина тоже проходит свой путь взросления, постижения себя, определения своей роли в этом мире.

Название саги – «Круги по воде» – выбрано не случайно. Есть люди деятельные: творцы, креаторы, которые переделывают мир, совершенствуют. Или ломают. Такие персонажи есть в романах саги. Есть люди созерцательные, которые наблюдают, любуются, а потом пишут романы, поэмы или картины – это Алексей Злотников. И есть люди, вдохновляющие других на подвиги или на творчество. Они напоминают камни, брошенные в воду, – камень просто лежит на дне, а пущенные им круги все расходятся и расходятся, меняя действительность. Подобные люди самим фактом своего существования преобразовывают мир. Такова Марина – главная героиня саги «Круги по воде».

Она произносит: лес, – и он превращается в лес

с травой по колено, с деревьями до небес,

и входит она в свеченье зелёных крон,

и лес обступает её с четырёх сторон,

она произносит: свет, – и он превращается в свет,

и нет никого на свете, и слова нет,

и облако белой глиной сворачивается в клубок,

пока еле слышно она произносит: бог…

Сергей Шестаков

Пролог

Автобус опоздал – всегда опаздывал, Леший привык. Сидел на корточках, привалившись спиной к стене автостанции, и ждал. Подставил лицо августовскому нежаркому солнцу, смотрел, как лениво плывут облака – так же лениво плыли мысли: «С одной стороны – хорошо, что Кондратьевы приедут, не так дико будет, а то вообще как в пустыне – тетка Маша с овцами да кошками, и всё. А с другой стороны – привык уже один, сам по себе…»

Автобус наконец подъехал, открыл двери. Народ вываливался сомлевший, спрессованный, распаренный двухчасовой дорогой, – как всегда, битком набито. Первыми выскочили мальчишки, Сергеичи – Сашка и Мишка. Старшего так и звали дома – Пушкин, а младшего – уважительно: Михал Сергеич!

Сгреб ребятишек в кучу, слушая звонкое верещание:

– Дядя Леший! Дядя Леший, а катер не ушел? А вода высокая? А мы по дороге поломались!

– Не укачало вас, ничего? – краем глаза заметил бледную до зелени тетку, скользнувшую за угол: вот уж кого укачало до рвоты.

– Какой он вам Леший! Ну-ка! Дядя Лёша! – встряла Татьяна.

– Да ладно, пусть их!

Обнялись с Серёгой, поцеловались с Татьяной.

– Ну что? Как там с катером? – спросил Серёга.

– Время есть, – ответил Леший. – Вода высокая, катера ходят. Один упустили, другой должен где-то часа в два подойти. Так что можно поесть сходить.

– Ага! К дяде Мите? – обрадовалась Татьяна.

– Ждет! Вы идите, а я посижу с вещами, чтоб не таскать туда-сюда.

– Хорошо! Марин, как ты? – обернулась Татьяна. – Мы хотим к дяде Мите сходить, время есть. Перекусим.

– Нет, вы идите. Я здесь посижу…

Леший с удивлением оглянулся: давешняя зеленая тетка стояла рядышком. Господи, это еще кто?

– Не пойдешь? – участливо спросила Татьяна.

– Да нет, не могу. Я посижу, отдышусь.

– Лёш, тогда пойдем? А Марина с вещами останется, – сказала Татьяна.

– Ладно, пошли, – кивнул Алексей.

По дороге он спросил у Таньки:

– Что еще за Марина?

– Так Марина же! Ты не узнал, наверное?

– Марина?! Как… Марина? Подожди… Что с ней такое?!

– А! Горе горькое! У нее мать в прошлом году умерла. А теперь вот… друга своего… потеряла, совсем недавно.

– Подожди! Друга? Так это что? Это что же – Дымарик умер?!

Леший остановился, оглянулся. Сидит сгорбленная фигурка на рюкзаках… Боже!

– Ну да. Сердце. В одночасье, – пояснила Татьяна.

– Он же молодой еще совсем!

– Почти сорок пять было.

– Господи, Дымарик… – Леший все никак не мог поверить.

Все так его и звали, по фамилии, уж больно вкусно звучало – Дымарик! Вадим Павлович Дымарик. Врач был, кардиолог. Хороший врач – Леший сам к нему обращался, когда отец заболел, тот помог.

Марина… Что же с ней стало: бледная, худая, стриженая! А раньше волосы были ниже пояса: лунные, русалочьи – долгие, как бабка говорила. А отец называл: мечта моряка. Бывало, взглянет Марина серыми глазищами-озерами – аж все внутри ёкает. Акварель прозрачная! А сейчас – ни волос, ничего. Рисунок карандашом. Графитным, жестким – по серой оберточной бумаге. Бумага рыхлая, острый кончик карандаша рвет ее, царапает, оставляя резкие блестящие линии. И глаза – мертвые…

Погрузились на катер, поплыли. Марина осталась наверху: мне тут лучше, и все. Леший не выдержал, пошел проведать: сидит на ветру, видно – озябла.

– Спустилась бы вниз, а то простынешь!

– Нет, здесь лучше, на воздухе… Долго нам плыть?

– Часа полтора-два, не иначе. Что-то уж больно медленно тащимся!

– Долго… – Вздохнул, покачал головой. Снял куртку, укрыл ее сверху.

– Спасибо…

Пошел, принес термос с чаем и пирожков в пакете.

– Я не могу…

– Надо. Тебе лучше станет. Утром-то небось не ела ничего. Давай.

Налил ей чаю, подал. Вздохнув, отпила, потом еще:

– Вкусно как! Это что за чай? Пахнет как замечательно…

– С кошачьими лапками. Дядя Митя хороший чай делает, сам траву сушит.

Еще отпила, потом, шмыгнув носом, взяла пирожок. Он смотрел на бледное лицо, синие тени под глазами, на тонкие дрожащие пальцы, держащие румяную сдобу, и сердце сжималось от жалости и… ярости! Что сделала с собой! Черт! Марина подняла к нему лицо:

– Спасибо! – И улыбнулась. Одни губы улыбнулись, а глаза смотрели все так же мертво, не видя. Наконец показалось Афанасьево – первый дом на высоком берегу, пустой, заколоченный.

– Ой, какой берег крутой! – завопили мальчишки.

– Хорошо, вода высокая, а то еще ниже причалили бы, – сказал Леший. – Ну ладно! Полезли!

– Еще глина эта… – ворчала Татьяна. – Вот черт!

– Эй, а вы куда? – прикрикнул Серёга на пацанов. – Ну-ка, взяли, потащили! Вы мужики или кто?

– Ну, па-ап!

– Что пап? Быстро! – сказал Серёга.

Леший засмеялся, увидев, как мальчишки, оскальзываясь, полезли вверх со своими рюкзачками, и подпихнул младшего под тощий зад – вперед! Он оглянулся на Марину – карабкается потихоньку.

– Подожди-ка! Дай помогу! – предложил он.

– Да я сама…

Сама… Леший снял с нее рюкзак и потащил вверх. У дома рухнули все.

– Ох, господи! Полжизни… – пыхтел Серёга. – Лёшка, спасибо тебе!

– На здоровье! Я избу вам протопил, так что тепло будет.

– Зачем? Дядя Леший, зачем? Ведь лето! – закричали мальчишки.

– Север здесь, ночи холодные, и дом нежилой стоял.

– Лёш, ты обедать приходи… – сказала Татьяна.

– Да ладно, разбирайтесь. Потом погуляем! Отметим, – кивнул он и пошел к себе, оглянувшись на Марину: стоит, в небо смотрит. Ох, горе…

А Марина смотрела на облака и думала: «Так бы и стоять. Вечно. Окаменеть тут окончательно, стать каменной бабой – вроде тех, что в половецкой степи в землю вросли. Ничего не болит, ничего не страшно…» Оглянулась – Леший идет по траве, уже далеко.

Леший… Где ж ты раньше был? А теперь – и не узнал вот. Сама его с трудом узнает, в этой бороде. И что-то в нем поменялось. Поломалось. Другой стал.

Зачем это, а? Зачем это сделалось, что они опять встретились?

Зачем?!

ЧАСТЬ первая. Моя маленькая

Первый раз Леший увидел Марину пять лет назад, в середине июня, когда пришел к Дымарику на Пироговку про отца договариваться, а она в холле сидела и книжечку читала. И хотя Лешему было совсем ни до чего – отец болел, на горизонте грозовой тучей нависала нежеланная свадьба, – он обратил внимание на девочку с книжкой. «Ах, какая девочка!» – подумал. На ней была коротенькая белая юбочка, и сидела она, скромно сдвинув розовые коленки, блузочка тоже белая, а сквозь нее какое-то кружево просвечивает – от лифчика что ли? И в вырезе блузки самое начало груди видно, мягкая ложбинка – сама худенькая, а грудь высокая. Волосы – длинные, светлые, назад забраны, а вокруг головы – дымка из тонких, чуть вьющихся прядей, на солнце просвечивает нимбом. И коса.

Косу-то он потом увидел, когда на улице разошлись в разные стороны, и он оглянулся: мама дорогая! Коса длинная, ниже пояса, и когда девушка шла, хвостик косы раскачивался в такт шагам – взгляд так и притягивался к этому месту, где хвостик. Марина сначала косилась на него довольно сердито – заметила, как он пялился на ее грудь. Потом, стоя рядом с Дымариком и слушая их разговор, она смотрела на Лешего широко распахнутыми серыми глазами, полными сочувствия.

Она почему-то приняла его за священника – может, потому что целый час до этого гуляла по Новодевичьему, а там такой же ходил бородатый, в рясе. Этот, правда, был в «штатском», но борода подходящая, как Марине показалось, и она негодовала, что он так откровенно ее разглядывает. Дымарик над ней потешался потом всю дорогу: «Священник, выдумала тоже! Экая ты у меня глупышка! Алексей – реставратор по мебели, в музее работает, и художник неплохой».

Алексей же долго смотрел им вслед – с тоской даже смотрел, уж больно девушка хороша! И опять задумался: а правильно ли поступаю? От женитьбы его отговаривали все вокруг. Он и сам чувствовал, что не надо бы, но как вырваться из этого заколдованного круга, не знал. С того самого момента, как он проснулся в чужой постели с чудовищной головной болью и страшным похмельем и увидел рядом голое плечо, щеку с размазанной тушью и всклокоченные рыжие волосы Стеллы, от него не зависело ничего! Нет, тогда еще был шанс, но когда Стелла заявила, что беременна… Его загоняли, как волка в ловушку – с гиканьем и посвистом, под лай собак и дуденье охотничьих рожков. Стелка рыдала: папка убьет, если узнает! А «папка» – грозный генерал КГБ – смотрел пронзительным взглядом и сдвигал могучие брови. Лёшка решительно не понимал, как он в это вляпался: Стелла ему не очень и нравилась…

– Какого хрена ты с ней переспал?! – спрашивал Серёга. – Тебе девок было мало?

– Да не помню я ничего, можешь ты понять! Сидели, выпивали, потом – бац, утро!

– Ну да, ели-пили, веселились, подсчитали – прослезились…

Родители, когда узнали – так и сели.

– Она-то тебя хоть любит? – спросила мать.

– Говорит – любит, – ответил он мрачно.

– А ты ее?

– Да, может, этой любви и вообще нету!

Мать с отцом только переглянулись. Познакомившись со Стеллой, мать совсем загрустила:

– Сынок, вроде ты и правильно поступаешь, но… неправильно! Не женись, намучаешься! Ну, признаешь ребенка, станешь алименты платить, только не женись!

– Как вы все не понимаете! – кричал он. – Как я своего ребенка брошу?! Не могу я подлецом всю жизнь дальше жить!

Он и правда – не мог. Одна мысль об этом приводила его в исступление. «Может, так мне и надо?» – думал он, вспоминая, как легко жил: не задумывался, резиновым мячиком катился. Весело жил. И с разбегу – лбом об стенку. Теперь поневоле задумаешься, как жить. А может – и ничего? Надо же когда-то жениться? Живут же другие… как-то. Но догадывался про себя, что ему «как-то» не годится.

А Марину нет-нет да и вспоминал, даже нарисовать пытался: грудь, коса, взгляд. Потом осталось в памяти только что-то светлое, чистое и хрупкое, как первый весенний цветок, пробившийся сквозь снег. Через пару лет Леший увидел ее в выставочном зале на Кузнецком. Первый раз удалось показаться среди маститых – ему и еще двоим ребятам. У него там стена была: два пейзажа, натюрморт и три дочкиных портрета. Всех позвал – и Марина пришла с Дымариком.

Она Алексея и не вспомнила, тем более что он давным-давно с бородой расстался, а Леший сразу ее узнал, хотя и она изменилась. Никак не мог понять, что в ней другое – потом догадался: то девочка была с косой, а теперь – женщина. И так эта догадка его… взволновала, черт! Помимо воли лезли в голову картинки: какое у нее лицо, когда она, откинувшись на подушку… И сам себя одергивал: с ума ты сошел, что ли?! Чужая женщина! Вон у тебя – жена. Жена, да. Чтоб не думалось, взял дочку, стал с ней ходить по выставке, картины показывать. А она – смешная такая – на каждую картину ахала. К нему глазки поднимет, бровки домиком и громко так: а-ах! Господи, счастье мое! Горе мое. Но все-таки не выдержал и спросил у Серёги Кондратьева:

– Слушай, а что это за девушка пришла с Дымариком?

– Да это Маринка, Марина Смирнова – подруга Танькина! Танька с ее матерью вместе работает. Хорошая девушка, в походы с нами пару раз ходила. Она в каком-то издательстве редактор. А что, понравилась?

– Красивая.

– Красивая! Поздно, Дубровский!

– И не говори.

А потом Стелка Лешего просветила:

– Надо же, Дымарик свою конкубину привел! И не постеснялся!

– Кого?!

– Ну, любовницу свою!

И где она это слово-то взяла! Так Лешего это задело, прямо… ранило. Как будто заноза в душу вошла. Никак не мог к ней это слово мерзкое приложить: такая чистая, солнечная, сияющая! И Дымарик? Как можно – видно же, какая! «А ты сам? – спросил себя. – А ты сам – устоял бы?!» Эх, как она на Дымарика смотрит – прямо тает. Черт! Да никто бы не устоял. И Марина – словно услышала! – мельком на него взглянула, одарив ненароком сиянием русалочьих серых глаз. У него сердце ухнуло куда-то в пятки, да так там и осталось. Потом еще раз увидел: стояла, на его портреты смотрела – на девочку. Долго смотрела, а Леший – на нее. Придвинулась к полотну, пальцами провела по краске: погладила ребенка по розовой щечке. Нежно так. И оглянулась: Леший стоял рядом с малышкой, оживший портрет. Марину к ней как притянуло:

– Это твоя девочка? Лапочка…

– Мой цветочек!

Марина даже не заметила, что сразу с ним на «ты» заговорила – это она-то, которая не терпела фамильярности и всегда держалась с новыми людьми так скованно, что Дымарик дразнил ее «фрау-мадам»: «Фрау-мадам, позвольте ручку поцеловать?»

– Цветочек?

– Маргаритка! Рита.

– Маргариточка… Цветочек…

Марина взглянула на него снизу, в глазах – слезы. А девочка к ней сразу на руки пошла – уцепилась за янтарное ожерелье. И Лёшка, глядя на то, как Марина, склонив голову, смотрит на малышку, а та положила ей одну ручонку на грудь, а другой потянула ожерелье в рот – увидел вдруг совсем другую картину: Марина кормит грудью младенца, и ребенок этот – их общий…

Он забрал дочку, а та ожерелье не отпустила и притянула Марину прямо к Лешему, они встретились взглядами – у Лешего дыхание перехватило, а Марина побледнела и тут же ушла. Леший стоял с дочкой на руках, смотрел Марине в спину, а в висках стучало в такт сумасшедшему стуку сердца: нет, нет, нет, нет, нет…

Нет!

Невозможно, так не бывает, я не верю в это, нет, нет…

Но, перебивая и пересиливая все эти дребезжащие «нет-нет-нет» – гулким ударом колокола раздавалось уверенное «да».

Да.

Это – она. И она – знает.

Ему казалось, что судьба, взяв обоих за шкирки – как бессмысленных кутят! – ткнула их друг в друга: да смотрите же! Вот – вы.

А Марина стояла в туалете, с ужасом уставясь на совершенно незнакомую женщину в зеркале: бледную, с огромными черными от расширенных зрачков глазами. «Что это такое? – думала она. – Что это со мной такое? Я не хочу! Зачем это мне? Как это возможно?!» Передавая Алексею малышку, она невольно оказалась так близко, что ощутила его запах – кожи, волос, одеколона, табака, краски. Увидела, что и он потянул носом, бессознательно принюхиваясь. Они встретились взглядами, и в эту самую секунду она… Это не слово было, не мысль, не образ, не чувство – какое-то животное, звериное знание открылось: вот отец твоим детям. Чужой мужчина, которого она видит первый раз в жизни, а она от него ребенка хочет?! Свой собственный любимый мужчина за углом где-то ходит! Любимый? Ты уверена? Теперь она ни в чем не была уверена.

Марина вспомнила, как это было, когда Дымарик первый раз провел рукой по ее волосам: «Ах, какая коса!» – и она сразу словно понеслась с крутой горы на лыжах, только ветер свистел в ушах. Они долго просто встречались – не так часто, как ей хотелось бы: гуляли, ездили за город, плавали по Москве-реке на теплоходике, целовались в парке на укромной скамейке, а потом, когда мама в сентябре уехала в санаторий, все и случилось.

И когда позвонила Татьяна, случайно увидевшая их где-то вдвоем, и стала осторожно расспрашивать: «Как так, да что такое, а ты знаешь ли, что он женат, да он не разведется никогда, и о чем ты думаешь?!» – Марина только и могла сказать: «Поздно, Тань, поезд ушел». Поезд набирал скорость, она ехала в этом экспрессе и сойти не могла. Никак не могла, хотя и рельсы были ржавые, и шпалы кривые, и светофоры неисправные. Теперь же у нее было странное чувство, что она все это время пила дистиллированную воду и ела искусственный хлеб, да еще и думала: как вкусно! А вот вода родниковая. И хлеб настоящий, ржаной, с крупной солью…

Марина долго отсиживалась в туалете – страшно было выйти, увидеть опять Алексея. А Дымарика? Еще страшнее. Лучше всего было бы прямо сейчас уйти, но Дымарик не захочет и ее не отпустит: хотя он, приведя ее куда-нибудь, тут же бросал, считалось, что они вместе, и когда Марина один раз, заскучав, сбежала, разборок и обид было немерено. Она наконец вышла из туалета и сразу наткнулась на Дымарика:

– Сто лет тебя ищу! Пошли, уже за стол садятся.

Длинный стол накрыли прямо в одном из залов. Застолье было знатное – еще бы, первая выставка! Вадим посадил ее рядом и сразу забыл о ней, увлекшись разговором с соседом. Теснясь между высоким Дымариком и неизвестным ей толстяком справа, Марина оказалась как в ущелье. Впрочем, она, в отличие от Дымарика, никого тут и не знала, кроме Кондратьевых. Алексей сидел напротив – чуть наискосок. Марина взглянула и тут же сделала вид, что занялась исследованием салата.

Алексей же просто не мог не смотреть на Марину: она выглядела такой маленькой и трогательной на фоне своих соседей, хотя – Леший прикинул – росту в ней было около ста семидесяти. Нет – каблуки! Сто шестьдесят пять, точно. На голову ниже его – когда Марина придвинулась близко, передавая ему Маргаритку, он чуть не ткнулся носом ей в макушку и вдохнул запах волос: лето, цветущая липа, жужжанье пчел…

Марина сидела, грустно ссутулившись, ковыряла вилкой салат и вздыхала. Дымарик что-то сказал ей – она сразу ожила, но тому всего-навсего понадобилась соль, Марина передала, он взял солонку и похлопал ее по спине – выпрямись! Она выпрямилась, а потом опять ссутулилась и вздохнула, рассеянно ковыряя кожуру мандаринки.

Леший смотрел.

Марина чувствовала его взгляд – каждый раз ее словно окатывало теплой волной – и не знала, что делать. «Я ему нравлюсь, – думала она, – нравлюсь, что же это такое?» И самое ужасное – ей было приятно! Одним взглядом он поймал ее на крючок и держал, не отпускал, водил, как форель на леске. «Прямо хоть под стол залезай!» – думала она. Вдруг кто-то навалился на нее сзади – это Сергей передавал через стол Лешему гитару. «Он еще и поет!» – вздохнула про себя Марина. Леший взял гитару, пробежался, настраивая, по струнам, откашлялся.

– Лёш, «Синий троллейбус»!

– Хабанеру давай.

– Сейчас вам – хабанеру!

Но спел и «Синий троллейбус» – для Татьяны, и «Две гитары» – для Серёги, и еще что-то, и еще… Марина видела, как постепенно внимание всех женщин переключается на Лешего: пел он хорошо, играл на гитаре еще лучше. Голос был не сильный, но выразительный – низкий баритон с легкой хрипотцой, а пел Алексей по-актерски, добавляя темперамента там, где не хватало звука. Марина смотрела, как он играл, как струны перебирал сильными пальцами – и обмирала: какие руки красивые, сильные… А голос какой! Бархатный, сексуальный… Господи, о чем я думаю!

Она тут же устыдилась своих мыслей и поспешно схватила с тарелки соленый огурец – в ее руке он выглядел как-то на редкость непристойно, Марина взглянула с ужасом и откусила сразу половину. Кто-то вдруг закашлялся – это был Леший: весь красный, он закрылся рукой, и плечи у него тряслись от смеха. «Видел!» – поняла Марина, лихорадочно прожевывая слишком большой кусок, оттопыривший ей горящую огнем щеку. Какой кошмар!

Леший отсмеялся и заиграл что-то новое – Марина сразу узнала стихи любимой Цветаевой, но даже не думала, что их поют: «Ландыш, ландыш белоснежный, розан аленький!» Марина, заинтересовавшись, робко взглянула на Алексея – и уже не могла отвести глаз, такое выражение лица у него было, так улыбались глаза, обращенные на нее: «Каждый говорил ей нежно: «Моя маленькая!» Марина похолодела: мало того что он пел для нее – он пел про нее: «Ликом – чистая иконка, пеньем – пеночка… И качал ее тихонько на коленочках…» У Марины потемнело в глазах – представила: у него на коленочках! «Божьи думы нерушимы, путь – указанный. Маленьким не быть большими, вольным – связанными…» Сердце стучало так, словно вся она была – одно сердце: «Будешь цвесть под райским древом, розан аленький! Так и кончилась с припевом: «Моя ма… ах!.. аленькая!»

Марина выдохнула и осторожно поглядела по сторонам: было такое чувство, что Леший перед всеми признался ей в любви! Просто вот встал и сказал во весь голос: «Я люблю Марину!» И она удивлялась, что никто ничего не заметил. Нет, надо уходить. Надо бежать, спасаться, иначе неизвестно, чем все это кончится. А как же Дымарик? И вдруг впервые подумала: а может… бросить его?! Совсем бросить? Она вспомнила редкие встречи с Дымариком в чужих квартирах и на чужих простынях; поцелуи в подъездах, неловкую близость на кушетке в смотровой, куда он проводил ее в белом сестринском халате, и она с ужасом косилась на стоящее рядом гинекологическое кресло; неторопливый секс у нее дома, где она все время прислушивалась: не звякнет ли в замке ключ невовремя вернувшейся мамы…

Почему, думала она, почему? Почему я так за него держусь? Неужели те краткие мгновенья счастья, когда он слегка приоткрывается, когда бывает нежен и ласков, позволяет мне чуть-чуть полетать – недалеко и недолго – стоят всего остального: одиноких ночей, тоскливого ожидания звонков, отмененных свиданий и вечных опозданий, пустых праздников, проводимых у телевизора?!

Она все время словно была с Дымариком на «вы»: робела, стеснялась, заглядывала в глаза, старалась соответствовать, а он снисходил – ласково, но чуть насмешливо. Конечно, Вадим был почти на пятнадцать лет старше и относился к ней так, словно она щенок или котенок, забавный, преданный и глупый – так прыгала она вокруг него, виляя хвостом. Марина всегда во всем ему уступала, и как ни была наивна, все же ей порой казалось, что именно это Дымарику в ней и нравится – покорность и трепетность. И даже когда ей приходилось, умирая от стыда, отдаваться ему в самом неподходящем месте или делать то, что не особенно нравилось, Вадим умел подать это так, что она была ему еще и благодарна.

Его заводила опасность, эта игра в шпионов: явки, пароли, заметание следов, внезапные поездки, на которые Марина срывалась, придумывая оправдания для мамы, смотревшей на нее все более недоверчиво. Врать Марина никогда не умела, но приходилось – мама ее категорически не одобряла. И где бы они с Дымариком ни были, Марина всегда ощущала неловкость, будто голая среди одетых. Марине казалось: все понимают, что она его любовница, а не жена, которая существовала на самом деле, как бы Марина ни старалась об этом забыть. Его другая жизнь протекала где-то в параллельной вселенной, не пересекаясь с ее собственным миром. Дымарик выходил из другого пространства к Марине, а что там, в зазеркалье, она старалась не думать.

«И зачем мне все это? – думала Марина. – Вся эта фальшь, ложь. Почему я думала, что люблю его? Просто он первый, кто обратил на меня внимание, и я побежала, как дурочка, не думая: куда, зачем?! Он тащил меня за собой на поводке, а я послушно бежала, перебирая лапками. И вот – поводок порвался. Или нет? Бросить его…» Марине стало жутко – Дымарик так подавлял ее волю, что она просто не могла себе представить, что скажет ему в лицо: «Я не люблю тебя больше, прости!» Или как? Не отвечать на звонки, не ходить на свидания? Как это делается-то? Она подозревала, что так легко не освободится: Вадим умел настоять на своем. Марина попыталась представить свою жизнь без него – да особенно и пытаться не стоило, совсем недавно это было! Тоска…

Она вдруг подняла голову – Леший смотрел прямо на нее.

«Господи! Я… Я хочу его. Хочу, чтобы он был моим, чтобы смотрел, улыбался, говорил, пел, смеялся, дышал рядом со мной. Хочу готовить ему обед и смотреть, как он ест, хочу гладить ему рубашки и завязывать шарф. Дотронуться до него, почувствовать его запах, попробовать его на ощупь и на вкус! Я хочу родить ему ребенка».

Все ее мысли отражались у Алексея на лице. Сам он не мог даже подобрать слово, чтобы определить то чувство, что владело им так сильно – как будто внутри него, как в запертой клетке, билась, не находя выхода, птица.

А Марина вспомнила: девочка! Как же – девочка?! Девочка Маргариточка, цветочек? И жена какая-то тоже есть… Надо уходить. Почему, за что ей это все?! Опять – жена, ребенок? Украденное счастье? Опять? Невозможно… Марина потянула Дымарика за рукав:

– Дим, можно я пойду? Мне что-то нехорошо.

Он взглянул:

– Да ты совсем красная! Температуры нет? Или что это? Недомогания твои?

– Да-да, – соврала Марина, досадуя, что это ей раньше не пришло в голову – Дымарик всегда относился к ее «недомоганиям» с некоторой брезгливостью.

– Ну иди. Я позвоню!

Она вылезла из-за стола и побрела разыскивать куртку в завалах набросанной как попало верхней одежды: гардероба не было, а вешалок не хватило.

– Уходишь? Тебе помочь?

Леший стоял за спиной. Марина испугалась так, что подкосились ноги.

– Ты в чем пришла? В пальто, в куртке?

«В пальто, в куртке? – Она никак не могла сообразить. – Боже ж ты мой, он решит, что я полная дура, а я дура и есть, кто ж, как не дура…»

– В куртке! Белой.

Леший нашел куртку, подал ей, она поспешно оделась, боясь, что он дотронется до нее, и забормотала, моргая, какие-то слова о выставке, картинах… Шапочку, вытащенную из кармана, она было надела, но тут же сняла – так стало жарко, потом опять надела…

Леший смотрел.

«Я же вся красная! – думала она. – Какой ужас! И растрепанная, и куртка эта дурацкая, а шапочка еще хуже, и что, я больше его не увижу, никогда?! И как тогда жить дальше?»

– А давай… я тебя провожу?

– Нет. То есть… спасибо, не надо, я прекрасно дойду одна, и тут же твои друзья и вообще…

А сама представила, как они идут по Кузнецкому, взявшись за руки – Леший бы обязательно взял ее за руку! И пусть бы шел снег… В октябре? Неважно! Она бы ловила снежинки губами, а Леший… ее… поцеловал бы…

– Ну я пойду?

– Иди, – сказал он грустно. – Иди. Береги себя!

И добавил ей в спину, так тихо и нежно, что она чуть не заплакала:

– Моя маленькая…

Марина ушла. Леший постоял, потом закурил, глядя в окно – представил, как она бежит по полутемной улице под моросящим дождем… Что ж делать-то, а? Что?

Их со Стеллой брак не задался сразу. До замужества она вилась вокруг него, как лисица, а потом… Они поругались в первый же день после свадьбы, на которой он чудовищно напился, так раздражала его вся эта суета – платье с фатой, кольца, кукла на капоте машины, идиотские обряды, крики «Горько!», поцелуи на счет: «ра-аз… два-а…», пьяные гости, бесконечные тосты, конверты с деньгами, шушуканье и косые взгляды Стелкиных родственников. Леший подозревал: теща всем растрепала, что он женится «под пистолетом» – пистолет у тестя на самом деле был, но до этого дело не дошло. Мать и Татьяна смотрели на Лёшку с жалостью, Серёга ярился, отец мрачно вздыхал, но все же спел им эпиталаму: «Пою тебя, бог Гименей! Ты, что соединяешь невесту с женихом…» Густой отцовский бас заполнил весь зал, гости притихли – это был последний раз, когда отец пел – через полгода его не стало.

Потом родилась Маргаритка, и стало легче: Леший неожиданно для себя оказался совершенно сумасшедшим отцом, тем более что девочка родилась недоношенная, и он переживал, но Ритка росла на удивление крепенькой. Дочка стала для него оправданием и этого дурацкого брака, и собственной жизни. Стелла даже ревновала его к девочке, кричала: «Ты ее против меня настраиваешь!» «А-а, дура!» – И очередной скандал вспыхивал, как пожар. Леший честно пытался как-то наладить семейную жизнь, но не получалось ничего, и редкие моменты близости, которые все же случались между ними, не приносили ничего, кроме физической разрядки и легкого отвращения к самому себе.

А Марина действительно бежала домой бегом! Даже когда сидела в вагоне метро, ей все казалось, что она бежит, быстро-быстро перебирая ногами – бежит, а за ней, как воздушный шарик на веревочке, вьется Лёшкина улыбка: моя маленькая! Перед дверью квартиры она постояла, вздохнула поглубже, потом решительно вошла – как нырнула.

– Марина, это ты? Ты одна?

– Мама, ты прекрасно знаешь, что это я. И знаешь, что я одна.

Виктория Николаевна вышла в коридор.

– Как-то ты рано сегодня. Что ж он не повел тебя… в какую-нибудь подворотню?

– Мама!

– Что – мама? Ты прекрасно знаешь мое отношение к этой ситуации, но тебе безразлично мое мнение. Ты хочешь жить по-своему – что ж, прекрасно.

Стараясь не слушать, Марина разделась, прошла в свою комнату и села, пригорюнившись, на диван.

– Ты будешь ужинать?

– Нет, спасибо.

– Неужели он водил тебя в ресторан?

Это могло продолжаться бесконечно. Марина ушла в ванную и долго стояла под душем, потом легла, свернувшись клубочком, и подумала: «Я его брошу, Дымарика. И все». Она загадала: если он не позвонит через день… Нет, через день он точно не позвонит. Это нечестно. Через два! Через два он мог позвонить. А мог и не позвонить. Если он не позвонит через два дня, она его бросит, а если позвонит – все останется по-прежнему. Как все может остаться по-прежнему, когда она сама совершенно другая, Марина не представляла. А если бросить – как будет без Дымарика? А вот так и будет: свернется клубочком и станет грезить про Алексея. И что хуже? Как жить?! Если бы Марина не видела малышку, не держала ее на руках, не поцеловала в тугую щечку…

У Дымарика тоже был сын, Марина узнала о его существовании совершенно случайно, и Вадим редко о нем говорил, то есть никогда и не говорил, и про жену не говорил, это все было не ее дело, и правильно. Но конечно, конечно, все это время она терзалась угрызениями совести, и чувствовала себя виноватой, и подумать даже не могла, что Вадим оставит ребенка… и жену… они-то чем виноваты? Ничем! Она одна была виновата, одна. Во всем.

Дымарик позвонил через два дня, ночью – без пяти минут двенадцать. Прекрасно знал, что Марине попадет от матери – та не любила поздних звонков, но он и не думал о таких глупостях. Позвонил, и все осталось по-прежнему, и Дымарик даже не заметил, что Марина теперь совершенно другая, а она на следующий же день поехала на выставку и долго стояла перед портретами Маргаритки – смотри, смотри! Вот его девочка, ты же не хочешь, чтобы она страдала, правда? Ты сама выросла без отца, ты знаешь, что это такое! Хватит с тебя одной разбитой семьи. Поэтому – забудь! Забудь, и все.

Вот и Леший себе говорил то же самое – забудь, и все! Жил, стиснув зубы. Одно счастье – дочка, цветочек. А потом опять увидел Марину – у Чистых прудов, случайно. Вышел из метро – она стоит. Хотел подойти, а у нее такое лицо – понял: Дымарика ждет. Леший остановился. Она была как… как собака, которую хозяин привязал и ушел, а та волнуется, лапками перебирает, скулит. Наконец вышел Вадим – Марина ожила. Поцеловались и пошли куда-то. А Леший – за ними. Долго шел, не разбирая дороги, прямо по лужам – ноги промочил. Потом опомнился. Что это я?! И пошел обратно к Чистым прудам. Там сел на скамейку и затосковал. А ведь думал, дурак, что никакой любви нет – выдумки это все. Какие выдумки, вон она – любовь! Только что от тебя ушла по бульвару…

Когда Кондратьевы позвали в гости – Татьянин день, святое дело! – Марина так обрадовалась, что в первый раз осмелилась перечить Дымарику, который идти не хотел: «Я одна пойду!» Она ужасно волновалась, долго металась перед зеркалом: что надеть?! С волосами замучилась: так или вот так? Боже ж ты мой, будет он там, нет? И что хуже – неизвестно. А он там был – как не быть! Заявился раньше всех и тоже нервничал: придет – не придет?! Даже подрядился гостям дверь открывать. Марина увидела Алексея – расцвела, и он заулыбался вовсю. Хорошо, Дымарик ничего не заметил, прошел, как всегда, вперед, не оглядываясь, а они так и стояли, глядя друг на друга – наглядеться не могли. Марина была так хороша в простом светло-сером платье с ниткой жемчуга – волосы она свернула в греческий узел, на длинную шею сзади спускался тонкий завиток светлых волос. Лёшка как увидел этот завиток, снимая с нее пальто – вообще все забыл.

– Мне еще переобуться, – сказала тихо Марина. – У меня там… туфельки…

«Туфельки! Господи, выжить бы…» – думал Лёшка.

Она села – ноги не держали, а Леший, опустившись на пол около нее, расстегнул ей сапоги и надел на ноги серые лодочки на тонких шпильках, ухитрившись ни разу до нее самой не дотронуться. У него так пересохло в горле, что говорить было невозможно, да и не нужно – они просто друг на друга смотрели, и все было понятно без слов, а потом Марина закрыла глаза и словно его отпустила.

Все, все, что он делал в этот вечер, было – для нее, Марина это понимала и боялась: всем заметна тонкая блестящая нить, натянувшаяся между ними. Она сидела рядом с Дымариком, его рука лежала на спинке ее стула, а напротив – Леший пел под гитару: «Бирюзовые да златы колечики раскатилися да по полю-лужку, ты ушла, а твои плечики скрылися в ночную мглу!» Танька вышла плясать свою коронную цыганочку, а Леший так играл голосом, поводил плечом, поднимал бровь, так жег смеющимся взглядом, что Марина опять, как тогда на выставке, почувствовала толчок в сердце, и внутренний голос произнес: «Вот твой мужчина, дура!» Мой. И что делать? Она пошла на балкон – подышать, подумать. Дымарик вышел следом за ней, покурить.

– А что это ты тут?

– Воздухом дышу.

– Жарко стало? – спросил он прозрачным намеком.

– Жарко. – Марина вспыхнула: намекает он! Хоть бы раз сам так на нее посмотрел! И ушла обратно. Там градус понизился, уже никто не орал и не плясал, Леший негромко что-то пел, а на Марину взглянул виновато – прости, мол, занесло. Опомнился слегка. Она присела к Татьяне на подлокотник кресла, стала слушать, подпевать потихоньку. Уже не глядя на Марину, задумавшись о чем-то, он завел потихоньку «Утро туманное». И так грустно звучал Лёшкин голос, что Марина не выдержала и подпела, он тут же повернулся к ней, начал заново, взяв чуть повыше, кивнул – вступай, мол, пора. Она вступила, и сама услышала, как страстно слились их голоса, – а Татьяна, схватив ее за руку, смотрела с восторженным испугом. Но когда дошли до слов: «Взгляды, так жадно, так робко ловимые…» – Марина подумала: что ж мы делаем, мы сами про себя поем и все видят! В глаза друг другу глядим – «взгляды, так жадно ловимые!» Потом мелодия пошла вверх: «первая встреча!» – и сразу вниз – «последняя встреча… тихого голоса звуки любимые…» Марина забыла обо всем, как будто в этих четырех словах: «первая встреча – последняя встреча» уместилась вся не прожитая ими жизнь. Они допели. У нее стоял ком в горле, а побледневший Леший смотрел на нее с каким-то отчаяньем. «И как теперь жить», – опять подумала Марина, вспомнив девочку Маргариту, так доверчиво обнявшую ее тогда на выставке, Лёшкину жену и своего Дымарика, про которого забыла напрочь. Но он про нее не забыл и мрачно сказал:

– Пойдем, хватит.

– Хорошо.

Встала, постояла, как будто ждала чего-то, посмотрела на Лешего – он не поднял головы. Марина вышла, а Лёшка уныло завел «Сиреневый туман» – из коридора слышно было: «Кондуктор не спешит, кондуктор понимает, что с девушкою я прощаюсь навсегда…»

Дымарик так торопился, что даже не дал ей надеть пальто – в лифте оденешься. Молча поехали – Марина вдруг поняла, что лифт поднимается. На последнем этаже Вадим схватил ее за руку и потащил выше – к чердаку, где была небольшая площадка и зарешеченная дверь. Марина видела – он на взводе. Бросил на грязный пол свою дубленку, которую тоже так и не надевал, Маринино пальто полетело туда же…

– Дим, что ты делаешь? Зачем это? Прекрати! – Он не слушал и, прижав ее к решетке, полез под юбку. – Ты что, с ума сошел? Оставь меня!

Но он как с цепи сорвался. Марине было чудовищно стыдно – вдруг кто пойдет, услышит, увидит! Да что же это такое?! Дымарик не слушал ничего, а Марина, сколько ни отбивалась, никак не могла с ним справиться – он был сильнее. Никогда она не видела его таким! Всегда сдержанный, ироничный, невозмутимый, он и любовью-то занимался так, словно операцию проводил, и Марине порой казалось, что он вот-вот скажет: «Сестра – скальпель, тампон, зажим». Он и сам напоминал ей скальпель – жесткий, холодный, острый и блестящий. А сейчас из него поперло такое звериное, первобытное, что Марина испугалась.

– Дим, прекрати, я не могу тут! Перестань! Ну, пожалуйста! Опомнись, ты что!

– Не хочешь здесь – пойдем к тебе! – он с такой силой прижимал ее, что в спину впился висячий замок на решетке.

– Куда – ко мне? Там мама, нельзя. – Марина уже чуть не плакала.

– А ты взрослый человек или нет? Что тебе мама?..

И тут она страшно разозлилась:

– А может, к тебе пойдем? С женой познакомишь!

И поняла: зря это сказала. Он совсем разъярился, рывком развернул ее спиной к себе, резко наклонив – она чуть не разбила лоб о решетку, – поднял подол платья, стянул колготки вместе с трусиками и так резко вошел, что ей стало больно. «Ну и что такого? Ничего особенного! – думала Марина, вцепившись в прутья решетки и пытаясь себя как-то успокоить. – Мы так давно вместе, и сколько раз спали, и где только этого не делали, и все то же самое, ну – неудобно, стыдно, больно, надо это пережить, господи, да что ж это такое?!» Она чувствовала, проще будет не сопротивляться – быстрей все кончится.

Наконец он оторвался от нее, задыхаясь, – Марина поправила одежду и с размаху отвесила такую мощную пощечину, что Вадима отбросило назад, и он чуть не упал на ступеньках. Она просто пылала от ярости.

Вниз она спустилась бегом, забыв про пальто и сумочку, тоже валявшуюся где-то там, у решетки; по дороге у нее лопнула нитка бус и жемчужинки посыпались градом, запрыгали по ступенькам. Мимо Татьяниной квартиры Марина пролетела стрелой – не дай бог, кто выйдет, увидит, в каком она состоянии! Алексей! Она так остро чувствовала свое унижение еще и оттого, что Лёшка был близко, совсем рядом, и ей казалось, что все это произошло чуть ли не у него на глазах.

Как она быстро ни бежала, Дымарик все равно быстрее спустился на лифте, и когда Марина выскочила из подъезда – наткнулась прямо на него. Вадим остановил ее, поймав на бегу, и стал перед ней на колени, обняв за ноги. Марина увидела – он протрезвел, опомнился, испугался. Она смотрела сверху на его опущенную голову с криво сидящей шапкой, которая все это время так и оставалась у него на голове, и эта деталь почему-то добавляла еще больше унижения – даже шапку не снял!

Все разбилось вдребезги, и осколки резали сердце. Марина прекрасно понимала, отчего он так завелся: конечно, из-за Лешего. Учуял – его женщину уводят! И чувствовала себя виноватой – ведь и правда, забыла о нем. Помани только Лёшка – так и ушла бы, не оглянулась! Что ж это такое, господи? За что мне это? Почему я не могу выбрать свободного мужчину, почему опять – женатый?.. А я его – выбрала?! Теперь, после того, что случилось на последнем этаже Танькиного дома, Марина ясно понимала: все не случайно, все не просто. Уже после той встречи на выставке она начала меняться. Немного, слегка, а вот теперь… Одна Марина вошла в этот дом несколько часов назад, вышла – другая. И виноваты в этом были двое мужчин, между которыми ее душа металась, словно птица в силках.

Дымарик надел на нее пальто, поймал такси. По дороге они молчали, и каждый раз, когда Вадим пытался взять ее за руку, Марина его отталкивала. Ее тошнило всю дорогу, и она еле добежала до дома, и там ее вырвало в ванной.

– Марина! Что с тобой? Ты что… Ты пьяна?

Увидев лицо дочери, Виктория Николаевна ужаснулась:

– Что? Что случилось?

– Ты можешь раз в жизни оставить меня в покое? – хриплым шепотом сказала Марина и ушла к себе. Как была – в пальто и сапогах – легла на диван. Ее всю трясло, во рту был мерзкий привкус рвоты, перед глазами стояла железная решетка и грязные ступеньки с растоптанными окурками…

– Давай мы разденемся, а? – Голос матери был непривычно мягок, и Марина, сглотнув ком в горле, села.

Мать помогла ей раздеться, повела в ванную – там было чисто, пахло мылом и цветочным дезодорантом, шумела вода, разбивая белую пену, Марина послушно влезла в теплую воду – ее затрясло еще сильнее, но мать уже несла чашку с чаем. Чай был крепкий, сладкий, с лимоном и коньяком, Марина жадно отхлебнула.

– Не плачь, не плачь, все будет хорошо. Все пройдет.

А Марина и не чувствовала, что плачет – слезы сами текли по щекам. Потом она сидела, ссутулившись, на кухне, а мама сушила ей феном мокрые волосы, расчесывала и гладила по голове. Потом обняла:

– Ты не хочешь мне рассказать?

– Нет. Прости. Все нормально, не переживай.

Утром она увидела себя в зеркале – на лбу был большой синяк от решетки – и ее опять затошнило. И внутри все болело, и на спине, где впечатался замок, наверняка тоже был синяк. Весь день Марина пролежала на диване, а ближе к вечеру начал звонить Дымарик. Марина снимала трубку и тут же бросала ее обратно на рычаг. Потом звонки прекратились, и она заснула, но он позвонил снова и трубку подняла Виктория Николаевна.

– Мариночка! Там этот человек… Ты не будешь с ним говорить?

– Нет.

– Может, все-таки поговоришь? А то человек звонит без конца.

– Человек?! Теперь «он» для тебя – человек?

Марина вскочила и в полном бешенстве швырнула на пол телефонный аппарат, который с грохотом разбился – во все стороны поскакали какие-то мелкие детальки.

– Марина! Ну зачем ты так! Можно было просто выдернуть из розетки. А вдруг нам кто позвонит.

– Кто?! – закричала Марина. – Кто нам позвонит?! У нас нет никого! Мои друзья мне и звонить боятся, а у тебя их вообще нет! Живем как… как в склепе! Мне двадцать семь лет! Двадцать семь! А я вздохнуть спокойно не могу! Ты мне всю душу вынула! Вадим тебе не нравится? Успокойся – его больше не будет! И никого больше не будет, никогда. Потому что… невозможно… невозможно… невозможно!

Мать закрыла лицо руками – они плакали обе.

– Господи… Мамочка, прости меня! Я куплю новый аппарат, этому сто лет уже… Не плачь!

Марина обняла мать, та качала головой.

– Что? Что?

– Это ты меня прости! Я же хотела как лучше… Я же хотела, чтобы ты была счастлива! А не как я! Живи как хочешь… Пусть с ним, лишь бы тебе хорошо было…

– С ним уже ничего не будет. Никогда.

Дымарик приехал через два часа. Марина не хотела его впускать и вышла к нему на площадку. Он уже отошел от вчерашнего раскаяния и выглядел почти прежним, но Марина его совсем не боялась и разглядывала даже с некоторым удивлением – вот это и есть тот человек, из-за которого она разбивалась в лепешку?!

– Марин, ну что это такое? Ты не отвечаешь на звонки, мне пришлось ехать, а у меня операция!

– Нам не о чем разговаривать.

– Хорошо, хорошо, я виноват! Но я же извинился!

– Когда?

– Вчера! Ладно, я еще раз извинюсь!

– Извиняйся.

Дымарик смотрел на нее с изумлением:

– Марина, что с тобой?

– А что со мной?

– Может, мы все-таки не здесь будем говорить? – Они стояли на площадке у мусоропровода.

– А что тебе не нравится? Вчера тебя как будто все устраивало.

– Ну, Марина! Пожалуйста! Я не понимаю, из-за чего вся эта истерика, ей-богу! Признаю, я был излишне груб.

– Нельзя быть «излишне» грубым. Ты либо груб, либо нет.

– Ой, да брось ты эти свои филологические штучки! Хорошо, я был груб, и место было неподходящее, но я же извинился! А ты так себя ведешь… можно подумать, тебя изнасиловали!

Марина смотрела на него во все глаза – он искренне не понимал, что сделал.

– Так ты же меня на самом деле изнасиловал. Ты что, правда этого не понимаешь? Ты же меня унизил, как… как последнюю шлюху.

И думала: «Я сама, сама виновата, я позволяла ему все, что он хотел, а теперь вот, получила».

– Марина! Что ты говоришь, – Вадим растерялся. – Но… я же… я не чужой тебе! Я же… не маньяк из подворотни!

– Не чужой? А кто ты мне? Муж? Возлюбленный? Ты имел меня, когда хотел, и все. И тебе наплевать было, что я чувствую. Хорошо ли мне, плохо.

– Марин, ну как ты выражаешься… Я тебя просто не узнаю.

– Вчера! Я! Тебя! Не хотела! Ты понимаешь?! Не хотела! А ты… силой…

– Не хотела? А может, ты кого другого хотела? Думаешь, я не понял?

– Да! Хотела! А тебя больше не хочу. Не приходи, не звони, забудь. Все, прощай.

– Марина… Но как же?..

Она поднялась в квартиру и захлопнула дверь.

После того, как Марина ушла от Татьяны, Леший стал методично напиваться, опрокидывая рюмку за рюмкой. Но – не брало. Казалось, что вместо водки он вливает в себя густую черную тоску. Наконец Татьяна отобрала у него уже почти пустую бутылку:

– Все, хватит! Уймись. Что, так проняло тебя?

– Проняло.

– Прошляпил девочку?

– Прошляпил.

– Такая девочка! А теперь этот… деятель… ей всю жизнь поломает! А ты будешь локти кусать со своей Стелькой.

– Уже кусаю.

– Что, так плохо?

– Так плохо.

– И где тебя носило тогда, какого черта ты не приехал. Говорила же тебе, дураку: особенная девочка! Теперь вот сам видишь, а поздно. Эх, как вы пели с ней! Я аж протрезвела.

– Подожди… Ты что имеешь в виду?.. Это когда я не приехал?

– Когда? Тогда! Давно, не помню, когда! На Девятое мая звали тебя.

Леший смотрел на нее остановившимся взглядом – он вспомнил этот телефонный разговор! Татьяна зазывала его на шашлыки:

– Приезжай, с такой девочкой тебя познакомлю!

Он засмеялся, услышав на заднем плане голос Серёги: да у него этих девочек пруд пруди! Леший знал, что Серёга всегда ему завидовал по женской части.

– А эта – особенная, – настаивала Татьяна. – Приезжай, сам увидишь.

Особенная! Особенная и есть…

– Так это она была?

– Она. Ты-то где тогда пропадал?

– Где-где… в Караганде.

– Понятно.

– До сих пор там и сижу.

«Все так и есть!» – мрачно думал Леший. Если бы меня тогда, на Первомай, черт не понес к Стелке на дачу, я девятого поехал бы с ребятами на шашлыки, встретил бы Марину, и какой ей Дымарик! Никакого Дымарика. А ведь собирался поехать. Собирался – да прособирался. Меньше пить надо было у Стелки…

Домой ему не хотелось, он заявился к матери. Заснуть не мог, курил в форточку на кухне, пил воду, вздыхал и маялся. Мать вышла к нему:

– Ну, что ты колобродишь?

И Леший, не выдержав, рассказал ей все – про Марину, про помрачение души, про тоску, что взяла его за горло железной рукой.

– Что мне делать, мам, а?

– Со Стеллой-то как? Совсем плохо?

– Да.

– Может… развестись?

– Мам, да разве она мне Ритку отдаст? И никакой суд не присудит, все права у матерей, а этой… Ей котенка нельзя доверить, не то что ребенка!

– Горе…

– Горе.

– А эта что же, Марина? Так хороша?

– Мама… Я не знаю – хороша, не хороша! Моя женщина. И все.

– Сынок, а может?.. Не мне бы это говорить… Может, так бы встречались?

– Так?! Мам, ну ты что! Она мне целиком нужна, и я ей. «Так» – не получится. Да у нее уже и было «так». Она не захочет. А я не смогу. Нет. Как я дочери в глаза смотреть стану? Что мне делать, что?!

А мать гладила его по жестким волосам и вздыхала – а что скажешь? Ничего и не скажешь. Так и жить. Как получится.

Через неделю Дымарик ждал Марину в проходной издательства – с букетом роз. Она взглянула и, не останавливаясь, пошла к выходу, Дымарик за ней.

– Марина, подожди, давай поговорим!

Она повернулась, взяла розы и бросила их на землю, прямо в грязь – они с Вадимом стояли посреди путаницы железнодорожных путей, издалека, пыхтя, приближался электровоз, бегали собаки и два алкаша брели вдоль рельсов, собирая брошенные бутылки.

– Оставь. Меня. В покое. Раз и навсегда.

Но он не оставил: звонил, ждал ее в проходной, караулил у дома, упорно приносил цветы, которые Марина у него на глазах сразу выкидывала, они скандалили прямо на улице, под гудки проезжающих машин, один раз она его даже ударила – не помогало ничего! Вадим смотрел на нее безумными глазами, и Марине начинало казаться, что он и правда сошел с ума, так не вязалось его поведение со всем, что она про него знала. Или думала, что знала? Они словно поменялись местами – теперь он бегал за ней так же, как она в свое время за ним, и терпел все, что она вытворяла в ослеплении ненависти и отчаяния. Он нашел подход к Виктории Николаевне, и в один прекрасный вечер Марина, придя домой, обнаружила Вадима, пьющего чай на кухне. Мать выглядела виноватой, а Марина тут же развернулась и ушла. Вадим побежал за ней и там же, у мусоропровода, опять упал на колени:

– Марина…

– Прекрати это.

– Марина, пожалуйста, пожалуйста, умоляю!

Вид у него был совсем потерянный, он почти плакал – Марина смотрела с ужасом: это – Вадим?! Который не снисходил никогда до ласкового слова и ни разу не поцеловал просто так, от нежности? За которым она бегала, как влюбленная кошка, выпрашивая крупицы ласки?

– Опомнись! – сказала она, пытаясь отцепить от себя его руки. – Что с тобой? Как ты можешь до такой степени унижаться? Встань сейчас же!

И вдруг увидела – у него на макушке лысинка. Ее слегка отпустило: ах ты, старый дурак! Ненависть ушла, осталась одна брезгливая жалость.

– Ладно, пойдем.

Так это и тянулось. Марина не позволяла ему ничего – ее пробирала дрожь от одной только мысли о близости с Дымариком, но он терпел, ходил кругами, выжидал, а мама смотрела на Марину жалким взглядом и один раз сказала:

– Мариночка! Может?..

– Что – может?

– Я не знаю, чем он тебя обидел, но он страдает! Он тебя любит!

– Я его не люблю.

Марина понимала, почему мама так прониклась к Дымарику – он был врач. Виктория Николаевна никогда особенно не жаловалась на болячки, но лечиться любила, хотя Марине казалось, что половина ее болезней выдуманные. Дымарик давал советы, приносил какие-то лекарства, вел с ней медицинские беседы – Марина-то знала, чего ему это стоило: он ненавидел говорить о медицине. В отличие от Марины, Вадим принял жалобы Виктории Николаевны всерьез и даже договаривался о том, чтобы положить ее на обследование.

А Марина тосковала по Алексею. Однажды она не выдержала и, отводя глаза, попросила у Татьяны его телефон. Та повздыхала, но дала и даже ничего не спросила. Марина набралась смелости и позвонила.

– Алё! – В трубке раздался веселый Лёшкин голос, и она закрыла рот рукой, чтобы не вырвались рыдания. – Алё-алё! Говоритя! Мы вас слушаем!

Он явно валял дурака, и Марина поняла: рядом дочка, а потом услышала ее звонкий смех.

– Не хотят они с нами говорить! – И вдруг, догадавшись, спросил страстным шепотом:

– Марина?! Это ты?! Марина!

Она повесила трубку и больше не рисковала звонить. Безнадежно. И когда Дымарик, заискивающе глядя на Марину, предложил поехать с ним на выходные в дом отдыха «Суханово», она заколебалась.

– Все будет так, как ты захочешь! – сказал он. – Просто отдохнешь, и все! Я ни на что не претендую!

Марина согласилась, но почти сразу и раскаялась: Вадим явно расценил это как полное прощение. Приехав, она тут же сбежала от него на пруд: он не любил купаться и остался на балконе – сидел в кресле, задрав ноги на перила, читал детектив.

А Леший приехал к своим на дачу, что за сухановским прудом на горочке. Июнь, жара. Не дошел, решил искупаться. Пошел к тарзанке. Разделся на ходу, бросил где попало джинсы и рубашку, ухватился за мокрую веревку, сильно оттолкнулся и полетел с гиканьем в зеленую мутную воду, пахнущую детством. Нырял, плавал в полном восторге. Потом вылез, запрыгал на одной ноге, вытряхивая воду из уха, – а сзади голос, звенящий улыбкой:

– Здорово ты прыгнул!

Он оглянулся, уткнулся взглядом в ноги стоящей чуть выше по склону женщины: бесконечные бледные ноги, чуть тронутые загаром снизу до колена. Восхитился совершенной линией бедра и перевел, наконец, взгляд к лицу – Марина! Смотрит на него, улыбается:

– Привет!

– Привет…

И так он вдруг растерялся и смутился: оба – почти голые, мокрые, так близко друг от друга… Аж мурашки пошли по коже! На ней купальник голубой – как нет его. Солнце на плечах, и капельки воды стекают по золотистой коже в ложбинку на груди. Встал рядом, сбоку – чтобы не видеть, а сам все косился на вырез купальника, на мягко дышащий живот… О чем говорили они? Не вспомнить. Потому что главное было – за словами. И Марина казалась какой-то другой. «Словно… словно ветка надломленная!» – подумалось вдруг Лешему: листья еще живые, зеленые, но обреченные на гибель. Случилось что-то с ней? Что?

– Ты одна? А где же Дымарик?

– Он там, в доме.

И как-то так сказала, что догадался: похоже, поссорились. Может, в этом дело? Опять подумал: а если Марина с Дымариком расстанутся, то… может быть… они смогли бы… встречаться «так», как мать сказала? Потому что делить он ее ни с кем бы не смог, это Леший знал точно. А Марина? Его делить? Допустим, со Стелкой они давно уже не спят вместе, но… А если Стелла узнает? Она непременно узнает, она такая! Тогда точно развод. И Маргаритки ему не видать.

Марина смотрела на него, словно читала все его мысли, и выносить это не было никакой возможности.

– Давай на тот берег сплаваем? – предложил Леший.

– Да ты что?! Я не доплыву!

– А я тебя довезу…

Он представил, как подхватит ее на руки и потащит к воде – а она брыкается и хохочет! А потом… Нет, нельзя думать об этом, нельзя!

Марина страшно разволновалась: когда она увидела Лёшку, только что вылезшего из пруда – голого, мокрого, загорелого, – у нее что-то помутилось в голове. Это было… как подарок судьбы! Может, им дают шанс? Может, не все так безнадежно?! Может, что-нибудь получится? Она ни о чем больше думать не могла – только о том, как…

Где? Да под первым же кустом.

«Хоть один раз, только один раз дай мне! – просила она неведомо кого. – Дай мне прикоснуться, попробовать, почувствовать, пожалуйста, хоть один раз дай мне… воды родниковой напиться!»

Чувствуя, как дрожит все внутри, обернулась цветастой юбкой, завязала длинные тесемки на поясе. Леший не мог глаз отвести: низко юбка сидит, на бедрах, открывая живот. И маленькие босые ступни из-под подола видны. Потом – раз! – руки под подол запустила и сняла под юбкой мокрые трусики. Надела маечку, а мокрый лифчик, развязав тесемки, вытянула…

«Не смотри! – сказал себе Леший. – Не твоя!» И аж застонал, увидев, как темная ткань натянулась над острым соском. А Марина, что б уж окончательно его добить, подняла руки – черт, какая же грудь у нее! – вынула шпильку и распустила волосы, встряхнув головой. Забыв дышать, смотрел он на это древнейшее женское колдовство: словно в замедленной съемке плеснула серебром волна волос и легла водопадом до самого пояса юбки. Марина обернулась – и по ее смеющемуся розовому лицу Леший понял: увидела, что с ним. Черт!

– Я пойду? – спросила.

А на лице улыбка – легкая, еле заметная, как будто сама себе улыбается.

– Ты что… прямо вот так – пойдешь?!

– Как? – А взгляд невинный-невинный.

– Ну…

– А что? Неприлично? Да не видно же ничего!

Купальник отжала и пошла, а сама смеется. И он за ней, как бычок на веревочке – куда, зачем? Не мог глаз отвести – такой походкой шла. Догнал, рядом пошел – еще хуже: глаз невольно останавливался то на округлостях груди в низком вырезе, то на мелькавшей в расходящемся запа́хе юбки белой ноге. А под юбкой-то нет ничего! У него от одной этой мысли… в глазах темнело.

Остановились в заросшей аллее. Вокруг – никого. Марина к стволу липы прислонилась и посмотрела так, что… Ну, просто руку протяни и возьми!

Возьми меня, сейчас, здесь, возьми…

За руку возьми, уведи, забери с собой…

Жизнь мою возьми!

Я не могу больше, давай уйдем вместе, сейчас, вместе.

Леший шагнул вперед, руки на дерево положил над ее плечами – липу обнял, не Марину! У нее глаза потемнели, сама бледная, и губы вздрагивают. Леший даже не дотронулся, только смотрел на ее рот, а она ресницы опустила и не то всхлипнула, не то простонала – как будто на самом деле поцеловал.

И тут вдруг совсем близко где-то – звонкие детские голоса! Как холодной водой обдало. Лёшка опомнился: дочка, жена – вон рядышком, за плотиной. Дымарик, провались он совсем! Так и не поцеловал, не осмелился – боялся, не остановится.

Он отодвинулся и забормотал, чувствуя, как жалко это все звучит:

– Прости, прости меня, прости, я не могу, нет! Пусть я и знать не буду, какая ты! А то я не выживу, если хоть раз… Я дальше жить не смогу без тебя. И развестись я не могу, она мне девочку не отдаст, и так встречаться не получится. Я ведь все равно скрыть не смогу. Я врать совсем не умею, вот такой я дурак. И все равно она узнает, и тем же самым и кончится все. Марина, как быть? Что же делать?..

Марина посмотрела на него, прямо в глаза, потом голову опустила. Постояла. Повернулась и пошла, потом побежала, изо всех сил побежала, подобрав подол. И не остановилась, не оглянулась. А он остался – дурак-дураком. И вроде бы день был солнечный, яркий, а ему казалось – тьма египетская. Так больно было.

Прибежав в номер, Марина заметалась: стала торопливо собирать вещи, которые уже успела разложить. Где сумочка?.. Зонтик?.. Какая-то книжка была? Там, у липы, она испытала самый сильный в своей жизни порыв желания, и оно, неудовлетворенное, не проходило, жгло ее изнутри так, что ей казалось – кожа дымится! Она переодевалась на ходу: скинула юбку и майку, скомкав кое-как, запихала в сумку вместе с мокрым купальником, стащила с вешалки платье, надела прямо на голое тело – наизнанку, сняла…

– Марина! Что… что случилось?! Что с тобой?!

– Я уезжаю. Всё. Всё кончено. Это была ошибка, я не могу, я говорила тебе, я не могу. Не могу, пусти меня! Пусти! Всё кончено!

Но Вадим не пускал:

– Марина, подожди, ну куда ты пойдешь в таком состоянии? Приди в себя.

– Пусти!

– Ты уедешь, уедешь, я сам тебя провожу на станцию, только успокойся. Объясни, что случилось, ну! Ты что… ты виделась с ним?

Вадим держал ее за голые плечи – Марина смотрела на него, не видя:

– Он не захотел меня… не захотел… не захотел…

У нее начиналась истерика, и Дымарик с силой прижал ее к себе, Марина отбивалась, потом перестала. Он не выдержал и поцеловал ее дрожащие от рыданий губы – поцеловал раз, другой, а Марина вдруг ответила с такой страстью, какой Дымарик в ней и не подозревал. Задыхаясь от нетерпения, он повалил ее на кровать, а она целовала его сама, так впиваясь воспаленным ртом, что оставались отметины от зубов. Дымарик с трудом справлялся с ней, и когда, наконец, сумел попасть в такт ее судорожным движениям, услышал, как она шепчет – стонет – кричит:

– Лёшенька… Лё-оша… Лёшаааааа!

Но даже это его не остановило.

Лежа на спине, весь мокрый от пота, Вадим думал, что крики Марины были наверняка слышны на улице. Покосился на нее – как мертвая, даже дыхания не слышно. Он осторожно протянул руку – потрогать пульс на шее – Марина дернулась, как от удара током и резко села. Не оборачиваясь, сказала ровным тоном:

– Это хуже, чем на лестнице. Я тебя ненавижу.

И ушла в душ.

Но себя она ненавидела еще больше.

Остаток дня Марина пролежала на постели лицом к стене. С Дымариком она не разговаривала. «Может, утопиться? – думала она. – Вот прямо сейчас, встать, пойти и утопиться. С плотины, там глубоко». Потом вспомнила – мама. Мама не переживет. Придется как-то существовать дальше.

Леший не спал всю ночь. Отлежав бока, он наконец догадался встать. Взглянул на спящую Маргаритку, вздохнул и вышел в сад покурить, потом пошел через плотину на ту сторону, к дому отдыха – зачем, неизвестно. Как ни пытался он придумать какое-то решение этой головоломки, этого узла, в который неожиданно сплелась его жизнь, не получалось никак. Горько усмехнувшись, он вспомнил школьную задачку про волка, козу и капусту – только кто волк?

А может, плюнуть на все? Пойти и забрать ее? Вот прямо сейчас, посреди ночи! И пропади все пропадом! Мать их примет, она поймет. Но стоило ему представить, что он не увидится больше с дочкой – а Стелка это непременно устроит, к гадалке не ходи! – как у него начинало болеть сердце. Как жить-то, как?!

На следующий день на станции он все искал Марину глазами, но так и не увидел – они с Вадимом уехали гораздо раньше.

Электричка была переполнена, пришлось стоять в тамбуре, потом народ рассосался, и удалось сесть. Марина смотрела в окно пустыми глазами и думала: это все, конец. Конец всему. И колеса, казалось ей, стучали в такт: ни-ког-да, ни-ког-да, ни-ког-да. Дымарик проводил ее до дому, хотя Марина, похоже, его просто не замечала. Он ушел, даже не надеясь скоро ее увидеть и не зная, что делать – Вадим все время вспоминал вчерашнюю близость и задыхался от отчаяния: неужели… больше никогда?! Марина позвонила сама через три недели:

– Вадим, мама вся какая-то желтая! Даже белки глаз.

– Желтая?! Немедленно приезжайте!

Срочно легли в больницу, врачи все что-то обследовали и обследовали, все почему-то не выписывали и не выписывали, а мама все худела и худела. Дымарик помогал как мог, а в один совсем не прекрасный вечер вдруг приехал к Марине домой – она, как только увидела его лицо, поняла: все плохо.

– Что?! Рак, да?

– Да. Рак поджелудочной. Неоперабельный.

– И… сколько?..

– Полгода. От силы – год.

Марина окаменела от ужаса, горя, от ощущения собственной вины: просмотрела, не доглядела, упустила! Дымарик осторожно обнял ее, погладил по голове, она далась, но потом отстранилась и ушла в комнату. Он заглянул – так и есть, лежит, свернувшись клубочком. Он сел рядом.

– Не уходи, ладно?

– Я не ухожу, я здесь.

– Ты голодный? Там ужин есть, поешь…

– А ты?

– Я ела.

Он дал ей успокоительное, накрыл пледом, посидел рядом, пока не заснула, потом ушел на кухню – лечь в комнате Виктории Николаевны он не рискнул. На кухонном диванчике Дымарик задремал и проснулся от вспыхнувшего света:

– Что ты тут мучаешься? Иди ляг по-человечески.

Марина расправила кровать, он лег – и она рядом, но на самом краю.

– Ты же свалишься, иди сюда!

Он нежно привлек ее к себе, она послушно повернулась – у него дрогнуло сердце: господи, как же хорошо было раньше, до этой чертовой лестницы! Марина заплакала тихонько, уткнувшись ему в бок, а он просто гладил ее по голове – но так и не рискнул ничего сказать. Вадим вдруг почему-то вспомнил, как в далеком-далеком детстве бабушка пела ему – совсем маленькому! – песенку, от которой он сразу начинал плакать, потому что не мог, не мог… Не мог вынести чувства, которое его одолевало, и которое он и сейчас не знал, как назвать: жалость? Нежность? Жажда любви? Но чувство это было настолько больше его маленькой души, что она болела. И теперь, держа Марину в объятиях – такую близкую и такую невозможно далекую, – он чувствовал то же самое, и был совершенно беззащитен, и ком стоял в горле, не давая дышать: «Ходит котик по лавочке, водит кошку за лапочки, топы-топы по лавочке, цопы-цопы за лапочки…»

Ну что ж ты плачешь, дурачок?..

Марина знала, что без Дымарика бы не справилась – он договаривался с врачами, добывал лекарства, навещал маму, которая все не догадывалась, в чем дело, хотя Марине казалось – посмотри в зеркало, и все станет ясно! Но мама смотрела и не видела своей ужасающей худобы, ей все казалось: вот-вот, еще другое лекарство, еще какие-то процедуры, и она пойдет на поправку. Марина изо всех сил поддерживала в ней эту иллюзию и даже Дымарик, который считал, что лучше все знать сразу, поддакивал. Он ни слова не говорил Марине о своих чувствах и желаниях, хотя она видела, как он на нее смотрит, и понимала: он ждет… благодарности. Пришел однажды вечером, принес ей каких-то витаминов, успокоительных:

– Я тебя прошу, принимай это, хорошо? А то ты совсем дошла, а все еще только начинается. Дальше будет хуже, тебе понадобятся силы… Марина!

– Я слышу. Хорошо. Ты будешь ужинать?

– Да, если можно.

– Почему же нельзя?

Он вдруг взял ее за руку:

– Марина, пожалуйста! Марина…

Глаза у него были как у голодной собаки.

– Что, ты так меня хочешь?

– Да!

– И тебя не смущает, что я тебя больше не люблю?

– Нет.

– И тебе все равно, что я люблю другого человека?

– Все равно.

– Все равно?! И каково тебе, когда я кричу его имя, пока ты меня?..

– Все равно! Люби, кого хочешь, спи, с кем хочешь, только… хоть иногда… не отталкивай меня…

– Ты вообще сам себя узнаешь?! Что с тобой? Разве можно так!

В ней боролись противоположные чувства: жалость и ненависть. Ей все время хотелось сделать ему больно – и все время было его жалко, потому что он такой же, как она. Раненный любовью.

– Я не могу без тебя жить, – сказал Дымарик, закрыв лицо ладонями.

– А я не могу без него жить. И что нам делать?

– Я приму любую милостыню. Пожалей меня! Просто – пожалей! Пожалуйста…

– Милостыню! Ну ладно. Пойдем.

«Пойдем, я расплачусь с тобой», – думала Марина, глядя, как осветилось его лицо. Так оно и пошло – Марина уступала Вадиму время от времени, но то, что случилось в Суханове, ни разу больше не повторилось, как он ни надеялся. Марина была совершенно безучастна, и Вадим иногда думал, что с таким же успехом мог бы любить резиновую куклу – а может, и с большим успехом, потому что кукла уж никак не стала бы смотреть на него в самый неподходящий момент с брезгливым любопытством или с холодной насмешкой. Марина же просто пережидала Дымарика, как пережидают приступ мигрени – пройдет когда-нибудь. Она думала о чем-нибудь совершенно постороннем, о необязательных пустяках, а иногда ей удавалось даже так отрешиться от происходящего, что она видела все как бы со стороны: паря в воздухе, она с легкой гадливостью наблюдала, как Дымарик трудится над ее бесчувственным телом, и думала: как нелепо это выглядит! Даже мерзко.

Маму наконец выписали, и она воспряла духом: дома и стены помогают! Но стены не помогали. Марина цеплялась за все, что давало хоть какую-то иллюзию улучшения, Дымарик приходил так часто, как только мог, потому что Виктория Николаевна успокаивалась от одного его присутствия. Порой он оставался ночевать, и Марина чувствовала себя как загнанный зверь, обложенный со всех сторон, – волчица, рысь, дикая кошка. Даже 31 декабря Дымарик ухитрился прийти к ним – первый раз Марина встречала Новый год не вдвоем с мамой. Виктория Николаевна полусидела в постели, Марина накрыла рядом маленький столик, сама устроилась с ней, Вадим – напротив. Елка, шампанское, фейерверки за окном, бой курантов. Праздник. Горе.

Мама выпила шампанского – чуть-чуть можно, сказал Дымарик, отведя глаза, – и захмелела от одного глоточка. Она смотрела на них влажным взором, и Марине пришлось сесть рядом с Вадимом, потому что маме хотелось видеть обоих сразу.

– Я признаю, что была к вам, Вадим Павлович, несправедлива…

Марина ужаснулась – только не это, нет!

– И если вдруг Бог даст, я бы с удовольствием погуляла на вашей с Мариночкой свадьбе…

– Мама! Ну что ты говоришь!

– Конечно, Виктория Николаевна, обязательно. Все так и будет.

Марина, схватив какую-то тарелку, вышла на кухню. «Я его брошу тут же, как только… Сразу и брошу!» – думала она, не договаривая до конца, потому что договорить, выговорить, подумать эти слова – «когда мама умрет» – было чудовищно и непоправимо.

Шли неделя за неделей, месяц за месяцем – как один бесконечный день, заполненный болью, состраданием, тоской и ожиданием неизбежного. А потом настала та страшная августовская ночь, когда маму забрали на «скорой», и медсестра на регистрации в ответ на ее слабую жалобу – что-то мне совсем нехорошо! – равнодушно ответила: что ж вы хотите, у вас рак. Мама умерла к утру. Оттого, что ее не было рядом с матерью, Марина испытывала такое сокрушительное чувство вины, что просто не знала, как жить дальше.

– Почему? Почему они не пускают к умирающим? Какая уже разница?! – кричала Марина Дымарику, тщетно пытавшемуся ее успокоить. – Я бы за руку ее держала, я бы могла проститься, поцеловать, глаза… глаза закрыть…

В конце концов, Вадиму пришлось сделать ей укол, и Марина проспала целые сутки. Потом Дымарик договорился и положил ее в стационар – Марина провела месяц «растительного существования» – только ела, гуляла в парке при клинике да спала, даже ничего не читала. В конце концов, Марина как-то сумела загнать горе в глубину души, где оно лежало черным ледяным камнем, замораживая – или выжигая – ее изнутри. Вадима она старалась избегать, но он все время маячил на горизонте, как маячит неподвижная луна в окне быстро идущего поезда.

Она даже не думала про Алексея. Хотя нет, думала. Конечно же, думала! Но как о чем-то совершенно недоступном, как о той же луне – думай не думай, что толку.

Марина брела по жизни словно сомнамбула, спасаясь одной только поэзией, сутками повторяя, как заклинание, какие-нибудь привязавшиеся строки, бессознательно переиначивая их, прилаживая к своей больной душе, заговаривая боль. Она машинально убиралась в квартире, машинально разбирала книжные полки и антресоли, выбрасывая какое-то накопленное за всю жизнь барахло, и прилежно вязала бесконечную шаль – шевеля губами, считала петли и чувствовала себя одной из мойр[1]: Клото пряла нить человеческой жизни, Лахезис распределяла судьбу, Атропос перерезала нить жизни, а она сама – четвертая, не предусмотренная мифологией – запутывала нить судьбы, заплетая ее в кружева.

Дымарик приходил, приносил ей цветы, фрукты, лекарства, книги, с недоумением оглядывал все пустевшую и пустевшую квартиру – больше всего Марина мечтала выкинуть диван, на котором с ней спал Вадим, и мамину кровать. Вадим же все на что-то надеялся, хотя Марина его почти не замечала и смотрела сквозь него, не видя, как умеют смотреть кошки, когда им ничего не нужно от человека, и он чувствовал себя невидимкой. Порой, когда Марина протягивала руку за чем-нибудь – за ножницами, за расческой – Вадиму казалось, что ее рука пройдет сквозь него, словно он бесплотный призрак.

Принесенные им цветы вяли в пустых вазах, нетронутые фрукты плесневели, лекарства она даже не распечатывала, книги так и лежали там, куда он их положил. Марина уплывала от него, как отколовшаяся льдина. Дымарик это видел, и все чаще и чаще вонзалась ему в сердце острая игла безнадежности, первый раз поразившая его, когда он увидел, как Марина и Алексей поют вместе, никого и ничего вокруг себя не видя…

У Вадима никогда не было такой юной любовницы. Нет, не так! У него никогда не было любовницы, которая была бы настолько моложе – почти на пятнадцать лет. Дымарику льстило, что она так обмирает, так трепещет, так волнуется при виде его. Сначала он ничего такого и не собирался затевать – просто любовался хрупкой, трогательной девочкой – сиянье глаз, коса чуть не до колен, нежный румянец, застенчивая улыбка. А потом он увидел, как она сосредоточенно ест шашлык, скосив глаза к носу от усердия, и облизывает розовым язычком губы, испачканные соусом – увидел и погиб. Это ж надо, влюбиться в девушку из-за того, как она ест шашлык!

Ему не пришлось даже ее завоевывать – стоило только провести рукой по волосам, по долгой косе, как Марина покраснела и посмотрела на него жалобным взглядом. Он не верил своему счастью: чистая, неискушенная, наивная – он думал, таких больше «не выпускают». Марина совсем не сознавала собственной красоты и женственности, а Дымарик, наблюдая, как мужчины заглядываются на нее, преисполнялся гордости: все ее хотят, а она – моя! Как ему нравилось морочить ей голову, держать в строгости, смущать – Марина слушалась и шла на все, лишь бы Дымарик был доволен. Она всего стыдилась – порой до слез, – и он иногда доводил ее нарочно, чтобы потом утешать. Марина становилась такой трогательной, когда смущалась или плакала! Дымарика просто поражало ее пуританское воспитание: ему с большим трудом удавалось разжечь в ней хоть какое-то пламя чувственности, но ему это не мешало, а, наоборот, даже нравилось. Он долго разыскивал среди пушкинских стихов строки, которые еще в юности поразили его и вспомнились после первой же близости с Мариной. А когда нашел, захохотал, швырнув красный томик на диван, и долго потом называл Марину «смиренница моя»:

…О, как мучительно тобою счастлив я,

Когда, склоняяся на долгие моленья,

Ты предаешься мне нежна без упоенья,

Стыдливо-холодна, восторгу моему

Едва ответствуешь, не внемлешь ничему

И оживляешься потом все боле, боле –

И делишь наконец мой пламень поневоле!

Он давно уже жил «в свободном полете»: жена занималась наукой, ребенок рос по бабушкам-дедушкам, а сам Вадим, в отличие от жены, всегда умел разделять «мух» и «котлеты» и сразу забывал о рабочих проблемах, закрыв за собой дверь клиники. Все друзья у него были совершенно из других сфер – театры, выставки, застолья, походы, шашлыки, девушки, девушки и девушки…

Потом все свелось к единственной девушке, и сначала он сам себе не признавался, что попался. Вадим всегда знал про себя, что не сентиментален, ироничен, даже жёсток, как многие врачи, и только узнав Марину, стал вдруг замечать в себе какие-то непривычные проблески нежности – постарел, что ли? Он изо всех сил старался, чтобы она не догадалась, как сильно на него действует ее детская непосредственность, трогательная наивность и рабская преданность. Но Марина так порхала вокруг него, что он все чаще стал задумываться: а может, развестись, наконец, с женой и жениться на Марине – года через два-три, когда сын закончит школу и поступит в институт? К тому времени умрет уже, должно быть, мачеха Серафима Алексеевна, которой и так уже почти сто лет, – умрет и освободит для него завещанную квартиру. Мачеха, правда, умирала последние лет пятнадцать, но не будет же она жить вечно!

А пока придется, пожалуй, поселиться у Марины – когда они поженятся, Виктория Николаевна уже не сможет относиться к нему так неприязненно, и вообще, Марина чересчур зависима от матери, хотя это и неплохо, что она прошла такую школу. Конечно, она захочет ребенка – он видел, как она оглядывается на младенцев. Это была проблема, но Дымарик пока не думал, как ее решать: после первых родов жены он сделал вазэктомию. Рожала она очень трудно, с тяжелыми последствиями, детей они больше не хотели – да Дымарик не очень их и любил, с трудом находя общий язык с собственным сыном.

Все рухнуло в одночасье – все мечты и планы. На выставке Дымарик еще ничего не заметил, но в гостях у Татьяны… Он сразу понял, что Алексей из кожи вон лезет, чтобы произвести впечатление на Марину, однако не обеспокоился – так бывало не раз, и Марина раньше в таких случаях всегда как-то пугалась и приходила к нему спасаться. Но это было раньше. Вадим просто не поверил своим глазам, увидев, как они поют дуэтом, – да если бы они прямо занялись при всех любовью, это не выглядело бы так откровенно и непристойно! Вадим смотрел на Марину, чувствуя ужас и… возбуждение: кто эта женщина?! Я ее не знаю! Но как хороша!

Он просто не мог с собой совладать – у него словно что-то сломалось внутри, какой-то предохранитель, который позволял ему держать себя в рамках. И чем больше Марина отбивалась от него на лестнице, тем больше он возбуждался – он никак не подозревал раньше в ней такого темперамента и такой силы. Протрезвев, он решил сделать вид, что ничего особенного не произошло, и надеялся, что обойдется, хотя видел, как Марина от него шарахалась в такси – как от прокаженного. Но она была так покорна раньше!

И только когда Марина захлопнула перед ним дверь, Дымарик понял: он ее потерял. Он потерял и себя: именно тогда в нем сломался второй «предохранитель» – тот, что назывался гордостью. Но Вадим и представить не мог, как глубока та пропасть, в которую он сорвался. После того, что произошло в Суханове, после того, как он увидел, какой может быть Марина, он совсем заболел. Сердце, голова, суставы, мышцы, жилы, нервы, кожа – все ныло, как ноет больной зуб, и даже редеющие волосы на голове, казалось ему, тоже болели! Он был врач и знал, что ТАК болеть не может ничто в человеческом теле. Болела душа.

Когда Марина «подавала» ему, как нищему, грошик жалости, хотя жалостью там и не пахло, он бывал так мучительно счастлив – вот когда аукнулся Пушкин! – что никак не мог отказаться от этих неестественных отношений, прекрасно понимая, что Марина мстит ему за свою незадавшуюся любовь. Иногда, дойдя до последней степени отчаянья, он пытался бунтовать: «Что ты со мной делаешь, я же люблю тебя, ты мне нужна, ты – не одно твое тело, ты, ты сама!» «Не хочешь – не надо, мне все равно», – говорила Марина, и он опять ползал на коленях, не в силах постичь, как дошел до такого унижения. Но как он ни старался, как ни мучился, конец был неотвратим: то, что Марина его бросит, как только не станет Виктории Николаевны, Вадим осознавал. На работе он еще держался – спасал профессионализм, но дома… В конце концов, не выдержала жена:

– Вадим, мне это надоело. Давай разведемся, я видеть не могу, как ты мучаешься!

Он посмотрел на нее больными глазами:

– Света, я ей не нужен.

– Тогда возьми себя в руки! Мне ты тоже такой не нужен. И вообще, показался бы врачу – очень плохо выглядишь.

Он усмехнулся:

– Я сам врач, ты забыла? Да и ты тоже, если уж на то пошло.

– Я теоретик, ты же знаешь, а ты сам себя лечить не можешь. Сделай хотя бы кардиограмму!

– Кардиограмму? Да, кардиограмма уж точно поможет…

– А вообще-то по тебе психиатр плачет!

Он наконец решился, потому что сил больше не было никаких, и лучше пусть смертный приговор, чем эта неопределенность. Хотя какая там неопределенность! Все давно ясно: топор наточен и палач засучил рукава.

Вадим приехал к Марине с букетом бледно-желтых роз, хотя знал – выбросит, и, чувствуя, как ноет под левой лопаткой, спросил, заранее зная ответ:

– Мы разводимся с женой. Ты выйдешь за меня?

– Нет.

– Марина, но ведь было же у нас с тобой что-то хорошее? Помнишь, как мы на пароходике катались? А в парке – помнишь? Сирень цвела? А в Симеиз ездили, разве нам там плохо было, а? Марина, девочка моя! Пожалуйста! Ты же все равно одна, так почему бы?..

– Что толку вспоминать прошедшее? Той Марины больше нет. Она умерла. Зачем тебе мертвая? Или тебе и это – все равно?

– Значит – нет?

– Нет.

Вадим посидел, опустив голову, потом встал и ушел. Он умер через неделю – упал прямо на улице, в двух шагах от собственной клиники. Народу на Пироговке в этот час было мало, и Вадим долго лежал поперек тротуара, пока его не обнаружил вышедший покурить охранник. Но было поздно. Последнее, что видел Вадим, перед тем как успокоиться навсегда, была светлая девочка в короткой белой юбочке – перекинув косу на грудь, она шла к нему навстречу по Пироговке и улыбалась, а вокруг ее головы просвечивала на солнце дымка из тонких, чуть вьющихся волос. Была середина июня, и по всей Пироговке цвела в палисадниках клиник персидская сирень и белый жасмин…

Татьяна Кондратьева жарила котлеты, когда раздался телефонный звонок. Чертыхнувшись, она убрала с огня сковородку и взяла трубку.

– Тань, ты представляешь? Он умер.

Марина говорила совершенно спокойно, только очень медленно, а голос звучал удивленно и время от времени прерывался, как будто она того гляди засмеется – или заплачет.

– Кто… умер?!

– Вадим. Я так хотела, чтобы его не стало, и вот он умер. Я ничего не знаю, а она говорит – похороны завтра. А разве я могу пойти на похороны? Я не могу. И он говорит, это я его убила. А ведь так и есть…

– Марин, подожди, ничего не понимаю! Кто говорит?!

– Сука, он сказал. Правильно, я и есть сука…

– Так, ты где? Дома? Вот и сиди на месте, я сейчас приеду! Ничего не понимаю…

Татьяна оставила недожаренные котлеты на недоумевающего Серёжку и помчалась к Марине. Та открыла дверь и сразу заговорила – у Татьяны было ощущение, что все это время Марина так и разговаривала сама с собой:

– Представляешь? Я ничего не знаю, а она мне говорит – отпевание в Новодевичьем, а я и не знала, что он крещеный, а похороны на Ваганьково, а он говорит, это ты его убила, сука, а я сука и есть, я не хотела, чтобы он был, и вот его не стало, а я его неделю не видела и так радовалась, думала, наконец он понял, наконец оставил меня, а он и правда оставил, и теперь уже все, и я никогда… никогда… никогда! Ничего не исправлю. Ничего… ничего… ничего… не осталось… от него… ничего!

С огромным трудом Татьяна вытянула из нее, что случилось:

– Мне его жена позвонила. Здравствуйте, говорит, вы Марина, а я – Светлана Петровна, жена Вадима Павловича Дымарика. Вернее, вдова. – Как вдова? А она – вы не знаете, Вадим Павлович скончался позавчера.

– Боже… – прошептала Татьяна.

– Как скончался? Инфаркт. Умер прямо на улице. И она так спокойно все это говорит. Она тоже врач. Отпевание завтра в Новодевичьем, похороны на Ваганьково. И слышу, кто-то там еще рядом кричит: это ты с кем говоришь? С этой? Трубку у нее вырвал и мне в ухо: это ты его убила, сука! Чтоб ты сдохла! Сын…

Татьяна собрала кое-какие вещи и увезла Марину с собой, а на следующий день осталась дома, отпросившись с работы: она думала, может, все-таки пойти на похороны, но, увидев Маринины глаза, представила, как та завоет над гробом. Никуда они не пошли. Ближе к вечеру Татьяна накрыла на стол: давай помянем раба Божьего Вадима. Выпили, не чокаясь.

– Вот и все, – сказала Марина. – Был человек – и нет его.

Протянула руку, взяла, не глядя, что попалось на тарелке. Оказалось – соленый огурец. Посмотрела на него диким взглядом и сжала кулак так, что огурец раздавился и потек у нее сквозь пальцы зеленоватой жидкой кашицей, потом встала и вымыла руки. Потом, посидев, еще раз вымыла. И еще. Татьяна смотрела с тревогой.

– Я прямо как леди Макбет, – сказала Марина, заворачивая кран с холодной водой в пятый раз.

– Марин, ты о чем?!

– «И шотландская королева напрасно с узких ладоней стирала красные брызги в душном мраке царского дома».

– Марин?..

– Это Ахматова. Тань, ты не бойся, я в здравом уме! – она говорила своим обычным тоном, да и выглядела спокойной, только в глазах стояла такая тоска, что Татьяна горько вздохнула:

– В здравом, конечно…

– Правда. Правда… правда в том, что я его убила.

– Марин!

– Тань, ты не знаешь ничего. Ни-че-го. Я последние два года прожила как в аду. Сама горела и ему ад устроила. А он… он просто любил меня, и все. Только я – не любила. Он ко мне – с любовью, а я к нему – с ненавистью. А так нельзя. Теперь я опомнилась – а ничего не исправишь, поздно. И ты знаешь, я себе все время маму напоминала – ты же знаешь, какая она была! Я с ним разговариваю… когда еще разговаривала… и ловлю себя на маминых интонациях – помнишь, как она умела? Я же сама от этого страдала всю жизнь! Как я могла? Не понимаю. Словно это не я была. И как мне теперь жить, Тань, как? Я не знаю…

А Татьяна смотрела на нее и думала: «Сказать ей? Не говорить? Как лучше? Может, чуть погодя, когда в себя придет?» И не сказала. Но полтора месяца спустя все-таки уговорила Марину поехать с ними в деревню – Серёжка только головой качал: «Не лезла бы ты в это дело!» Увидев Марину на вокзале, они дружно ахнули: от косы не осталось и следа, а на коротко стриженных, потемневших с возрастом волосах явно выступала седина. Леший ее не узнает – думала Татьяна.

Он и не узнал.

Часть вторая. К другому берегу

Леший только ближе к вечеру окончательно осознал, что Марина – здесь! Не выдержал, побежал к тому дому, решил зайти, вроде посмотреть, как устроились: ребят уже уложили, сами чай пили.

– Леший пришел! Чайку? – спросила Татьяна.

– Можно…

А сам на Марину покосился: как она, что? И расстроился – опять все то же: взгляд отрешенный, смотрит – не видит.

– Ну что, за грибами-то когда пойдем? – поинтересовалась хозяйственная Танька. – Есть грибы-то?

– Есть, много! Черники полно, брусника только начинается, – кивнул он.

– Давай послезавтра? – спросила Татьяна.

– Давай.

– Пока обустроимся, пока что… – Татьяна поставила перед ним чашку с чаем.

– Ну да, – согласился Леший.

– А рыба как? – включился Серёга, завзятый рыболов.

– Да вроде есть. Ты ж знаешь, я рыбак тот еще!

Потом Леший отправился к любимой березе-пятисвечнику, на закат смотреть. Старая береза, огромная – пять стволов вместе растут из одного корня. Сел, пригорюнился. А вокруг, как нарочно, такая картина, что хоть беги за этюдником: на западе ярко-голубое небо с золотыми облаками, на востоке – растяжкой сверху вниз – от голубого к синему, и облака розовые, а в южной стороне – четвертинка растущей серебряной луны в лиловых облаках. Леший смотрел, как постепенно всё менялось, и краски словно перетекали одна в другую: золотое – в розовое, розовое – в лиловое, лиловое – в синее. И темнело, темнело. Луна набухала, наливалась красным золотом, все ниже наваливалась на лес, пока не завалилась совсем. Звезды появились. Прилетела из лесу сова, бесшумно и плавно облетела березу по кругу, разглядывая Лешего. Еще какая-то птица полетела через реку, быстро-быстро махая крыльями. Тихо. На востоке желтая звезда зажглась. «Может, наладится все как-нибудь, а?» – спросил у звезды. Может быть.

Вернулся к себе в избу, посмотрел на себя в зеркало и сбрил к чертовой матери отросшую, как у настоящего Лешего, бороду. Вид получился на редкость дурацкий – лоб и щеки загорелые, а подбородок бледный. Расстроился окончательно и лег спать. Ребята, конечно, посмеялись над ним с утра, а Марина и внимания не обратила.

Неделя пролетела – не заметили: уборка-разборка, рыбалка, грибы-ягоды. Пару раз Лёшка с ними ходил, водил за грибами в дальний лес. В накомарниках жарко, но куда деваться – комары заедят. Лёшку почти не кусали, а на этих, свеженьких, так и кидались. Серёга раз сходил – ну вас, говорит, с вашими грибами, я лучше рыбу буду ловить. Как будто там комаров меньше. Но красота такая в лесу, что провались эти комары: густые мхи аж пружинят под ногой, а по цвету – каких только нет оттенков зеленого! А на мхах стоят ярко-желтые сыроежки, каждая с хорошее блюдце, червивых много, правда. У черники веточки зеленые и бордово-желтые, а ягоды и круглые, и продолговатые: черные, синие, голубые, крупные, как вишни. Брусника еще недозрелая, но ягодка в темном малахите листвы как рубиновая горит, хорошо! Под дождь попали, пережидали под сосной. Сразу и солнце засияло – весь бледно-зеленый ковер мха засверкал вдруг бриллиантами капелек, засиял радужными вспышками. Лёшка позвал Марину:

– Посмотри-ка!

В самой чащобе, в зеленом сумраке стоял гриб удивительной белизны, настолько белоснежный, что даже сиянием окружен, белым свечением, как нимбом.

– Ой! Как красиво! Светится! Что это за гриб такой?

– Да поганка какая-нибудь…

– Пога-анка? – удивилась.

Потом след ей медвежий показал на лесной дороге, в глине – огромный! Поставил ногу в сапоге 45 размера, так еще место осталось.

– Нет, правда – медведь?

– Правда! Видела – кое-где ягода объедена вместе с листьями? Это зверь поел, медведь. Ребята чего так орут – отпугивают.

– Врешь ты все…

– Испугалась? Не бойся, он не подойдет, нас много!

И как будто что-то прежнее между ними замерцало – словно сияние от белого гриба! Потом погасло.

Марина бродила по лесу как зачарованная – Лёшка все следил за ней издали, присматривал. Словно у него в сердце компас был, а Марина – магнит: всегда знал, где она, в какой стороне. И все время думал, думал… И в лесу думал, и дома, в деревне. Что думал? Сам не знал. Ворочались мысли, как тяжелые глыбы.

К Марине подходить боялся. Видел издали – то за водой пройдет, то с ребятами играет, то еще что. Обедал у них пару раз – Марина почти не говорила, все молчала. Сердце сжималось. Ночью не спалось, выходил звезды считать к любимой березе: старое дерево, мудрое, посидишь, вроде поумнеешь. Кошка с ним вместе гуляла, подружка. Разговаривал с ней, да что толку от кошки. В воскресенье собрались прошедший Лёшкин день рожденья отметить. Татьяна пирогов напекла с грибами, рыбой, ягодой. Суетились, бегали туда-сюда с тарелками-табуретками. Уселись наконец.

– Лёш, тебе чего – квасу?

– Водки налей.

– Водки?! – прищурилась на Лешего Татьяна.

– Тань, все нормально. Ну, поехали!

Чокнулись разномастными стаканами и стопками. Марина – как воды отпила, не сморгнула. Не мог видеть ее бледное лицо, пустые глаза. Залпом выпил, сморщился – давно не пил. Потом еще стопку. Почувствовал, что захмелел, расслабился. Отпустило слегка. Хохотал о чем-то с Серёгой, пугал мелкого Сергеича, делая страшные рожи – тот визжал с восторгом. Деревенские новости рассказывал:

– Егорыч в Череменино перебрался.

– А тетя Маша как? – спросила Татьяна.

– Да тоже думает. Тяжело ей одной с хозяйством-то! Уедет – совсем деревня умрет, одни мы, дачники, останемся.

– Ну, ты-то не дачник! – возразил Серёга.

– Да что я?.. так. Стареет тетя Маша. Забывать стала много. Потеряет что-нибудь, ходит, вздыхает: вот и думай, вот и гадай – то ли рукастый, то ли зубастый…

– А кто это – рукастый-зубастый? – испуганно спросил младший Кондратьев.

– Да мало ли тут нежити! – сказал Леший.

– Да ладно тебе! – отмахнулась от него Татьяна.

– И ничего не ладно! Мне лет десять было, когда первый раз сюда взяли. А тут так строго – к вечеру всех мелких по домам загоняли. Как закат – домой. Строжайше. Ну и ноешь, бывало: «Я еще поигра-аю!» Нет, нельзя. Почему? Тут отец и рассказал страшилку эту, мать потом ругалась: что ты ребенку голову забиваешь, пугаешь.

– Что за страшилка? – нахмурился Серёга.

– Ну, играл мальчонка деревенский на лугу вечером. Заигрался. И вышла к нему из лесу женщина. Вся в черном и босая. Подошла, за руку взяла, а мальчик с ней и пошел. И пошел, и пошел – как зачарованный. Так чуть было в лес не увела. Насовсем.

– А как же он спасся? – разволновалась Татьяна.

– Вспомнил – молитву прочел, тетка и рассыпалась. Это Вечерница была. Такая нежить. Они на закате выходят, детей забирают. Потому и не пускали ребятню гулять по вечерам. И так мне красочно отец рассказал, так страшно, что я еще тогда подумал – а не с ним ли самим это случилось? Боялся потом. Как к ночи – страшно! Даже к отцу приставал: научи меня молитве.

– Научил? – спросил у Лешего Серёга.

– Ну да – Отче наш. Только и знаю.

– А ты крещеный? – задал Серёга следующий вопрос.

– Нет, наверное. Отец партийный был, вряд ли. Не знаю.

– Может, в деревне окрестили? – сказала Татьяна.

– В деревне? Где вы тут церковь видели? Был когда-то храм на этом берегу, отец рассказывал, но сами и разрушили, местные, в тридцатые годы. А теперь – только в Кенженске, да еще в Макарьеве… Так что никакой тут святости не осталось, одна нежить.

Леший говорил, а сам все на Марину посматривал: слушает, нет? Слушала.

– А в Кенженске икона в храме необычная: «Утоли моя печали». Такой Богородицы нигде больше не видел. Я доску реставрировал. Икона на очень тонкой доске написана, ее выгибало все время. Пришлось дублировать, шпонки ставить…

– Утоли моя печали… Красиво, – тихо сказала Марина, и у Лешего дрогнуло сердце. Он затарахтел еще бойчее:

– А вот еще – москвичку помните?

– Тетка такая лихая? – вспомнил Серёга.

– Ага! Она этим летом была, так, говорит, лешего видела!

– Тебя, что ли? – рассмеялась Татьяна.

– Да правда, настоящего! – сказал Леший.

– Ла-адно! – отмахнулась от него Татьяна.

– Лохматый такой, говорит, зеленый! Егорыч на лодке отвозил ее в Череменино, к самолету. Дала ему бутылку за провоз, он открыл: там вода, а не водка! Матерился: пусть только приедет – ни одна собака ее не повезет!

– А питерских не было? – спросил Серёга, подмигнув Лёшке.

– Питерских?.. – не понял Лешка.

– Что за питерские? – это Татьяна.

– Да так, туристки, – нехотя ответил Лешка.

А сам Серёге исподтишка кулак показал: не трепи, мол, лишнего. В прошлом году тут были – приплыли на моторке три девки, крутые такие: блондинка-толстуха, брюнетка и рыжая с челкой. С рыжей-то он и переспал. Черт, Серёга напомнил не вовремя!

Леший оглянулся, а Марины нет – ушла. Выпил с горя, потом еще и понял – зря: последняя лишняя была. Кураж ушел, навалилась злая тоска. «А, напьюсь!» – подумал. Но Татьяна не дала: «Хватит! Остановись. И вообще – спать пора. Все, иди с богом!» Пошел, покачиваясь, к любимой березе, подышать. А там Марина, на звезды смотрит. С кошкой разговаривает – издали услышал:

– Ах ты, кошка! Ах, какая ты ко-ошка! Ты такая смешная! Разве ты кошка? Ты енот какой-то. Ишь ты, лапки у тебя черные, прям танцовщица из «мулен Руж». И пяточки черные! Давай ты со мной поедешь, а, кошка? Ведь не поедешь? Не поедешь…

Обиделся – с кошкой разговаривает, а с ним – ни словечка! Кошка, понимаешь…

– Кто там?!

– Это я.

– Леший!

Подошел, сел рядом.

– А где кошка?

– Убежала, забоялась.

– Меня… забоялась? Кошка? Моя же кошка… Меня… Предательница! Как все вы. Ба-абы.

– Лёша, да что с тобой? Ты напился, что ли?

– А что со мной? Со мной все нормально. А с тобой вот что? Ты забыла меня?

– А ты меня – не забыл разве? Пойду-ка я.

– Нет, подожди! Посиди. Ты что?.. Ты со мной совсем… говорить не хочешь?!

– Ну, давай поговорим. Ты давно здесь?

– Где?

– В деревне!

– А-а… Третий год… Или второй? Забыл.

– Как третий-второй? Ты что, все время здесь живешь, что ли?

– Ну да. Почти. То приеду, то уеду. Туда-сюда. Мотаюсь как это… как его… в проруби.

– А… семья?

– Семья! Нету никакой семьи. Кошка, и все.

– Ты что… ты – ушел?

– Я ушел? Я ушел. Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел! Ушел. Да. Развелся.

– Почему?

– Почему-у… А вот это ты мне скажи – почему?

– Я – скажи?!

– Ну да! Ты – скажи! Ты же баба – вот и скажи, почему это вы так можете. Почему это так вот можно при живом муже… а?

– Она тебе что – изменила?

– Ну да, да, да! Сука…

– Подожди… как же это?

– Это вот ты мне и скажи – как? Как это можно – от одного беременна, за другого замуж, с третьим переспать, а?

– Я не знаю.

– А что ты знаешь? Как с женатым гулять – это ты знаешь?

– Это я знаю.

– А-а! А про жену его – ты думала? Ей каково было, а? Как это можно…

– Не думала. Я пошла.

– Коне-ечно… С горочки-то кататься – одно, а саночки возить – другое. А теперь вот… Скорбь мировую изобража-аешь.

– Ты! Знаешь что! Пошел ты!

И растворилась в темноте. А он остался – сидел, бормотал что-то сам себе, то кошку звал, то кричал в темноту: «Марина-а!»

Проснулся утром – не помнил, как домой пришел. Голова трещит: господи, и как развезло-то, а выпил всего ничего. Что значит – отсутствие практики! Опохмелиться, что ли – нашел заначку, на всякий случай держал. Только хотел хлебнуть, вдруг ударило: вспомнил, как сидел с Мариной под березой и что говорил… А, чтоб тебе! Идиот! Придурок! Сразу все похмелье как рукой сняло: «Что ж я наделал-то! Вот урод!» Надо идти улаживать.

Вышел, огляделся – и как нарочно: Марина идет к колодцу с ведрами. Подхватился и к ней. А у колодца – лошадь, Карька. Видно пить хочет – к Марине подошла, морду к ведру тянет.

– Лошадь…

– Не бойся! Она пить хочет. Это пастуха лошадь. Он ее пускает – она и ходит сама по себе. Сейчас, сейчас, лапушка, я тебе воды достану!

А сам счастлив, что лошадь эта затесалась: как с Мариной говорить после вчерашнего – не представлял! Посмотрел краем глаза – вроде она ничего. И глаза сияют, как у ребенка: ло-ошадь!

Достал воды, налил. Карька пьет.

– Можно, я ее поглажу? Она не укусит?

– Погладь, ничего!

Осторожно погладила по челке. Карька напилась, мотнула головой, хвостом и величаво поплыла куда-то.

– Какая! – восхитилась Марина.

– Хорошая, да, – подтвердил Леший.

Набрал еще воды, разлил по ведрам.

– Марин…

Молчит. Посмотрел – опять пустота в глазах.

– Марин, прости меня, пожалуйста, я вчера напился, наговорил всякого, прости! Я давно не пил, развезло с непривычки. Прости! Я совсем не хотел…

– Лёша, я не обиделась. Меня сейчас обидеть нельзя. Ты видишь, я каменная. Все отскакивает.

«Правда, как каменная, – подумал Леший, – и говорит – медленно, с усилием».

– Мне кажется, ударь ножом – лезвие сломается.

Марина повела рукой, как будто ножом полоснула. А Леший вдруг испугался. Схватил ее за руки – посмотреть на запястья. Она руки повернула – смотри.

– Нет, я вены еще не резала.

– Марин, ну ты что?..

– Я, Лёша, скорбь мировую не изображаю. Я жить не могу. Понимаешь?

– Ну, прости, прости ты меня, дурака! Прости!

– Бог простит.

– Марина! Я злился, да! Я на тебя спокойно смотреть не могу!

– Такая страшная?

– У меня сердце разрывается! Что ты с собой делаешь?!

– Я – ничего не делаю. Это со мной жизнь делает. Наказывает.

– Да не за что тебя наказывать, не за что!

– Значит, есть за что.

– Ну нельзя ж так! Скажи – что мне сделать?

– Не знаю. Может, само пройдет… когда-нибудь.

Он просто не мог видеть ее такой! Как зомби. Была бы она – куколка, статуэтка, игрушка, картинка – давно бы починил! Знал – как. А тут живое! Как починишь?! Что сделаешь? Картинка… А вдруг?

– Марин, а ты не хочешь картины мои посмотреть, рисунки, а?

– Рисунки?..

– Пойдем? В гости ко мне?

– Ну, пойдем.

Оказывается, он все еще держал ее за руку – так и повел, как ребенка. Рука маленькая, хрупкая – как будто птичку держал. А ведь первый раз к ней прикоснулся. Дома засуетился, стал доставать одно, другое. Объяснять начал. Она смотрела и слушала.

– Вот эта – красивая.

– С Полунинского берега писал.

– И эта.

– На дороге к Гальцеву писал, после дождя, видишь – лужи. Так волшебно было! У меня не очень получилось. День необыкновенный, знаешь: и ветер, и дождь, и солнце, и радуга огромная – во все небо. У нас тут тучи, темно, а там, где Гальцево, – солнце светит и одновременно дождь идет, струи сверкают на солнце! Потом дымка появилась, засияло все!

Говорил и видел, что помогает – глаза у Марины уже другие совсем.

– Красиво. Маленькие картиночки какие – там, на выставке, у тебя большие были.

– Ты понимаешь, здесь трудно с большим форматом – все ж на себе таскаю! Я пробовал – на холстах неудобно, провисают, пока довезешь. Подрамники объемные, много не потащишь опять же. Пробовал на оргалите – он тоже тяжелый. Решил в конце концов, буду маленькие писать на оргалите, а наброски – побольше, углем. Пастелью еще пробовал, но мне не очень нравится, там все-таки цвет такой… белесый. Блеклый.

– Ну да, у тебя все ярко.

– А потом дома я картину пишу – уже на холсте, большую. Правда, у матери тесно, не развернешься.

– А акварель? Красиво – акварелью.

– Акварель мне не очень дается. С ней терпение нужно, а я знаешь, как пишу?

– Как?

– О! В полной ярости!

– Интересно…

– Я акварелью раньше писал, много. Тебя вот пытался…

– Меня?

– Да, ты акварельная такая была… прозрачная.

– А сейчас? Не акварель?

– Сейчас… нет.

– А что?

– Рисунок карандашом.

– Ты так всех видишь, да?

– Да. Я сразу человека определяю по тому, чем бы написал: маслом, акварелью. Вижу – чей типаж. Ты была – акварельная… прозрачная.

– А еще про кого-нибудь скажи.

– Ну, Татьяна, конечно – масло! Малявин какой-нибудь.

– А ты сам?

– Я-то? Я – тоже масло! Коровин!

– А внешне ты на Серова похож, мне кажется. Я автопортрет его на выставке увидела – сразу тебя вспомнила. Только глаза черные. А так – вылитый Серов.

– Правда?!

Леший просто боялся спугнуть ее – только бы говорила, только бы жили глаза, только бы не уходила опять во мглу беспросветную.

– А ты как определяешь?

– Я? Не знаю… Наверное, по животным.

– Я – кто?

– Ты? Ты… пес? Ньюфаундленд.

– Это потому, что черный и лохматый? – усмехнулся Леший. – Нет, вряд ли. Я – не добрый. Скорее, волк. Или медведь. А я видел волка зимой! В окно выглянул, смотрю – собака сидит! Чья это? У пастуха дворняга такая лохматая, а это – овчарка что ли? Потом думаю, да это волк! Выскочил…

– Не испугался?

– Интересно, ты что!

– И как?

– Да ничего! Посмотрели с ним друг на друга, он и пошел себе в лес.

– Надо же!

– Ну да, он видел – я без ружья.

– А у тебя и ружье есть?

– Есть, мало ли что. Ну ладно, я пес, а Татьяна, например?

– Танька-то? Курочка!

– Похоже… Пестренькая такая, горластая! А Серёга?

– Конь, конечно.

– Конь! В точку! А я все не знал, куда его. Петров-Водкин, «Купание красного коня» – вот он там сразу и конь, и всадник!

Смеется!

– Ну, а ты?

– Я? Я никто.

О господи, опять…

– А мне кажется, ты кошка!

– Драная…

– Перестань! Такая… сиамская кошка.

– Так у меня глаза не голубые.

– Они у тебя всякие. Бывают и голубые, когда небо отражается.

– Нет, я себя кошкой не чувствую. Не знаю, кто я. Так, зверушка какая-то мелкая.

Раненая зверушка – подумал с тоской Леший, а сам все продолжал говорить:

– А вот, кстати, про кошек – ты знаешь, Дуся со мной на этюды ходит! Я сначала думал – случайно. Потом смотрю – нет. Бежит за мной, деловая такая. Потом я работаю, а она вокруг лазает. Или придет, у ног ляжет, смотрит. Ну, говорю, как тебе? Понюхает, фыркнет! Смешная…

– Надо же!

– А хочешь со мной пойти на этюды? Можем в лес, на поляну – ягод наберешь! Или к реке?

– А я не помешаю?

– Нет, что ты!

Посмотрел – улыбается!

– Поесть не хочешь? А то я не завтракал.

– Не знаю. Ты поешь, а я еще картинки посмотрю, можно?

– Смотри, конечно! Может, чаю попьешь?

– Чаю?.. Да.

– Хочешь – с мятой?

– Хочу.

– Вот и ладно!

– А у тебя тепло тут, уютно. Пахнет чем-то знакомым…

– Это хлебом от печи пахнет и сеном от матрацев.

– Ты сам хлеб печешь?

– Научился.

– А откуда эта кошка взялась?

– Дуся-то? Это тети Маши! У нее их много. А эта меня выбрала! Сама пришла, стала жить. Я уезжаю, она к тете Маше уходит. Приезжаю – ко мне.

– А на что ты живешь? Ты же не работаешь нигде? Или работаешь?

– Я вольный стрелок! Ничего хорошего в этом нет, конечно. Но как-то так получилось. Я когда с работы ушел – сначала машину продал. Потом один немец картины у меня купил – сразу много! Вот. Потом я сам в Измайлове продавал. Потом с ребятами сговорился – я им отдаю оптом, они продают. Мне-то не очень выгодно, но жалко времени – сидеть там, покупателей ловить. В галерею отдал картины, там тоже потихоньку продаются. Я приезжаю, хожу везде, смотрю – что продается, что нет.

– И на это можно жить?

– Да не особенно, конечно. Еще бывает халтура – реставрирую мебель. Только особенно негде. У матери тесно, да и столярка бывает нужна, приходится к ребятам обращаться, у кого есть.

– Да ты просто мастер на все руки!

– Ой, есть захочешь – всему научишься! Фреску писал одному придурку.

– Почему – придурку?

– А! Эротическую фреску потому что! По его задумке. Ой, мама! Но – хозяин – барин.

– Что ж там было-то, на фреске?

– Ага, так я тебе и рассказал. Здесь-то много денег не надо, на подножном корму. Я картошку стал сажать. Морковку всякую. Растет, правда, плохо – север все-таки. У тети Маши куры есть, молоко опять же. В магазин кое-что привозят… да ничего, нормально. Летом грибы-ягоды, рыба – щука, налим. Бобра даже ел!

– Бобра?! И как?

– Да ничего: на ночь в печь поставил, он затомился. Вкусно, слегка рыбой отдает. Бобра, знаешь, и монахи в пост едят, за рыбу сходит. И черепаху едят, потому что в скорлупе, вроде как орех.

– Ой, врешь ты все!

– Да вот те крест!

А сам смотрел и радовался – почти прежняя, живая! Только бы опять не ушла в туман этот, удержалась. Может… может – поцеловать?

– Марин… а ты помнишь… как мы… в Суханове?..

Дернулась, словно ударил.

Черт! Зачем вылез! Рано! Но не мог больше терпеть, что она с ним как с чужим!

– А-а! Вот вы где! – Серёга вломился. – А меня Танька послала разыскивать. Что такое, говорит. Где Маринка? Ушла за водой и пропала. А они вон что!

– А мы чай пьем.

– Чай? Ну-ну!

– Я сейчас приду! – подхватилась Марина.

– Да ладно, я воды принес. Леший, обедать приходи – я с утра рыбы наловил, уха будет!

– Хорошо.

– Ну, пейте-пейте!

Серега пошел было, но вернулся:

– А, забыл! Лёш, ты, может, сходишь завтра с ребятами куда-нибудь? Чтоб не мешались! А то у нас там с Танькой… дела.

– Знаю я ваши дела! Ладно, на Мархангу сходим! Обеспечьте провиантом, и сходим. Марин, пойдешь с нами на Мархангу?

– Можно. Далеко это?

– Да километров шесть наверно. На полдня поход. Может, грибов наберем. А нет – так погуляем.

– Хорошо.

– Вот и спасибо! – Серёга подмигнул Лёшке и ушел. Сразу тихо стало. Марина тоже встала:

– Пойду я. Спасибо тебе. За чай… и вообще.

Помолчала. Потом очень тихо произнесла:

– Я все помню, Лёша.

И ушла.

Леший закрыл глаза и некоторое время так и стоял, словно окаменев: не понимал – как теперь жить? Он же должен все время знать, что с ней! Что она в порядке.

Назавтра собрались, пошли в поход на Мархангу. Вышли не рано – долго копались. Хорошо, дождя не было, солнце из облаков показывалось, припекало. Шли по дороге – ноги в пыли утопают по щиколотку, а красота какая – сто раз здесь ходил, а как впервые видел. Справа и слева – поля, то желтые, с высокой сухой травой, то зеленые, скошенные. Ромашки, васильки, мятой пахнет. Ближе к реке – серебряные поляны иван-чая. Вдоль дороги – покосившиеся столбы с черными линиями проводов, а на проводах, в каждом отрезке между столбами, как будто специально рассажены небольшие птички-ястребки: сидят, уныло нахохлились, а подходишь ближе – перелетают вперед или в кусты планируют. Зашли в Полунино. Там, в ограде, телята. Большие уже, лопоухие, чумазые. Увидели, стали подниматься, подходить, и каждый – на свой голос: «Му-у! Му-уу! Му-ууу!» На разные тона.

– Надо же, как орга́н прямо… – воскликнула Марина.

– Да, похоже, – согласился Леший.

Потом повел их дом посмотреть.

– Это что – правление какое-нибудь?

– Да, правление тут было. А так это просто дом. Крестьянин жил, Макеев, – сказал Леший.

– Ничего себе, крестьянин! Двухэтажный дом!

– А ты посмотри, какие водостоки у него – чугунные, с ажуром! Ручки тоже были чугунные – сняли.

– Что же за крестьянин такой?

– Богатый. Видишь, даже липы перед домом посадил! Тут не растут вообще-то. Откуда-то саженцы привез – хотел как барин жить.

– Смотри-ка паркет!

– Да, остатки.

– А печь какая!

– Музейная.

– Надо же… И что с ним стало?

– Да что с ними со всеми стало! Революция, коллективизация, раскулачивание. То объединяли, то разъединяли колхозы. Доигрались – вон, никакой жизни! Одна нежить. Отец рассказывал – Макеев этот даже в Париж ездил, представляешь? На Всемирную ярмарку.

– В Париж!

– Ага, а там его дочка влюбилась во француза.

– И что?

– Ну, что – Макеев воспротивился, привез ее домой. А она тут… утопилась в омуте. Там омут, недалеко от тети-Машиного дома.

– И стала русалкой! С хвостом! – Это встряли мальчишки, которые прыгали рядом.

– А вы откуда знаете? – спросила Марина.

– А нам тетя Маша рассказывала! Она ее видела! – закричали мальчишки.

– Кого?! – спросил Леший.

– Русалку!

– Да ладно вам! Видела она… – отмахнулся от мальчишек Лёшка.

– А мы тоже видели!

– Русалку? – изумилась Марина.

– Нет! Русалку не видели! – закричали мальчишки наперебой. – Таких маленьких видели! Они в лопухах живут, около дальнего сарая! Мы им молоко ставили в блюдечке и пирога клали! Они все съели!

– И спасибо сказали? – подначивал их Леший.

– Нет, спасибо не сказали… – признали мальчишки.

– Фантазеры какие! – улыбнулась Марина.

– Так это михрютки! Отец рассказывал – живут михрютки, маленькие такие, – сказал Леший.

– Вроде гномов, что ли? – не поверила Марина.

– Ну да. Такие, как домовики, только они разные бывают – полевые, луговые…

– Луговые – это опята! – засмеялась Марина.

– И михрютки тоже! А эти, вишь, сараечника видели.

– Ой, перестань… – закачала головой Марина.

– Да правда! – не сдавался Леший.

Пошли потихоньку дальше. Марина вдруг словно проснулась: солнце, дорога, травы, облака; трясогузка впереди ножками семенит; мальчишки бегут, орут, как оглашенные: «Михрютки!» И Леший. Вдруг ей представилось, что они с Лёшкой – муж и жена, мальчишки – их собственные, идут домой к себе… Потом опомнилась. Господи, век бы так шла, утопая в пыли, под нежарким северным солнцем, и чтобы птицы вспархивали, звенели в воздухе, чтобы он рядом шел. Только не приходить никуда. Идти вечно. По сторонам дороги – заросшие поля, мертвые деревни, разваливающиеся дома. Всюду трава выше пояса. Техника брошенная ржавеет, словно скелеты железных динозавров.

– А что же, тут не живет никто? – спросила Марина.

– Давно не живут. В Афанасьеве – мы, в Гальцеве – никого, в Полунине – пастух с телятами, Витя Легкие Ножки. А это Дьяково. На обратном пути зайдем, я тут прялку видел, надо забрать.

– А самые ближние люди – где?

– В Череменино. Это километров десять по реке. Колохта – это за двадцать километров будет. Понга – но это совсем далеко. Что, страшно?

– Да нет. Странно. Просто «Сто лет одиночества» Маркеса.

– Да, Маконго. Всё ушло. Избы, видела какие? Бревна могучие, половицы чуть не метровой ширины, и все это надо было срубить, привезти, обтесать, собрать. Без гвоздя же построено! А печи, а крыши из лемеха! Эх, сколько труда, сколько жизни…

– Да-а…

– Отец рассказывал, раньше все было: свое правление, школа, библиотека, медпункт. А потом, когда Хрущев колхозы укрупнил, развалилось. Правление в Череменино перевели, а туда не наездишься. Я с отцом здесь два или три раза бывал… три, да. Когда взрослым приехал – ужаснулся! Сначала еще жил какой-то народ. А сейчас… Тетя Маша одна держится. Ворчит, но держится: выживают оне нас, выжива-ают! Кто, теть Маш? Да известно, кто – «оне»! И все тут.

– Оне…

– Река судоходная была, пароходы аж до Кологрива ходили!

– А сейчас почему не ходят? – спросила Марина.

– Так плавником все забито, бревнами! Никто ж не чистит. Кенжа – река сплавная, в высокую воду лес плотами гнали, а в межень – молем.

– В межень?

– Межень – это когда вода низко стоит, летом. Бывает, совсем пересыхает, родники видно. А весной, знаешь, как поднимается. Метров на шесть!

– Да ладно!

– Что ладно! Помнишь, как лезли на гору? Сначала круто, потом плоско, потом опять – круто. Гора из трех ступеней состоит, сейчас две над водой, в межень – все три, а весной – только одна. Я когда приехал первый раз по большой воде, в мае, гулял там по узенькой такой дорожке, а когда вода спала – мама родная! Над какой глубиной ходил – ужас.

– А что такое – молем? Лес – молем?

– А, это молевый сплав, когда не плотами, а прямо бревнами – они тонут, реку захламляют. Тут этого леса – на миллионы!

Вышли на косогор к Кенже.

– Глядите, какая вода прозрачная – видно, как рыба ходит в реке! – сказал Леший.

– Где? Где рыба?! – закричали мальчишки.

– Вон, смотри! – сказала Марина.

– Папку бы вашего сюда – сейчас бы всех переловил! А вон – ворон летает! – добавил Леший.

– Огромный какой, важный! – с почтением в голосе произнесла Марина.

Дошли наконец до Марханги: река мелкая, не широкая, вода чистая, струится по песку и камешкам, крошечные рыбешки плещутся. Ребята сразу кинулись рыбешек ловить.

– Ноги только не промочите! – крикнул им Лёшка.

Оглянулся, а Марина на него смотрит – и отвернулась тут же.

– Устала?

– Нет, ничего…

– Сейчас перекусим!

Устроили привал на косогоре, где Марханга в Кенжу впадает. Уселись на бревно, достали припасы – пироги Татьянины, чай в термосах. Костерчик разожгли.

– Отдыхайте! А я искупаюсь схожу. Марин, присмотришь?

– Конечно.

– И мы! И мы купаться!

– Еще чего! Вода холодная. Только взрослым можно.

– А-а! – запротестовали мальчишки.

– Цыть мне, – строго сказал Леший.

Вода и правда была холодная. Он вздохнул свободно – не ожидал, что так тяжело будет рядом с ней идти и разговоры разговаривать – как по минному полю. Над каждым словом думал. Устал.

Поплавал, пошел обратно, без рубашки – хорошо, солнце! Поднялся к ним на гору – Пушкин костром занимается, мелкий Сергеич уморился, пристроился к Марине, спит. А она глаза на него подняла, потом медленно веки опустила, а по лицу – как судорога. У Лешего мороз по коже пошел. И как будто не было всех этих лет – опять июнь, опять пруд Сухановский, опять… Эх, если б не ребятишки!

Еще неделя прошла афанасьевского житья. Работал Леший в лесу, на поляне. Не очень получалось – холодно. Всего-то вторая половина августа, а так захолодало, как глубокой осенью, утром даже иней был. И сейчас, несмотря на то и дело выглядывающее из-за туч яркое солнце, было зябко – ледяной ветер гнал по небу стайки белых и сизых облаков, и свет все время менялся, да не в свете дело. Ребята пошли за грибами, а он не захотел: давно не писал. Да и просто боялся лишний раз с Мариной оставаться – ведь уедут скоро! Уедут – и что? Что делать? До этого жил – притерпелся, думал: пройдет. Не прошло, оказывается. А теперь он точно без нее не сможет. Сердце изноет от беспокойства.

Как лучше?

Кто знает, надо ли им вместе быть?

Или не надо?

А зачем тогда привело их сюда обоих?

Зачем?!

А может, он ее спасает: порой казалось, она совсем как прежняя, потом – опять камень. Волнами идет. Как на качелях: вверх – жизнь, вниз – смерть. И каждый раз, каждый раз надо было заново все начинать – заговаривать, отвлекать, пробиваться к ней сквозь камень этот, будь он неладен. Ну что такого-то: он – один, она – одна, почему бы не быть вместе? Но – никак. Не срасталось. То она сама к нему тянется – садится рядом, подходит, улыбается даже, а то – как будто впервые видит.

Пару раз на этюды с ним ходила. Ребята с собой звали, в лес, нет – я с Лёшей. С Лёшей! С Лёшей, да не с Лёшей. И ведь было же, было между ними… сияние, как от того гриба в чаще. Сидели раз у березы вечером, он приобнял ее слегка – ничего, молчит. Подумал: взять сейчас на руки, отнести к себе и не отпускать. А дальше что? Ни дома, ни работы – как жить, где жить, на что? Нищий неудачник, вот ты кто. Что ты ей можешь предложить? Матрац соломенный? И такая в нем просыпалась ярость на Дымарика: даже после смерти ее держит, не отпускает, жить не дает! Убил бы!

Убил…

А может, ей без него, без Лешего… лучше будет? Безопасней.

Вот именно. Надо привыкать, наверное, без нее.

И не работалось.

Сидел, смотрел на меняющееся беспрестанно небо, на траву, на деревья.

Представлял: вот уедут они…

Так пусто сразу делалось на душе, безнадежно.

И вдруг показалось – смотрит кто-то из кустов! Вскочил, присмотрелся – нет никого. А ветка качается! Может, от ветра? Ладно, хватит! Надо домой идти, все равно ничего путного не сделаю.

Стал собираться. И снова – словно прошел кто-то слева, большой, лохматый. Медведь?! Вгляделся – мерещится что ли? Собрался, пошел, а сам все косился по сторонам: если прямо смотреть – нет никого, а боковым зрением – вроде видишь что-то. Постепенно разглядел за кустами фигуру: и правда, лохматое что-то, серо-зеленоватое, как будто мохом обросшее, не похожее ни на кого – ни на медведя, ни на человека. Снежный человек, что ли? Потом смешно стало: не иначе – леший! Натуральный леший! Соскучился небось: людей нету, пугать некого! Привет, тезка!

И совсем не страшно было, интересно даже: рассмотреть хотелось поближе, но не подпускал. Останавливался и как будто ждал: заманивает – догадался Лёшка. Не-ет, брат, шутишь – не пойду за тобой! И повернул к деревне. Шел уже по сторонам не глядя – как-то тревожно стало на душе. И лес помрачнел. Заухало что-то за кустами, потом затрещало, заяц дорогу перебежал. Лёшка пошел шустрее. Черт знает что! Привидится же ерунда всякая… Но никак не мог попасть на ближнюю дорогу, чтобы сразу к дому тети Маши выйти – все заносило куда-то не туда. Да что ж такое! Тревога уже просто к горлу подступала – побежал. И вдруг впереди мелькнуло что-то светлое – женщина? Вроде длинные волосы?

– Эй! Эй, подожди! Как мне к Афанасьеву выйти?! Эй!

Остановилась, рукой махнула – мол, за мной иди – и побежала вперед. И он за ней. А лохматый в кустах – как сгинул. Лёшка только подумал: «А эта куда заведет?» – лес и кончился! Выскочил на опушку – слава тебе господи! Вон тети-Машин дом, вон косогор, вон… Кто-то в черном стоит на краю обрыва. А женщина, что вела – исчезла. Как не было. Что за чертовщина. Потом, чуть ближе подойдя к косогору, Лёшка узнал – это Марина стоит. В телогрейке Серёгиной. Что это она – не пошла с ребятами? Или вернулись уже? Так вроде рано. Хотел было покричать, чтоб отошла от края: там, внизу – омут. И так-то глубоко, а сейчас вода высокая после дождей. Уже рот открыл – да так и замер: страшно стало! И зачем только рассказал ей про утопленницу?..

Господи!

Да она же?..

Она же сейчас… прыгнет.

Бросив этюдник, он побежал. Куртку на ходу сорвал. Вцепился взглядом в черную фигуру на краю – словно удерживал. Изо всех сил удерживал: стой, только стой, дай добежать! На секунду замешкался – впереди овраг, обегать – далеко, не успеть… Черт!

Пока мешкал, черная фигурка раскинула руки крестом и взлетела. Он закричал, скатился вниз по склону, стянул сапоги и побежал по мелкой воде вперед, туда, где расходились на черной глубине круги. Нырнул раз, другой – вода ледяная, обожгла. Нашел, ухватил за телогрейку, потащил вверх – пропитавшаяся водой телогрейка была неподъемна. Матерясь и задыхаясь, обрывая пуговицы, Лёшка кое-как стянул мокрую тяжесть, выволок на берег безжизненное тело. Господи… господи… да что же это! Откачивал, сам плохо понимая, что делает, – лишь бы задышала. Наконец – закашлялась, обливаясь водой, задышала с хрипом, затряслась мелкой дрожью.

– Давай, давай, шевелись! Двигайся ты, ну! Твою мать. – Он тянул ее вверх по склону, тащил изо всех сил, с яростью и отчаяньем. – Застынешь сейчас тут, давай!

Выползли. А еще до дома идти! Спотыкаясь – два раза упали – добрели до избы.

– Раздевайся, давай! Да не сиди ты сиднем!

Лешка стянул с себя все мокрое, в одних трусах забегал по горнице – тельняшка где?.. носки?.. водки дать… Марина все сидела, мелко тряслась и раскачивалась.

– Ну что ж ты сидишь?! Ах ты, господи! Ну?!

Стал раздевать ее, стаскивая липнущие к телу джинсы и свитер – она вяло отбивалась, потом оттолкнула сильно.

– Да ты что! Дура. Я тебе сухое дам одеться… простудишься.

И вдруг увидел ее глаза – безумные, страшные, дикие…

– Зааа… Заааачееем тыыыыы… выыыыыыы… ааааааа… выыыытащиииил меняааа… Заааачеееем… Ааааааааааа! – Она закричала и забилась, рыдая.

Да что ж такое-то! Лёшка схватил Марину за плечи, встряхнул и с силой ударил – по одной щеке, по другой. Замолчала – только губы тряслись да лились безостановочно слезы, размывая грязь на щеках. Стянул с нее одежду, не обращая уже внимания ни на что, налил на ладонь водки и с силой растер спину, грудь, ступни ног, натянул тельняшку, носки и, подхватив на руки, отнес на лежанку. Уложил, накрыв еще кожухом. Потом приподнял и поднес ей ко рту чашку:

– Пей! – силой заставил выпить полчашки водки. – Спи!

Марина уткнулась в подушку. Плечи дрожали – плакала. Плакала как ребенок, всхлипывая и шмыгая носом, горько и безнадежно. Лёшка присел на табуретку, допил, что осталось в бутылке, как воды хлебнул. Потом, наконец, оделся сам. Собрал мокрую одежду, вынес в сени – займется ей потом, завтра. Вспомнил про этюдник, куртку… сапоги где-то там! Послушал – вроде притихла. Спит? Ладно. Пошел собирать разбросанное барахло. У калины увидел Сашку:

– Эй, Пушкин! Сбегай, брат, мамку позови! Пусть в огород выйдет. Скажи, Леший зовет на минутку.

Татьяна вышла, вытирая руки фартуком.

– Ой, привет! Ты чего?

– Да тут, понимаешь…

– А ты не знаешь, куда Маринка подевалась? Я думала, поможет бруснику перебирать, а ее нету! К тете Маше, что ли, пошла?

– Да я как раз об этом…

– Ну?

– Слушай, тут так получилось… Маринка в реку упала… нечаянно. Вымокла вся. Она там… у тети Маши… того… сохнет.

– В реку упала! Да ты что?! Как?

– Поскользнулась и…

– А чего у тети Маши-то?

– Там ближе было… Ты вынеси мне одежду какую-нибудь, я отнесу.

– Ладно, сейчас.

Татьяна повернула было к дому, но на ходу вдруг остановилась. Он даже по спине ее понял – догадалась. И точно: вся побелела!

– Ты… Ты что тут мне! Поскользнулась?

– Ну, Тань! Ну, не поскользнулась.

– Господи! Где она?

– У меня она, спит. Тань, успокойся! Все хорошо уже!

– Хорошо?..

– Я водки ей дал. До утра проспит, потом придет.

– Ты ее вытащил, что ли?!

– Мимо шел.

– Мимо шел! Господи! Это ты виноват!

– Я?

– Ты! А кто еще? Кто ей всю душу вынул разговорами своими? Да как ты жила с женатым, да о чем ты думала! Да-да! Рассказала она мне. Пришла тогда и говорит: «Все правильно, я это заслужила». Праведник хренов! Спрятался тут от жизни, сидишь, картиночки лепишь! Учишь всех, как правильно, как неправильно! А сам!..

– Тань, я пьяный был.

– Пья-аный? Вот и не пей больше! Что у пьяного на языке…

– А ты?! – заорал он. – А ты какого черта сюда ее притащила? В глушь эту? Да тут здоровый с катушек съедет, мать твою!

– Ладно, не ори! А что делать-то было? Одну там оставить – тоску разгонять? Ты видел, какая она?.. Ой, ты прости, прости, Леший! Ты ей жизнь спас, а я ору на тебя, дура! Я Серёжке ничего говорить не стану. Скажу – гуляет поздно. Он и не заметит. Стой тут, сейчас принесу одежду.

И ушла, всхлипывая.

Обратно Лёшка еле дошел – ломило все тело так, словно целый день камни ворочал. По дороге вспомнил, что еще кисти отмывать – и застонал. Потом лег на пол, на старый кожух – Марина скинула его, согрелась видно. И заснул, как в воду канул.

В черную воду…

Черная вода, вязкая, жадная – хватает скользкими ледяными руками, тащит вниз, лезет в горло, и воздуха почти больше нет. А сквозь черноту – бледное сияние, как от луны. Это – Марина! Это ее лицо светится. Холодное, мертвое – на самом дне. А глаза – живые, смотрят, смеются. Приближаются. Как же? Как же она под водой – и смотрит? Ведь когда вытащил – закрыты были глаза? Или нет? Серебряная струя обвилась вокруг тела, спиралью поднялась вверх, и, как рыба, плеснув хвостом, исчезла, обдав холодом еще более жестоким, чем черная вода. Холодом – и смехом: женским, ледяным, злым…

Лёшка проснулся от этого смеха, как от толчка, сел – солнце жарит прямо в окно, галки орут. Не сразу вспомнил, почему на полу. Потом встал, умылся. Прислушался – Марина спит, постанывая. Подошел, посмотрел – волосы торчат вихрами, лицо опухло. Вспомнил, как ударил ее вчера, поморщился. Ах ты, господи! Стараясь не греметь, полез в подпол, достал кастрюльку с похлебкой, разогрел на плитке. Есть хотелось чудовищно – пока грелось, горбушку хлеба сжевал.

Марина завозилась, просыпаясь, закашлялась.

– Проснулась? Доброе утро.

– Доброе утро. – Голос хриплый, сорванный вчерашним криком.

– Там одежда твоя. Одевайся, я выйду.

Когда вернулся, она сидела на топчане, сложив руки на коленях. Ждала дальнейших указаний.

– Умыться там… и все такое… налево в сенях.

Ушла, вернулась, посвежев. Волосы мокрые – видно, пыталась привести в порядок.

– Садись! Есть хочешь?

Кивнула. Лёшка пододвинул миску, щедро плеснул похлебки, дал ломоть хлеба.

– Пахнет вкусно… – сказала Марина.

Заработала ложкой. Глаз не подымала. Потом вдруг задрожала ложка в руке, застучала по миске – бросила ложку, обхватила себя руками, глаза полыхнули ужасом и безумием. Вспомнила. Лёшка догадался и вскочил, подхватил за трясущиеся плечи, прижал к себе, стал гладить по голове, по спине, бормоча какие-то нелепые глупости. Марина вцепилась в него, словно пытаясь спрятаться, а он прижимал все крепче и крепче хрупкое тело, чувствуя под ладонью сквозь тонкий свитер ее лопатки – как прорезавшиеся неоперенные крылышки – и колкие позвонки:

– Ну вот, ну вот… все хорошо… маленький мой… все прошло… все хорошо…

Она постепенно успокаивалась, слабела судорожная хватка тонких пальцев – он отстранил ее слегка, взглянул прямо в лицо: бледная, осунувшаяся, круги под глазами, но глаза… глаза были живые!

– Отпустило?

Кивнула. Погладил ее по голове, по мягким смешным вихрам и сказал, вдруг вспомнив дочку – аж в сердце кольнуло:

– У кошки – боли, у мышки – боли, у Марины – пройди!

И улыбнулся. Марина тоже улыбнулась – неуверенно, словно позабыв, как это делается. А он все держал ее за плечи – никак не мог отпустить. Держал как добычу, отнятую у смерти. Добытый в бою трофей, улов речной. Держал и смотрел в прозрачные серые глаза, на светящуюся бледную кожу с тонкими жилками, на потрескавшиеся губы: под его взглядом лицо розовело, а глаза наливались темной синевой – так синеет перед грозою летнее небо. Акварель…

И невольно лезли в голову вчерашние картинки – как раздевал, как растирал водкой, как отбивалась слабыми руками. Видел опять белую в синеву кожу с пупырышками смертного озноба, нежную грудь с замерзшими сосками, темные волосы внизу живота…

Он стиснул зубы. Отпусти ее! Отпусти сейчас же! Потому что… невозможно.

И как со дна озера, из темных глубоких вод поднимается к солнечной глади медленная рыба, проявляясь серебром в черноте – проявлялось в ее глазах понимание. И, не говоря ни слова, взглядом – разрешила. Как будто сказала: «Ты хочешь? Так возьми».

И уже представив, как это будет, он понял: нет. Нельзя. Неправильно. Потому что потом – не простит себе. Никогда. Потому что – из благодарности, из сострадания сейчас подает. Чтобы живой себя почувствовать. А ему этого мало.

Осознание отозвалось такой болью в душе – пришлось чуть не до крови губу прикусить, лишь бы не застонать. Отошел к столу и сел, чувствуя – смотрит. Шмыгнул носом и опять взялся за ложку.

– Ешь, остыло совсем.

Доедали в молчании.

– Я помою?

– Оставь, не надо. Я сам, потом.

– А… одежда моя… вчерашняя… где?

– Там, в сенях.

– Я заберу? И твое постираю, ладно? Тоже ведь грязное все.

– Ладно. А телогрейка там осталась – в реке.

Он вспомнил черную вязкую воду, не отпускавшую ее безжизненное тело. Его передернуло. Он вздохнул и выглянул в окно:

– Смотри-ка, Татьяна идет! За тобой.

– А она… знает?

– Догадалась. Я соврать хотел, что нечаянно оступилась. Но она догадалась.

Марина выбежала наружу, и он увидел в окно, как неразборчиво – в избе не слышно – кричит на нее Татьяна, руками машет, колотит кулаками по плечам. Марина упала на колени, обхватила Татьяну за ноги, та кинулась поднимать, и они, обнявшись, заревели обе.

Алексей сел на табуретку, ноги не держали: вчерашний ужас, затаившийся в темном углу, вдруг опять накрыл его волной – да так, что дышать стало нечем, сжало сердце, и мороз по коже пошел. Черная вода подхватила, закрутила водоворотом, вынесла на тот косогор, откуда Марина взлетела черной ласточкой. На пять минут позже приди – ничего не увидел бы! Так и не узнали бы никогда, что случилось. Представил, как они мечутся, ищут, мальчишки жалобно таращат глаза, Татьяна рыдает, не знают, что делать. Ох, Марина… Ни о ком не подумала!

А еще страшней: если бы видел – и не успел добежать? Не смог вытащить?! Не откачал бы?!

Потом опомнился слегка – о чем он? Вот же дурак! Марина… Вон она – Марина! В огороде с Танькой. Посидел, сокрушаясь, повздыхал. Потом подумал: надо баню истопить, вот что. И пошел в огород. На крыльце постоял, привыкая, – солнце, небо синее, белые облака! Все яркое, промытое. Словно кто-то ваткой в скипидаре стер потускневший лак – и засияла картинка свежими красками, как новая. А женщины так и стояли, обнявшись, шептались, всхлипывая. Увидев его, замолчали.

– Девки, – сказал он, загребая обеих в объятья. – Что ж вы всё ревете-то, ду-уры?

– Сам-то ты больно умный, – ответила Танька, отпихнув его локтем.

– Я вот что – надо баню истопить.

– Точно! А вечером – напьемся, – предложила Танька.

– А есть чем? – спросил он.

– Обижаешь, начальник! У нас завсегда есть! Напьемся, попоем всласть!

– Ага, только мне петь сейчас, – прохрипела Марина.

– Тань, ты скажи Серёге – пусть с пацанами воды натаскает побольше. А то нас много. Да еще стирать затеетесь. А я дров нарублю.

– Пойду скажу!

– Марин… ты… это… на пару слов.

– Ну, я пошла! – И Татьяна, бросив искоса тревожный взгляд, побежала к дому.

Марина смотрела выжидающе. Леший покашлял, нахмурился.

– Ты это… прости меня.

– За что?!

– Ну… за тот разговор… у березы. Ты ведь… не поэтому?

– Да ты что! Нет, и не думай так никогда!

– Не врешь?

– Нет. Даже не вспоминай!

– Ты… ну… ты ведь не станешь… опять?

Она замотала головой и тихо сказала – совсем по-детски:

– Я больше не буду.

– Вот и не надо!

– Я… Ты знаешь, я туда пришла когда, ничего такого и не думала! А потом…

– Не надо! – сказал он. – Не надо, я знаю.

– Что ты знаешь?

– Знаю.

Он отвернулся, но она увидела.

– Да. Вижу. Больно? – И провела ладошкой ему по мокрым глазам, по заросшим щекам. Потом по голове погладила, словно медведя ручного. – Ле-еший… Прости меня.

– Да ладно. Ты только…

– Хорошо.

Царапнула сухими губами – поцеловала – и ушла.

Он стоял и смотрел ей вслед. Так и не оглянулась. «Просто боль, знакомая, как глазам ладонь./Как губам – Имя собственного ребенка»[2]. Вон оно как.

Вечером, после бани, долго сидели за столом. Пили водку, ели пироги с грибами и брусникой, хохотали, как сумасшедшие: они-то трое знали, отчего разбирает их истеричное веселье, а Серёга с ребятами – нет. Но тоже за компанию веселились. Пытались петь, но ничего не вышло: Серёге медведь на ухо наступил, Марина только хрипеть могла, а Лешему не пелось что-то. Одна Татьяна орала в голос что ни попадя.

– Танька, да не вопи ты! В Полунине слышно! – урезонивал ее муж.

– А пусть слышно! Ты, мороооз, мороооз… Не мороооозь меняяаааа…

И правда, напились. Марина смотрела влажным взглядом – будто сейчас заплачет, но не плакала, а улыбалась. Тоже опьянела.

– Лёш, мы хотим послезавтра уехать, тетя Маша сказала, катер будет, – внимательно взглянув на Лёшку, – сказала Татьяна.

– Леший! А как же ты? Уедем-то? Ведь заскучаешь, а? Заскуча-аешь! – пьяный Серёга погрозил Лешему пальцем.

– Правда, Лёш, и как ты тут живешь один, не представляю, – вздохнула Танька.

– Не знаю, привык.

– А зимой как?!

– Ну…

– А поехали с нами!

– И правда! – встрял Серёга. – Поехали! Что ты тут один куковать будешь!

– Да я попозже собирался… – ответил Лешка.

А сам подумал: может, и правда – с ними поехать? Представил, как пусто будет в деревне, тихо. Тоскливо. Марина… Потом представил другое – московскую двушку-хрущобу, тесноту, вечно ворчащую мать: «Опять картинок своих понатащил, и так повернуться негде, ну коне-ечно, мы ведь ще-едрые какие, нам квартиру отдать, что раз плюнуть, жил бы как барин, так не-ет, прости господи, какую квартиру отдал этой заразе, сожрала, не поморщилась!»

Вздохнул. Нет, уж лучше здесь.

– А давай ты ко мне поедешь?

Все повернулись к Марине.

– А что? У меня места много, будет у тебя мастерская.

– Точно, Лёшка, поезжай, – Серёга пихнул его локтем в бок. – Давай, не теряйся.

– Да ладно тебе! – отмахнулся он, а сам думал: это она серьезно, что ли?! Прямо как мысли прочла.

Марина улыбалась. Татьяна же вертела головой – то на Лешего, то на нее, потом залпом допила водку и опять заголосила:

– Миленький ты мой! Ва-азьми меня с собой…

– Танька не ори. Песню портишь. – И Марина пропела сама тихонько, хриплым голоском: – Там, в краю далеком… буду тебе… чужой…

И больше на Лешего не взглянула.

Наконец угомонились. Лёшка пошел к березе. Сел на теплый ствол, задрал голову к небу – луна восходит. Ну да, вчера ж полнолуние было. Сидел, смотрел в круглое лицо луны, сначала красное, потом посветлевшее до серебра. И казалось ему, что лунный свет постепенно льется прямо ему в душу, а темная тоска, разбавляясь потихоньку, слабеет, клубится мутными кляксами – как черная тушь, выпущенная в воду. Вот пришла бы сейчас Марина… Сидели бы вдвоем, души свои в лунном свете обмывали.

Что-то зашуршало по траве, Лёшка вздрогнул, но не Марина пришла, а кошка. Сверкнула зелеными глазами, муркнула вопросительно, опершись лапками на колени – дескать, можно к вам? Ну, давай. Запрыгнула легко, пободалась пушистой головой и улеглась клубочком, легонько перебирая передними лапками, – тоже пришла на луну смотреть. Лёшка гладил мягкую шерсть и вздыхал: Марина… Не придет ведь?

И не пришла.

Утром увиделись только – у колодца. Подошел, помог ведро вытащить. Постояли, посмотрели друг на друга. День опять выдался яркий – небо аж звенело голубизной.

– Жалко уезжать! – сказала Марина.

– Да, такая погода…

– Но лучше уехать.

– Да, пожалуй.

– А ты?

– Не знаю. Я еще хотел пару недель побыть…

Марина опустила голову, вздохнула:

– Ты помнишь – я вчера говорила?

– Насчет того, что…

– Ну да. Так я серьезно.

Леший смотрел на нее. Потом все же выдавил из себя слова:

– Ты же понимаешь, что я не смогу… рядом с тобой… просто соседом жить.

– Так я ж тебе не комнату сдаю! – Марина мотнула головой. И прямо в глаза взглянула.

– А что? – не понял Лешка.

– Сам решай.

Повернулась и ушла. И ведро забыла. Лешка постоял-постоял, подхватил ведро, отнес. И как задумался там, у колодца, так целый день и думал. Понимал: если сейчас с ней не поедет, то никогда уже не решится. Ходил, вздыхал, бормотал сам себе: «Вот и думай, вот и гадай, то ли клыкастый, то ли рукастый, то ли зубастый?..» К концу дня опомнился – а рюкзак уже собран. Махнул рукой, упаковал картины, увязал. Дом прибрал к отъезду. Решил. Что решил – сам не знал. И всю ночь не спал – вздыхал, ворочался, потом в огород вышел, слушал, как дышит ночь. А утром проспал. Пока метался – не забыть бы чего! – они уже вниз сошли, к причалу. Засвистел им сверху – вот он я! Увидел, как запрыгали мальчишки, Серёга с Татьяной руками замахали, а Марина как смотрела на воду, так и не повернулась. И только когда спустился – за руку взяла, сжала крепко. И он вдруг таким дураком себя почувствовал: господи, и чего мучился! Вот же – ничего больше и не надо: просто чтобы за руку взяла. Хоть тушкой, хоть чучелком – вспомнил анекдот про попугая. Чучело ты и есть!

Пришел катер, тарахтя мотором. Загрузились, отвалили. Поплыла назад гора с березой-пятисвечником, изба с кошкой на крылечке, тетка Маша с овцами, бывшая школа с забитыми окнами. Когда проходили косогор над омутом, посмотрел, на Марину – как она? А она ничего, нормально. Только брови сдвинула – задумалась о чем-то.

– Не пойдешь в каюту-то? – спросил он.

– Нет, я лучше наверху…

Он увел ее на корму – там хоть не так ветрено – сел рядом, обнял за плечи, прижал поближе, заглянул в лицо. Тонкие морщинки у век, а в глазах – туман: будто что-то вспомнить силится. И тихо так проговорила, задумчиво, медленно:

– «Ты говоришь – не надо плакать. А может быть, и впрямь, и впрямь не надо плакать – надо плавать в холодных реках. Надо вплавь одолевать ночную воду, плывущую из-под руки, чтоб даровать себе свободу другого берега реки…»[3]

Потом моргнула, увидела, что Лёшка смотрит, улыбнулась. Тут он и поцеловал ее наконец, как давно хотелось. Послушно шевельнулись в ответ обветренные губы. Медленно целовал, нежно, долго – и таяли оба в медовом забытьи, не слыша грохота мотора, не ощущая легкой качки и сильного ветра… забыв… обо всем…

– Целу-уются! Бе-бе-бе!

– Бе-бе-бе!

Они шарахнулись в стороны, как школьники, застигнутые врасплох. Это ж пацаны! Сергеичи! Вот черт!

Лёшка потянулся опять обнять, но Марина отвела руку:

– Так, все! Хватит.

– Как хватит?!

– Ну, перестань…

А глаза смеются.

– Ладно, – вздохнул. – Хватит так хватит.

– И нечего так самодовольно ухмыляться!

– Да я разве?..

А сам – улыбался. И в душе все пело – получится, получится! Моя женщина.

Его женщина сидела, прижавшись потесней, и все думала о чем-то, то улыбаясь, то хмурясь: «Что же это такое между нами? Любовь? А может, это и не любовь вовсе? А что? Просто я уцепилась за Лёшку со страху, от горя и одиночества? Но я же не сейчас уцепилась! А что это было тогда, на выставке? У Таньки? В Суханове? Когда нас как магнитом потянуло друг к другу? А может, это просто… желание?! Желание приткнуться к сильному, горячему и надежному телу?» Сейчас, после всего, что случилось с ней за последние два года, Марина уже не чувствовала непреодолимой тяги к Алексею – словно то безумное влечение выгорело дотла! Одно пепелище осталось…

А сильный, горячий и надежный почувствовал, как Марина вздрагивает. Озябла. Он посадил ее себе на колени, укрыл полами куртки, обнял крепкими руками – и она его обняла, прижавшись головой к слегка колючему свитеру. Но ей так хотелось к Лёшке прикоснуться – к нему самому! – что она залезла рукой под его свитер на спине, обнаружила, что под свитером – майка, заправленная в джинсы, а чтобы добраться до тела, надо производить целые раскопки и разочарованно вздохнула.

Леший улыбался, чувствуя движение Марининой ладошки. Вдруг услышав ее мысли, он бы, пожалуй, удивился – а может, и расстроился: о чем тут размышлять-то! После поцелуя он сразу забыл все свои метания, страхи, отступления и блуждания в потемках, и ему казалось, что его путь к Марине был прямым, как полет стрелы – отпустили тетиву, и полетела стрела, пока не попала прямо в яблочко. Долго летела, целых пять лет. Господи, неужели пять лет прошло? Но долетела же! Лешему все было ясно: он хотел Марину – он ее получил. Ну, еще не совсем получил…

Тут его мысли неуклонно сворачивали в одну сторону: как долго еще ехать! Как долго еще до дома, до постели, до… И он сам себя обрывал, потому что держать ее на коленях и то было трудно, а тут еще ладошкой по спине возят! Но тоже все время возвращался к воспоминаниям о прежней жизни, в которой и встреч-то с Мариной было – раз-два и обчелся.

Марина и Леший сидели, обнявшись, и думали об одном и том же, вспоминали одно и то же – каждый по-своему. Вместе и отдельно. Их мысли текли как два потока воды, разделенные земляной дамбой, – параллельно, но все больше и больше сближаясь. Еще чуть-чуть и сила течения смоет преграду и два потока вольются в одно русло. Еще чуть-чуть… Катер легко разрезал темную воду, оставляя пенный след. Уплывали назад заросшие лесом берега, забытые деревни на косогорах, ушедшие жизни, нечаянные смерти, несбывшиеся желания, разбитые мечты, горькие сожаления.

Еще чуть-чуть, и приплывем.

Татьяна, конечно, именно на такое развитие событий и надеялась, уговаривая подругу поехать в деревню, но тут распереживалась: уж больно быстро они «спелись»! Она не удержалась и, как только сошли с катера, накинулась на Лёшку:

– Ты это что? А, Леший?!

– Что я?

– Ты смотри мне!

– Это ты про Маринку, что ли, – догадался Алексей. – Тань, успокойся!

– Что – успокойся?! Она и так вон… еле жива. А ты…

– Да что я-то?!

– Знаю я вас, мужиков! У тебя вон, то одна, то другая! А Маринка – не очередная тебе!

– Тань, да ты о чем?! Какая еще одна-другая?!

– А то я не знаю! А-а, вспомнил!

Черт! Его окатило изнутри волной жгучего стыда – вспомнил. Одна-другая! Ну да, и одна, кенженская – Тамара, и другая – череменинская, имени которой запомнить не мог. Когда видел – вспоминал, а так – никак. Да и вообще, забывал сразу, как только дверь за собой закрывал. И третья… питерская, прошлогодняя. Вот Серёга, трепло! Все разболтал! Да и сам хорош. Правда, всех напрочь забыл, как будто, кроме Марины, никого вообще на свете нет. Как же, нет! Вон она, Тамара, в двух шагах! У нее и ночевал тогда, от нее пришел автобус встречать. Царица Тамара. Такую захочешь – не забудешь! А вот забыл. А ведь всерьез было подумывал: «Может – остаться? Осесть здесь – и провались она, эта Москва…»

– Ну, что молчишь?

– Тань, уймись. Марина – не очередная. Она единственная. Я… люблю ее.

– Лю-юблю-у! Когда это ты успел?!

– Не знаю, когда успел! Мы с ней пять раз всего виделись – до этого года, а вот хочешь, я тебе расскажу – за каждый раз отчитаюсь! – как она одета была и как причесана? Хочешь? Что говорила да как смотрела, а?!

– Леший…

– Тань, отстань от него! Лёш, иди уже! Я сама с ней разберусь! Иди! – сказала Марина.

Он пошел вперед, мучительно гадая: услышала ли про… очередную?!

– Ну? Чего ты скандалишь? – Марина улыбалась, глядя на взволнованную Татьяну.

– Да не скандалю я! Я переживаю!

– И чего ты переживаешь? То ты недовольна была, что я загибалась. А сейчас…

– Да я рада, что ты не загибаешься! Рада! Только… как-то все… больно быстро. Вчера загибалась, а сегодня вон – чуть не первому встречному.

– Что – первому встречному? На шею вешаюсь?! Тань, он не первый встречный! Он… он жизнь мою в руках держал! Он…

– Девки! – закричал издалека Сергей. – Ну что вы там? Автобус упустим.

– Идите, идите! – махнула Татьяна рукой. – Мы сейчас догоним. Марин, ты только поаккуратней! Лёшка-то – он только с виду медведь-медведем, а сам…

– Фиалка нежная, что ли?

– И фиалка.

– Я не понимаю, Тань, ты за кого переживаешь – за меня или за него?

– За обоих.

– Ты не знаешь ничего. И не лезь.

– Ладно, прости…

– Тань, я не знаю: люблю – не люблю! Боюсь я этого слова. Когда Лёшка вытащил меня, я поняла: моя жизнь принадлежит ему. Вот он сейчас подойдет и за руку меня возьмет. И пойду с ним, куда поведет! Ну, что?

– Идет… Господи…

– Вот видишь. – И шепотом ей на ухо: – А целуется он та-ак…

– Ой, дурища!

Леший подошел, взял решительно Марину за руку и увел:

– Хватит!

Татьяна смотрела им вслед и думала: «А может, и правда что получится? Вон, Маринку – как подменили…» «Господи, да она ж совсем седая стала!» – вдруг поняла Татьяна. То лишь просвечивала седина, а сейчас вся голова белая! Но ей к лицу – и не подумаешь, что волосы седые – лунные, серебряные…

– Тань! Ты идешь или что! – крикнул Сергей.

Она подхватилась и побежала к нему.

– Ну, Та-ань! Ну что вы как не знаю кто! Нашли время…

Татьяна не дала ему договорить – привстала на цыпочки и поцеловала так, что он аж покраснел и уже другим тоном забубнил:

– Ну, ты чего это… Люди ж кругом…

В Мантурове они с трудом достали три билета на проходящий поезд, так что мужикам пришлось ехать «зайцами». Уложив мальчишек валетом на нижней полке, Марина с Танькой долго еще шептались, обсуждая Лёшку и неожиданное Маринино решение, и Марина все-таки не удержалась и спросила у Татьяны о том, что мучило ее с того памятного вечера у березы:

– Тань, а что случилось? Почему Лёшка развелся?

– Он не рассказывал тебе?

– Я и спрашивать боюсь…

– Господи, мне даже вспоминать страшно! Ночью вдруг звонок в дверь – уже второй час был. Сергей пошел – кто? Приходит: «Там Леший ночевать просится!» Выхожу: боже мой! Черный весь, страшный, руки трясутся. Засели с Серёжкой на кухне, пили, такой мат-перемат стоял. Думаю: «Да что ж такое-то?!» Потом Сергей ко мне вышел: «Пойдем, говорит! Не знаю, что с ним делать!» Ну и что оказалось: Леший поехал в командировку куда-то… не помню… в Германию, что ли, по работе. И не улетел – напутали что-то с визами и билетами. Им пришлось билеты менять, поездка на день отложилась. Короче, вернулся домой. А там – картина маслом: Стелька с мужиком. И мужик-то знакомый, тоже с работы. Ну, мужик слинял, а у них разборка началась. И когда он сказал, что разведется и ребенка заберет, тут она ему и выдала: «А ты кто вообще такой, чтобы ребенка отбирать? Ты не отец!» Ну, все ему и выложила – как обвела его вокруг пальца, дурака. Настоящий отец куда-то съехал – не то в Израиль, не то в Штаты. А тут Лёшка подвернулся: правильный такой, честный, наивный. А потом… что-то такое между ними произошло… страшное.

– Что?

– Не знаю, не сказал! Спрашиваю – не говорит! Глаза красные, кулаки сжал… рычит только. А я, дура, начала было его утешать! Ну, там – баба с возу и все такое! Что ты, говорю, так убиваешься, ты ж ее, суку, и не любил никогда! А он… Марин, он заплакал! Слезами!

– Из-за девочки.

– Мы просто не знали, что с ним делать! Серёге на работу завтра, какое – завтра! Уже сегодня! Чуть не до утра просидели. Кое-как уложили его, я дома осталась, сторожить. Проспал целый день, ночью в аэропорт уехал, а вернулся из командировки, представляешь, уволился.

– Зачем?

– Ну, они же работали все вместе. Мы с Серёжкой потом ездили к Стельке вещи его забирать. Ушел к матери, все этой… шалаве… оставил – квартиру, все! Машину забрал, еще отцовская была. Развелись. И понеслось – полгода не просыхал. Мать с ним не справлялась. А потом – раз и завязал! Представляешь, приходит трезвый. Потом долго не виделись. Как ты, что ты, куда пропал – в деревню ездил. И прижился там, и нас заманил…

– А как он вообще на ней женился, на этой… Стелле? Одно имя чего стоит!

– Да она поймала его!

– Как – поймала?

– Элементарно. Мне Серёга пересказал: она с Лёшкой вместе работала в музее, и все ему глазки строила – ну, за ним девки только так и бегали! И поехали однажды большой компанией к ней на дачу – предки свалили куда-то. Ну, погуляли, напились, а утром Леший проснулся – в одной постели с ней. Серёжке говорил: не помню вообще ничего! Было – не было?

– Так она что – подстроила это все? Да ну…

– Я тебе говорю! Она в слезы: отец узнает – убьет! У нее отец был страшный человек, кагэбист. Всё, женись. Лёшка заметался. Она ему даже и не нравилась особенно. Сначала еще как-то пытался извернуться, но потом, когда выяснилось, что беременна – всё. Не отвертишься. Как мы его уговаривали! Лёша, не надо! Ну, признаешь ребенка, будешь алименты платить. А он: «Чтобы мой ребенок без отца рос? Никогда!» Я еще тогда подумала: «А твой ли?»

– И что?

– И ничего. Поженились. Серёжка ярился! Не хотел вообще на свадьбу идти. А Лёшка так поменялся после женитьбы – жесткий стал, злой. А ведь раньше… Господи, какой был – человек-праздник!

– А как он… с девочкой? Виделся потом, не знаешь?

– Нет, не виделся. Говорит: «Все, отрубил, как отрезал. Пусть лучше забудет меня, чем душу травить и себе, и ребенку».

– Горе…

Марина долго думала над Танькиным рассказом, потом не выдержала и пошла навестить Лешего, который ехал в соседнем вагоне.

– Залезай, – сказал, улыбаясь, Лёшка и приглашающе похлопал ладонью по верхней полке, где лежал прямо так: «зайцу» постель была не положена.

– Да ну, ты что! Ты там и один-то еле помещаешься.

– Марин, а вот скажи, если бы я… не пришел к катеру? Что тогда?

– Я бы осталась.

И Лёшка расплылся в счастливой улыбке:

– Правда?!

– Правда. – Марина привстала на цыпочки, подтянулась и поцеловала его прямо в улыбку. – Пока. Спокойной ночи.

Какая тут спокойная ночь – почти до утра не спала, все думала, вспоминала, бормотала стихи, а вагон качало на стыках, плясали на потолке тени, и дребезжала забытая в стакане чайная ложечка.

После ухода Марины Леший тоже долго не мог заснуть. Колеса стучали по рельсам, выговаривая: «И назад до-ро-ги нет. И назад дороги нет». Посчитал по пальцам: выходило, сегодня всего третий день после того, как Марина… Как он ее вытащил. Не может быть! Еще посчитал: ну да, в первый день напились после бани, во второй – собирались, а третий – вот он, к концу подходит! А казалось – целая жизнь прошла. Так, может, и правда прошла? Одна жизнь кончилась, другая – началась. Одна-другая…

И назад дороги нет.

Нам-со-мнень-е-не-зна-ко-мо…

Нам сомненье не знакомо!

Мы-из-тех-кто-не-бо-ит-ся…

Мы из тех, кто не боится!

Перестук колес вдруг стал складываться в строчки: «Мы из тех, кто не боится, жить по собственным законам, нам сомненье не знакомо, и назад дороги нет!» И дальше – само пришло: «А вообще, мы очень редко появляемся на свет, потому что слишком больно карп становится драконом!»[4] Что еще за карп?! Потом заснул. Снилось ему, что идет по лугу ночью: луна светит, оставляя дорожку по земле, как по воде, а он и во сне удивляется – да не бывает так! Идет по лунной дорожке, несет большое цинковое ведро, в котором в светлой воде бултыхается здоровенный карп, и надо донести его до реки – чтобы выпустить! Идет, спотыкаясь, все ноги водой облил. На луну смотрит, а она на него. Глаза русалочьи – речные, серебряные…

Засмотрелся и упал, ведро опрокинул, вода вылилась, карп выпрыгнул, забился по траве. Бьется и меняется: губищи вперед тянутся, плавники в пальцы с когтями вытягиваются и землю скребут! Изнутри тела шипы прорастают, на бледной чешуе розовые капельки крови оставляя, хвост змеится, шип обозначился кривой на конце, острый, страшный! Корячится, а сам выпученным рыбьим глазом на Лешего таращится. И уже не карп это, а дракон.

Надо так написать, думает Леший во сне, обязательно написать!

А карп все меняется и меняется – гребень отрастил на голове, крылья прорезались, развернулись, пасть огнем дышит. Смигнул – и глаз открылся зеленый, с черным вертикальным зрачком, покатилась из глаза жемчужная слеза…

Поднял морду к луне – и завыл, как волк: «Боууу-боооольнооооо-ууу!»

И взлетел, заслонив крыльями луну.

– Лёшка, вставай.

– Леший, приехали!

Он подскочил и с размаху саданулся головой о потолок – а, черт!

Приехали.

Часть третья. Из омута

Москва встретила пасмурно, пугала дождем. Кондратьевы и Злотниковы долго прощались, целовались – все никак не могли расстаться. Лёшка хмыкнул про себя, осознав, что уже думает про Марину – Злотникова! Наконец разошлись в метро в разные стороны. Народ, толкотня, духота. Свет резкий, обморочный. И что-то вдруг стало Лешему муторно на душе, полезли в голову жалкие мысли: а правильно ли они придумали, а надо ли все это затевать? Словно неведомый художник протер опять грязно-желтым лаком картинку мира, сровняв все полутона, притушив все чувства, кроме усталости и неуверенности.

– Марин, знаешь, что… может, я сначала к матери заеду?

– Зачем?

– Ну…

Марина посмотрела на него внимательно:

– Забоялся?

– Забоялся…

Вздохнула. Глаза стали несчастные – он сморщился от жалости.

– Лёш, пожалуйста, я прошу тебя, поедем! Мне страшно! Мне всегда тяжело возвращаться, когда долго дома не была. А сейчас и мамы нет. Никого…

– Да я понимаю, понимаю.

– Ты только войдешь со мной, и все. Не захочешь – не останешься.

– Ну, ладно-ладно, только не плачь.

И притянул ее к себе, утешая. А она – хулиганка такая! – прямо в ухо ему прошептала:

– Не бойся, я тебя не съем! – И прихватила слегка зубами мочку уха.

Войдя в квартиру, оба почувствовали себя страшно неловко: топтались в коридоре, путаясь в сумках и рюкзаках. Марина заметалась в поисках тапок, а едва прошли в квартиру, сбежала в магазин за продуктами:

– Я быстро, а то еды никакой нет! Ты тут осмотрись пока, ладно? Чаю попей. Вот ванная, если вдруг захочешь, полотенца я дам.

– А что бы мне надеть потом? А то все такое…

– Надеть?.. нечего, пожалуй. Будешь жить в простыне, пока не постираю. Как патриций в тоге! – И покраснела.

Леший осмотрелся: две комнаты, пустые какие-то, большая кухня, коридор весь в книжных полках. Старый дом – потолки высокие, окна с широкими подоконниками, сидеть можно. Поглядел, какие у нее книжки – стало смешно: почти одинаковые, только у него по искусству больше, а у нее все какая-то заумная филология. С наслаждением вымылся, опять побродил, завернувшись в простыню. Марина все не возвращалась. Он представил, как она сидит на лавочке у подъезда и боится идти домой. Повздыхал. Прилег на диван и нечаянно заснул.

Вернувшись, Марина долго смотрела, как он спит, даже присела рядом на корточки, чтобы разглядеть поближе и осторожно дотронулась пальцем до загорелого крепкого плеча – неужели это правда? У нее закружилась голова от волнения и страха: что же она придумала, зачем?! Вот он здесь – живой, реальный, настоящий, совершенно незнакомый ей человек, а вдруг ничего у них не получится, а вдруг она все выдумала, а вдруг она вовсе и не о нем мечтала, и Лёшка – совсем не такой, как ей представлялось?

Леший проснулся от запаха жареного мяса, и сразу чудовищно захотел есть. Посмотрел на часы: почти час проспал, ничего себе. В ногах увидел махровый полосатый халат – вот почему ее так долго не было, халат покупала! Вышел на кухню – Марина суетилась по хозяйству. Взглянула, бегло улыбнулась:

– Смотри-ка – впору! Ты в нем на кота Матроскина похож. Есть хочешь? У меня почти готово.

Леший так набросился на котлеты и посыпанную укропом вареную картошку, что даже не сразу заметил, как Марина нервничает. Он вообще старался не слишком на нее пялиться, но взгляд так и притягивался к вырезу – Лешему все больше казалось, что на ней ничего больше и не надето, кроме легкого халатика в цветочек. Он, конечно, и сам волновался, совершенно не представляя, что будет делать, когда кончится картошка. Ну, чаю попить. А потом? Марина же была просто в панике: она все время что-то роняла и совсем не ела, только ковыряла котлету вилкой. Когда она наконец-таки разбила чашку и встала посреди кухни, закрыв лицо руками, Леший встал и обнял ее:

– Подумаешь, чашка. Да я тебе двадцать семь таких чашек куплю.

Она растерянно спросила:

– Почему… двадцать семь?

– Хочешь – тридцать четыре? – Леший улыбался, и Марина вдруг тоже нерешительно улыбнулась. – Ну, что ты? Все будет хорошо. Посмотри-ка на меня.

Марина посмотрела.

– Что с тобой?

– Да я сама не знаю…

– Струсила? Как-то ты смешно говоришь – побоялась?

– Забоялась…

– А кто меня за ухо кусал, а? Прямо в метро? Всего-то пару часов назад.

– Это не я.

– Да у меня целый вагон свидетелей! А вчера мы с тобой целовались на катере, помнишь?

– Вчера? А кажется – в прошлой жизни.

«А три дня назад, – подумал Леший, – ты лежала на дне реки, и я с трудом тебя спас. А сейчас – кто бы меня самого спасал. Что ж нам делать-то, а? Пожалуй, самое лучшее – сразу прыгнуть в пропасть, а то до ночи мы оба окончательно свихнемся».

– Ты знаешь, – признался он. – Я ведь тоже боюсь.

– И что же нам делать?

– Ну, давай, что ли, вместе бояться.

– Давай…

Леший поцеловал ее, и хотя поцелуй явственно отдавал котлетами с укропом, получился ничуть не хуже, чем на катере. Целуя, он не удержался и провел рукой по гладкому бедру – смотри-ка, под халатиком-то и правда ничего на ней больше нет. Это его обнадежило.

Он еще раз поцеловал. Посмотрел – глаза у Марины закрыты, щеки розовые, губы чуть улыбаются…

– Знаешь, у меня возникло конструктивное предложение.

– Какое?.. – Голос у нее был слабый.

– Давай мы будем бояться с удобствами, а? Как там твой диван раскладывается?

Но когда разложили диван, и она постелила чистую простыню, положила подушки и одеяло, воздух между ними снова сгустился и заискрил, как перед грозой. «Наверняка на этом самом диване она спала с Дымариком», – подумал Лёшка, покосившись на Марину, которая явно вспоминала о том же самом. Что ж нам с тобой делать, горе мое? Эх, где наша не пропадала!

– Красота, – сказал Леший. – Только чего-то не хватает.

– Чего?

– А вот чего. – И он ловко опрокинул ее на постель.

– Ай! – Марина мягко упала на спину, согнув ноги в коленях, и тут же залезла под одеяло, натянув его до самого носа, так что Лёшка мог любоваться только ее испуганно моргающими глазами.

– Поздно, я все видел.

Он скинул «Матроскина» – Марина, ойкнув, накрылась с головой, но тут же заорала в голос, потому что Леший, нырнув к ней под одеяло, стал радостно хватать ее за что ни попадя и щекотать. Самым опасным местом оказались пятки, и тут она начала так брыкаться, что заехала ему в глаз.

– Черт! Нет, я так не играю.

– Ай! Не надо, не надо, не щекочи меня! Не на-адо!

– Да не трогаю я тебя. Все, уймись. Ишь, щекотки она боится! Ревнивая, значит, – сказал он довольным тоном. – Ревни-ивая, горячая! Это мне нравится. – И провел рукой по ноге: – А какие у нас ноги! Как у балерины. Ну-ка, вытяни ножку. Так, не брыкаться. Ты же со мной не справишься. Я же тебя одной левой…

И он лег на нее сверху, прижав ноги, которыми она все пыталась отбиться. Марина уже не могла сопротивляться – так забавно он бормотал все эти глупости. Леший и сам засмеялся, уткнувшись ей в плечо. Марина прошептала:

– Подвинься немножко. – И стащила через голову халатик.

Алексей заглянул ей в глаза – губы улыбались, а глаза были полны тревожным ожиданием.

– Первый раз слышу, как ты смеешься, – тихо сказал он.

Марина опустила ресницы, и Леший узнал тот короткий звук – смешок или всхлип, что впервые услышал от нее под липой в Суханове, и забыл обо всем. А хотел ведь не торопиться, рассмотреть ее как следует… Какое там – не видел ничего, ничего не слышал, падал, падал в пропасть. И Марина падала вместе с ним – так судорожно она дышала, так сильно хватала его за плечи, впиваясь ногтями, так целовала, прихватывая зубами. Задыхаясь, смотрел Леший в ее запрокинутое лицо: она улыбалась, а по щекам текли слезы, и горло вздрагивало.

Он хотел поймать ее взгляд, но Марина спряталась, уткнувшись ему в бок – вздыхала там и шмыгала носом. Сердце у него колотилось как сумасшедшее – в пропасть-то они прыгнули, но почему-то легче не стало.

Лёшка опять разволновался и начал валять дурака:

– Что ж такое-то, а? Неужели все было так плохо?

Марина замотала головой.

– Совсем ужасно? Какой кошмар.

– Перестань меня смешить! Что ты мне поплакать не даешь?

– Да зачем же плакать-то?!

– Затем.

– Ну, вот теперь мне все понятно. Теперь полная ясность. Очень ясно и понятно: «затем». Затем – и все. И как хочешь, так и понимай. А что такое – затем? Почему – затем?..

– Господи, какой же ты болтун! – Марина вылезла и звонко чмокнула его в губы. – Говорит и говорит, спрашивает и спрашивает, прямо пресс-конференцию устроил: что, зачем, почему!

– Это не пресс-конференция. Это разбор полета.

– Какой еще… разбор?

– Ну, должен же я знать, правильным ли курсом шел? Туда ли свернул…

– Ой, болту-ун! – Марина улыбалась.

– Какова эффективность проведенных мероприятий…

– Вот ка-ак укушу сейчас!

– Кусайте! Пинайте! Синяк уже есть под глазом, царапин полно.

Марина серьезно рассмотрела его лицо, поворачивая ладонями, потом стала целовать, едва прикасаясь губами:

– Да нет никаких синяков, и что еще за царапины?

– А вон – на плече!

– Ой!

– Вот тебе и «ой»!

– Это я, что ли?

– А кто? Кошка Дуся?

– Ну ладно, ладно. Прости. – И она вдруг быстро, действительно, как кошка, зализала две красных царапины у него на левом плече, а потом прошептала, щекоча губами ухо: – А ты… не разочаровался, нет?

– О чем ты говоришь? Ты что – разочаровалась? – Голос у него упал. – Поэтому ты плакала, да?

– Нет, нет! – Марина так всполошилась, что Лёшка даже засмеялся. – Мне так хорошо было, ну что ты. Как никогда в жизни.

Как никогда в жизни? Это что, просто… фигура речи? Или на самом деле? Леший задумался: как же она жила с этим… Дымариком? Вряд ли они могли часто встречаться. И где? Татьяна говорила, что Маринина мать была категорически против, да и какая мать одобрила бы роман дочери с женатым мужиком. А Марина? Сама Марина? Как же она-то? На нее это так не похоже. А что на нее похоже? Господи, мы же совсем не знаем друг друга! Не удивительно, что она так тряслась.

Лёшка попытался представить себе жизнь Марины: тайные свидания, телефонные звонки украдкой, долгие одинокие ночи, украденное счастье. Неужели она так его любила, этого Дымарика?

Марина совсем затихла у него под боком, взглянул – она заснула. Леший умилился – спит, надо же! Марина ровно дышала, потом вздрогнула всем телом – Лёшка решил было, что ей неудобно и хотел осторожно переложить ее голову на подушку, убрав руку, но Марина опять прильнула к нему, вздохнула, на секунду открыла глаза, удивленно сказала: «Лёша?» – и опять заснула, как провалилась.

Алексей сторожил ее сон и чувствовал что-то такое, чему не было названия: если это любовь, почему так больно? Если это боль, почему столько счастья? Боль, знакомая, как глазам – ладонь… И, обнимая ее, все не верил: «Господи, неужели это правда?!»

Леший не спал почти всю ночь – задремывал ненадолго, но стоило Марине вздохнуть или шевельнуться, как он тут же просыпался, каждый раз испытывая прилив неимоверного счастья: это не приснилось, это все на самом деле. Когда рассвело, он проснулся окончательно и долго лежал, разглядывая спящую Марину – вернее то, что было ему видно: макушку с торчащим вихром серебряных волос. Видеть-то не видел, но чувствовал – и даже слишком хорошо! Он зарылся носом в ее волосы, вдыхая запах – какой-то лесной, осенний, чуть горьковатый, потом поцеловал в макушку, провел пальцами по Марининой руке под одеялом, погладил по спине и чуть пониже – она потянулась и… повернулась на живот, так и не проснувшись.

Он горько вздохнул. Нет, надо вставать. Чего так лежать и мучиться.

Лёшка поцеловал Марину в плечо, укрыл получше одеялом и пошел в ванную. В коридоре у Марины висело огромное зеркало – во всю стену. Старинное, зеленоватое, оно отражало всего-навсего противоположную стену довольно большого коридора, уставленного книжными полками, а казалось, что там, в зазеркалье, какие-то таинственные пространства и глубины. Лёшка еще вчера – неужели это было только вчера? – подивился несуразной планировке квартиры: огромные коридор, кухня и ванная, но одна комната слишком уж велика, а другая – маловата. Сейчас, проходя мимо, он вдруг увидел себя в зеркале – и не узнал. Он долго задумчиво разглядывал высокого голого мужика, которого показывало ему зеркало, потом покачал головой: да-а, брат, плохи твои дела. И пошел в ванную, а отражение усмехнулось ему вслед: то ли еще будет!

Он варил себе кофе и думал: «А что, интересно, любит Марина? Крепкий кофе? С молоком? Или она пьет чай?» Он почти ничего не знал о ней, и это было так странно. Он уже понял, что Марина легко засыпает и крепко спит, а просыпается тяжело; что ей снятся страшные сны, да это и не удивительно, если вспомнить, что омут был всего несколько дней назад. Ему и самому мерещилось что-то такое, поэтому, когда Марина стала биться рядом с ним, задыхаясь, он сразу понял, в чем дело – она вцепилась в его руку и хрипло стонала:

– Вытащи меня! Вытащи! Вытащи…

Леший знал – ему еще долго придется тащить ее из этого проклятого омута.

Он усмехнулся, вспомнив, как Марина, проснувшись после первого короткого сна, томно потянулась и зевнула, потом звучно поцеловала его в предплечье и даже чуть прикусила: «Аррррр!»

– Ой! – сказал он тихо. – Караул. Кусают. Что это там за зверушка такая?

– Это я! – Она улеглась Лешему на грудь, вглядываясь в темноте в его лицо.

– Неведома зверу-ушка!

– Ага. – Марина опять зевнула. – Сколько, интересно, времени?

– Да зачем тебе?

– Так просто…

– Как ты?

– Я хорошо. – Она опять его поцеловала и снова уронила голову на подушку.

Леший, посмеиваясь, пил кофе и вспоминал прошедшую ночь. Потом прислушался: из комнаты донесся испуганный вскрик, топот, и на кухню примчалась Марина – увидев смеющегося Лёшку, она ойкнула и умчалась обратно, сверкнув голым задом: вчерашний халатик она так и не нашла.

– Иди сюда! – закричал ей Леший.

– Сейчас!

Он слышал из кухни, как Марина мечется туда-сюда, хлопает дверцами шкафа и плещется в ванной. Наконец она появилась – розовая, причесанная, в сером спортивном костюмчике – наморщила нос, принюхиваясь.

– Приве-ет! Пахнет как вку-усно! – пропела.

– Привет. – Лёшка улыбался. – Я кофе тебе сварил.

– Ко-офе мне свари-ил? На-адо же. – Марина ловко забралась к нему на колени, обняла и вздохнула.

– Признавайся: ты подумала, я сбежал?

Она покивала:

– Но я всего секундочку так думала, одну крошечную секундочку, правда-правда!

– Хорошенького ты обо мне мнения!

– Я такая соня, – словно извиняясь, сказала Марина. – Это плохо, что я столько сплю?

– Ну почему же плохо-то?! Значит, тебе требуется. Тебе надо отдохнуть, откормиться.

– А что, я очень худая, да? – Она опять с испугом заглянула Лёшке в глаза.

– Ты такая, как надо. Чудо мое… Кофе будешь пить?

– Ага. Потом. А что ты тут делал без меня?

– Размышлял.

– О чем?

– Ну, как мы с тобой жить будем и вообще…

– А как мы с тобой будем жить?

– Ты даже не беспокойся! Я обязательно найду постоянную работу – я хороший мастер, правда. В музеях, конечно, платят мало, но у меня всегда была халтура, да и сейчас есть две отложенные, и еще третья, но там надо у заказчика работать, а мне пока не хочется. И деньги есть – я заработал, да и не тратил почти ничего в последнее время. Мне только надо место разгрести где-нибудь, я посмотрел – в маленькой комнате можно. Если там кое-что вынести, так и мольберт войдет. Столярку я найду, где делать: пристроюсь к кому-нибудь из ребят в мастерскую, а остальное здесь. Так что все будет хорошо, ты не думай. Одену тебя как куколку.

– Как куколку! Это как?

– В соболя и жемчуга!

Марина рассмеялась. Пока Алексей рассказывал, как они будут жить, Марина серьезно его разглядывала, время от времени притрагиваясь кончиками пальцев к его лицу: обвела линию бровей, погладила щеку – Леший тут же вспомнил, что не брился, да и нечем! – потрогала кончик носа… Так кошка трогает любопытной лапкой незнакомый предмет, прежде чем обнюхать. Каждый раз, когда она медленно взмахивала ресницами или прикасалась к нему, Леший мгновенно забывал, о чем только что говорил, и беспомощно улыбался.

– И ты обо всем этом размышлял?! – В ее голосе звучало уважение. – Надо же, какой ты хозяйственный! А я совсем непрактичная. И мне так мало нужно! И еды, и вообще. Ну да, ты вон какой большой, тебя же кормить надо!

– Меня обязательно надо кормить, иначе я на людей бросаюсь.

– Ой! Нужно же завтрак приготовить. Я сейчас сделаю что-нибудь!

– Ты знаешь, какая засада: там еды совсем не осталось! Мы с тобой ночью все подъели.

– Я сейчас сбегаю, куплю. А чем тебя кормить? Ты, наверное, мясо ешь? Я умею готовить, ты не думай. Ты расскажешь, что любишь, ладно? Я, знаешь, почему такая непрактичная? У меня возможности не было никакой. Правда! Мама всегда была главная. Она хозяйством занималась, а я так, на подхвате…

Леший просто не дышал, опасаясь спугнуть Маринину неожиданную откровенность: он прекрасно сознавал, что все это время один «выступал на арене» – заговаривал Маринины страхи и валял дурака, а она только молчала и улыбалась, а теперь вдруг разговорилась.

– А мама твоя кем была?

– Библиотекарь. В техникуме. У них очень хорошая библиотека, старая, я там часто паслась. Мама была очень строгая, замкнутая. Недоступная. И не слишком ласковая. Я любила, когда она мне волосы расчесывала – утром и вечером, по сто раз щеткой. Так приятно! Я про нее и не знаю почти ничего, она никогда мне не рассказывала про свою жизнь, про отца. Я спросила один раз, уже взрослая, она сказала: «Он умер до твоего рождения» – и все. Но я не особенно страдала, правда! Нет отца – и нет, ладно. Мы с ней жили, знаешь, как-то рядом. Каждая сама по себе. Сидели с книжками по комнатам. Мама еще вязала. На продажу вязала. Красивые вещи получались, даже пальто однажды сделала. Так что вязать я тоже умею! Хочешь, тебе свитер свяжу?

– Свитер?..

Леший смотрел на нее во все глаза, слушая эти невозможные рассказы: он не мог и представить такой жизни в семье – что это: каждый сам по себе! У Злотниковых была очень дружная семья – «итальянский домик», как говорил отец: оба темпераментные, родители то и дело со вкусом скандалили, а потом так же мирились. Страсти выплескивались через край, но через край выплескивалась и взаимная любовь. А тут… Бедная Марина, поэтому она такая… сдержанная. С неласковой матерью росла! Его мать, Лариса Львовна, могла и треснуть своего непутевого сына так, что мало не покажется, но любила очень – и он всегда эту любовь чувствовал.

– Мама готовить не очень любила. Пирогов не пекла, так, тортик из магазина. И вообще, это не главное было – еда. А ты любишь пироги?

– Люблю.

– Танька хорошо печет, она меня научит! Как это тесто делается, не представляю…

– Да я сам тебя, чему хочешь, научу. Ты еще не знаешь, как я готовлю. Я все умею!

– И пироги?

– Ну, если только пироги. Мать печет знатно! Вот она тебя в два счета всему научит. А то – Танька!

– А ты?.. Ты правда хочешь?.. Чтобы я с твоей мамой познакомилась?

– Конечно, а как же.

– Я боюсь.

– Ну, еще чего выдумала. Она, конечно, громкая такая, и поворчать любит, но ты ей обязательно понравишься!

– Как ты можешь знать?

– Знаю. Да и рассказывал я про тебя.

Марина так удивилась, что просто вытаращила глаза:

– Как рассказывал? Когда?

– Еще тогда. Давно. Ну, после Татьяниного дня.

– И что ты рассказывал?

– Что встретил женщину своей мечты…

– Это я? – уточнила Марина.

– Это ты.

Леший изнемогал: она так уютно угнездилась у него на коленях, так серьезно таращилась на него, так доверчиво обнимала за шею! Ее глаза сияли, бледная кожа чуть розовела на щеках и мочках ушей. Шевелились, то улыбаясь, то произнося слова, нежные губы, которые он уже столько раз целовал – и при мысли о том, что он еще с ней делал, у Лешего совсем помутилось в голове! Чувство, что переполняло его, не имело названия: любовь, сострадание, страсть, умиление, желание, нежность сплелись в такой клубок, что уже и не распутать никогда. Леший ощущал внутри себя что-то вроде бушующей океанской волны, способной просто разнести его на кусочки – еще чуть-чуть, и все. С этим надо было что-то делать, и срочно…

– Я должен тебя написать, – забормотал он. – Точно. Что ж я сразу не сообразил! Я тебя напишу! Прямо руки чешутся… Только… Вот черт, тут же ничего нет, ни красок, ни кистей, надо к матери съездить, привезти все, и мольберт… Что?

Глаза у Марины стали совсем огромными:

– Ты что ли будешь мой портрет писать?!

– Сначала эскизы, в карандаше, потом маслом, да. Придется тебе позировать, раз уж связалась с художником. Да, у тебя есть обогреватель какой-нибудь? А то прохладно в квартире, озябнешь еще! Марин, а если я сегодня съезжу, а? К матери? Ты пока то-сё, обед приготовишь, а я смотаюсь? За продуктами сбегаю и поеду? Я быстро, одна нога здесь, другая – там!

– Обогреватель есть где-то. А почему это я озябну? Ты что?.. Ты хочешь меня… обнаженной писать? – с ужасом спросила Марина.

– Ну да. – Леший с изумлением увидел, что Марина вся залилась краской. – У тебя такое красивое тело. А грудь – так просто само совершенство! Я, правда, еще не все рассмотрел как следует… Марин, ты что?

– Я не могу. Я стесняюсь. – И она опять уткнулась ему в плечо – спряталась. Леший не знал, плакать ему или смеяться:

– Марин, ты меня стесняешься? Меня? Да я же тебя уже видел, – зашептал он, целуя ее горящее огнем ухо. – И целовал, и трогал везде, и вообще! Как ты можешь меня стесняться, ты что?

Ему удалось наконец повернуть к себе лицо Марины – вся розовая, она смущенно наморщила нос:

– Ага, а потом ты меня на выставку отправишь, и все будут меня голую разглядывать.

– Не голую, а обнаженную. Две большие разницы. На выставку мы тебя отправим одетую, а это будет для внутреннего пользования. И потом, какая выставка, где она? О чем ты говоришь…

Марина вздохнула и робко сказала – но глазами сверкнула очень даже кокетливо:

– Ну что, может, тогда пойдем? Порепетируем?

– Что… порепетируем?

– Как я буду тебе позировать!

Кофе в это утро она так и не выпила.

Когда Лёшка наконец уехал к матери, Марина развила бурную деятельность – лишь бы не поддаться тоске, которая стала клубиться черным дымом по всем закоулкам ее души, стоило только закрыться входной двери. Марина металась между кухней и комнатами, пытаясь одновременно убираться и готовить еду, и, как ни странно, у нее это получилось: ничего не убежало, ни пригорело, и не разбилось. Она даже успела разобрать полки в шкафу для Лёшкиной одежды, попутно критически осмотрев собственную: кошмар какой-то! Если на работу кое-что есть приличное, то дома ходить катастрофически не в чем. Разве можно показаться перед Лёшкой вот в этом? Ни за что! А белье? У нее было немножко хорошего белья, которое надевалось раньше исключительно на свидания, но после смерти Дымарика она все выбросила. А ночью? Не в этом же ужасе ложиться в постель! Она еще не подозревала, что Лёшка довольно быстро отучит ее от ночных рубашек, и Марина привыкнет спать без одежды: «Зачем тебе какая-то рубашка? Рядом со мной не замерзнешь. А так – все сразу под рукой…»

Лёшка все не возвращался, и Марина вымылась, уложила волосы, подумав, что пора стричься и, может, покраситься? А то вся седая. Спрошу Лёшку, решила она, сама себе удивившись: как быстро привыкла полагаться на него! Она в задумчивости смотрела на себя в зеркало, а потом вдруг решительно распахнула старый, заношенный, но любимый халат – распахнула и зажмурилась, с трудом заставив себя приоткрыть сначала один глаз, потом другой. Леший бы опять изумился – она впервые разглядывала себя раздетую. Раньше ей это и в голову не приходило. А сейчас Марина смотрела на себя как на чужую, постороннюю женщину, модель, натурщицу: что он сказал – идеальная грудь? Она повернулась боком и хмыкнула: правда, что ли? Женщина его мечты, ты подумай! И вдруг краем глаза увидела в зеркале отражение стоящей у шкафа упаковки, которую раньше не замечала – это были привезенные Лёшкой из деревни картины, завязанные в полиэтилен. Она повернулась, не заметив, как ее отражение в зеркале помедлило и протянуло было руку ей вслед, словно пытаясь остановить.

Рюкзак Леший сам разобрал еще в первый день, а это – забыл. Ей вдруг так захотелось посмотреть Лёшкину живопись, что она, быстро натянув все тот же серый домашний костюмчик, побежала за ножницами, чтобы разрезать веревки. Картин, написанных на оргалите, оказалось восемь – всё афанасьевские пейзажи. Марина полюбовалась, осторожно потрогала пальцем мощно бугрящуюся краской поверхность – как он это называет: пастозная живопись? Потом взялась за картонную папку с рисунками, утащила ее в комнату и удобно устроилась на диване…

У Марины всегда были сложные отношения с собственным телом. Оно казалось ей каким-то лишним. Тело надо было все время кормить, а есть ей никогда не хотелось. Потом ко всему прочему прибавились женские дела – Марина с брезгливым недоумением прочла выданную мамой книжку о взрослении девочки: это что, теперь так будет всю жизнь?! А когда все на самом деле началось, оказалось еще хуже, чем в книжке: кроме унизительных гигиенических ухищрений этому сопутствовала и нешуточная боль, особенно в первый день – такая, что Марина порой даже теряла сознание.

Она ненавидела всю эту физиологию, а мысль о будущих возможных родах вообще приводила ее в ужас, не говоря уж о близости с мужчиной: как это она разденется перед чужим человеком и позволит ему себя трогать? У нее рано появилась заметная грудь, которой она чудовищно стеснялась и старалась сутулиться, а когда однажды кто-то из мальчишек ущипнул ее – очень больно – Марина проплакала три дня и не хотела идти в школу.

Влюбившись в восьмом классе в учителя литературы, она порой ловила себя на совершенно неприличных мыслях: глядя на него во время урока широко распахнутыми серыми глазами, она думала, смогла бы раздеться перед ним или нет? И страшно краснела, когда ловила на себе его серьезный взгляд.

Когда появился Дымарик, Марина внутренне была готова к тому, чтобы «сдаться», как она это называла: почти все ее сверстницы были замужем, некоторые уже и по второму разу, почти у всех были дети, и только она носилась со своей девственностью, как курица с золотым яйцом! Но что делать, если ей никто не нравился, да никого, собственно, на горизонте и не было: в школе мальчишки ее не принимали всерьез, в институте парней почти не было, а если и были, то очень странные – какие еще могут быть мальчики на филфаке! Когда мама пристроила ее на работу в издательство, Марина оказалась там самой юной, и все окружающие ее мужчины, в основном семейные, представлялись ей безнадежно старыми. Мама пыталась знакомить ее с сыновьями каких-то приятельниц, но Марина так зажималась и стеснялась, что ничего хорошего не выходило.

Наконец Танька Кондратьева взяла Марину под крыло и потащила за собой в реальную жизнь, сильно отличающуюся от вычитанной в книжках. Скрепя сердце, мама отпустила ее в байдарочный поход с Кондратьевыми. Этому предшествовал страшный скандал, в котором Марина впервые в жизни сумела настоять на своем, хотя на самом деле этого похода побаивалась. С тех пор мать еще дальше отошла от дочери и в подобных случаях только пожимала плечами, говоря: «Что ж, решай сама! Ты у нас теперь взрослая», – Марина просто ненавидела этот ее скептический тон.

Она изо всех сил скрывала от матери свои отношения с Дымариком, особенно после того, как узнала, что тот женат. Перед Татьяной, сообщившей это, Марина еще держалась – ну, пусть он не свободен, и что? Но сама переживала страшно: ей казалось, что она упала ниже некуда! Ей было стыдно задать Вадиму простой вопрос:

– Это правда, что ты женат? – И она даже зажмурилась.

– Да, – спокойно ответил он, снимая пиджак. – Я никогда и не скрывал.

Они спали вместе уже полгода, встречаясь где придется – вот и сейчас это была чья-то чужая квартира. Марина смотрела на него с удивлением – Вадим даже не смутился.

– А почему ты мне сразу не сказал?

– Да ты и так знала.

– Я не знала, – ответила она тихо, чувствуя подступающие слезы.

– Да ладно! Никогда не поверю, что ты не выспросила все про меня у Татьяны.

– Я не знала, – повторила она, и Дымарик внимательнее вгляделся в ее печальное лицо.

– Ну, прости, я был уверен, что ты знаешь. А это что-нибудь изменило бы?

– Да. Я не стала бы… с тобой… встречаться.

– Ты это серьезно? – Дымарик сел рядом и обнял ее за плечи. – Марин, это же ничего не значит. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь! Печать в паспорте – это простая формальность, она ничего не меняет в отношениях между людьми. Мы с женой давно уже живем как… просто как друзья. Ради сына. Чтобы он вырос в нормальной семье.

Марина мрачно подумала, что такую семью вряд ли можно назвать нормальной.

– Я должен дотянуть его до института, а потом…

– Сколько ему лет?

– Олегу? – Дымарик на секунду замялся – он не помнил, но потом твердо ответил: пятнадцать. Сыну было четырнадцать.

Но мама, конечно, все узнала – лгать Мрина не умела совсем. После одного из редких свиданий с Вадимом у нее дома, вернувшаяся с работы мама сразу же спросила:

– У нас что, кто-то был? Ты… ты приводила в дом мужчину?!

Опять произошел страшный скандал, и больше Вадим к ней домой никогда не приходил, а мама теперь постоянно изводила Марину ехидными вопросами и замечаниями – словно вонзала ей в душу раскаленные булавки. Марина понимала, что продолжает встречаться с Дымариком отчасти назло матери. И даже понимала, что променяла одну неволю на другую: Вадим быстро научился управлять ею еще лучше, чем умела мама. Но больше-то у нее никого не было! Татьяна, единственная настоящая подруга, была занята семьей; Вера Анатольевна, коллега по работе, с которой Марина подружилась, была гораздо старше ее возрастом и тоже обременена болезнями и заботами, – а от Дымарика Марина получала хоть какое-то тепло! Хотя его было маловато. И потом, с ним было интересно: он водил ее, домашнюю девочку, по выставкам, театрам и ресторанам, свозил в Крым, брал с собой в разные компании…

Правда, в постели у них было вовсе не идеально – да и где она, эта постель? В самый первый раз он очень удивился, что она еще девственница и, как показалось Марине, сначала не сильно поверил в ее полную неопытность, но когда стало ясно, что Марина решительно не понимает, чего он от нее хочет, пришлось поверить. Ей не было особенно больно, но и приятно тоже не было, зато появилось чувство какого-то удовлетворения: вот теперь она настоящая взрослая женщина! Опытная. Она редко испытывала во время близости с Вадимом хоть что-то похожее на тот пожар, в котором теперь горела вместе с Лёшкой, – так, нечто приблизительное. Вадим говорил, что у нее такой темперамент, называл ледяной принцессой и спящей красавицей, и похоже было, что его это вполне устраивало.

А потом появился Леший, и спящая красавица сразу проснулась – Марина поняла, что никакая она не ледяная, а очень даже живая и страстная: тогда, на Кузнецком, она готова была отдаться Лёшке прямо на сваленных в кучу куртках и пальто! А уж что было в Суханове – она просто испугалась силы своего желания, с которым так и не смогла справиться, и всегда вспоминала этот день с ужасом и стыдом: ей казалось, она изменила Лёшке, с которым не только еще не переспала, но даже и не поцеловалась. А ведь тогда Леший ни разу до нее не дотронулся, просто смотрел, но она кожей чувствовала жгучий взгляд его черных глаз и улетала в заоблачную даль. А если он еще и приподнимал бровь!

Потом, после Суханова, которое она безуспешно старалась забыть, Марина запретила себе даже мечтать о Лёшке и в глубине души понимала: идя навстречу желаниям Вадима, она наказывает себя за эту сухановскую «измену»: «Так мне и надо, и чем хуже, тем лучше!» Ненависть, в которой она жила последнее время, так прожгла ей душу, что оставалось одно пепелище, а чувство вины, обрушившееся после смерти Вадима, добило ее окончательно. Марина боялась, что у них с Лёшкой вообще ничего не получится, настолько задушила она в себе все женское. Но поцелуй на катере ее обнадежил. То, что она чувствовала к нему когда-то, никак не возвращалось, и после всех лет, прожитых в тоске и ненависти, Марина уже не понимала, любит Лешего или нет, но он был ей нужен, очень нужен. Без него ей не выжить. Это она знала точно.

А Леший чуть было не вернулся с полдороги, так заболело все внутри, так потянуло сердце, такой тоской наполнило душу! «Ну, брат, ты и влип!» – думал он, прижавшись лбом к холодному темному стеклу вагонной двери. Все, конец. Допрыгался. Марина словно держала его сердце своей маленькой рукой, которую он только что рассматривал как какое-то чудо природы – бледная изящная рука с тонким запястьем и длинными пальцами.

Леший вздохнул. Ему не сиделось, и он переходил из вагона в вагон, как будто так можно было быстрее доехать, а выйдя из метро, просто побежал бегом. Когда он, запыхавшись, ввалился к матери, она удивилась:

– Кто это за тобой гнался? Ты откуда такой? И без поклажи? Ты не из деревни, что ли?

– Мам, сейчас! Подожди, отдышусь.

Внутри у него все мелко дрожало. Леший разделся, прошел на кухню, сел и сразу же схватил пирог с блюда, стоявшего на столе.

– Как знала, вчера напекла. Ну что ты грязными руками-то! Давай-ка вымой, а я пока борщ разогрею. Будешь борщ?

– Мам, я все буду!

Чмокнув мать в щеку, он смолотил борщ и несколько пирогов.

– Господи, как с голодного краю! Что с тобой? Случилось что?

– Случилось. – Алексей так заволновался, что у него затряслась нога, и он прихватил ее за колено. Нога перестала дрожать, но он никак не мог успокоиться и стал барабанить пальцами по столу, пока мать не прикрыла его руку ладонью:

– Лёша. Ну-ка, говори сейчас же. Что это такое – трясется весь, как заяц. Не пугай меня.

– Мам, да все хорошо, что ты! Просто я… ну… в общем… короче, я вроде как… женился.

Мать ахнула:

– Женился! Когда ты успел-то? На ком? Где ты ее взял, в деревне?

– Мам, ты, главное, не волнуйся. Мы еще не расписались, но обязательно… А пока так. Я уже пару дней как приехал, у нее был. Я там буду жить, мам. Ну, ты же всегда ворчала, что от меня грязи много, а я и работать там буду. Я сейчас кое-что заберу, потом еще приеду за вещами, ладно? Ты не обидишься, если я сегодня здесь ночевать не буду, а? Мам? Если тебе чего сделать надо, так я потом все сделаю, правда! Все, что надо! И ты прости, я тебе в этот раз ничего не привез – ни грибов, ни ягод, да и не урожай в этом году… Мам, ну ты чего? Дать тебе воды?

– Подожди ты, не тарахти! Помолчи. Кто она такая?

Леший вздохнул и не выдержал: все лицо его осветилось такой счастливой, такой детской улыбкой, что Лариса Львовна только покачала головой: влюбился мальчик-то! Наконец влюбился.

– Мам, это Марина. Помнишь, я тебе рассказывал?

– Марина? Какая еще Марина?.. Погоди, это что же – та самая?

– Ага.

– Добился своего, ты подумай! Привези показать-то.

– Мы приедем. Только… мам, ты уж с ней поласковей, ладно? Она такая нежная, и пережила столько…

– Нежная. Да не съем я твою красавицу.

– И еще… Мам, ты не рассказывай ей ничего про мою семейную жизнь, хорошо? Я сам. Потом.

– Горе ты мое. Ну, дай, что ли, поцелую тебя. Это надо же – Марина!

Лёшка стал перед ней на колени, обнял и уткнулся носом в теплый живот – Лариса Львовна видела, как дрожат у него плечи и, вздыхая, гладила жесткие черные волосы: влюбился! Четвертый десяток мальчику, а влюбился…

– Мам, – глухо сказал он, не поднимая головы. – Мне страшно.

– И страшно! – согласилась Лариса Львовна. – Как не быть страху-то! Новая жизнь начинается, ответственность. Ладно, давай, ты свое там собирай, что хотел, а я одежду тебе уложу. Где-то сумка большая была…

Леший побрился, натянул темно-малиновый джемпер и новые джинсы – до деревни он с трудом в них влезал.

– Ой, не могу! – сказала, улыбаясь, мать. – А нарядился-то!

– Ну ладно тебе!

– Я пирогов положила, и еще мяса тушеного – прямо в кастрюльке, привезешь потом.

– Ура!

Они присели было на дорожку, но Лёшка, вспомнив, виновато спросил:

– Мам, ты это… денег не одолжишь немножко? Я сниму потом с книжки, отдам.

– Жених! Господи, ни работы, ничего, а туда же – жениться. Горе мое.

Но денег дала. Как не дать, сыну-то.

– Ой, забыл! – Лёшка подхватился и умчался в комнату, вернувшись с гитарой.

– Ты подумай! Вот гитара как раз тебе очень нужна! Она для семейной жизни самая необходимая вещь!

– Мам, ну не ворчи. Скажи мне что-нибудь. Пожалуйста.

– Благословить, что ли? – Лариса Львовна вздохнула. – Иди с Богом! Я знаю, ты справишься. Совет да любовь!

– Спасибо!

У Лёшки не было никаких сил тащиться на метро со всем барахлом, и он поймал тачку. Ехал всю дорогу с закрытыми глазами: представлял, как встретит его Маринка, вспоминал, что и как между ними было, – он и не предполагал, что его ждет. Марина открыла не сразу – он услышал из-за двери ее испуганный голос:

– Кто там?

– Это я. Открывай.

– Я тебя не узнала в глазок…

Лёшка сгреб ее в объятья – боже, как успел соскучиться! – и не сразу заметил, что Марина какая-то странная: напряженная и мрачная, хотя старательно пытается улыбаться.

– Ты ужинать будешь? Или тебя мама накормила?

– Накормила, но ужинать буду. Я пирогов привез, и там еще мясо какое-то тушеное.

Лёшка убирал в шкаф привезенные вещи, а сам с недоумением косился на Марину: что-то явно случилось, пока его не было! Но что? Она как чужая! Марина ушла куда-то в угол и оттуда сказала:

– Я твои картины распаковала, ничего? Подумала, может им вредно в пленке.

– А я и забыл про них! Это ты правильно… правильно… сделала…

Леший вдруг замер, и даже по его спине Марина поняла: наконец догадался. Он повернулся:

– Ты рисунки увидела, да?

И как он забыл?! Зачем он вообще их привез, идиот! Среди прочего там были листы с эскизами обнаженной Тамары – вспомнив, что за позы и ракурсы на этих рисунках, Леший застонал про себя. Вот черт! Теперь она подумает… Да уже подумала! Марина повернулась и ушла на кухню, Леший поплелся за ней. Она села к столу, опустила голову и зазвенела ложечкой в пустом стакане. Леший постоял, помолчал. Осторожно позвал:

– Марин?..

– Лёш, все нормально.

– Нет, не все.

– Все хорошо. Я понимаю.

– Что ты там понимаешь?..

Он подошел, присел, пытаясь снизу заглянуть в лицо – она отвернулась.

– Ну, скажи, что не так!

– Все так.

– Нет!

– Лёш, я все понимаю… мы взрослые люди… живые. У тебя была какая-то жизнь… до меня… женщины… всякие. А теперь вот я… очередная… натурщица.

Вот черт! Так и знал!

– Марин…

– Просто… я же совсем ничего про тебя не знаю… и все так быстро… и…

– И что?!

– А вдруг… все это… не так.

– Как не так?!

«Господи, что ж так больно-то? – думал он. – Что ж так трудно?»

– Вдруг это все… просто… физиология. Просто секс! – выговорила она, отчаянно покраснев. – Ну, ты один, я одна…

Секс? Физиология? Физиология, мать твою! Что ж за день сегодня такой, а? То перед матерью на коленях стоял, теперь вот – перед Мариной. Господи, он-то с ума сходил от любви, а она… За что?! Но знал, за что: за одну-другую. Чьих имен не помнил. Кого, дверь закрыв, тут же забывал, кому ничего не обещал, у кого брал, не отдавая, от кого уходил, не оглядываясь…

– Лёш, Лёш, ты что… Леший?! Лёша!

Он вырвался и убежал, хлопнув дверью. На улице было уже совсем темно, в лужах дрожал свет фонарей – когда-то дождик прошел. Леший шел, почти бежал, куда глаза глядят. Толкнул кого-то по дороге плечом:

– Эй, мужик, ты что, совсем оборзел? – прохожий отпрянул, наткнувшись на яростный взгляд. – Да ты что, ты что?..

Он опомнился. Вышел к какой-то набережной – вода темная, масляная. Его замутило – вспомнил омут… Физиология! Ну почему, почему надо это все разделять: физиология, психология! Это же… всё одно! Как она не понимает! И тут же непрошено всплыло воспоминание о Тамаре – а это что? Тоже – все одно? Или физиология? А может… а может, это у него – все одно, а у нее и правда… физиология? После пережитого ужаса? Может, он для нее как… как спасательный круг? Чтобы забыться. Лекарство от смерти. А она для тебя – что? Не лекарство от смерти? Ты-то разве за нее не цепляешься? Тоже – спасаешься. Сам знаешь, от чего. Нет, нет – только не вспоминать, только не это! Господи, как трудно! Может, просто – переждать надо? Пусть оттает… Запутался совсем.

И вдруг Леший испугался: «Как же я зашел сюда? А Маринин дом-то где?» Представил, как она там – «Что же я наделал! Марина!». И услышал внутри себя тонкий жалобный звук – на одной ноте, тоскливый, зовущий. «Так, спокойно!» – сказал сам себе. И пошел на этот звук – как по нитке пошел, за клубочком. Вот он, дом. Узнал, хотя совсем с другой стороны вышел. Поднялся, позвонил – Марина открыла сразу, как будто все это время стояла под дверью. А может, и стояла. И так кинулась на него, так по-детски зарыдала в голос, что Леший сел прямо там, на пол, с нею вместе, обнимая и сам чуть не плача:

– Ну что ты! Не надо! Успокойся…

– Лёшечка, миленький, прости меня, пожалуйста, прости, я не хотела, прости! Только не делай так больше… пожалуйста… никогда… не оставляй меня так!

– Я не буду! Ну, успокойся, милая…

– Мне все равно… что ты там… с кем ты там… У меня никого больше нет… Только ты-ы… Мне все равно… Только не уходи-и…

«Ах ты, господи! Хоть тушкой, хоть чучелком», – вспомнил Леший.

– Чучелко ты мое! Ну-ка…

– Не смотри… я страшная…

– Ты – самая красивая! – твердо произнес он. – И я люблю тебя.

Марина заморгала, всхлипывая.

– Ты слышишь, что я говорю?

– Слышу…

– Что ты слышишь?

Марина молчала.

– Я! Тебя! Люблю! – произнес он раздельно. – Это ты слышишь?

– Да-а…

– Ну вот.

– Ле-еший… Прости меня! Я так испугалась, что ты больше не вернешься.

Губы у нее дрожали, она тревожно заглядывала Алексею в лицо, а у него просто разрывалось сердце: если она сейчас в такой панике, что же было, пока он не вернулся? Бедняжка! И главное – сам во всем виноват! Нет бы – поговорить с ней, объяснить, а он сбежал. И Марина у него еще прощенья просит!

Леший взял ее за голову и, глядя прямо в глаза, раздельно произнес:

– Я всегда буду возвращаться, куда бы ни уходил. Я никогда тебя не оставлю. Даже не надейся.

Марина неуверенно улыбнулась:

– Никогда?

– Ну, если ты сама меня не выгонишь.

– Нет, нет! Нет! И зачем я только нашла эти рисунки! Теперь я все испортила, да? Так было хорошо, а я все испортила.

– Марина! Послушай меня: то, что между нами, испортить невозможно, ты понимаешь? Мы можем сколько угодно ссориться и скандалить, но это ничего не меняет, ничего. Мы… Мы просто есть. Поверь уже в конце концов!

– Я совсем не хочу с тобой ссориться!

– И я не хочу!

Он бормотал какие-то глупости, качал ее в объятьях, как маленькую, гладил по голове, целовал макушку, висок, мокрую щеку, дрожащие губы, принимая в себя, в душу все рыдания, всё горе. И душа болела от нежности, от желания. От любви.

– Ты не сердишься?

– Нет.

– Я тебя обидела?

– Нет, ты меня не обидела. Просто я психанул не по делу и сбежал, чтобы не расколотить что-нибудь.

– В дребезги?

– В мелкие!

– Лучше расколоти!

– Ладно. Что там тебе меньше всего жалко?

– Мне для тебя ничего не жалко!

– Марин, ну что такого в этих проклятых рисунках, а? Ну, женщина! Обнаженная. Не просто случайная женщина – это ты поняла правильно. Но это было еще до тебя! Я бы тебе и сам все рассказал, я просто не успел!

– Да я понимаю, – голос у нее был унылый. – Господи, какая я дура! А кто она? Тамара эта?

– Она в Кенженске живет. Я как раз у нее ночевал, когда вас тогда встречал. – Он нахмурился, соображая: откуда она знает, что… Тамара?!

– У вас с ней?..

– Ну да, у нас ней. Было.

– Красивая она. И рисунки – великолепные! Ты их только не выбрасывай, ладно?

– Как скажешь.

– Просто мне вдруг показалось: вдруг между нами всё… неправда? Вдруг я всё выдумала? Понимаешь, у меня фантазия очень богатая, я вон и Дымарика, как оказалось, выдумала. А вдруг… и тебя? И ты совсем не такой…

– Я – такой. Ну что ж ты себе-то не веришь.

– И я подумала – вот все у нас сейчас так хорошо. Ну, ты понимаешь, о чем я. А вдруг это кончится… и мы… просто посторонние люди… и… всё.

– Мы – не посторонние. А главное про меня ты знаешь.

– Что – главное?

– Я люблю тебя.

– Но ты же этого не говорил!

– Господи! Так надо было сказать?! А так ты не видишь?! Ты же поняла, еще тогда!

– Ну, вижу… Мало ли, а вдруг я не то вижу! Вдруг я все поняла… неправильно.

– Вот теперь я сказал! Все в порядке?

– Да-а…

– Ну хочешь, я тебе это каждое утро буду говорить?! Для профилактики?

– Хочу-у…

Лешка обнимал Марину, чувствуя, как спадает напряжение – как будто ток отключили. Вольт 800 было, не меньше… Марина пошла умываться, а Леший поднялся с трудом – ногу отсидел. Побрел, хромая, на кухню, выпил холодной воды прямо из-под крана, тоже умылся. Постоял, вздыхая. Физиология! Потом пошел в комнату, взял папку с рисунками, лежащую на диване, приоткрыл – в глаза сразу бросилась высокая Тамарина грудь и крутой изгиб бедра – сморщился, захлопнул крышку и запихал папку за комод. На диван он просто рухнул – вдруг кончились все силы. Какой невыносимо длинный день! Ему казалось, прошло несколько месяцев с их утренних посиделок на кухне! Пришла Марина, села рядом, посмотрела виновато.

– Ну что, отпустило тебя? – спросил Лешка.

Она покивала: отпустило. Посидели тихонько, обнявшись. В комнате было темно, только изредка проплывали по потолку лучи света от проезжавших машин.

– Дождь пошел, слышишь?

– Да. Осень…

– Лёшечка, ты только не думай, что я какая-то истеричка!

– Я не думаю.

– Нет, правда! Я вообще-то очень сдержанная и… неразговорчивая. Я не очень умею откровенничать. Привыкла все в себе держать.

– Я заметил.

– Лёшечка, я… Я буду стараться.

– Марин, вот только этого не надо. Не надо стараться. Просто будь сама собой, и все. Ты выучи уже, что я тебя люблю. Понимаешь? Я люблю тебя такую, как есть. И когда ты плачешь – люблю, и когда смеешься. И даже если разозлюсь и наору на тебя – а я могу! – все равно я буду тебя любить. Это как… как группа крови. Не изменить уже.

– А ты собираешься на меня кричать?

– Я не собираюсь! Но… Марин, я вспыльчивый. Ну, ты же видела. Но отходчивый. У нас та еще семейка – такой крик порой стоял! Все темпераментные. Так что ты не обижайся сильно, если я вдруг орать буду, ладно? Я, конечно, попробую не орать, но не ручаюсь.

– Ладно. А я…

– Что?

– Ну… Знаешь, когда… когда… В общем, перед этими днями. Я сильно нервничаю и… Господи, просто не верю, что говорю с тобой об этом, кошмар какой-то!

– Перед критическими днями, что ли? Ну и почему не говорить-то?! Марин, я вообще-то женат был, знаю, как женщины устроены! И что, сильно крышу сносит?

– Ну да.

– Так сегодня-то – может, тоже из-за этого?

– Не знаю. Не похоже. У меня должно было в деревне начаться, как раз, когда… Но не началось. Из-за стресса, я думаю, у меня уже так случалось. Так что у нас все впереди.

Но ни Марина, ни Лёшка даже и предположить не могли, что именно ждет их в эти «критические» дни.

– Ничего, переживем! Ты меня заранее предупреждай, чтобы я к тебе в бронежилете подходил, и все будут живы.

– Ладно, я табличку прицеплю: «Осторожно, окрашено!»

Леший засмеялся:

– А я тогда две прицеплю, на спину и на грудь, напишу: «Я тебя люблю!»

– Не надо, – Марина улыбалась. – Я выучила!

– Вот и хорошо. Марин, не переживай. Ты вдумайся: мы с тобой только второй день вместе. А ты хочешь, чтобы все гладко было.

– Второй день?! Не может быть!

– А ты говоришь! Ничего, прорвемся! Вот узнаем друг друга получше – легче станет. Иди ко мне. – Леший усадил ее на колени, обнял покрепче. – Все будет хорошо. Я тебе обещаю.

– Как я устала! Этот омут, он не отпускает, держит…

– Я знаю. Это пройдет. Мы справимся.

– Знаешь, мне иногда так страшно…

– Ну что ты, маленький, чего ты боишься?

– Мне сон снился…

– Какой?

– Так ужасно. Сначала все мирно – мы сидим с тобой, чай пьем. Уютно, тепло. Потом я начинаю просыпаться – во сне. И все постепенно тает: стены, стол с чашками, ты. И я понимаю, что все это – яркое, живое, радостное – мне только снилось, а на самом деле я лежу на дне, в толще черной воды, и сон этот – смертный.

– Господи, Марина!

– А сегодня это наяву было.

– Как наяву?

– Вот сейчас, когда я испугалась.

– И как?

– Знаешь, так странно, будто реальность начинает расползаться – плывет, двоится, тает как горячий воздух над асфальтом. И открывается все другое, страшное. И опять я на дне, в омуте…

Лёшка обнял ее так, что затрещали косточки, защищая от этого темного хаоса, вползающего в душу, от нее самой, себя потерявшей.

– Ведь я же существую, правда? Я живая, да?

– Ты живая, ты есть, мы с тобой вместе, я не дам тебе пропасть, все будет хорошо, все будет хорошо, все пройдет. Все пройдет. Я тебя вытащу! Вытащу…

Долго целовал, гладил по голове, а потом все-таки спросил – уж больно жалко было ее «долгих» лунных волос:

– А косу ты давно отстригла?

– Это я на сороковой день. После Дымарика. Тоже сон приснился: как будто мы с ним едем в машине, я хочу выйти – вышла, а распущенные волосы дверцей прихлопнуло, держит. Я кричу ему: дверцу открой, не видишь – волосы прищемило! А он смотрит и на газ нажимает. Ну, проснулась, подошла к зеркалу. И обкорнала. Потом парикмахерша ругалась.

– Жалко…

– Ничего, отрастут.

«Это Дымарик ее держит, – решил Лёшка. – То за волосы держал, а теперь так. Жить ей не дает, не пускает. И оттуда достал – из прошлого. Из омута».

– Если бы можно было начать все с чистого листа, – тихо сказала Марина. – Если бы забыть все! Я думала: та прежняя Марина осталась в омуте. А я – новая, другая. Нет, она все равно во мне.

Она словно читала его мысли.

– Марин, это невозможно. Придется так и жить с этим грузом, что делать. И хочешь, да не забудешь.

У него мелькнула мысль: может, рассказать ей? И станет легче? Или не станет? Мало ей, так еще и он свой груз добавит! Свой омут. А, хватит разговоров! К черту!

Он опрокинул ее на спину и поцеловал. А дальше уже ничего не видел, не помнил, только чувствовал, как отзывается она на любое его прикосновение. И любил ее, как в последний раз, неизвестно кому доказывая: это моя женщина. Моя. Моя… И когда она закричала, выгнувшись под ним – понял, что победил. Моя женщина. Глядя на него из-под полуприкрытых век, еще вздрагивая всем телом, Марина простонала:

– Что ты со мной делаешь?..

Нависая над ней, опираясь на руки, мокрый, задыхающийся – прошептал:

– То-то же! – поцеловал и рухнул рядом, а потом, отдышавшись, сказал: – Знаю я, что с тобой делать! Тебя надо из постели не выпускать, чтобы лишних глупостей не думала! Ай!

Марина его укусила.

Заснуть Леший опять долго не мог: ветер разогнал тучи, и луна светила в окно, заливая комнату белесым светом, а встать и прикрыть штору было лень. Все думались медленные, печальные думы: ладно, пусть будет как есть! Может, Марина пока и не любит его, а просто цепляется слабыми руками, спасаясь из черного омута. Неважно, что движет ею: страх, одиночество, вина, жажда жизни, отчаянье, жалость, благодарность… Неважно! Все равно. Лишь бы была. Лишь бы дышала рядом – теплая, сладкая, близкая, родная… единственная. И постепенно от этих мыслей на Лешего навалилась такая тоска, такая черная мгла! Черная мгла, черная тень прошлого. Вспомнил вдруг: потому что очень больно карп становится драконом! Да, больно.

Леший знал: эта тоска, крепкая, как царская водка, мучает его еще и оттого, что ушел утренний живописный раж – все прошло, пока он разбирался с Мариной. У него бывали порой такие творческие припадки, когда – умри все живое! – ему нужны были только кисти и краски, и Леший писал, пока не начинал уже просто валиться от усталости. Не всегда в результате получались какие-то шедевры, но иногда очень даже приличные работы. Он знал сам про себя, что он вовсе не Левитан и не Репин, но художник хороший, профессионал – его работы неплохо покупались в Измайлове и в салонах, и он много работал, не дожидаясь, когда на него снизойдет вдохновение: шел и писал то, что видел, без особенного упоения или страсти. Просто работа. Писал он вполне реалистичные портреты, среднерусские пейзажи и натюрморты – особенно хорошо у него получалось прозрачное стекло, да и свет он умел передать как никто.

Леший всегда отталкивался от натуры, но теперь его вдруг стали мучить видения каких-то странных, даже несколько сюрреалистичных картинок, необычайно ярких. Началось это еще в деревне. И этот нелепый сон, приснившийся в поезде, про карпа-дракона, все время стоял перед глазами, требуя воплощения на холсте. Но сейчас ничего нигде не возникало и не мерещилось. Вообще не хотелось писать. Совсем. Такое тоже бывало, и это мучительное состояние он переживал очень тяжело, придумывая себе массу срочных дел, а если их не находилось, мог часами уныло валяться на диване, без конца наигрывая на гитаре одну и ту же мелодию, пока мать, наконец, не устраивала ему скандал.

Леший вздохнул и мрачно подумал, что теперь придется как-то объяснять Марине, почему он не хочет ее рисовать, после того, как столько приставал к ней с позированием, а то она опять подумает что-нибудь эдакое. Боже, какая тоска! Ему захотелось взвыть, как волку, и он с силой сжал пальцы в кулак, вонзив ногти в ладонь. Марина вдруг забормотала что-то, повернулась, прижалась к нему мягким теплым телом, обняла и спросила совершенно сонным голосом:

– Зачем ты грустишь, а?

– Затем, что всякий зверь после наслаждения печален. Об этом должна знать даже такая мелкая зверушка, как ты.

– Сам ты зверушка…

Она опять заснула и даже легонько захрапела – очень смешно и трогательно, заставив Лёшку тут же умилиться. Но рука Марины, лежащая у него на груди, ожила – он взглянул: глаза закрыты, дышит ровно… Спит? Спит! А ее теплая ладошка, как маленький зверек, ползла по Лёшкиному телу, ощупывая пальцами и принюхиваясь: по груди, по плечу, потом опять вниз, к животу… Он напрягся, еще раз посмотрел, прислушался – да нет, спит! Спит – но губы шевелятся: шепчет что-то. Ее пальцы коснулись завитков волос внизу живота – он совсем перестал дышать, но рука снова скользнула выше и легла ковшиком ему на сердце, которое стучало уже так, что того гляди – выпрыгнет! Что ж такое-то?!

Под ладонью постепенно стало горячо, а сердце застучало реже, спокойней – а потом пальцы сжались горстью, как будто собрали что-то, и Марина, подтянув руку к своей груди, свернулась около него клубочком и замерла. А он вдруг осознал, что тоска-то – ушла! Нет ни капельки, ни зернышка, ни одной черной кляксы – ровный теплый свет в душе, словно Марина своей нежной рукой всю тоску собрала. Леший осторожно, чтобы не разбудить, взял ее руку, разогнул кулачок – сонная рука упала безвольно. Только с ладони всплыла и растаяла в серебряном от лунного света воздухе черная дымка. Леший обнял Марину, ткнулся носом в волосы – и когда же отрастут! Пахнет… надо же, никакой не осенью, а липой цветущей! Июль, жара, липы цветут, пчелы жужжат. Лето. Любовь.

С позированием, как и предполагал Леший, ничего не вышло, и они занялись обустройством жизни: двигали мебель, кое-что выбрасывали, в общем, вили гнездо. Гнездо они вили в маленькой комнате, а в большой сделали Лёшке мастерскую, как он ни упирался.

– Нет, ты посмотри! – уговаривала его Марина. – Если в маленькой комнате делать, то там только ты с мольбертом, а больше ничего и не уместится! И ты наверняка распространишься в коридор, на кухню и в ванную! А так – все твое хозяйство будет в одной комнате.

– Мое хозяйство всегда при мне!

– Вот ты только об одном думаешь!

– А ты – нет?

– Лёшка! Прекрати!

В самый разгар перестановки позвонила Татьяна, которая уже умирала от любопытства, хотела знать, как дела у Лёшки с Мариной. Они как раз удачно застряли в дверях с диваном, поэтому Марина помчалась к телефону, радуясь передышке, а Лёшка рухнул на тот же диван.

– Лёш! Нас Кондратьевы на шашлыки зовут. В субботу. Поедем?

– На шашлыки. А то! Кто там, Татьяна? Пусть Серёгу позовет, я иду.

И поехали. Стояла настоящая золотая осень, ранняя в этом году – всего-то середина сентября. Увидев Лёшку с Мариной, Татьяна так и ахнула – они держались за руки и все время улыбались. Слава Богу! Она так переживала, чтобы у них все срослось. Сразу поняла, что они – пара, и вот, наконец! Даже Серёгу проняло: он тихонько сказал Татьяне, пока Лёшка отвлекся на Марину – впрочем, тот только и делал, что отвлекался:

– Тань, ты посмотри на Злотникова! Что с ним делается! Совсем крышу снесло у мужика!

– Влюбился, чего делается. Ну и молодец.

Лёшка начал валять дурака еще в вагоне – мест было мало, он посадил Марину на колени и всю дорогу потихоньку целовал ее за ухом, а она смущенно ежилась. Потом стало посвободней, но он Марину не пустил – сиди!

– Как вам не стыдно! – сказала наконец тетенька в зеленой беретке, уже давно сварливо поджимавшая губы. – Взрослые люди, а ведете себя так неприлично.

– А мы молодожены, нам можно.

Тетка ворчала всю дорогу, хотя Марина тут же от Лёшки сбежала. Потом он совсем разошелся, опьянев от одного только лесного воздуха, а когда добавились водочкой, и совсем захорошел.

– Ну что ты так орешь, Злотников! – сказала Татьяна. – И как ты его терпишь, Марин, просто не знаю. Я бы на второй день убила!

– Вот потому у нас с тобой ничего и не вышло! – Увидев выражение лица Татьяны, Леший тут же опомнился, но было поздно – Марина встала и ушла вниз, к реке.

– Какого черта ты язык распустил! – Татьяна покосилась на мужа, но Сергей увлекся шашлыками – мангал страшно дымил, и он плясал вокруг него, как сумасшедший индеец.

– А, ёж твою медь! – Леший подхватился и побежал за Мариной – она сидела на берегу, обняв колени и опустив голову.

– Не сиди на земле. Встань немедленно.

Увидев Лёшкино лицо, Марина тут же его обняла:

– Лёшечка, милый, со мной все в порядке, правда! Ты испугался, прости, прости. – Она, привстав на цыпочки, пыталась его поцеловать, а он отворачивался: он действительно ужасно испугался, что у нее начнется панический приступ. Да еще к реке пошла! Леший обхватил ее голову ладонями и, закричал, глядя ей в глаза:

– Что ж ты из меня душу-то вынимаешь?! Когда ты уже поймешь своей дурацкой головой, что я тебя люблю, а? Какого черта ты меня к прошлому ревнуешь? Ты вдумайся – это всё лет пятнадцать назад было! Пятнадцать лет!

– Лёшечка, ну не волнуйся ты так. Я все понимаю.

– Господи, что ты понимаешь! Ничего ты не понимаешь… Ну ладно. Пойдем-ка. – Он немножко успокоился и повел ее к большому бревну, под которым был след старого кострища. – Давай тут посидим, все посуше. Марин, мы же вроде уже один раз это обсуждали! Я не собираюсь перед тобой за свое прошлое оправдываться. Весело жил, да. Но я так расплатился – мало не показалось! Да и в чем оправдываться-то?! Я никого никогда не обманывал, ничего никому не обещал, никому жизнь не сломал. Ничего такого не было, о чем бы мог пожалеть или стыдиться. На то она и молодость, чтобы… перебеситься.

– Ну да, – печально сказала Марина. – Наверное.

– Я же тебя не спрашиваю, что там у тебя было, правильно? Было, да сплыло!

– А ты спроси! – Марина подняла на него глаза. – Спроси! И я тебе отвечу – ничего у меня не было! Понимаешь? Все, что было, – ты знаешь. И с кем – знаешь. А больше – ни-че-го!

– Подожди. – Он растерялся. – Как ничего? Тебе сколько лет-то было, когда ты с ним познакомилась?

– Двадцать пять. Да! Ты правильно понял! С ним первым поцеловалась, с ним первым переспала.

– И что, у тебя до двадцати пяти лет… ничего не было вообще? Ничего такого? Совсем?! Не знаю… Ни поцелуев под сиренью, ни прогулок под луной?!

– Ну не было! Не было.

Леший смотрел на нее в полной растерянности – сам он лишился невинности в шестнадцать, в спортивном лагере, с молодой медсестрой, которой как раз двадцать пять и было, а с девчонками встречался чуть не с двенадцати, но Марине он рассказывать об этом не собирался.

– Я не понимаю, как такое могло быть… Ты же красавица!

– Красавица? Лёш, да ты первый мне об этом сказал! Никто, никогда! Я же… Я застенчивая была! Боялась всего на свете! Отличница, зануда с косой, книжная моль, девочка в футляре! Меня так учитель литературы прозвал, я в него влюблена была, а он меня – девочкой в футляре…

– Ну! Влюблялась же!

– Влюблялась. Романтически и безответно. Лёш, если б ты мою маму знал, ты бы не удивлялся. Мне уже двадцать лет было, а я не могла домой позже десяти прийти! Какие мальчики, какие романы, жила как в монастыре, книжки читала, принца на белом коне ждала. Дождалась!

– Маленький мой! Да что ж такое…

– Ты вон Таньку свою спроси, она тебе расскажет, какие я номера откалывала!

– Марин, ну не надо – «свою»! Что ты, в самом деле?

– Она-то мою маму хорошо знала, работала с ней вместе в техникуме. Танька все хотела человека из меня сделать – в компании какие-то водила, в походы брала, а толку! За мной ребята пытались ухаживать – я шарахалась.

– Как же ты… с ним-то… не забоялась?

– Сама не знаю. Может, потому, что он взрослый.

– Взрослый! Он лет на пятнадцать тебя старше был? Может, ты в нем отца видела?

– Не знаю.

– Марин, а как же ты… ну, он же… или ты не знала?

– Что женат? Лёш, я такая дура была, ты не представляешь! Мне в голову прийти не могло, что взрослый мужчина будет за такой девочкой, как я, ухаживать, а у него жена и ребенок! Мне казалось, совесть должна быть.

– Горе ты мое луковое.

– И узнала-то случайно, когда уже… поздно было. Спросила, а он так ловко все повернул – да ты все знала, да не могла ты не знать! – а я слушаю, дура-дурой. Но я пыталась оправдания ему найти: не может ребенка оставить, все такое. В общем, обманывала себя, как могла.

– Да-а, и я тебе то же самое говорил…

– Лёш, не надо! У нас с тобой все ровно наоборот.

– Вот это точно, все вверх ногами!

– Ты знаешь, отчего я психанула? Я снова себя такой дурой почувствовала! Живу в каком-то выдуманном мире, а вы все такие… взрослые, у вас свои правила, вы их знаете, а я… как ребенок наивный – глазами хлоп, хлоп! И ведь Танька мне сразу сказала, что влюблена была в тебя, а я это опять по-своему поняла…

– Сказала?!

– Ну да. Но как-то так, что я не сильно и переживала. Ну, влюблена. Я, вон, тоже влюблена была в учителя. А когда ты это сказал, мне такое примерещилось… Что кругом один обман, а вы еще и смеетесь надо мной втихомолку, над идиоткой.

– Ты не идиотка, что ты глупости говоришь! Просто… ты очень…

– Наивная. Как… как поросенок.

– Почему поросенок-то? – Леший не выдержал и засмеялся.

– Ну, этот, из Вини-Пуха, как его…

– Пятачок? А что, и правда похожа.

– Вот!

– Да нет, Марин, ну что ты. Ты просто очень чистая. Хрустальная такая.

«Чистая?!» – подумала Марина, вспоминая Дымарика. Да уж, такая чистая, дальше некуда.

– Поэтому ты грязи вокруг не замечаешь. А увидишь одну пылинку – тебе сразу навозная куча мерещится.

– Нет, ничего я в этой жизни не понимаю, ничего…

– Ты думаешь, кто-нибудь понимает?

– Должен же хоть кто-нибудь понимать!

– Марин, нет никакого обмана. Ну, не стал я тебе рассказывать, а зачем? Все это быльем поросло.

– Она тебе нравилась?

– Господи! Мне в то время все девушки нравились. Все, без разбору. Не то чтобы я за ними так сильно гонялся…

– Да тебе и не надо было! Сами небось вешались!

– Марин, да когда вешаются, никакого интереса, это я тебе говорю. Вот за тобой я бы побегал! Я как представлю, что бы ты мне говорила, как сердилась бы, как грозно смотрела… Черт побери!

– А это и сейчас можно устроить, хочешь?

– Не-ет, дудки! Не хочу!

– Лёш, а как все было… с Татьяной? Расскажи, а то я так и буду невесть что думать.

– Ну ладно, там и рассказывать-то нечего. Только я не помню уже, где мы познакомились – мы с Серёгой и Татьяна с подругой. Подруга потом куда-то делась, а мы так втроем и встречались – гуляли, в кино там, все такое. А Серёжка, оказывается, в нее сразу влюбился, но молчал, стеснялся. Ему вообще с девушками не везло. Если б я знал, я бы и не затевался! Буду я другу дорогу переходить, еще не хватало – что, девушек мало? Потом он созрел, стал у меня совета спрашивать, как к ней лучше подъехать. А мы с ней уже… пару раз…

– Переспали?

– Вроде того. Я и отыграл назад.

– Так это что получается? Ты ее другу… уступил?!

– Как-то так.

– Но она же влюблена в тебя была!

– Ну, Марин! Татьяна – девушка практичная. Она замуж хотела, а я жениться не собирался, да и не любил я ее, она ж не дура! Так, развлеклись…

– И что?

– И ничего! Всё! А что еще? Больше ничего у нас с ней не было, да и быть не могло. Серёга же мой друг! Только… ты понимаешь, он не знает ничего. Ты уж не проговорись.

– Да ты сам проговорился!

– Ну, это шуточки такие у нас с ними были, с подковырками, игра вроде такая: нет, Леший, я тебя через два дня прибила бы, вот Кондратьев мой – чистое золото, как хорошо, что я его выбрала, а не тебя! А он и радовался. Марин, это ведь чистая правда: хорошо, что она его выбрала.

– Выбрала!

– Выбрала. Татьяна – разумная. И поубивали бы мы с ней друг друга уже через день, это точно.

– А я – не разумная?

– Ты? Ты зверушка неразумная… дикая… ты кусаешься да царапаешься… такая горячая зверушка… тебя еще приручать… надо. А потом, Марин, я тебе по секрету скажу: как говорил ваш Марк Твен – слухи о моих подвигах сильно преувеличены! Тот же Серёга – он наивный такой, все за чистую монету принимал, все мои выкрутасы, а там больше трёпа было. Художественный свист.

Марина, нахмурив брови, вглядывалась ему в глаза, в которых постепенно заплескался смех:

– Не поверила?

– Ой, морочишь ты мне голову…

– Марин, да правда это! Я годам к двадцати пяти перебесился, скучно стало, уже не любую хотелось, а свою, особенную. Единственную. Душа надобна, понимаешь? – Он вздохнул, потом пропел голосом Вадима Козина со старой пластинки: – «Только ты никому не рассказывай, что душа лишь тобою полна, что тебя я в косыночке газовой…»

Марина засмеялась:

– Боже ж ты мой, ты такой же сумасшедший, как я!

– Палата номер шесть, точно. Ну? Еще будем отношения выяснять или пойдем шашлыки есть?

– Пойдем…

– Эй, влюбленные! – закричала им с опушки Татьяна. – Вы чем занимаетесь? К вам подойти-то можно?

– Давай!

Татьяна подошла, посмотрела на них:

– Ой, боже… Горе с вами. Там Серёжка обижается: шашлыки стынут, водка выдыхается! Пошли!

– Водка выдыхается, кошмар!

Леший убежал вперед, а Татьяна заглянула Марине в лицо:

– Ты как?

– А! И сама замучилась, и Лёшку мучаю, и тебе вон досталось!

– Да ладно. Любишь ты его, только и всего. Вы же пока притираетесь друг к другу – тяжело, конечно. Мы, знаешь, сколько с Серёжкой притирались!

– Тань…

– Ну, спроси уже, спроси. Рассказал он, как дело было?

– Тань, я не понимаю! Ты говорила – влюбилась, и что ж, тебе не обидно было, когда он тебя…

– Отшил-то?

– Ты не страдала?

– Ой, Марин… Я иной раз прямо не знаю, как с тобой разговаривать. Ты так переживаешь, так серьезно ко всему относишься. Мне даже стыдно, ей-богу! Ну, не такая я, как ты! Я простая, как пять копеек! Влюбилась, а он не хочет – и что теперь? Вешаться? Думаешь, он у меня один был? Нет, я не спала со всеми подряд, но чего ж не погулять-то? Как ты свою половинку найдешь, сидя дома за печкой? С первого-то раза редко кто попадает!

– Это верно… Тань, а как ты поняла, что Серёжа – твоя половинка?

– Серёжка-то? Ой, это вообще цирк был! Он же застенчивый, не хуже тебя. Такой смешной, нелепый – я сначала фыркала. Длиннющий, худой, нескладный…

Татьяна рассказывала, а сама улыбалась – и Марина улыбалась, на нее глядя.

– Первый раз целовались – он мне ногу отдавил! Как наступил своей ножищей! А уж когда он букет в крапиву зарыл…

– Зачем?

– Да свидание у нас было в парке каком-то, он букет купил. Пока шел, под пиджаком прятал, а когда на скамейку сел, стыдно стало с цветами сидеть. Мне-то он сказал – чтобы не завяли. Прямо! И припрятал в тенечке среди лопухов и крапивы, а где – забыл. Я пришла, опоздала, как положено, а он в лопухи: сейчас, говорит! Я думаю: что ж такое-то? Что он там потерял?!

Марина уже хохотала вовсю.

– Вылезает – нате вам, букет! Руки все обстрекал крапивой… Посмотрела я на него: господи, он же пропадет без меня! Ну и все. А Леший… Марин, я его очень люблю, он словно брат Серёжкин, понимаешь? Я так его жалела!

– Жалела?

– Конечно. У нас с Серёжкой все хорошо сложилось: семья, дети, а Леший все один, дурью мается. А потом, Марин, он-то не скажет, а я скажу: это сначала он за девушками бегал, а потом уже от них!

– Почему?

– Да потому что охотились за ним – парню почти тридцатник, жениться пора – вот он и заметался. Та ему не хороша, эта не годится! Так и метался, пока… в Стельку не вляпался! Ладно, ты лучше скажи: как у вас-то? Все хорошо?

– Хорошо, – сказала Марина и покраснела – до слез.

– Ты что?

– Нет, все-таки я дура…

– Да чем же ты дура?!

– Вспомнила: хвалилась тебе, как он целуется… А ты лучше меня знаешь…

– Марин, ну что ты, перестань! Ничего я не знаю! Я забыла это все, честно тебе говорю. Ну, хочешь, я у тебя прощенья попрошу, за то, что сто лет назад было, хочешь? Господи, как же ты жить-то дальше будешь? Нельзя так. Что ты все в прошлом копаешься, мучаешься. Живем-то сейчас! А сейчас Лёшка от тебя с ума сходит, я же вижу! Никогда он таким не был, уж поверь.

– У меня воображение слишком хорошее… Я как представлю…

– Да ты бы свое воображение в мирных целях применяла. Ты лучше про себя с Лёшкой картинки представляй, а не про кого-нибудь.

– Тань, да мне никаких картинок не надо. Я и так… как с цепи сорвалась.

– И давно пора! А что, сильно разбирает?

– Не то слово…

– Ну и хорошо! Лёшка, поди, только радуется.

– Ну да, ему-то чего не радоваться! А я… не привыкла. Так… мучительно…

– Э, подруга, могу тебя утешить – пройдет со временем. Потом жалеть будешь. Просто у вас сейчас такое время – медовое. Дорвались друг до друга.

– Думаешь?

– Конечно. Я как родила – все забыла. Серёжка, бедный, уж так вокруг меня плясал – а мне и не надо ничего. Потом-то вспомнила, но уже такого накала не было. Ладно, пошли, а то мужики все сожрут, они такие.

И Марина, и Алексей давно уже успокоились, а Татьяна все вздыхала, глядя на них: господи, ну нельзя так любить – на разрыв сердца! И, не выдержав, даже поплакала тихонько в сторонке, но Лёшка заметил и подошел:

– Ну вот, теперь эта ревет! Ты-то чего?

– Жа-алко! Мне вас жалко! Сумасшедшие вы совсем. Надо вам ребенка. Чтобы разбавить вас, а то нельзя так.

– Надо, – сказал Лёшка с тоской.

– Лёш, да ты не расстраивайся – все у вас получится! Маринке успокоиться, поправиться немножко надо. Ей так тяжело последние годы дались – в аду жила, сама мне сказала. Одни глаза от нее остались. Ты посмотри на нее!

Оба посмотрели на Марину, которая бегала с мальчишками в догонялки.

– Сама как ребенок, – вздохнул Алексей.

Потом уже, в электричке, Леший все никак не мог отделаться от мысли, что возникла у него во время сегодняшнего разговора с Мариной. «Почему, – думал он, – почему мы не встретились еще той весной? Какая-то цепь нелепых случайностей развела нас на целых пять лет!» Он так ярко представлял себе, как у них с Мариной могло все сложиться: она бы смущалась, держала его в строгости, дичилась, а он бы прыгал вокруг нее похлеще, чем сейчас. И прогулки при луне были бы, и поцелуи в сирени. Да она даже не целовалась ни с кем ни разу! Он бы научил ее целоваться… Чистая, свежая, нетронутая! И все досталось этому… этому… Который превратил ее жизнь в ад!

У него вдруг сдавило горло – он ушел в тамбур, стрельнул у куривших там мужиков сигарету. Глотая горький и почему-то соленый дым, он думал: «Вся жизнь могла пойти по-другому. Вся жизнь. Не было бы Дымарика, омута, не было бы Стеллы…» Он стоял у приоткрытых дверей – кто-то засунул между ними пустую бутылку, и сквозь щель тянуло свежим воздухом.

– Лёш, ты что это, а?

Алексей бросил окурок в щель – тот улетел, рассыпав искры.

– Что ты, милый? Есть у тебя платок?

– Платок?

– Слезы вытереть. Что ты плачешь, а? Что случилось?

А он и не чувствовал, что плачет. Марина взяла его лицо в ладони, заглянула в глаза. В тамбуре никого, кроме них, не было – он и не заметил, куда делись те мужики. Вагон грохотал на стыках, ветер свистел, и было странное ощущение, что они летят – летят сами по себе, одни – сквозь пространство и время.

– А может, так надо было? – сказала Марина. – Может, это все не зря?

– Ты думаешь?

– Да. Ведь зачем-то нам дано было это все пережить – и мне, и тебе?

– Мы так трудно друг другу достались!

– Тем дороже, правда? Пойдем?

– Пойдем.

Леший вздохнул и пошел за нею в вагон, уже не удивляясь, что Марина услышала его мысли.

Часть четвертая. Карп становится драконом

Алексей и Марина потом часто думали, как все повернулось бы, не окажись у них на пути эта женщина. «Эта женщина» позвонила Лешему сама, чему он несколько удивился – это было у нее не в обычае. Каждый раз, слыша ее низкий, чуть хрипловатый, очень чувственный голос, Леший ощущал себя дрессированной собачкой, послушно выполняющей все команды хозяйки, и ему это не сильно нравилось.

– Здравствуйте, Алексей! Что-то вас давно не видно и не слышно. У меня есть хорошие новости: продалось несколько ваших картин, приезжайте! Может быть, у вас что-то новенькое найдется?

Новенькое нашлось, да и деньги были очень кстати, так что в один из вечеров Лёшка с Мариной поехали в галерею, которую держала «эта женщина» – Валерия Свешникова, хорошо известная в кругах художников и антикваров. Лёшка подвел Марину к своей стенке:

– Ты иди, посмотри тут пока, ладно? Мне поговорить надо.

– Ладно.

Марина разглядывала картины, но вдруг резко обернулась и увидела, как по узкой винтовой лестничке медленно спускается женщина… Нет, не женщина – королева! Сначала показались великолепные ноги в изящных туфельках на шпильках умопомрачительной высоты, потом и сама их владелица, одетая очень просто, но Марина сразу оценила, что это за простота. Волосы цвета бледного золота стянуты в греческий узел, а из украшений – только длинные серьги, да множество звенящих браслетов на обоих запястьях. Платье было самое незатейливое, зеленовато-голубое: вырез лодочкой, без рукавов, но скроено так, чтобы подчеркнуть красоту безупречной фигуры. Всё, всё было у нее совершенно: ноги, бедра, грудь, шея, руки, осанка! Марина непроизвольно выпрямилась и затосковала: и зачем Лёшка ее сюда привел, она сама – просто чумичка какая-то на фоне этой… этой Хозяйки Медной горы! Сначала девицы галерейные – такие наряды на них, с ума сойти, а теперь еще эта…

Леший разговаривал с Валерией, а спиной чувствовал – Марина смотрит. Оглянулся, поймал ее прищуренный взгляд – а ведь ревнует! Точно, ревнует. И как не подумал, дурак! Надо было заранее предупредить, какая Валерия. Сейчас ведь навыдумывает что-нибудь. Договорив, подошел. Марина прилежно рассматривала картину: концептуальная такая картина, не поймешь, что и написано, но по цвету – здорово собрано.

– Шедевр нашла?

– Угу.

Развернул лицом к себе – ишь ты, чуть не шипит, кошка рассерженная!

– И что это такое?

– Картина. Художник… художник Малюнников. «Прогулка с Бродским» называется.

– Нет, с тобой – что такое?

– Ничего.

– А то я не вижу! Всю спину мне взглядом просверлила, пока с Валерией говорил!

– С ней ты тоже спал?!

– Так я и знал! Нет. С ней я не спал. Мне, конечно, лестно, что ты обо мне такого высокого мнения, но что-то бабы на меня особенно не бросаются, да и я вообще-то, знаешь, не со всеми подряд сплю, а только с некоторыми кусачими зверушками. А ты на пустом месте ревнуешь!

– Еще чего.

Тут Леший взял да и поцеловал ее – основательно так, по-настоящему, «с погружением», как он это называл. Марина с трудом вырвалась – вся красная и взлохмаченная:

– Пусти! С ума сошел! Люди кругом!

Потом взглянула смущенно и улыбнулась, увидев его смеющиеся глаза.

– Ну ла-адно тебе…

– Валерия – что б ты знала – замужем!

– И что?

– А то!

– А-а! Ты не по этой части?

– Да, я не по этой части. Муж у нее – лет на десять моложе и крутой такой…

– Боишься, значит.

– Ой, дурочка! И детей – четверо. Пойдем, я тебя познакомлю.

– Не хочу!

– Ну что ты, как маленькая…

Но идти не пришлось – Валерия уже подошла сама, улыбаясь:

– Валерия Павловна, можно просто – Валерия!

– Это Марина – моя жена.

Почувствовал, как дернулось Маринино плечо у него под рукой, и обнял покрепче: вот тебе, глупая!

Валерия улыбнулась снова, взглянула Марине прямо в лицо, и та вдруг словно отключилась на пару секунд: все исчезло, кроме удивительных серо-зеленых глаз Валерии – радужка обведена темным ободочком, а сами глаза очень светлые, прозрачные, колдовские… Марина встряхнула головой – что такое?!

– Алексей, вы идите сейчас к девочкам, они оформят новые картины, и вы деньги получите за проданные, хорошо? А мы с Мариной пока поболтаем.

«Хозяйка Медной горы» повела Марину по галерее к винтовой лестничке. А Лёшка оглянулся на картину – «Прогулка с Бродским», это ж надо! Поднимаясь, Марина мрачно сказала в спину Валерии:

– Мы не женаты.

– Я догадалась. Вы недавно вместе?

– Мы друг друга много лет знаем, но… А вы с ним давно знакомы?

Валерия привела ее в небольшой кабинетик, усадила. Достала чашки – такого тонкого фарфора Марина в жизни в руках не держала. На блюде маленькие пирожные, каждое как произведение искусства, такие и есть жалко. Валерия разлила чай, опять улыбнулась Марине, но глаза смотрели внимательно и серьезно.

– Мы с Алексеем знакомы уже лет… да лет шесть, наверно. У меня тогда еще галереи не было. Алексей наш семейный портрет писал, вот он, на стене. Оригинал – дома, здесь копия, поменьше.

Марина посмотрела на портрет: Валерия, почти такая же, как сейчас. Сколько же ей лет, интересно? А это муж – и правда, крутой. Рыжеволосый юноша и малышки-близняшки. А Лёшка говорил – четверо детей? Собака лежит у ног – борзая, элегантная.

– Здесь мы еще впятером. Ну, и Сюзи. Аркаша – мой сын от другого брака. А сейчас с нами еще Стёпочка, мы его усыновили. Пора новый портрет Алексею заказывать. Пейте чай, остынет.

– Спасибо…

– Вы все его работы успели посмотреть?

– Да, натюрморты забавные! Бутылки, стаканы. Я их не видела раньше. Как он стекло разноцветное пишет! А свет какой!

– Это «Водочная серия», как он называет. Времен запоя. Вы знаете, что он пил?

– Он и тогда писал?

– Думаю, это и удержало от полного падения. Он художник – настоящий, от Бога. Для него писать – главное. Вы, наверное, и сами это уже поняли?

– Да-а…

– Мне только кажется, что он себя еще не нашел. Вот натюрморты – в них что-то есть. Они хорошо идут, нравятся. Пейзажи… Пейзажи прекрасные, но одного этого мало. Понимаете? Профессионально написано, но после Левитана, Васильева, Саврасова – просто мастерства недостаточно. Должно быть что-то еще! А вот сейчас он принес вещи – они немного другие.

– Вам понравилось?

– Необычно для Алексея. Сумасшедшинка некая появилась, и по цвету великолепно. Каждую рассматривать хочется, разгадывать. Это очень хорошо – картина должна зрителя заманивать. Чтобы посмотрел, отошел – вернулся, еще посмотрел и потом все вспоминал: да что же это такое? Алексей раньше писал попроще, а теперь… Я думаю, у него все впереди.

Марина поняла, что смешно было ревновать и расстраиваться: Валерия все понимает! У нее такие внимательные глаза – как будто вглубь смотрит. Изучает? Что-то между ними происходило, Марина чувствовала, но не понимала – что? Ей вдруг стало легче дышать и спокойней на сердце, и она как-то… слегка подтаяла душой, как льдинка на солнце! И даже словно на самом деле повеяло летним теплом с ароматом цветов. Марина вспомнила – даже не вспомнила, а прямо увидела картинку перед глазами: солнечное утро, и мама ей расчесывает волосы. Все это – тепло, покой, материнская нежность – шло от Валерии, хотя внешне не проявлялось никак: Валерия была непроницаема и безмятежна.

«Она меня… приручает? Как она это делает?» – подумала Марина и попыталась вглядеться, не глазами, а… Марина не знала, как и чем она вглядывается, но с Лёшкой это иногда получалось. Сейчас ничего не вышло: Валерия не давала Марине себя разглядеть: так прозрачный сосуд, выточенный из драгоценного камня и ограненный, не позволяет увидеть, что у него внутри, ослепляя внешним блеском. Потом, спустя годы, Марина смогла осознать, что в эту первую встречу Валерия легко и без малейшего усилия заглянула к ней в душу: так мать, забежав мимоходом в комнату дочери, машинально наводит порядок, поправляя сбившееся покрывало и сметая ладонью со стола огрызки яблок и скомканные бумажки…

– Я думаю, что Алексея ждет большой успех. Если вы ему поможете.

– Я? – удивилась Марина. – Чем я могу помочь? Я ничего не понимаю в живописи.

– И не надо особенно понимать в живописи. Нужно понимать художника. Это очень сложный процесс – рождение картины. Мастеру нужно время, особое состояние души, настрой, вдохновение, в конце концов. Это не считая таланта, а Алексей, несомненно, талантлив. Вы как раз и должны вдохновлять, и мне кажется – уже вдохновляете.

– Да? – Марина задумалась.

Ей как-то до сих пор не приходило в голову, что от нее что-то зависит, да и Лёшкино занятие живописью она не воспринимала всерьез. Вдохновлять? Ну да, как он тогда загорелся ее писать, в первый день! А потом сник. Нет, эскизов он понаделал множество, но без особого энтузиазма, а до холста дело так и не дошло, да ему и некогда – какой-то шкаф реставрирует…

Валерия с легкой улыбкой смотрела на задумавшуюся Марину:

– Как тебе пирожные? Да ты не попробовала! Ничего, что я на «ты»? Возьми, они совсем некалорийные, с зеленым чаем.

– С зеленым чаем?

– Крем из зеленого чая. Не знаю, как уж они это делают. Впрочем, тебе не надо задумываться о калориях.

На прощанье Валерия сказала им с Лёшкой очень серьезно:

– Берегите друг друга.

Марина с Лёшкой шли пешком по Никитскому бульвару, а Валерия долго смотрела им вслед – сначала из окна, а потом следила внутренним взором: «Ну что ж, вот я и нашла. Наконец нашла. Это именно то, что надо. Идеальный случай. Такая пара подобралась! И художник обещающий, и девочка сильная. Что-то в ней есть особенное. Пожалуй, даже у меня этого нет. Но ничего пока не умеет. Ну что ж, немножко поработать, и все получится. Надо их пригласить на выходные, присмотреться получше…»

– Как тебе Валерия? – спросил Лёшка у Марины. – Правда, необычная?

– Просто потрясающая! А сколько ей может быть лет?

– Ты сама сколько дашь?

– Не знаю… За сорок?

– Как же! Это ее мужу сорок, а Валерии уже за пятьдесят.

– Не может быть! Надо же! Послушай, а тебе не показалось, что она?..

– Что?

– Да нет, это я так. Ничего.

– Мне показалось, что ты ей очень понравилась. Меня она ни разу чаем не поила.

– А тебе завидно, что ли?

– Да прям. Больно надо. Пошли лучше денежки потратим! Хочешь, в ресторан сходим? А то я за тобой и не ухаживал, как положено.

– А как положено? В рестораны водить? Да ну, пойдем лучше пирожных купим или тортик, а? И дома чаю попьем? А то у твоей Валерии пирожные какие-то были… несущественные! Растаяли – и как не ела!

– Да никакая она не моя! Ладно, пошли за тортиком.

Марина не рискнула говорить с Лешим о том, что ей примерещилось у Валерии – она даже себе самой боялась признаваться, что способна на такие странные вещи, как… чтение мыслей, например! Когда с ней случалось что-нибудь подобное, она страшно пугалась, а в последнее время случалось все чаще и чаще. Она подозревала, что и Леший замечает: иногда он так странно на нее смотрел, особенно, когда Марина отвечала ему что-нибудь, не глядя. Порой, задремывая в метро, она вздрагивала от лавины разнообразных голосов, перебивающих друг друга, а в другой раз, рассеянно уставившись на кого-нибудь, вдруг ясно слышала, о чем он думает.

А бьющаяся то и дело посуда? Та чашка, разбившаяся в самый первый день – она раскололась прямо у нее в руках, еще до того, как упала на пол! И на работе: однажды ни с того, ни с сего грохнулся металлический стакан с карандашами, стоявший довольно далеко от края! Карандаши раскатились, и Жужелица с приятельницей, которые уже битый час трындели у Марины над ухом и довели ее до белого каления, отвлеклись на собирание карандашей, а потом и вовсе ушли. Жужелица – Лидия Петровна Жужелкина – была особа на редкость неприятная: мало того, что она заговаривала всех до умопомрачения, она еще распускала злобные сплетни и злорадствовала по каждому поводу. После смерти Веры Анатольевны Марине пришлось сидеть с ней в одной комнате – еще счастье, что Жужелица не засиживалась на рабочем месте, курсируя по издательству в поисках новостей.

А царапины? Царапины у Лёшки на плече, которые она по-кошачьи зализала в самую первую ночь? Наутро от них не было и следа!

Иногда Марине казалось, она сходит с ума.

И вот теперь – Валерия! Марина чувствовала – она такая же…

После общения с Валерией Марина стала лучше справляться с новыми способностями, словно та что-то настроила у нее внутри, переключила какие-то кнопочки – и машинка заработала. Марина чувствовала себя как человек, который прожил всю жизнь, не слыша звуков, и вдруг внезапно обрел слух. Однажды в детстве ей заложило уши, и мама повела к врачу – тот через большую жестяную воронку лил в ухо теплую воду, чтобы вымыть серную пробку. После этого три дня она слышала так, как будто только родилась: звуки царапали по мембране, и она зажимала уши ладошками. Так и сейчас – на нее просто обрушился шквал чужих эмоций, чувств, образов – «звук» нарастал постепенно, как при повороте ручки регулятора громкости на радиоприемнике. Потом она научилась не слушать, но все равно что-то прорывалось, самое «громкое» – и чаще всего это были всплески злобы, гнева, раздражения, зависти и ревности.

«Сколько же ненависти в людях! – думала она, – Раньше я этого не замечала. А может, светлые чувства просто не такие заметные? Не такие «громкие»? Нежность – она же не кричит о себе!» И тем дороже были редкие мгновения, когда Марина видела среди серой мглы солнечный проблеск любви. Иногда она походя, даже не всегда осознанно, творила маленькие чудеса: у одного пассажира метро вдруг прекращалась трехдневная головная боль, другой вспоминал безнадежно забытое имя, третий чувствовал прилив сил и удивлялся, почему это жизнь с утра казалась ему такой мрачной?

Марина никак не могла научиться отличать реальную речь от той образной информации, которую получала при помощи своего нового «ви́дения», и то и дело попадала впросак. Однажды в метро она обрушилась на сидевшего рядом безобидного с виду толстяка: «Как вам не стыдно! У вас жена беременная, а вы себе такое позволяете!» Пассажир залился краской и вытаращился на нее в полном изумлении, а ей пришлось выскочить на первой же станции… В общем, от этих сверхъестественных способностей пока что было больше проблем, чем хоть какой-то пользы, и Марина недоумевала: почему они проявились именно у нее? Она всегда была необщительной, мало интересовалась другими людьми, ее порой и обычная-то речь раздражала, а тут еще чужие мысли, эмоции! Зачем это ей? Для чего?

Незаметно они с Лешим прожили вместе целый месяц, каждый день которого можно было считать за год, настолько круто замешано было их совместное житье-бытье. И не признаваясь в этом самим себе, они оба устали. Марина совершенно не привыкла к такому постоянному и тесному общению, у нее не оставалось и минуты для себя: просто посидеть в тишине, полениться, почитать книгу. Какая книга! Они все время, свободное от Марининой работы, проводили вместе, а если Леший бывал чем-нибудь занят, Марина тут же засыпала, наверстывая ночи, наполненные любовью.

Марина тяжело переносила вдруг проснувшуюся в ней несколько истерическую чувственность: в первый рабочий день она еле дожила до дома и просто потрясла Лешего своим пылом, даже не заметив, что они занимаются любовью на новом месте! Пока ее не было, Лёшка успел купить кровать и кое-что переставить в квартире, так что, очнувшись, Марина долго не могла понять, где находится.

А Леший устал сдерживаться. Дома он давно бы уже от души поругался с матерью, выпустил пар, а с Мариной это было никак не возможно: она пугалась, когда он просто повышал голос, хотя старалась этого не показывать. Лёшка устал от переживаний из-за Марины, его угнетало, что он никак не найдет постоянную работу и не может сдвинуться с места в собственном творчестве: по-старому он писать уже не мог, а по-другому не получалось.

Тревога и тоска постоянно висели над ним синей грозовой тучей, и он уже пару раз ловил себя на мучительном желании напиться. Оба скрывали друг от друга свое взаимное недовольство, и накапливающееся раздражение грозило неизбежным взрывом, так что тот «критический день», которого с опаской ждала Марина, стал поворотным днем их общей истории. Они поругались прямо с утра. Не то чтобы на самом деле поругались… Алексей не разбудил Марину, как обычно, и она проспала. И завтрака не было – так как Марина работала, то хозяйством обычно занимался Леший, но в этот день на него наконец-то напало желание писать, и он, забыв обо всем, работал в мастерской. Марина заглянула к нему, а он рявкнул, чтобы не лезла под руку – у него по-прежнему получалось плохо. Марина обиделась и ушла, не выпив даже кофе. На улице проезжавшая машина обдала Марину водой из лужи, в метро ей отдавили ногу; на работе горел план, а Марина не успевала вычитать текст; Жужелица была несносней обычного, телефон звонил не вовремя, и все вокруг раздражало так, что стакан с карандашами то и дело летел на пол, а Жужелица уже всерьез рассказывала всем желающим, что у них в комнате завелся полтергейст!

К вечеру Марина достигла той стадии раздражения, когда окружающим действительно впору надевать бронежилеты. В таком состоянии она приехала домой, где Леший все так же безуспешно пытался работать. Ужина не было, как и завтрака, Марина похватала что-то из холодильника, к Лёшке не стала и соваться, а уселась на кухне, достав принесенные с работы рукописи, одну их которых надеялась за выходные вычитать, но сама взялась за вторую – и постепенно увлеклась, забыв обо всем.

Случай был тяжелый, но очень интересный, доставшийся ей в наследство от покойной Веры Анатольевны – самого лучшего редактора всех времен и народов, как любил называть ее главный, когда ему что-то было нужно. Вера Анатольевна – невысокая, полная, внешне чем-то напоминала Ахматову, поэзию которой обожала. Она даже была с ней знакома – бывала в доме у Ардовых, где жила Ахматова, и очень гордилась, что хоть чем-то приблизилась к идеалу – не стихами, так внешностью: вот, к старости лет сподобилась! Именно Вера Анатольевна и дала Марине посмотреть рукопись странного автора со смешной фамилией Засыпочкин – юродивого, как его прозвали в редакции. Когда он приходил, Вера Анатольевна про себя выпевала грассирующим баском реплику из пьесы Островского:

– Ба-арыня, опять урродливый пришел! – И, обреченно вздыхая, выходила разбираться. Она жалела этого Засыпочкина – может, потому, что сама уже была смертельно больна. Рукопись Марину поразила:

– Что это? Это же бред какой-то! И от руки всё – читать невозможно…

– Да, бред. Не проза, а бульканье текста. Но бульканье – гениальное! Эх, с ним бы поработать! Но нет, уже не смогу… Сил нет.

А Марина не находила ничего гениального в мешанине рубленых фраз, густо пересыпанных восклицательными знаками, тире и многоточиями. Окрошка, а не текст. Один раз увидела их в курилке – Вера Анатольевна, несмотря на мучительный кашель, курила до последнего. Засыпочкин оказался маленьким субтильным мужичком, небритым, с круглой лысой головой и носом-уточкой. Но взгляд у него был тяжелый, жесткий: он так и зыркнул прищуренными злыми глазами, когда Марина прошла мимо, прислушиваясь, что там Вера Анатольевна вещает своим прокуренным голосом:

– Голубчик, надо еще поработать. Ваш текст так и просит, чтобы его развернули и дали подышать, понимаете? И зачем это у вас каждое предложение с новой строки, а? Вы же не поэму пишете! Читать тяжело: стартуешь, а бежать-то некуда – точка, финиш. И, дорогой мой, ну нельзя столько восклицательных знаков.

Роман Засыпочкина не стоял ни в каком плане, но Марине было интересно. Теперь и она видела проблески гениальности среди всякого словесного мусора и терпеливо очищала текст от скомканных бумажек, веревочек и дохлых мышей, приближая его к идеалу. Вот и сейчас она так увлеклась «ловлей блох», что не слышала, как тихо подошел Леший, который целый день чувствовал себя виноватым, и обнял ее – Марина подскочила, листы разлетелись по комнате, перепутавшись, и она разозлилась:

– Ты меня напугал! Посмотри, что ты наделал! Я работала, а ты!

– Да ладно, что там у тебя, ерунда какая-то. – Он был в игривом настроении, схватил ее в охапку и потащил на кровать.

Но Марина вскипела от ярости:

– Пусти! Пусти меня сейчас же! – И довольно ощутимо ударила его кулачком в грудь.

– Ты что? Вот кошка бешеная.

– Конечно! Я кошка. А ты кто? Когда он работает, то и подойти нельзя, а меня отвлекать можно! Как я теперь разберусь, у него листы не нумерованные.

Честно говоря, Марина так злилась еще и потому, что на самом деле занималась никому не нужной ерундой вместо того, чтобы срочно вычитывать плановую рукопись.

– Да соберу я тебе все, перестань скандалить.

– Мне кажется, я для тебя – игрушка!

– Игрушка?

– Захотел – поиграл, не захотел – отстань! Тебе не приходит в голову, что мне иногда просто нужно побыть одной? Ты не понимаешь, что я не привыкла к такой жизни? Ты же… ты же радио все время включаешь!

– Какое еще радио? Радио-то тут при чем?

– И телевизор! Включишь – и уйдешь из комнаты, а я хожу и выключаю. Зачем ты включаешь, если уходишь? Зачем?

«Боже мой, что я несу!» – в ужасе думала Марина, не в силах остановиться и выплескивая на Лешего все свое раздражение. Он молчал, не поднимая головы. Наконец Марина просто зажала себе рот руками и в панике уставилась на Лёшку. Тот вздохнул, и все так же, не глядя на нее, очень спокойно и даже ласково произнес:

– Да, может быть, ты и права. Наверно, мы поторопились. Если я так тебя раздражаю.

Марина даже не смогла ничего сказать, у нее напрочь пропал голос.

– Если тебе так будет лучше, я могу… Я перееду обратно к матери. И мы будем… просто встречаться. Если захочешь.

Он встал и ушел, очень аккуратно прикрыв за собой дверь. На Марину Леший так и не посмотрел, а она пыталась его позвать, но не смогла – горло так сдавило, что она еле дышала, и вместо звуков изо рта вырывался только слабый сип. Он же сейчас уйдет! Совсем! А она ничего не знает: ни телефона, ни адреса!

И Марина так страшно закричала – беззвучно, внутри себя закричала, что Лешего словно в спину толкнуло и он прибежал обратно. Увидев ее безумные глаза, он проклял все на свете – этот приступ был сильнее всех предыдущих, сильнее даже того, первого, что случился сразу после омута, когда ему пришлось ударить Марину, чтобы прекратить истерику. Сейчас у него не поднималась рука, хотя это, может быть, и помогло бы. Она вцепилась в него так сильно, что потом на руках у Лешего остались четкие отпечатки ее пальцев в виде синяков. Марина дрожала и все пыталась что-то сказать, но не получалось ничего – она задыхалась. Леший обнял ее и стал успокаивать, целуя:

– Ну, маленький, не надо. Я здесь, я с тобой, у нас все хорошо. Бедняжка моя! Я люблю тебя, никуда я не уйду, если ты не хочешь. Я здесь…

На душе у него было тяжело. Наконец Марина немножко успокоилась, и он смог отцепить ее от себя:

– Взгляни на меня! Ну? Ты видишь – я здесь.

Марина напряженно смотрела ему в лицо.

– Ты слышишь, что я говорю? Ты меня понимаешь? Я тебя люблю! Я с тобой, все хорошо…

Она сморщилась и заплакала – горько и безнадежно, тоненько подвывая. Леший еще долго бормотал утешительные слова – пока она не затихла. Вся ледяная, бледная, мокрая от пота, она смотрела на него запавшими глазами:

– Прости меня…

– Перестань! Хочешь, я тебе ванну сделаю? Согреешься?

– Сил нет…

– Я помогу.

Он отнес ее в ванную, посадил на стиральную машину – сидишь? Держись! Налил воды, добавил какой-то пены из пластиковой бутылочки, раздел Марину и помог ей влезть в воду – она сразу же затряслась еще сильнее, и Алексею пришлось придерживать ее за плечи. Постепенно она расслабилась. Не открывая глаз, она прошептала:

– Меня мама так же отмачивала один раз в ванне, когда мне очень плохо было. Потом волосы сушила и расчесывала. Ей было жалко меня. Она редко жалела.

Леший хотел было спросить, почему ей было плохо, но передумал – и так не сильно все хорошо, чтобы еще углубляться в прошлые беды. Марина порозовела и перестала трястись, но глаза все еще были несчастные, и Лёшка боялся, что она опять заведет свое жалкое: «Прости меня!» Но она слабо улыбнулась и сказала:

– Все-таки забыла я табличку прицепить.

– Какую еще табличку? – Леший испугался, что она заговаривается.

– Помнишь, мы с тобой обсуждали мои… мои критические дни? Осторожно, окрашено.

– Ах, вот оно что! – У Лёшки отлегло от сердца. – Так вот почему все эти капризы!

Отлегло-то отлегло, но мысль о том, что теперь так оно и будет каждый месяц, его ужаснула.

– Ну да. Завтра – наверняка начнется. Ты… ты потерпишь несколько дней?

– Марин! Ну, ты что в самом-то деле! Я кто, маньяк сексуальный, по-твоему?

– А то нет! – прошептала Марина, но он услышал.

– Так, все! Давай-ка вылезай! Смотрю, ты уже оклемалась.

Оклемалась, но тело еще не слушалось. Лёшка завернул ее в свой полосатый халат и донес до кровати на руках, а когда накрывал одеялом, Марина тихо сказала:

– Но сегодня еще можно! Это я на всякий случай.

– Нет, и кто из нас сексуальный маньяк, а? Не надо меня задабривать таким образом. Ты на себя-то посмотри…

И увидев, как она мгновенно расстроилась, закричал:

– Да я не в этом смысле! Ты еле жива, а туда же. Ах ты, господи. Перестань, не начинай все сначала. Да, ты сейчас похожа на мокрую курицу. Но я тебя все равно люблю! Всякую! Я тебе сто раз говорил. Я тебя какую угодно люблю: ты хоть налысо подстригись – я все равно…

– Значит, волосы можно не отращивать?

– Как это – не отращивать? А мечта моряка?

– Да мне теперь и не отрастить такую косу! У тебя вон волосы длинней моих.

– Ну, тогда я отращу.

– Слушай, а правда! Тебе пойдет!

И добавила мечтательно:

– Мне всегда нравились мужчины с длинными волосами. Будешь хвост завязывать…

– Какие это еще мужчины тебе нравились? Нет, ты подумай! Давай-ка поспи лучше.

– Мне чаю хочется…

– Чаю? Сейчас согрею. С лимоном?

– Ага. И тортика!

– Тортика нету.

– Ууу…

Он не выдержал – поцеловал в губы:

– Тортик! Сама ты тортик! Хочешь, схожу куплю?

– Это долго…

– Ну, чаю сладкого?

– Давай.

– Ты проживешь без меня пять минут?

– Проживу.

– Точно? Ты поняла – я пошел на кухню! За чаем.

– Лёш, я не сумасшедшая, – сказала Марина ему в спину, а он в эту самую секунду с тоской думал, что, если так и дальше пойдет, надо будет все-таки показать ее врачу. В чай он на свой страх и риск плеснул коньяку. Удержать чашку Марина не могла – дрожали руки, и Лёшка поил ее, как ребенка.

– Поспишь, может?

– Полежи со мной! Пожалуйста!

Леший забрался к ней под одеяло, обнял.

– Ну, как ты, маленький?

– Получше…

– Вот и хорошо.

– Совсем я тебя замучила.

– Да ладно! Ничего не замучила, – ответил Леший совершенно искренне, как будто не он пару минут назад трагически размышлял, насколько его хватит при такой жизни. – Меня так просто не возьмешь. Если б ты знала, какие скандалы мне Стелка закатывала! Да ты ей в подметки не годишься.

– Стелка?!

– Ну да. Стелла, бывшая моя. Я женат был, ты забыла?

– Забыла!

– Марин, ты прости меня за это дурацкое радио, но мне – ей-богу! – и в голову не приходило, что оно может так тебя раздражать. Я машинально включаю, не думая.

– Ужасно почему-то бесит. Главное, когда сама включаю, как будто так и надо, а когда ты… Но все равно не понимаю: ладно, ты бы его слушал! Но ты же не слушаешь! Ты включаешь – и уходишь!

– Марин, я не знаю, почему я так делаю, правда. И я не уверен, что не стану опять…

– А я тогда буду на тебя ворчать, вот.

– И пилить?

– Ага. Ворчать и пилить.

– И не страшно. Марин, я не знаю, как сделать, чтобы ты не пугалась всякой ерунды. Мы живые люди! Ну, поссоримся – помиримся. Мне ведь тоже… не просто. Я все понимаю, ты не привыкла жить одним домом с мужчиной, но я-то тоже не привык… жить с любимой женщиной, понимаешь? Я тоже боюсь! Тоже не знаю, как с тобой правильно обращаться. Вдруг что не так сделаю, скажу не то. Как слон в посудной лавке, честное слово! Ты бы мне просто сразу говорила – я пойму. Я вообще-то вменяемый! Почему ты мне про это радио сразу не сказала?

– Я боялась, ты огорчишься…

– Ага, а сейчас я прямо обрадовался, да?!

– А я? Я ведь тоже тебя раздражаю чем-то, нет?

– Ты? Так я и сказал!

– Ну, ничего себе! Я должна ему все высказывать, а он…

– Да я-то переживу! А ты опять пугаться начнешь и суетиться вокруг меня, да прощенья просить неизвестно за что. Вот это – бесит! Марин, я могу рассердиться, обидеться, наорать, но я люблю тебя! И не оставлю, понимаешь? Это… это физически невозможно! Ты так… проросла внутрь меня. Как я могу тебя бросить, если ты – внутри?

– Проросла?

– Да.

Марина задумалась. Проросла! А почему она так не чувствовала про Лёшку? Почему ей и в голову не приходило, что ему тоже трудно и страшно? Он так хорошо ее понимал, а она… А ведь он не умел читать ее мысли, а она – умела! Сколько раз она отвечала на его незаданные вопросы! Вот только что она позвала его – без слов! – а он услышал и пришел… И вдруг Марина впервые за все это время осознала, что Леший тоже был в том черном омуте! И тоже мог остаться там навсегда! А он вытащил ее из воды, спас ей жизнь и все это время продолжает тащить и спасать.

«А вообще-то я о нем думала? – спросила она саму себя. Или только пережевывала собственные страдания? Только принимала его любовь и заботу? Вон и Валерия сказала, что я должна о нем заботиться. Вдохновлять. А как? Как понять, что ему нужно? Как? Неужели я такая эгоистка? Или у меня просто нет привычки? С мамой жили отдельно друг от друга, с Дымариком тоже. Сама отгораживалась от всех всю жизнь. Пряталась от людей. От жизни. Поэтому мне так трудно. Но если я хочу быть вместе с Лешим, придется меняться. Но как?!»

Оба затихли, думая каждый о своем – и об одном и том же: как?

Как научиться понимать друг друга?

Марина потесней прижалась к Лёшке: ей так мучительно хотелось стать как можно ближе к нему, влезть к нему в голову, в душу и увидеть, понять, что это значит – проросла? Это желание было настолько страстным и сильным, что она словно наэлектризовалась: все волоски стали дыбом, и задремавший было Лёшка вздрогнул, как от слабого удара током. Марина почувствовала, что у нее внутри вдруг что-то лопнуло – так лопается созревший нарыв, горячая волна прошла по телу, загорелись щеки, в горле пересохло, и реальность поплыла, расслаиваясь, но было совсем не страшно, как обычно, а интересно! Марина четко осознавала, что лежит рядом с Лешим, чувствует его тепло, стук сердца, дыхание, его руку у себя на спине, а губами – чуть влажную кожу у него на боку, куда она уткнулась. В то же самое время она видела все это со стороны, сверху: лежащего с закрытыми глазами Лёшку и себя – седые волосы, измученное лицо. Она еще успела ужаснуться тому, как плохо выглядит, но тут же упала сверху вниз и оказалась…

Сначала она не поняла, что это!

А светлый пульсирующий поток, в котором она барахталась, захлебываясь, был потоком Лёшкиного сознания: она чувствовала изнутри, как свои собственные, все его мысли, чувства, эмоции и ощущения. Она понимала, как нравится Лёшкиной руке трогать ее гладкую спину и как хочется спуститься пониже, но он сдерживается; как ему приятно прикосновение Марининой груди к его телу и как щекотно от ее горячего дыхания, но он терпит… Любовь, сострадание, нежность, жалость, затаенное желание, тревога, тоска, усталость, недовольство собой – все это обрушилось на Марину лавиной. Ей стало трудно дышать, и она хватала воздух ртом, стараясь не пыхтеть слишком сильно, чтобы Лёшка не заметил. Там, в этой стремнине, было еще много всего: Марина увидела мельком болезненный багровый всплеск, как-то связанный с творчеством, и мрачную черную тень из прошлого, но не стала вглядываться – она вообще страшно боялась, что он каким-то образом заметит ее присутствие. Ее тоже переполняли самые разнообразные чувства: потрясение, восторг, благодарность, радость, облегчение, и… стыд, потому что все это время она не испытывала к Лёшке и десятой доли того, что так мощно клубилось в его душе!

– Эй, – вдруг сказал Леший, и Марина вздрогнула. – Ты что так подозрительно затихла? Замышляешь недоброе, а? Или ты спишь?

– Нет, не сплю!

Каждая из Лёшкиных эмоций или чувств имела свой цвет, и сейчас все окрасилось в бледно-зеленый цвет нежности. Марина увидела себя его глазами: маленькое, хрупкое, беззащитное существо, прелестное и трогательное, которое он призван – и готов! – оберегать и защищать, даже жертвуя собой. У нее подступили слезы к глазам, и не в силах справиться с благодарностью, которая, как казалось Марине, была больше ее самой, она взяла и поцеловала Лешему руку – он дернулся, как от ожога:

– Ну что ты, зачем! Не надо! Это я тебе должен ручки целовать!

Леший прикоснулся губами к ее пальцам. Это было уже совсем невыносимо, и Марина повернулась к нему, подвинулась, чтобы достать, и, совершенно не подумав, чем это может грозить, поцеловала его в губы. Сила двойного желания оказалась такова, что она ненадолго потеряла сознание. Марина очнулась еще внутри поцелуя, а когда Лёшка оторвался от нее, тихо пробормотала сама себе: «Зашкалило, надо же!»

– Нет, что ты делаешь, а? – спросил, задыхаясь, Леший.

– Я-то? Целую тебя, а что?

И Марина опять потянулась к нему: все закончилось во время обморока, дверь в Лёшкину душу закрылась, но она все равно чувствовала его гораздо лучше, чем раньше, словно осталась какая-то пуповина, связывавшая их накрепко.

– Марин, может, не надо?

– Все будет хорошо, правда-правда, не бойся! Не бойся! Ну же…

Марина опять поцеловала его. Все изменилось. Не было больше надрыва, жадности, звериного желания, ослепления – когда рассудок на грани: чуть-чуть и безумие! Одна нежность – глубина, в которую сколько ни погружайся, все мало. Марина даже не закрыла глаза, она смотрела, как меняется Лёшкино лицо, и жалела, что раньше не видела этого. Они шли навстречу друг другу по длинному коридору, все ближе, ближе, вот, наконец! И нельзя еще ближе… не бывает… Можно! Можно… А потом словно взлетели – оба даже чувствовали взмахи крыльев за спиной. Летели, как одна птица о четырех крылах.

И Леший чувствовал что-то особенное в этой близости, хотя в горячке ему и некогда было анализировать: как будто в привычное уже блюдо добавили новую пряность, и вкус изменился. И только потом, засыпая, Леший понял: впервые Марина не только принимала, но и отдавала: сама вела его, сама целовала, ласкала – и так, как будто точно знала, что ему в эту секунду нужно и как! Она и знала, только Леший об этом не подозревал.

Марина провела странную ночь: вроде бы спала – и не спала. Она лежала с закрытыми глазами и снова видела себя с Лешим со стороны, больше того – она видела себя, свое тело – или душу? – изнутри. Это было похоже на космос: переливались мириады светящихся звезд, они то закручивались в галактики, то улетали в черные дыры. Вдруг что-то взрывалось или лопалось, как лопаются почки на деревьях, и что-то новое расцветало и распускалось. Зарастали раны и трещины, испарялся потихоньку тот черный лед, что намерз в ее душе за последние годы, и когда весь этот сложный внутренний мир обрел гармонию, Марина наконец крепко заснула.

Утром она первым делом поняла, что ее вчерашнее предчувствие насчет критических дней сбылось, и быстренько побежала принимать меры. Направляясь из ванной на кухню, она вдруг споткнулась у зеркала – словно отражение придержало ее за рукав. Марина смотрела в зеркало, не веря своим глазам: она прекрасно помнила, как ужасно выглядела вчера – серая кожа, тени под глазами, тусклые седые волосы, горькие складки у рта и несчастный взгляд. А теперь! Из зеркала на нее смотрела незнакомая красавица с розовой кожей и волосами, светящимися в полутьме коридора, как жемчуг! Глаза сияли, губы улыбались, а вся она словно переливалась, как поверхность воды в солнечный день. Марина потрогала холодную поверхность стекла, прикоснувшись к отражению своей щеки – что же это такое?! Как это вышло?

«Я словно булгаковская Маргарита! – думала Марина, разглядывая себя в зеркале. – Как странно, что я вдруг так изменилась!» «Свободна, свободна!» – усмехнувшись, вспомнила она преображение Маргариты. Свободна? И поняла – да, так и есть! Весь страх, живший у нее в душе, испарился. Она попробовала представить омут, свое падение – ничто не отозвалось внутри. Ей хотелось прыгать, кричать от восторга, лететь – а вдруг и правда получится?! Но она только улыбнулась и пошла на кухню – готовить завтрак любимому мужчине.

А любимый мужчина спал всю ночь как убитый. Ему снилось, что он летал. Но не так, как в детстве, когда летаешь легко, без малейшего усилия – и без крыльев. Нет, он летал на огромных мощных крыльях, ощущая движение воздуха и работу собственных мышц: взмывал вверх, кувыркался в воздухе, парил, а внизу, на земле, задрав голову к небу, следила за ним смеющаяся Марина. «Смотри, как я могу!» – кричал он, и Марина махала руками и подпрыгивала: «Здорово!» «Подожди, сейчас я тебя подхвачу!» – крикнул он, полетел вниз и проснулся.

Потянулся, зевнул с чувством, посмотрел – Марины рядом нет, принюхался: пахло кофе. Надо же, встала, завтрак готовит! А он думал, что Марина после вчерашнего будет спать до обеда. Но когда взглянул на часы, оказалось что уже почти час. Ничего себе! Ему совершенно ничего не хотелось делать: так блаженно было просто валяться – лениться, как говорила Марина. Леший никогда не понимал такого времяпрепровождения, а сейчас с удовольствием провалялся бы в постели весь день. На душе у него было удивительно спокойно и светло. «Может, я просто не высыпался?» – подумал он и все-таки встал, уж больно вкусные запахи доносились с кухни.

В коридоре он прислушался, а потом пошел на цыпочках и осторожно заглянул: Марина… пела! Он видел ее в профиль, она помешивала что-то на плите и задумчиво напевала: «Только ты никому не рассказывай, что душа вся тобою полна… Что тебя я в косыночке газовой поджидаю весь день у окна…»

– Подглядывать нехорошо, – сказала Марина. – Привет! Выспался?

– А я еще и подслушиваю! Фальшивишь ты, матушка, нещадно.

– Ну, не всем же Бог дал абсолютный слух, как вам, сударь!

Марина была какая-то другая – Леший всматривался и не понимал, в чем дело: она словно светилась изнутри и все время улыбалась, замечая, с каким недоумением он на нее заглядывается. Наконец, доев омлет, Лёшка не выдержал:

– Марин! Что-то случилось, нет? Ты какая-то необыкновенная сегодня!

– Необыкновенно прекрасная? Или необыкновенно добрая? Или?..

– Ну правда! – воскликнул он так простодушно, так по-детски, что Марина подошла и обняла его:

– Все хорошо. Но кое-что случилось. Я выздоровела.

– Выздоровела?

– От омута выздоровела. Совсем.

Он все не понимал.

– Лёшечка, мы свободны! Все кончилось. Меня отпустило. И это ты сделал! Ты меня из воды тогда вытащил, и ты меня все это время… тащил. Ты справился! У нас получилось. Всё, ты понимаешь?

– Откуда… ты знаешь? Как ты можешь быть уверена?..

– Я знаю. Правда. Это ты. Твоя любовь.

Он вдруг поверил, сразу и окончательно. Господи… У него перехватило дыхание, и чтобы Марина не увидела этого позора – слез на глазах, он уткнулся ей в грудь, но предательски задрожавшие плечи выдали его.

– Боже, до чего я тебя довела.

Марина гладила Лешего по голове, от ее ладоней и от нее самой шло нежное тепло, которое он ощущал всем своим существом.

– Бедный мой! Я знаю, тебе было страшно и трудно, и я не помогала совсем. Ты один все это вынес. Но ничего, теперь мы вместе. Ты же чувствуешь? Ты должен это ощущать: мы вместе! Мы вместе в круге любви. Милый мой! Свет мой, радость моя… Любимый, родной…

Леший не верил своим ушам: это говорит Марина? Которая за все время их близости если и сказала что нежное, так только «Лёшечка, милый!»? Он поднял голову – Марина молча улыбалась, а ручеек нежных слов продолжал журчать у него в голове: «Любимый… желанный… единственный… радость моя… свет мой…»

Марина покивала ему, потом сказала:

– Ну да, ты слышишь меня. Жалко, не всегда! А я тебя теперь всегда слышу. Раньше изредка, а сейчас все время. Лёшечка, тебе теперь со мной очень легко будет, правда! Не надо будет переживать из-за меня, все это прошло, как не бывало. Я совсем ничего не боюсь, даже странно. И ты опять рисовать начнешь – раньше я тебе мешала, а теперь помогать буду, я знаю как.

– Да чем же ты мне… мешала?

У Лешего что-то тоненько звенело в голове, но Марина погладила его пальцами по лбу, потом потерла ему затылок, помассировала плечи, и звон прекратился.

– Мешала! У тебя душа была занята заботой. А теперь свободна. Только тебе надо немножко отдохнуть, ты устал…

Марина стояла перед ним, обняв за плечи – он придерживал ее руками и коленями и смотрел, не узнавая:

– Ты такая… красивая… просто невероятно… Глаза… потрясающие!

Леший чувствовал идущую от нее спокойную уверенность и на короткое мгновенье пожалел, что больше нет того ощущенья хрупкости и беззащитности, как раньше, когда он явно был сильнее, а теперь… хорошо, если на равных.

– Да, я знаю. И с этим уже ничего не поделаешь. Теперь так. Но я все та же! Это я, твоя маленькая зверушка, правда! И ты всегда можешь меня баловать и утешать, как тебе нравится.

– Черт тебя побери! – Леший страшно покраснел: он себе самому не признавался, как действует на него Маринина слабость. – Ты что, все мои мысли теперь знаешь?

– Нет, ну что ты. – Марина нахмурилась и заговорила очень серьезно. – Лёш, ты не бойся. Я без спросу не полезу, ты что. Я же понимаю – это личное. Я же только на крылечко вхожу, а дальше – ни-ни! Правда! Ты даже не думай! Я, знаешь, что слышу? Когда ты прямо ко мне думаешь. А остальное – нет. Я же понимаю, каково это!

– Ну да? А что ты еще можешь?

– Еще? Уронить и разбить что-нибудь могу! На расстоянии. Когда разозлюсь или расстроюсь сильно.

– Покажи!

– Лёш, ну я же говорю: когда разозлюсь. А сейчас мне неохота злиться. Давай, я лучше другое тебе покажу. Сними-ка рубашку!

Леший послушно стал стягивать рубашку и вдруг осознал, что они вовсе не на кухне, а в комнате – на кровати! Марина сидела напротив него, поджав ноги, и улыбалась. Он помотал головой: как это?

– Марин, а как мы сюда попали? Мы же на кухне были?

Она только смеялась. Потом подвинулась и взяла его за руку:

– Кошмар! Как я тебя вчера, бедный!

Синяки были впечатляющие. Марина нагнулась и легко поцеловала один синяк, другой, потом отстранилась: смотри! Синяки бледнели и исчезали один за другим.

– Ничего себе…

– Давай другую руку. Ну вот.

– Марин, а как это вдруг так произошло, а? Вчера ты одна была, сегодня…

– Это вчера еще началось, перед тем, как мы… ну… взлетели.

– Ты тоже заметила?

– Конечно. Ну вот, а потом я спала, а внутри как-то все перестраивалось. А потом проснулась – и поняла: я ничего не боюсь! Вообще. Страх, ужас, испуг, паника – стали просто словами, за ними ничего не стоит, понимаешь? Омут – я его представляю, вижу, и никакого ужаса, наоборот, думаю: какое красивое место! Еще осталось кое-что. Но я справлюсь!

Леший слушал как завороженный, даже рот открыл.

– И я еще знаю, как ты меня любишь! Я и раньше знала, но как-то… отстраненно. А теперь – изнутри знаю. И я… тоже. Научилась любить. Немножко. Ты же заметил, правда?

– Заметил…

Марина все держала его за руку и теперь, глядя ему в глаза, опять эту руку поцеловала.

– Марин, я прошу, не делай так! Это очень сильно действует на меня, я не могу…

– Я знаю. Потому и целую.

Она поцеловала еще раз, потом придвинулась ближе и стала целовать плечи, шею, грудь, спускаясь все ниже.

– Марин! Прекрати сейчас же. Пожалуйста! – взмолился Лёшка. – Ты же сказала – нельзя сегодня! Или можно?

– Нельзя. Но кое-что – можно! – она уже расстегивала ему джинсы.

– Ты это сделаешь? Тебе же не нравится!

– Сегодня… мне все нравится. Такой уж день.

Он закрыл глаза и выдохнул. С ума сойти…

Хотя Марина уверенно заявила, что ничего вообще теперь не боится, ехать знакомиться с Лёшкиной матерью она все-таки робела.

– Да не съест она тебя. Ну, понадкусывает.

– Нет, не утешай меня. Я ей не понравлюсь.

– Уймись. Понравишься. Или ты что? Хочешь, чтобы я тебя… поуговаривал немножко, а? Я могу-у…

– У тебя одно только на уме! Сам уймись!

Лариса Львовна тоже волновалась, но когда увидела Марину, всю розовую от смущения, вздохнула с облегчением. Она сама не знала, что ожидала увидеть, но уж точно не это хрупкое существо с глазами ребенка. «Господи, голова-то вся седая!» – подумала она.

– Ну, здравствуй, дочка! Дай-ка, я тебя поцелую.

Леший собирал свое барахло, а Лариса Львовна развлекала Марину семейными альбомами, и только улыбалась, глядя, как та ахает над Лёшкиными фотографиями:

– Он такой красивый! А как на вас похож!

– Да, похож. И хорошо, что в меня пошел, а то отец наш невыразительный был. Но орел. Как пел! Запоет – все бабы его!

– Скучаете по нему, да?

– Скучаю! Столько лет прошло, а все скучаю.

– А вы… ревновали его?

– Еще как! И он меня. Ой, у нас такие скандалы были – вон, Лёшка расскажет, как он над нами потешался! Оба горячие. У меня прадед-то итальянец был, художник.

– Правда?!

– Вот Лёшка, похоже, в него. Да еще и отцовского темперамента добавилось – гремучая смесь.

Она увидела, что «гремучая смесь» маячит в дверях, и серьезным тоном добавила:

– Ты уж, дочка, держи его в руках, не балуй!

– Ага, спелись, – грозно сказал Леший. – Давай, учи ее, учи мне на голову. Нет, это что ж такое, на пару минут оставил…

– Иди, не мешай нам! Ты там вещи собираешь, вот и собирай! А будешь скандалить, Марина еще подумает, пускать ли тебя.

Марина смеялась, а Леший, скроив обиженную мину и трагическим жестом запахнув воображаемый плащ, гордо ушел.

– Вот, видала? Отец его такой же был, один в один. Такой же… цирк-шапито. Лёшка-то – даже в театральный хотел поступать! Отговорили мы с отцом, а может, и зря.

Потом пили чай, и Марина, совершенно уже успокоившаяся, машинально ела одну плюшку за другой, пока Леший, глядевший с умилением, не погладил ее по голове и не сказал:

– Кушай, Мо́кушка, кушай! Поправляйся!

Марина заморгала, глядя то на ватрушку, то на Лёшку, и он, не выдержав, захохотал. А Лариса Львовна дала Лёшке подзатыльник:

– Ты что к ней пристаешь! Ешь, дочка, не смотри на него. И кормишь ты ее плохо. Вон, худая какая. Ты, Марин, знай: он у меня все умеет – и готовить, и стирать, всему научила.

– И швец, и жнец, и на дуде игрец! – сказал Леший с набитым ртом и опять получил подзатыльник.

– Ты уж много не суетись вокруг него, избалуешь.

«Вот моя семья!» – подумала вдруг Марина. Она никогда раньше не испытывала такого чувства: дочка да мама, что это за семья! Холодный дом. А теперь…

В такси они сидели, обнявшись, и тихонько разговаривали, забыв про водителя.

– Лёш, мама сказала, что у нее прадед итальянец был, правда?

Марина так естественно произнесла это «мама». Леший был тронут.

– Правда. Художник, приехал в Россию в Академии преподавать, женился тут на русской, сам обрусел. Жалко, ничего не осталось, кроме преданий – все пропало, такая жизнь была.

– Надо же! Вот смотри – гены. И ты художник.

– Художник… от слова худо.

– Ты в театральный хотел поступать, да?

– А я поступил. Почти.

– Как?

– Да я им не рассказывал. Я сдавать пошел так, на дурачка – себя проверить. Не волновался ни капли. Развлекался! Меня с первого тура – сразу на третий, и там прошел, но экзамены уже не стал сдавать, забрал документы. Уговаривали меня.

– Лёш, а почему? Ты же такой артистичный!

– Да не мое это. Я как посмотрел на ребят, что там сдавали – мама дорогая! Горят все, прямо дымятся! Одна даже в обморок упала. А тут я – погулять вышел. Нет во мне этого придыхания, знаешь: «Театр!.. Любите ли вы театр так, как я люблю его, то есть всеми силами души вашей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому только способна пылкая молодость, жадная и страстная до впечатлений изящного…»

Он так похоже изобразил Татьяну Доронину из фильма «Старшая сестра», что Марина засмеялась – здорово!

– Я как подумал, что всю жизнь буду одно и то же по сто раз играть, мне тошно стало.

– А кино?

– А я и в кино снимался.

– Да ты что?

– Ну да, в эпизоде. Когда экзамены сдавал, массовку набирали. Ой, не понравилось мне! И сам себе на экране – та-ак не понравился!

– А какой фильм?

– Да забыл название. Ерунда какая-то.

– И не жалел никогда?

– Нет. И потом, знаешь, актер – это такая профессия… подневольная. Режиссер вертит тобой как хочет, а я не люблю этого. Еще не хватало, чтобы бездарность какая-нибудь мной командовала. Вот всегда жалел, что голоса такого нет, как у отца. Опера – это да. Это бы я хотел. Но не вышло. Слух-то у меня абсолютный, а голос не дотягивает.

– Все с тобой понятно. Играть – так у Питера Брука, сниматься – так у Феллини, петь – так в Ла Скала…

– А любить – только королеву!

– Ну ладно, перестань. Ой, а мне мама карточку твою подарила! Повешу, любоваться буду!

– Это какую же? – спросил Леший с опаской.

– Да ту самую. Где ты маленький и без штанов.

– Кошмар! Ты только не вздумай и правда вешать, меня позорить!

– Чтой-то – позорить? Ты же любишь свои достоинства демонстрировать.

– Ну-у, так это избранным. Марин, серьезно…

– Нет, повешу обязательно. Рамочку куплю!

– Маринка!

– Да другую, другую. Там, где ты с гитарой. Такой красавец!

– А, эту! Эту можно. Фу! Прям от сердца отлегло.

– Значит, эту можно? А без штанов нельзя? А ты там такой славненький, пузатенький…

– Вот знаешь что? Давай мы лучше своего сделаем, маленького да славненького, и будем любоваться.

– Лёшка! Прекрати! – сказала Марина, отпихивая его руку, прокладывающую себе путь подо всеми одежками к ее груди. – Может, не прямо сейчас начнем делать-то?

Но все-таки позволила себя потискать и поцеловать.

– А тебе сколько там лет, с гитарой? Шестнадцать?

– Семнадцать, наверное.

– Влюбиться можно! Девушки небось за тобой бегали.

– Да ладно, какие там девушки! А тебе сколько было в то время?

– А это какой год? Семьдесят четвертый? Двенадцать.

– Так значит сейчас тебе…

– А тебе – тридцать… тридцать пять?

– А у тебя когда день рождения?

– Да ты вообще знаешь хоть что-нибудь про меня? Вот как мое отчество?

– А мое? Ты сама не знаешь!

– Я знаю: Злотников Алексей Михайлович.

– Да, я-то отчество твое не знаю…

– Сергеевна!

– Зато знаю фамилию!

– Ну, и какая у меня фамилия?!

– Фамилия у тебя такая же, как и у меня – Злотникова. Нет, ты, конечно, можешь и свою оставить или двойную взять. Но мне бы хотелось…

Они смотрели друг на друга смеющимися глазами:

– Это ты что? Это ты мне предложение, что ли, делаешь?

– Мне кажется – да. А тебе как кажется?

– Ага! – И она его поцеловала.

– Это что значит – согласна?

– Ну конечно, глупый!

Когда доехали, водитель – мужичок средних лет – вылез, помог Лешему перетащить к лифту многочисленную поклажу и все топтался, не уходил, пока они, наконец заметив, не уставились на него с удивлением.

– Ребята, вы это, – сказал он, смущаясь. – Вы… берегите себя, что ли! Ездишь целыми днями, одно дерьмо вокруг, а тут – вы, такие… Короче – совет да любовь!

Они растерянно смотрели ему вслед.

Часть пятая. Эта женщина

В середине октября Валерия пригласила Марину с Алексеем в гости на выходные.

– Точно, ты ей понравилась, – сказал, покачав головой, Алексей. – Меня одного не приглашала. Поедем?

– А где они живут?

– Раньше на Фрунзенской жили, сейчас целый особняк купили в центре, в Брюсовом переулке. А приглашают под Кострому, у них там дом.

– Так это же далеко!

– Часа четыре. Ну, пять. Она машину пришлет за нами. Мне давно хотелось их дом увидеть – говорят, что-то необыкновенное.

– Меня укачает в машине.

– В таких машинах не укачивает. И потом… Что-то мне подсказывает, что тебя теперь нигде не укачает.

– Ты думаешь?

И правда, такой… танк приехал! В салоне стоять можно. И не укачало. Шофер Виктор – крупный молчаливый парень – сразу надел наушники, но они все равно почему-то разговаривали шепотом и слегка нервничали. Лёшка всегда напрягался, когда общался с Валерией, хотя она бывала с ним исключительно любезна и доброжелательна. Тот семейный портрет дался ему очень непросто, а мужа Валерии – Анатолия – Лёшка вообще старался не вспоминать. Еще он очень не любил чувствовать себя бедным родственником, но Марина, которая тоже об этом думала, сказала:

– А наплевать! Лёш, мы такие, как есть – через себя не перепрыгнешь. Ты скажи, кто рядом с ними – не бедный родственник?

– И то верно.

Машина довольно долго ехала по огромному парку и подвезла к парадному входу, объехав по подъездной дорожке весь дом вокруг.

– С башенками, надо же! Посмотри, ни одного одинакового окна! – сказала Марина.

– Да, настоящий модерн. Прямо особняк Рябушинских. Хотя тот без башенок.

Дом был выстроен из светлого кирпича, бежевого и розового, украшен белыми барельефами – стилизованными цветами и женскими фигурами, разномастные окна красовались в затейливых наличниках, а стекла – Марина так и ахнула, разглядев: с фасками и гравировкой! Все четыре башенки тоже были разными по форме, хотя одинаковыми по высоте.

Валерия встретила их на пороге, одетая по-домашнему, но все равно элегантная. Волосы она заплела в косу – не длинную, но очень толстую, и Марина, ревниво покосившись, в очередной раз пожалела об отрезанных волосах.

– Как добрались? Сейчас вас проводят в ваши апартаменты, отдохнете немножко, а через час я вас буду ждать, покажу дом. Захотите, по саду погуляете. Ужин попозже. Анатолий задерживается, а Аркаша с Юлечкой скоро приедут.

– С Юлечкой?

– Да, Аркаша женился. Юлечка – прелесть! Скоро бабушкой стану.

– Ну, какая вы бабушка! – И Марина тут же смутилась от собственной смелости, но Валерия улыбнулась ей, и она успокоилась. Марина таращилась по сторонам и всему удивлялась.

– Вот мои красотки, Кира и Мила!

Появились близняшки. «Надо же, совсем одинаковые», – подумала Марина. Красивые девочки, складные. Лет по двенадцать им, пожалуй. С ними пришел важный на вид пес и сел, с интересом рассматривая гостей.

– Ой, огромный какой! Сенбернар?

– Это – Ипполит Матвеич. Он только с виду грозный, а так – сама доброта. А кто это тут у нас? А кто это там прячется? Ну-ка, посмотрим. А это Стёпочка! – и вывела из-за угла маленького чернокожего мальчика – только зубы сверкают, да белки глаз. Марина так и расплылась:

– Хорошенький какой! Шоколадка!

– Это Стёпочка. Ну, поздоровайся, не бойся!

Малыш застеснялся, уткнулся Валерии в бок. Потом засмеялся.

– Какое чудо! Стёпочка!

– Вообще-то он Стивен. А это наша няня, Наташа.

Улыбающаяся Наташа забрала малыша, а тот все оглядывался и заливался смехом: Марина строила ему рожицы:

– Маленький ты мой!

Поселили их как раз в одной из башенок. Все комнатки в «апартаментах» были круглые, что Марину просто потрясло:

– Лёшка! Тут и кровать круглая, ты посмотри!

Кровать была скорее овальная, с резной спинкой – переплетения листьев и лилий с ирисами.

– Ишь ты, прямо Версаль! – сказал Лёшка, – Не комната, а бонбоньерка какая-то.

В отличие от Марины, которая по-детски радовалась окружающим чудесам, он выглядел довольно мрачно. А чудес было много! По всей стене шел круговой диванчик, обитый гобеленом – тоже с ирисами и лилиями; три высоких и узких окна с широкими подоконниками выходили в парк, в верхней части окон светились разноцветные витражи. Между окнами висели канделябры в виде нимф. По обеим сторонам от двери были большие зеркала в золоченых рамах, за которыми оказались встроенные шкафы; а когда Лёшка улегся на кровать, то увидел на потолке фреску с мифологическим сюжетом весьма фривольного содержания.

– Лёш, знаешь, на что это похоже, мне кажется? Художник, помнишь – австрийский, что ли? Как же его… Ты знаешь. У нас календарь такой был в издательстве, с девушками. Очень напоминает! По цвету, и вообще.

– Альфонс Муха, да. Он чех вообще-то. Похоже, правда. Модерн, что говорить. Интересно, кто у нее архитектор был? И дизайнер? Стильно сделано, ничего не скажешь. А ты, между прочим, очень похожа на одну из девушек, что Муха рисовал. Я как увидел, сразу подумал. Сидит, пригорюнилась, ручки сложила, а ножку выставила. Милая. Надо найти репродукцию.

На прикроватной тумбочке лежал пульт управления, и, щелкнув первой же кнопкой, Леший привел в движение двойные круговые шторы: одни из прозрачного розового тюля, другие – гобеленовые. Он стал нажимать на все подряд, то включая-выключая тихую музыку, то зажигая и гася свет в самых неожиданных местах – подсветка была даже на полу. Наконец из задней спинки кровати с тихим жужжанием выдвинулся большой плоский телевизор, и Леший успокоился, а когда прибежала Марина, которая исследовала окрестности, Лёшка лежал, закинув руки за голову, на медленно вращавшейся вокруг своей оси кровати – под девятый ноктюрн Шопена!

Марина с трудом залезла на вращающуюся кровать:

– Вот это да! А крутится-то она зачем?

– Для пущей важности. Прямо парк аттракционов, а не дом.

– Ты знаешь, там вовсе не ванна, а маленький бассейн!

– Джакузи, что ли?

– Думаешь, я знаю, что это такое, твое джакузи? Пойдем в бассейн?

– Да ну, раздеваться.

– А мне хочется! Ладно, я одна пойду. Там в гостиной закуски есть и вино всякое в баре. И сок, и фрукты! И пирожные!

– Пива нету?

– Пива… Не заметила.

Марина ушла в «бассейн», прихватив из шкафа большой банный халат, а Лёшка побрел в гостиную исследовать бар. Обнаружив среди прочего бренди «Реми Мартен», он уважительно покачал головой.

– Лёшка! – закричала вдруг Марина из ванной. – Иди сюда скорей!

Он вошел с бокалом в руке и ахнул: обнаженная Марина стояла в центре… и правда, маленького бассейна, выложенного терракотовой плиткой и занимавшего почти всю площадь комнаты.

– Ты прямо как Венера Милосская здесь!

– Да ты не на меня смотри! Вот! – Она хлопнула в ладоши, и с потолка полил настоящий дождь, Лёшке даже пришлось сделать шаг назад, чтобы не намокнуть.

– А? Правда, здорово? – Марина запрыгала.

– Да ты не поскользнись!

– Нет! Тут покрытие какое-то специальное на дне, не поскользнешься!

– Марин, ты только не увлекайся, а то Валерия нас ждать будет.

Минут через двадцать Марина прибежала к Лёшке с большим блюдом крошечных закусок на шпажках:

– Лёш, смотри, какие штучки всякие! А ты что – пьешь?! Ну, Лё-ош! Неудобно же! Тогда закусывай давай.

– Я только попробовал. Не хочу я закусывать. Что это за ерунда на палочках?!

– Лёш, а ты чего такой сердитый? Сам же меня уговаривал сюда ехать, а теперь… Или ты что? Завидуешь, что ли?

– А ты – нет?

– Нет. Разве можно этому завидовать, ты что? Это же все… инопланетное! Считай, что мы с тобой попали в сериал. Санта-Барбара.

– Но ты так восторгаешься всем вокруг…

– И что? Интересно же! Ты думаешь, мне вот это все надо? Да жила я без этого Версаля и еще сто лет проживу. Хотя дождик мне понравился.

– Вот, видишь. А разве я смогу когда-нибудь такой дождик тебе сделать.

– Понравился, ну и что? Мало ли что мне понравится! А если луна с неба? Ты полезешь мне луну доставать?!

– Полезу, – упрямо ответил Лёшка.

– Ой, не могу! Полезет он! Перестань, ну что ты как маленький. Надулся, обиделся. Разворчался! Дождика ему не хвата-ает, Луну ему подава-ай! Сейчас я тебе покажу луну-у…

Марина, отставив блюдо с закусками, полезла целовать Лешего, который уже улыбался:

– Маринка! Не заводи меня! А то выпить не дает, неудобно, а это удобно!

– Ну и пожалуйста, не очень-то и хотелось.

Валерия долго водила их по трехэтажному дому как по музею – стиль был выдержан везде: плавно стекающие лестницы с ажурными перилами, зеркала неправильной формы, изысканные люстры, камины, наборный паркет и ковры – все с теми же ирисами. Интерьеры, в отличие от времени подлинного модерна, не были перегружены – много встроенных шкафов пряталось за зеркалами и стенными панелями.

Если на первых двух этажах мебель в основном была новодельной или стилизованной, то на третьем царил антиквариат – Гюстав Бови, Галле, Тиффани, Майоль, Лалик. Лёшка узнал два шкафа и пару кресел, которые в свое время реставрировал для Валерии: собственно, они так и познакомились, только потом выяснилось, что мастер еще и хороший художник. На половину Анатолия они только заглянули – там никакого модерна не было и в помине:

– Толя не любит все эти финтифлюшки. Он просил чего-нибудь попрочнее. Так что, сами видите – сплошная сталь и черное дерево. Мрачновато, но ему нравится.

Третий этаж был меньше по площади: жилые помещения башенок заканчивались на втором, выше превращаясь в застекленные лоджии. В картинную галерею Валерия их не повела – завтра, завтра! А то слишком много впечатлений. У Марины действительно слегка кружилась голова, и Лёшка увел ее в парк, где они долго бродили, разглядывая со всех сторон дом, в котором уже кое-где горел свет, и одна из башенок сияла витражами, как волшебная шкатулка.

В парке нашлись еще постройки, не все законченные: гараж, небольшой домик неизвестного назначения, оранжерея, беседки. На детской площадке, расцвеченной разноцветными фонариками, обнаружились Наташа со Стёпочкой – Марина тут же кинулась играть с малышом, а Лёшка попытался завязать светскую беседу с Наташей, но та только улыбалась и отвечала на его осторожные расспросы односложно – вышколенная.

Наконец приехали Аркаша с Юлечкой – миниатюрной юной женщиной, которая бережно прикрывала руками свой огромный живот и смотрела на Аркашу влюбленными глазами. Она явно боялась Валерии и вообще очень робела, так что Леший, конечно же, умилился, а Марина тотчас распростерла крылья и кинулась опекать такое трогательное существо, но Юлечка, похоже, Марину боялась тоже.

Ждали Анатолия. Стол был накрыт в зимнем саду:

– У нас сегодня все просто, по-семейному, – сказала Валерия.

Лёшка только хмыкнул. Валерия отдавала последние указания горничной, Лёшка беседовал с Аркашей, Марина пыталась разговорить Юлечку, как вдруг низкий и какой-то густой голос произнес:

– О, какая компания! Дорогая, почему ты не предупредила, что у нас прием, я надел бы смокинг. Ничего, что я в пижаме?

Марина оглянулась, успев краем глаза заметить, как и без того бледная Юлечка совсем позеленела – это появился Анатолий. Он был даже выше Лёшки, а уж в плечах точно шире. Совершенно невозможно было понять, сколько ему лет: если Валерия ослепляла блеском, то Анатолий был неприступен, как бронированный сейф. Он был в офисном костюме, но галстук держал в руке.

– Шуточки у него, однако, – прошептал Лёшка Марине. – В пижаме!

– Как умеет, так и шутит.

– Толя! Наконец-то! – Валерия поцеловала его в щеку. – Мы заждались. Ты помнишь Алексея? А это Марина, его жена.

Марина храбро протянула руку, но Анатолий, чуть усмехнувшись одними глазами, повернул Маринину руку ладошкой вниз и поцеловал. Уже коснувшись губами ее кожи, он на секунду поднял глаза и встретился с ней взглядом. И тут же отошел, а Марина растерянно заморгала: ей показалось, что он провел большим пальцем по ее ладони – движение очень интимное. И этот взгляд в упор…

Анатолий нисколько не походил на дамского угодника и производил действительно несколько устрашающее впечатление: крупный, тяжелый и медлительный, не слишком красивый – внешность самая простая, но ощущение таящейся в нем опасной мощи было впечатляющим. Леший сразу же напрягся, и Марина подумала: если бы они с Анатолием были псами или волками, уже оскалили бы клыки. Ей казалось, она даже слышит приглушенное рычание: два доминирующих самца встретились нос к носу.

– Лёшка! – дернула она Лешего за рукав, потом встала перед ним и заглянула в глаза. – Уймись! Он тебе не соперник. Он зверь другой породы. Ты – волк или медведь, а он… он – тигр!

– Тигр… саблезубый, – проворчал Лёшка, но слегка расслабился.

После ужина мужчины остались в своей компании, Юлечка отправилась отдыхать, а Марину Валерия повела к себе. Марина подозревала, что Лёшка тоже с удовольствием отправился бы в «апартаменты»: и о чем они, такие разные, будут разговаривать за коньяком?!

– Ты молодец, – сказала Валерия. – Очень сильно продвинулась с нашей первой встречи. Я думала, придется много работать с тобой, а ты сама справилась.

– Да, так уж вышло, как-то неожиданно. Но еще не все получается.

– Твой дар растет быстрее тебя. Ты должна научиться управлять собой, понимаешь? Своей силой. Я могу помочь немножко, если хочешь. Если доверяешь.

– Вы же мне помогли – тогда, в галерее, да?

– Вроде бы мы с тобой перешли на «ты»?

Это был странный разговор, потому что велся на нескольких уровнях сразу – и словами и без слов. Они сидели в спальне у Валерии – прямо на полу, на пушистом ковре, между ними на плоской медной тарелке горела красная свеча. Валерия сняла все свои браслеты и держала Марину за руки. Обе закрыли глаза. Валерия ее вела – словно из комнаты с резким неоновым светом Марина уходила в темноту летнего вечера, полного звезд, аромата ночных цветов, дыхания земли, растворялась в этих звездах, в бесконечной и вечной тьме с редкими вспыхивающими огоньками. Вдруг она ощутила свое тело как продолжение этой бесконечности, как маленькую ее часть, маленькую и одновременно огромную. Что-то внутри Марины двигалось, шевелилось, мерцало, проплывало, суетилось, а извне лился ровный свет, под которым все перестраивалось и настраивалось, обретая гармонию.

Когда Марина ушла, Валерия еще постояла посреди комнаты, размышляя о чем-то, потом печально вздохнула. Расчесав тяжелую волну волос, она переоделась в шелковый темно-лиловый халат и отправилась к мужу. Она шла, рассеянно улыбаясь своим мыслям, а внизу, на первых ступеньках лестницы второго этажа, замерла няня Наташа, провожая ее напряженным взглядом. Когда Валерия скрылась из виду, Наташа выдохнула, повернулась и побежала к себе в комнату: слава Богу, не заметила! Но Валерия замечала все. Анатолий сидел перед монитором. Увидев жену, улыбнулся и встал:

– Дорогая! В честь чего такой подарок?

– Так, захотелось. – Валерия сбросила халат и взяла его за руку. – Пойдем?

– Сейчас, только позвоню. – Он протянул руку к телефону, но Валерия покачала головой: – Не надо. Она и так не придет.

Анатолий раздевался, глядя на лежащую в постели обнаженную Валерию, и – как всегда! – дивился ее невероятному блистательному совершенству. Спустя полчаса, окончательно придя в себя, он тихо сказал ей:

– Спасибо! Это было потрясающе. Если не знать, то можно подумать, что…

– Ничего не изменилось, я все та же.

Оба долго молчали, потом Валерия спросила еле слышно:

– Она тебе понравилась?

– Да.

Это «да» упало как камень в колодец их тяжкого молчания и кануло на дно. Прошло еще несколько минут, и Валерия горько произнесла:

– Понравилась, вижу. Сильно. Если тебе это нужно, то… Но мне бы в этот раз не хотелось. Не стоит разбивать такую пару. Они мне нужны, оба. Очень нужны. Идеальное сочетание. Лучше мне уже не найти.

– А ты что думаешь, получилось бы? В этот раз? Ты что, не видишь – тут ничего не выйдет? Ну да, этого ты как раз и не видишь. Они же любят друг друга! Любят! Они… они живые. Настоящие.

Анатолий встал и ушел в душ, долго стоял там, подставив лицо под жесткие струи воды, у которой почему-то был соленый привкус. Вернулся – Валерия лежала в той же позе, словно окаменела. Он вздохнул и опять прилег рядом, укрывая ее одеялом и обнимая:

– Ну, перестань. У нас все по-старому, все хорошо. Я с тобой! Я же дал слово.

– Я испугалась, что ты…

– Я понял. Бедная моя девочка!

– Спасибо, милый. Когда ты так говоришь, мне кажется, я… почти… что-то чувствую. Может, хочешь еще раз? Или Наташу позову?

Он засмеялся:

– Нет, не надо. Иди, все хорошо. Спи спокойно.

Но сам не спал до утра.

А Леший почти заснул, когда вернулась Марина. Ее переполняла энергия – просто искры сыпались!

– Где ты была так долго? – спросил он, зевая. – Я тут задремал без тебя.

– Вот она я. Ты так и будешь спать? А ты разве не хочешь?

– Да что-то я… как-то…

– Ничего себе! – засмеялась Марина, обнимая его. – И картинка на потолке не вдохновляет?

– Марин, я тут не могу. Прости.

– Ты – и не можешь? Почему?

– Ну… В чужом доме и все такое…

– Лёш, да мы же одни, никого вокруг, они все в другом крыле.

– Ты знаешь, – признался Леший, – я Валерию как-то побаиваюсь: посмотрит – просто рентгеном просветит. А сейчас мне кажется, что она нас и с другого конца дома видит.

– Сквозь стены? Да нужны мы ей!

– Правда, Марин! Не могу. Не включается что-то.

– Да ну-у! Я так не играю…

– Но ты же можешь предпринять кое-что, а?

– Начинается!

– Эх, никто меня тут не лю-убит, все меня просто ненавидю-ут…

– Запел, Матроскин! Ну ладно, ладно, что там у тебя не включается! Только ты не рассчитывай, что я буду все время так делать.

– Нет? А я-то надеялся! Так хорошо – лежишь себе, отдыхаешь, не утомляешься…

– Так вот почему тебе это нравится!

– А ты думала!

– Лентяй!

– Спасение утопающих, между прочим, – бормотал Леший, пока Марина прокладывала дорожку из поцелуев: подбородок, шея, ключицы, грудь, живот, – дело рук самих утопающих… ай!

Она его укусила. Потом, внутренне вздохнув, спустилась пониже. И ведь нравится это некоторым, а? Нет, мужчинам – понятно, почему нравится. А вот женщинам?.. И скулы болят.

В эту ночь ей приснился странный сон: сквозь кружевные занавески в окно заглянула луна, озарив ирисы и лилии призрачным голубоватым светом, стены комнаты-бонбоньерки вдруг растаяли, и стало видно какую-то металлическую арматуру в форме сетки. «Да это же клетка!» – подумала во сне Марина. А потом чья-то белоснежная рука, звеня браслетами, набросила на клетку темное покрывало… Утром она об этом и не вспомнила.

После завтрака Виктор свозил Марину с Лёшкой в Кострому – посмотреть город, после чего их ждало еще одно испытание в виде торжественного обеда: должны были прибыть три или четыре гостя с женами, какие-то местные чиновники и бизнесмены. Лёшка немного волновался, а Марина сама удивлялась, что нисколько не робеет:

– Мне даже интересно!

Избавившись от страха, она так искренне шла всем навстречу, так доброжелательно и внимательно слушала, так улыбалась, что словно светилась, и к ней тянулись, даже не сознавая этого: Лёшка с улыбкой наблюдал, как одна из чиновниц, неприступная с виду дама со сложной прической, на глазах теряла свою неприступность и уже хихикала о чем-то с Мариной, прикрываясь ладошкой – кольца так и сверкали. «Она тут самая живая, – думал Леший, – самая естественная! Моя женщина…» Любуясь Мариной, он совершенно не замечал, что некоторые из присутствующих дам заглядываются на него самого. Среди деловых людей в костюмах, в ботинках ручной работы и с «Ролексами» на запястьях, Леший в своих неизменных голубых джинсах и любимом бордовом джемпере смотрелся как настоящий волк на выставке пластмассовых игрушек – высокий, поджарый, с гривой черных жестких волос, так и пышущий энергией и сдержанной мужской силой.

Валерия развлекала гостей, показывая им свою коллекцию картин. К удивлению Марины, там, кроме семейного портрета, была еще пара Лёшкиных натюрмортов: на деревянном выщербленном столе охапка полевых цветов, букетик из веточек земляники с ягодами и большой подберезовик, на другой картине – тот же стол с большой бутылкой зеленовато-мутного самогона, граненым стаканом и соленым огурцом на щербатом блюдечке. Из всех уже виденных Мариной Лёшкиных работ эти натюрморты были лучшими. Она сразу узнала и стол, и даже блюдечко – все деревенское, Афанасьевское.

– Писал и про тебя думал, – сказал Леший ей на ухо. – Помнишь, как ты огурцом подавилась? На выставке?

– А ты потешался надо мной!

– Марин, да я умилялся, ты что!

Валерия представила художника гостям, а попутно – Марина прекрасно это чувствовала! – мысленно подталкивала зрителей к решению заказать картину. Первой сдалась дама со сложной прической, она тоже захотела большой семейный портрет, только никак не могла сосчитать, сколько же их всего:

– Шестеро? Или нет, подожди… Сбилась! Еще же Ниночка родила недавно.

Следующим решился муж эффектной длинноногой блондинки, которая давно уже пыталась строить Лёшке глазки:

– Ну, папочка! – ныла девица. – Ну, пожалуйста!

А «папочка» пытался сообразить, что выйдет дешевле: один двойной портрет или два отдельных – Марина видела, что блондинка ему уже поднадоела.

– Вы знаете, я бы рекомендовала вам заказать парные портреты, – неожиданно для себя самой произнесла Марина. – Это будет чуть подороже, но зато очень стильно. Раньше только так и писали, два парных портрета: герцог и герцогиня, барон и баронесса.

Лёшка хмыкнул, а Валерия ей улыбнулась: молодец, продолжай в том же духе! «Папочке» понравилось, что его сравнили с бароном, и вопрос был решен. Правда, на Валерию, которая взялась обговаривать условия договора, он покосился довольно зло: Марина поняла, что «папочка» предпочел бы иметь дело напрямую с художником, который явно запросит меньше – у Лёшки на лице было так и написано изумление от названной Валерией цены, и Марине даже пришлось наступить ему на ногу.

Когда ехали обратно, Леший то и дело качал головой и хмыкал: ну и ну! Два заказа, один аванс в кармане, и третий заказ на горизонте – к концу обеда созрела еще одна дама, которая явно рассчитывала, так же, как и блондинка, что Алексей будет писать у них дома, но Валерия быстро расставила все по своим местам, заявив, что художник работает только в мастерской. Мастерская была вообще-то при галерее Валерии, но у всех создалось впечатление, что это его собственная.

– Да, она мастер конечно… как это называется? Когда продвигают что-нибудь? Как она ловко меня им запродала, а?! И такие деньги!

– А что, это много?

– Для меня – да. Ощущение странное, знаешь, как тогда, в театральном: с первого тура сразу на третий.

Прощаясь, Виктор вручил им два небольших пакета: это от Валерии Павловны! Леший опять было насупился, но в его пакете оказался набор роскошных импортных кистей, и он размяк. А Марине достался длинный шарф из тонкого серебристо-голубого шелка.

– Это же ручная роспись, ты посмотри! – воскликнула Марина.

Леший чесал затылок: нет, все-таки очень странно…

Заказам он радовался недолго – уже на следующий день стал сокрушаться:

– Как я буду писать, если у меня ничего не выходит!

– А чего ты мне никогда не покажешь?

– Тебе интересно?

– Конечно! Я давно хотела напроситься, да ты так рявкаешь, что не знаю, как и подъехать.

Чуть не полдня Марина рассматривала Лёшкины эскизы и зарисовки, а он, пользуясь моментом, делал с нее быстрые наброски: нахмурилась, улыбнулась, повернулась… Потом она так долго молчала, задумавшись и внимательно разглядывая Лешего, что он взволновался:

– Ну что ты молчишь? Хоть что-нибудь скажи. Смотрела-смотрела, и молчит.

– Подожди. Сейчас!

Марина подошла, присела к нему на колено, положила прохладную руку на его разгоряченный лоб, потом погладила по голове и поцеловала:

– Рычит, ворчит, ты подумай! Прямо медведь. Ты знаешь, я, кажется, поняла, в чем дело. Ты слишком стараешься. Вот с этим драконом – чего ты в него уперся? Он пока не хочет получаться. Ты бы попробовал птицу!

– Птицу? Какую птицу? Ты что? Ты тоже их видишь?!

– Сейчас увидела. Ты отложи на время, пусть оно подрастет, а потом само получится. А ты пытаешься напролом, оно и сопротивляется.

– Ты знаешь, я так не привык.

– Ну да, тебе обязательно надо сразу добить.

– Как это – бросить на полдороге? Меня отец учил все доводить до конца, а иначе – какой ты мастер. А вдруг я отложу – и забуду?

– Не бойся, я тебе напомню. Посмотрю – и напомню. Я все видела: птица, дракон, потом деревенские – жутковатые такие. И еще что-то со мной связанное, такое крылатое и светящееся. Так что ты не бойся! А насчет того, что на полдороге… Лёш, но это же творчество. Это как… не знаю… Ну, ты же не можешь заставить помидор раньше времени созреть! Он пока сам не созреет, не покраснеет.

– Помидор? Помидор! Ах ты, зверушка! Ничего в живописи не понимает, а туда же! – Но задумался.

– Ты знаешь, я вижу, что у тебя такой… ступор, что ли.

– Кризис жанра!

– Вот-вот! Ты себя старого перерос, а нового – боишься. Нужно чуть отвлечься, и оно само придет. Ты опять смеяться будешь, но скажу: я так вязать училась. Вязать-то умела, даже перчатки вывязывала, а это, знаешь, как сложно! А петли набирать – не получалось. Мама даже сердилась, что я такая глупая. А я – ну никак! И движение совсем простое, а не дается. А потом пришла из школы, смотрю – лежит клубочек со спицами: розовые нитки пушистые и спицы новые, блестят. Так мне вязать захотелось! Я схватила, села и вяжу. Потом опомнилась – а я петли-то сама набрала и даже не осознала! И все, с тех пор пошло.

– Правда, – задумчиво произнес Леший. – Это ты верно говоришь. Я так на велосипеде учился: все падал да падал, а потом – раз! – и поехал…

– Ну вот! Ты вспомни свое состояние, когда поехал. И все получится.

– Ты думаешь?

Лёшка рассеянно глядел на Марину, наморщив лоб. Потом встал, посадил ее на стол, отошел и посмотрел, прищурясь:

– Значит, говоришь, помидор? Синьор помидор. Посиди-ка так. Я сейчас. Не двигайся!

Марина только вздохнула. Он рисовал ее до полуночи – сразу на холсте. Набросал углем и пошел писать маслом, рассеянно напевая:

– Помидор-помидор… улыбнитесь… Ведь улыбка это флаг… корабля… – а когда Марина, не выдержав, засмеялась, строго сказал: – Ну-ка не смейся! Сбиваешь.

Потом прогнал спать, а сам все что-то доделывал. Утром, пока Лёшка спал, Марина побежала посмотреть и ахнула: получилось! Получилось. Это был первый ее портрет – первый из десятков, созданных потом Алексеем.

«Карпа-Дракона» Леший отложил и действительно написал «Птицу» – необыкновенную, ни на что не похожую: она летела, развернув золотые и багряные, как осенний лес, крылья, высоко в небе, а глубоко внизу, в темной воде медленной реки плыло ее маленькое отражение. И двое детей на косогоре: девочка наклонилась вниз, к воде, а мальчик лежал навзничь, запрокинув голову, и в его глазах тоже можно было увидеть, приглядевшись, крошечных птиц. А золотая птица – огромная, важная – смотрела прямо на зрителя и, казалось, видела насквозь. Марина ахнула:

– Какое чудо! Сказка! Давай себе оставим, а?

– Посмотрим! – ответил довольный Лёшка. – Я могу повторить.

Так что шкаф, который он успел сделать дома, оказался первой и последней мебельной реставрацией – теперь все время он отдавал живописи. Он осознал, что присутствие Марины вовсе не мешает работать, а наоборот – помогает. При ней он как-то собирался, в голове прояснялось, и появлялись сюжеты, каких раньше и не возникало, – странные, но прекрасные. Дальше он писал все сам, но на первых шагах Марина давала какой-то толчок его воображению, хотя могла и не говорить ни слова, а просто сидела рядом.

Потом Алексей написал и Дракона, и еще одну Птицу, и деревню – Маконго, сто лет одиночества: деревца, проросшие сквозь половицы; ржавые скелеты комбайнов в сухой траве, пустые глазницы заброшенных изб, грустный домовой на покосившемся крылечке, увитом повиликой…

Он пытался изобразить и крылатое видение, возникшее в момент их с Мариной близости, но в одной картине не получилось – вышла серия из девяти графических листов, названная им «Метаморфоза», на которой пара влюбленных постепенно превращалась в единое четырехкрылое существо и растворялась в слепящем свете, взлетая ввысь.

Но тот образ, что явился ему однажды, в самом начале их совместной жизни, никак не желал воплощаться на холсте! Тогда Леший подсмотрел, как Марина по дороге в ванную недоверчиво разглядывает себя в большом зеркале, и вдруг упавший сбоку из кухни луч солнца преобразил всю картину удивительным образом, заставив Лешего схватиться за карандаш. Он сидел голый на полу и рисовал как одержимый, только листы отлетали.

– Лёшка. Я замерзла, – пищала Марина, но он не слышал.

– Сейчас…

– Лёшка, я тебя побью!

– Ну ладно, ладно, ладно. Прости, увлекся. – И бросился обнимать, согревать, целовать…

Но картина не получилась. Леший знал, что это должен быть Ангел, но выразить свое видение никак не мог – он то доставал, то убирал холст, не понимая: что же не так? Чего не хватает? Он всерьез размышлял, каким образом растут у ангелов крылья, и даже сделал жуткую серию рисунков – «Анатомия ангелов», хотя Марина потешалась:

– Лёш, ну какая может быть у ангелов анатомия? Ты сам-то подумай. Они существа бестелесные.

– Нет, ну как же. Крылья к чему-то крепятся.

– Вот, послушай, стихи нашла про ангелов – прямо для тебя:

Ангелы не имеют плоти, но имеют крылья и перья.

Крылья различаются по длине и числу, перья – по цвету.

Не сбейся в счете, приятель. Веру от суеверья

не отличишь зимой. Разберемся поближе к лету.

Зелень будет свежа, а вечера – прохладны.

Тогда, на закате, присмотримся внимательнее к паренью

бесплотных существ, будь они неладны!

кружащих в сумерках над цветущей сиренью.

– Здорово! Это чьи?

– Борис Херсонский написал.

– Надо же, как подошло…

Потом, изучив все досконально, Лёшка вдруг заявил:

– Да они вообще не способны в воздухе держаться! У них и тела для полетов не приспособлены – очень крупные, и перья только на крыльях, и мышцы слабо развиты. Они и крыльями-то махать толком не сумели бы! Не-ет, они никак не могли летать.

– Лёш, ты так говоришь, как будто живьем ангелов видел!

– На картинах видел. Я же специально альбомы рассматривал. Вон, у Джотто есть ангел вообще с одним крылом: он что, планировал, что ли? А херувимы и прочие купидоны – те уж точно летать не могли. Еще шестикрылые, правда, есть – но тоже вряд ли. Тут два-то крыла не знаешь, как к телу пристроить, а уж целых шесть!

– А ты не думаешь, что они просто левитировали? Силой духа летали!

– А крылья тогда зачем? Для маневрирования?

– Да просто для красоты! А то как бы мы их от простых смертных отличали?

На Рождество Валерия пригласила их снова, в новый московский дом, небольшой двухэтажный особняк в Брюсовом переулке. Марина, положив телефонную трубку, осторожно покосилась на Лёшку, предчувствуя его реакцию, и точно: когда им доставили две большие подарочные коробки, Леший так и взвился:

– Это что за подачка?!

– Лёшечка, это подарок.

– Мы не можем это принять.

– Лёш, это подарок на Рождество, просто Валерия дарит заранее, чтобы мы могли прийти на прием, там все будут так одеты, мы же должны соответствовать. Уже времени нет – самим все доставать. В чем ты пойдешь, в джинсах?

– Ну и вообще не пойдем, очень надо.

– Послушай, это же не просто прием: Валерия тебя продвигает, там будут потенциальные заказчики. Лёшечка!

– А, черт!

– Ну, пожалуйста. Для меня.

– Вечно ты из меня веревки вьешь. Придется ведь отдаривать. А что мы можем?

– Как что? Картину!

– Картину… Картину написать надо. Как у тебя все просто!

– А ты из старого.

– А то она не поймет!

– Лёш, а ты посмотри на старую картину новым взглядом – может как-то… не знаю… поправишь?

– Поправишь! – Лёшка хмыкнул, но Марина видела, что он сдается.

Уговаривая Лешего, Марина потихоньку распаковывала коробки: в одной был полный набор мужской одежды от смокинга до галстука-бабочки, в другой – маленькое черное платье, туфли-лодочки и сумочка. Над платьем Марина завизжала, и подошедший Лёшка удивился:

– Какое-то скромненькое…

– Скромненькое! Ты что! Это же Шанель!

– Шанель номер пять?

– Номер пять – это духи, а это платье! С ума сойти, настоящая Шанель!

Тут Леший увидел смокинг и бабочку:

– И ты хочешь, чтобы я это надел? Да я же буду шутом гороховым! Ни за что.

– И вовсе нет. Ты будешь как… как Джеймс Бонд! Джон О'Коннери, помнишь? Ну, пожалуйста, примерь!

– Придумает тоже, Джеймс Бонд. Марин, это же все бешеных денег стоит. Ну ладно, пусть для нее мелочь, но все равно. С чего это вдруг Валерия нас так полюбила? То она меня в упор не видела как художника, а тут вдруг так старается? Это все из-за тебя. Чем-то ты ее зацепила.

– И зря ты считаешь, что Валерия не ценила! Она мне еще при первой встрече очень тебя хвалила – многообещающий, талантливый. Как она сказала? Художник от Бога, вот!

– Правда?! Надо же…

– Лёш, ты знаешь, что я думаю? Почему Валерия ко мне так прониклась? Не хотела тебе рассказывать, ну да ладно. Мне кажется, она меня воспринимает как дочь. Она в юности ребенка потеряла, понимаешь? И сейчас девочке было бы столько, сколько мне. Да еще и способности у меня такие же. У близняшек, как я поняла, нет ничего. Валерия в них как-то разочаровалась. А тут вдруг я!

– Да, это может быть. А что случилось с ее ребенком?

– Аборт сделала на позднем сроке.

– Валерия сама тебе рассказала это?

– Да. И мне кажется… она до сих пор страдает… от чувства вины. И еще. Знаешь, почему она все время браслеты носит? У нее шрамы на руках. На запястьях. Старые, но заметные. Она браслеты сняла, я увидела.

– Вены резала? Ничего себе. А кажется такой… такой благополучной, такой… непрошибаемой.

Леший покачал головой, нахмурился, коротко взглянул на Марину и тут же отвел глаза – Марина, вздохнув, ответила на его невысказанный вопрос:

– Нет, я абортов не делала. Не было необходимости.

– Что же – ни разу? Не залетела? За все время?

Марина опять вздохнула:

– Лёш, ты не представляешь степени моей… моей дремучести! Я даже толком не знала, как нужно предохраняться, пока Танька меня не просветила. А когда я с этим к Вадиму полезла, он сказал: нам это не нужно, не беспокойся, я принял меры. И только потом я узнала, какие меры он принял. Он вообще не мог детей иметь, представляешь! А я тогда уже мечтала о ребенке, хотя понимала, что мама меня убьет.

– Так у него же сын вроде был… или что?

– Сын. Он потом какую-то операцию сделал.

– Какой предусмотрительный, ты подумай!

– Так что ты не переживай, у меня все в порядке. Я знаю.

– Тогда почему же? Не получается ничего? Может… Может, мне… провериться? А то ведь Рита…

Алексей даже сморщился от стыда, но Марина уже услышала, о чем он думает, и тихо сказала:

– Лёшечка, я знаю. Про Риту. Что она не твоя. Танька рассказала.

– Эта Танька! Все она знает…

– Ты поэтому так пил после развода? Из-за девочки?

– И поэтому.

– Скучаешь по ней?

– Ужасно. Не хочу я об этом.

– Бедный мой…

– Не надо, Марин. Так что ты думаешь? Чтобы мне провериться? Правда… Стелка призналась, что аборт от меня делала. Но черт ее знает, можно ли ей верить!

– Лёшечка, ты вспомни, что мы видели! Тогда, на выставке!

– Ну да, правда. Я видел тебя с ребенком… нашим.

– А я видела нас с детьми! Не поняла, сколько, но больше двух!

– Да что ты? – Леший повеселел.

– И потом… Я не вижу у тебя ничего такого. Мне кажется, все нормально.

– А как ты вообще это видишь? – У Лёшки даже глаза загорелись от любопытства.

– Ой, так трудно объяснить! Я сразу разное вижу, несколько образов. Один как бы образ человека вообще, его личности. Помнишь, ты в деревне мне рассказывал, как людей определяешь: живопись, акварель, рисунок? Чем-то похоже.

– А меня ты как видишь?

– Тебя? Ты так близко, я тебя плохо вижу, – Марина закрыла глаза и сосредоточилась. – Этот образ, он обычно при первой встрече возникает, вспышкой. А тебя я давно знаю, мое ви́дение позже пришло. Сейчас… Что-то с крыльями…

– Орел, не иначе!

– Да нет, не смейся…

– Дракон, что ли? – вспомнил Леший: «Карп становится драконом!»

– Ты сбиваешь меня, помолчи! Такое существо… Странное! Тело льва, крылья, а голова человеческая…

– Вообще-то на сфинкса похоже, только сфинкс всегда женского пола!

– А этот – мужского.

– Да-а, ничего себе!

– Ну вот. А еще вижу… как это сказать? Организм, что ли? В виде такой цветной живой проекции.

– Ауру?

– Наверно. И я сразу вижу, где неправильно! Там гармония нарушается. А у тебя все гармонично.

– Как фальшивый звук? А поправить ты можешь?

– Может, и могу… не знаю. Вот царапины всякие, синяки – это да, ты видел. Температуру сбить, головную боль снять… у других. Для себя хуже получается. А что там внутри… Я всю эту анатомию-физиологию и знать никогда не хотела. Ну, сердце слева, печень где-то там справа. А остальное? Мало ли, вдруг наврежу? Один раз… – Марина горестно вздохнула. – В метро это было. Я сижу, глаза закрыла и вдруг вижу… ауру, как ты говоришь. И там так все неправильно, так все плохо! И я вижу, где именно, и понимаю, что еще есть шанс – можно убрать вот это неправильное, и человек будет жить, а иначе умрет. И даже знаю, что это – у меня в голове будто текст открылся, такая бегущая светящаяся строка: раковая опухоль! Открыла глаза – женщина. Красивая, хорошо одетая, но бледная и какая-то замученная. Ни о чем не подозревает. Я смотрю на нее и не знаю, что делать. Как можно к незнакомому человеку подойти и сказать… такое страшное? Как? Пока я думала, она вышла. А я все ее вспоминаю и думаю: может, надо было сказать?

– Действительно, и не знаешь, как лучше… Ты часто такое видишь?

– Один раз и было. Я стараюсь не видеть. А то опять что-нибудь… Я вот все думаю: зачем это мне? Что делать со всем этим, я не знаю. Одни сложности.

– Ну, Марин! Это и я могу спросить: зачем мне талант дан? Если он есть, конечно. Зачем это глупое занятие – по холсту кисточкой возить?

– И ничего не глупое! Вон, сколько заказов сразу! От твоего таланта польза есть, а я… только царапины зализывать и гожусь. Ну что, ты будешь смокинг примерять или нет?

– Ладно, уговорила. Только выйди. А то я того… стесняюсь.

– А ты сам справишься? С бабочкой и вообще?

– Маринка!

– Хорошо-хорошо. – И Марина убежала на кухню.

Она успела померить и платье, и туфли, а Леший все не показывался. Наконец Марина услышала, как он вздыхает в коридоре перед зеркалом.

– Лёш, ну иди уже!

– Господи, дурак дураком…

Леший, весь красный, вошел и замер в дверях – Марина ахнула и закрыла лицо руками, забормотав:

– Нет, я этого не вынесу!

– Ну вот, – окончательно расстроился Лёшка. – Я же говорил.

– Боже мой, ты такой красивый! – Щеки у Марины горели, и она смотрела на него с восторгом. – Они же все будут на тебя пялиться. Я не перенесу. Я умру от ревности. Или в волосы кому-нибудь вцеплюсь.

Леший растерялся – такого он никак не ожидал и решил было, что Маринка его разыгрывает, но она так искренне волновалась, нервно сжимая руки…

– Ну что ты, в самом-то деле. Кто будет пялиться? Придумала тоже.

– Все эти тетки. На приеме.

– Да кому я нужен, ты что.

Марина подошла, взяла его за лацканы и потянула к себе:

– Я хочу тебя… Прямо сейчас.

Очнулись они на кровати. Лёшка осторожно потрогал верхнюю губу – надо же, как укусила, до крови… Марина тут же полезла залечивать – Лёшка зашипел: щиплется!

– Все-все-все.

– Черт побери! А? Кто бы знал, что тебя так смокинг возбуждает.

– Не смокинг, – Марина зевнула. – А ты в смокинге.

– Надо еще подумать, пускать ли тебя на этот прием. Там же все мужики такие будут… Ай! Шутка! Это шутка!

Времени и правда было маловато, но Алексей, внезапно вдохновившись, за день написал небольшой натюрморт для Валерии: на подоконнике два яблока и старинная вазочка с узким высоким горлышком – прозрачное синее стекло так и светилось. А Марина быстренько навязала целую кучу забавных шапочек и варежек – близняшкам, Стёпику и даже сенбернару Ипполиту Матвеичу. Неохваченным остался один Анатолий, но Марина решила, что Лёшкин натюрморт будет им на двоих с Валерией. Перед выходом Лёшка скептически рассматривал себя в зеркале, дожидаясь Марину: «Джеймс Бонд, говоришь?» – и прицелился из воображаемого пистолета. Ну ладно. Когда появилась Марина, он так и ахнул:

– Ничего себе! Да это я умру от ревности! Черт! И времени уже нет ни на что…

Марина как-то особенно подстриглась и оттенила волосы – они сияли, словно жемчуг. Обычно она не пользовалась косметикой, а тут чуть подкрасилась. Короткое платье сидело как влитое, подчеркивая грудь и открывая изящные ноги. Украшений у Марины не было – мамины бусы она рассыпала тогда на лестнице Татьяниного дома, а янтарь никак не подходил к платью, поэтому она затейливо повязала подаренный Валерией шарфик.

– Ничего, я тебя еще увешаю брильянтами, подожди.

– Да ладно тебе! Нужны мне эти брильянты! Пошли-пошли, опоздаем!

Никто ни от чего не умер – прием прошел нормально, только ближе к концу Марина, потерявшая Лешего среди гостей, вдруг уловила его раздражение – он стоял в другом конце зала и беседовал с шикарно одетой немолодой дамой, которая кокетничала вовсю, то и дело дотрагиваясь холеными окольцованными пальцами с длиннющими ногтями до Лёшкиного рукава. Он старательно улыбался, но был уже в легкой панике: дама зажала его в угол, перекрывая отход, и он не знал, как от нее отделаться без грубости.

Марина развернулась, поставила недопитый бокал на поднос кстати подвернувшегося официанта и медленно пошла в сторону Лёшки, выбрав, как на уроке геометрии, кратчайшее расстояние между двумя точками. Позже она осознала, что сделала с собой – если бы она была звуком, можно было сказать, что она усилила громкость, если бы цветом – увеличила яркость. Но она была женщиной, так что просто повернула воображаемую ручку регулятора женственности до предела. Марина успела заметить только одобрительную усмешку Валерии, а больше не видела вокруг себя ничего, тем временем женщины завистливо косились на нее, мужчины провожали взглядами – даже Анатолий прищурился, глядя ей вслед, и залпом выпил коньяк из бокала, который давно держал в руке.

Наконец ее увидел Лёшка и не поверил своим глазам, а потом и дама оглянулась, заметив, что кавалер на кого-то отвлекся – оглянулась и вздрогнула: прямо на нее шла, оскалив клыки и прижав уши, большая черная пантера. Видение тут же пропало – дама потрясла головой: никакая не пантера, а молодая женщина в черном платье! Молодая женщина ослепительной красоты с победоносной улыбкой на лице. Марина подошла и, не обратив на даму ровно никакого внимания, как будто та была пустым местом, взяла Лёшку за руку:

– Вот ты где. Пойдем, дорогой, Валерия хочет тебя с кем-то познакомить.

Они отошли, и дама смогла выдохнуть. Постояла, приходя в себя, и вдруг на ровном месте оступилась – у нее ни с того ни с его сломался высокий каблук.

– Валерия на самом деле меня ищет? Или ты соврала?

– Соврала.

– Тогда пойдем-ка…

И Лёшка быстро потащил Марину за собой.

– Куда ты? Лёша?

Они вышли в коридор, Леший приоткрыл одну дверь, вторую – и втащил ее в полутемную комнату, оказавшуюся не то библиотекой, не то кабинетом. Втащил и тут же поцеловал, да так, что Марина задохнулась от силы его неистового желания. Лёшка прислонил ее к дверце книжного шкафа и стал тискать, чуть не рыча от вожделения, – Марине что-то больно впилось в спину, она напряглась, и тут движение Лёшкиной руки по ее бедру обрушило лавину воспоминаний: Татьянин день, лестница, Дымарик! Она резко оттолкнула Лешего и отгородилась от него – теперь он не мог даже дотронуться и тяжело дышал, опираясь руками о шкаф.

– Марин, ну пожалуйста!

– Я не хочу здесь. Остынь. Давай уедем домой.

Леший отстранился. Помолчал. Потом мрачно ответил:

– Хорошо.

Они попрощались, но Валерия сразу заметила: что-то не так. Она попыталась было узнать по-своему, Марина это почувствовала и так резко закрылась, что сама изумилась: это получилось у нее впервые. Валерия отступила, чуть улыбнувшись: надо же, научилась!

В такси ехали молча, и Марина опять вспомнила Дымарика, так что стало совсем тошно. Ближе к дому Леший не выдержал:

– Марин, ну прости меня!

– Да за что? Я сама тебя спровоцировала. – Тоска наполняла ее до краев, как вино наполняет сосуд – кисло-горькое, черное вино прошлого.

Переодеваясь, Лёшка вздохнул:

– Эх, зря ты не захотела! Такой кайф мне обломала…

– Кайф?! – Она так взвилась, что сама собой разбилась та синяя вазочка, которую давеча писал Леший, а он вздрогнул и попятился:

– Марин, ты что? Вот кошка сумасшедшая…

– Кайф я ему обломала! Тебе понравилось, да? А мне не нравится! Я не хочу больше так! Чтобы меня, как последнюю шлюху, прижимали по темным углам!

Леший нахмурился – Марина чувствовала его подступающий гнев, но не боялась.

– Что значит – больше не хочешь? Что это значит – как последнюю шлюху? Ты что имеешь в виду?

– То и значит.

– Ты мне говорила, что никогда никого и ничего.

– Я тебе правду говорила. Один Дымарик. И где мы с ним могли… встречаться? Как ты думаешь? Как раз по темным углам! Он был большим любителем экстремального секса! И наплевать, что мне стыдно и неприятно! А я, такая дура, на все соглашалась. Не дай бог, бросит! – Марина задыхалась от ярости. – Ты знаешь, что он сделал со мной? Знаешь? Татьянин день помнишь? Когда мы с тобой пели? Я же… Я же просто отдалась тебе в этом пении! А знаешь, что было, когда мы с ним ушли? Когда мне пришлось с ним уйти? Я стояла, ждала – а ты! А ты голову опустил – иди, мол!

– Марин…

– Марин! Он меня изнасиловал, там же, на лестнице! Я… вся тобой полна была, а он…

Леший стиснул кулаки – вспышкой у него в мозгу мелькнули два видения: Марина с Дымариком у решетки и Марина, летящая бегом по лестнице в брызгах рассыпающихся жемчугов.

– Если б я только знал! Убил бы!

– Я видеть его не могла! Знать его не хотела! А он… Он преследовал меня, он плакал, умолял, в ногах валялся!

– Дымарик?

– Дымарик! На коленях ползал, ноги мне целовал! Маму на свою сторону перетянул. Как я мечтала о тебе, господи! Ночей не спала…

– Марин, ну не надо!

– А потом подумала: раз уж мы с тобой не можем… Пусть, что ли, он будет счастлив. Все равно жизни нет. А в Суханове – опять ты.

Леший хотел было обнять, но Марина не далась:

– Кайф, говоришь, тебе обломала? Теперь ты знаешь, каково мне было тогда, под липой! Впервые в жизни! Я думала, с ума сойду! С ним никогда… даже близко такого не чувствовала, вообще думала, что… не дано мне. Я сразу уехать хотела от него, ты веришь? Но… и правда, как с ума сошла. А он… А он…

Марина закрыла лицо руками и бормотала, словно в горячке:

– Он воспользовался! А я даже не понимала, с кем я! Все перемешалось в голове! Мне казалось, кожа обуглится от желания – так тебя хотела! Я имя твое кричала, когда он…

Марина не плакала, но тряслась, как в ознобе, и Леший все-таки обнял ее.

– Я утопиться хотела…

– Господи!

– Как я Вадима ненавидела! Ненавидела – и спала с ним. Мама заболела, он столько помогал, приходил, опять плакал, умолял. А мне все равно уже было. Все равно… раз я тебя не достойна. Так мне и надо! Ненавидела… и убила его… своей ненавистью.

– Ну что ты такое говоришь! Просто сердце мне разрываешь!

– Я не хотела… не хотела никогда тебе рассказывать, не хотела! Мне стыдно было. Боже, так стыдно. Я боялась. Думала: вот ты узнаешь и… не захочешь с такой женщиной жить… и уйдешь!

– Перестань!

– Теперь ты знаешь! Если ты и правда… не захочешь… я пойму. Правда, я теперь справлюсь… я…

– Замолчи. Сейчас же.

Алексей так сильно прижал ее к себе, что Марина почти не могла дышать. Они оба долго молчали. Наконец Леший с трудом выговорил:

– Это я во всем виноват.

– Ну чем же ты-то виноват, что ты?!

– Всем. Я струсил, Марин. Понимаешь? Ведь все было ясно еще тогда, на выставке. А я…

– Но ты же не мог! У тебя ребенок!

– Ну да. Только теперь мне кажется, я Риткой просто прикрывался. Такая ситуация ужасная, безвыходная. Ах, я бедный-несчастный! Упивался своими страданиями, пока ты… Да если бы я хоть раз со Стелкой попытался по-человечески поговорить! Может, все и разрулилось бы как-нибудь. А я струсил. Испугался. Потому что знал: то, что у нас с тобой, – очень серьезно. И навсегда. А это страшно.

– Да, страшно…

– Как будто идешь и видишь – самородок. Большой, очень ценный, но тяжелый. А нести его придется всю жизнь. Куда проще: набрал горсть мелких камушков, надоело – выбросил.

– Это я, что ли, самородок?

– Это наша с тобой любовь. Если ты меня, конечно, любишь.

– Ты что? Ты сомневаешься?

– А ты ни разу этого не сказала, между прочим!

– Ну и неправда!

– Словами – не сказала.

– А тебе обязательно надо словами?

– Обязательно! Тебе же надо было! И мне.

– Лёшечка, ты потерпи еще чуть-чуть. У меня пока не выговаривается… словами. Страшно – ты же сам сказал!

– Чего ж тут страшного, сказать? Когда уже и так все есть?

Марина смотрела на него с нежностью, виновато улыбаясь:

– Ты знаешь, когда я с Танькой в походе была, познакомилась с одной женщиной, она работала в интернате для глухих детей, учила их говорить – они не слышат, а говорить могут. Специальные методики есть. И вот все дети уже говорят, а одна девочка – никак! Ну, никак! А потом, когда все-таки заговорила, учительница у нее и спрашивает: почему же ты так долго молчала? И девочка ей ответила, не словами, а жестом, я даже запомнила, вот так! – и Марина показала пальцами: – Я боялась! Чего же боялась? А девочке казалось, что заговорить – это страшно и больно. Вот и я как та девочка! Еще немножко, и я скажу словами, а пока…

Марина поцеловала Лешего, потом еще. Он закрыл глаза и ответил, прислушиваясь к тому, как шелестит в сознании Маринин неслышимый шепот: любимый мой, родной! Свет мой, радость моя! Желанный, единственный… И вздохнул. Марина спросила с тревогой:

– Все хорошо? Лёш, ты прости меня…

– Опять?

– Нет-нет, это не так, как раньше! Прости, что я сорвалась и вывалила на тебя это все! Обещала – будет легко со мной, а сама… Это прошлое… оно как-то внезапно ожило. Очень уж похоже было на ту ситуацию… на лестнице. Прости.

– Да ладно, все нормально. Мы живые люди, чего не бывает.

– У нас все хорошо?

– У нас с тобой все хорошо, – твердо ответил Лёшка. – Не беспокойся. Все в порядке. Не веришь словам – посмотри сама. Просто… Так и стоит перед глазами картинка – как ты идешь ко мне! Черт, как ты хороша была! Невероятно! Вот я и завелся.

– Да, перестаралась. Ты знаешь, а я этой тетке каблук сломала! Которая к тебе клеилась…

– Каблук! Хорошо не ногу.

– А хочешь? – Марина заглянула ему в глаза. – Хочешь, сделаю как было сегодня? Там, у Валерии? Еще лучше могу! Хочешь?

– А как?

– Смотри! – И взяла его за руку.

Леший помнил, что лежит на кровати – и в то же самое время он бежал по коридору в доме Валерии, таща за собой Марину. Марину? Разве это она? В другой руке у него был… пистолет?! Они ворвались в полутемную библиотеку, заперев дверь на ключ, удачно торчавший в двери. Оба тяжело дышали. Женщина прислонилась к шкафу:

– Ну и кто же вы, мой герой?

– Бонд, – ответил он, приподняв бровь, и поцеловал ее. – Джеймс Бонд.

Проведя рукой по округлому бедру, Бонд обнаружил, что у женщины под платьем нет ничего, кроме узкого пояса, держащего чулки:

– О-о!

Это все было слегка похоже на кино, но его пальцы прекрасно ощущали тепло женского тела, скользкий глянец чулка и шероховатость узкого пояса. Он прижался тесней, и женщина спросила, слегка задыхаясь:

– Это то, что я думаю? Или еще один пистолет в кармане?

– Это не пистолет.

Бонд поцеловал ее в шею:

– Шанель номер пять? Мой любимый аромат!

Женщина тоже принюхалась:

– Бренди, сигары и порох? Это так возбуждает! Мне кажется, у нас есть немного времени, мистер Бонд?

– О да!

Из коридора раздались громкие крики и топот преследователей:

– Чисто! Тут чисто, шеф!

– Куда они могли подеваться?

– А тут что?

– Закрыто!

– Ломай дверь!

Дверь затрещала, но когда преследователи ворвались внутрь, увидели только раскрытое настежь окно – две фигурки убегали вдаль по газону: мужчина в смокинге и женщина в маленьком черном платье…

– С ума сойти! – сказал Леший, придя в себя.

– Всегда мечтала побывать девушкой Бонда.

– И много у тебя таких фантазий?

– Любые эротические фантазии за ваши деньги.

– Это было потрясающе!

– Опасность обостряет все, правда?

– Да!

Они помолчали, вспоминая приключение.

– Нет, не успеть!

– Что не успеть?

– Да это самое! Они же почти сразу вломились.

– Ну, Лёш! Это же фантазия. Там все можно.

– Ага! И с третьего этажа на газон сигануть?

– Ну, вот что! В следующий раз сам выдумывай, а я посмотрю.

– Я так не умею.

– То-то же.

– Это было здорово! Но знаешь… Не обижайся! На самом деле мне больше нравится, когда ты – это ты. А я – это я.

– Мне вообще-то тоже.

– Но для разнообразия можно.

Марина обнимала его и думала довольно бессвязно: «Леший… какой он добрый, нежный… чуткий… так благородно отнесся к моим рассказам… а я так переживала, дура… давно надо было рассказать… и не мучиться. И как это прошлое держит нас! У него тоже… что-то есть темное, страшное… но он туда не пускает… а я бы помогла. А может, это мы держимся за прошлое? Сами не отпускаем. Надо что-то с этим делать, а то так и будем… топтаться! Как там, в сказке про Алису? Надо бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте, а если хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать вдвое быстрее. Надо бежать быстрее, чтобы не утянуло назад…»

Марина так задумалась, что даже вздрогнула, когда Леший, который вовсе и не спал, вдруг спросил у нее:

– А у тебя такой пояс есть?

– Какой пояс?

– Как у девушки Бонда! Для чулок. Очень эротично!

Часть шестая. Прощание с деревней

Решив действовать, Марина для начала надумала проститься с Дымариком, а то на похоронах не была, на могилу так и не сходила. И в апреле, позвав для компании Татьяну, она поехала на Ваганьково. Лёшке не сказала – незачем, только переживать зря станет. Долго выбирала день, все всматривалась в туманное будущее, календарь изучала, думала. Наконец, решилась: поехали в воскресенье, накануне его дня рождения. Цветов купили.

– Надо в контору зайти, узнать номер участка, – сказала Татьяна.

– Тань, вот что-что, а это я найду.

Татьяна только головой покачала: надо же! А Марина повела ее, как по компасу, к могиле Дымарика.

– Ты… посиди здесь, ладно? Я одна.

– Хорошо.

Татьяна уселась на скамейку. А Марина прошла между участков. Вошла в ограду, постояла. Опустилась на колени, потом – Татьяна привстала – Марина легла, раскинув руки, на могильный холмик со старыми венками. Обняла.

– Не надо бы ей лежать, земля еще холодная, простудится…

И вдруг Татьяна увидела, как по главной аллее приближаются две фигуры с цветами – женская, невысокая, и повыше – мужская.

– Да это же… Господи, как он на отца-то похож!

Она и не знала, что делать: то ли закричать Марине, то ли пойти туда к ней. Пока металась, пара подошла ближе. Увидели Марину, лежащую крестом. Молодой мужчина шагнул было вперед, но женщина задержала его, отстранила рукой, и он, рассерженный, отошел в сторону и закурил, прикрывая огонек от ветра рукой. Женщина вошла в ограду. Марина поднялась, обернулась, увидела невысокую крепкую женщину и насторожилась: нет, ничего такого она не заметила – ни капли ненависти, злобы, отчаянья – только легкую горечь. Сильная женщина.

– Вы Марина?

– Да. А вы? Светлана… не помню отчества…

– Просто Светлана.

– Светлана, вы простите меня!

– Я простила вас. Давно простила. А вы… изменились. Сильно.

– Разве вы меня видели когда-нибудь?!

– Видела. Вас вместе. Очень давно. Случайно, в парке у Фрунзенской.

– Усадьба Трубецких…

– Да. Я никогда туда не заходила, и вот, как нарочно…

– Так вы… все эти годы… знали?

– Да. Сначала мне было больно, обидно. И завидно.

– Завидно?

– А потом поняла, что сама виновата. Мы ведь учились с Вадимом вместе, в медицинском. Поженились рано, Олежку родили. И с самого начала жили с ним как-то так, параллельно.

– И у вас с ним так было?! А я думала, со мной…

– Работа у него была на первом месте. Впрочем, и у меня тоже. Работа, работа… и упустили друг друга.

– Но почему вы тогда?..

– А я его не держала, Марина. Он сам…

Обе вспомнили одновременно – и усмехнулись одинаково:

– «Осенний марафон»…

– Да, классика.

– Светлана, я не просила его разводиться! Это он тоже – сам! И я уже ничего не хотела, думала прекратить все.

– Вон что…

– Да.

– Ну ладно, теперь нам с вами делить нечего. – Светлана протянула Марине руку. – Простите и вы меня.

– Да за что же, за что?

– За сына. За его слова – тогда, по телефону. Это было… жестоко. Очень. Я так боялась, вдруг вы… не дай Бог…

Марина отвела глаза.

– Что? Нет! Господи…

– Нет-нет, все хорошо! У меня теперь все прекрасно, правда, – сказала Марина.

– Что ж, поздравляю! Рада за вас.

И Марина видела – это искренне.

– Все-таки пусть он сам скажет. Олег! Иди сюда.

– Он здесь? – Марина обернулась, взглянула на подошедшего Олега и так страшно закричала: «Вадим!» – что Татьяна побежала к ней, путаясь в узких проходах между могилами. Потом Марина опомнилась и, зажав рот рукой, ничего не видя, пошла, натыкаясь на ограды, чувствуя, как все быстрей и стремительней затягивает ее страшный черный водоворот. «Это – не Вадим, это не он! Это его сын! – твердила она про себя. – Я справлюсь с этим. Не хочу обратно, не хочу. Я сильная, я смогу!»

Но чувствовала, что силы иссякают – слишком сильный был шок, слишком резко она сорвалась. «Нет, нет! Не хочу!» И вдруг она замерла, остановившись перед деревом. Тогда, в Костроме, Валерия учила ее, что можно подпитаться энергией от дерева, от огня, от воды. От другого человека. Дерево еще спало, Марина это чувствовала. Она лихорадочно вспоминала, что делала, как настраивалась там, перед красной свечой в спальне у Валерии: «Кто ты? Рябина? Ну, проснись же, проснись! Помоги мне! Пожалуйста! Ну же…» И вдруг серая шершавая кора разошлась, раздвинулась, как занавес, и на Марину хлынул поток зеленоватого света – сильного, как водопад, свежего и горьковатого, как первые тополиные листочки, упругого, как сильный ветер. Она захлебнулась, ощущая, что сила растет, а черная тьма отступает – она вырвалась, вырвалась! Смогла. Спасибо! Спасибо…

– Марина, Маринка! Тебе плохо? Что с тобой? Да отпусти ты это дерево, что ты в него вцепилась! Марина! – закричала подбежавшая Татьяна, но Марина обернулась спокойная, даже веселая.

– Все хорошо, Танюш, все прошло. Прости, напугала тебя!

Татьяна покачала головой и обернулась, увидев, что Марина на кого-то смотрит: к ним подходил Олег.

– Марин? – позвала ее Татьяна.

– Тань, все хорошо. Я справлюсь. Мне, правда, нужно с ним поговорить.

– Ну ладно, я рядом буду. – И отошла, ворча: – И что их принесло. Как нарочно. – А потом вдруг подумала: «А может, Маринка так специально подгадала? Может, знала, что они придут?»

– Олег?

– Вы в порядке?

– Да, нормально.

Трудно ему, видела Марина: так же, как отец, не умеет разговоры разговаривать. И нет в нем ничего, кроме неловкости, смущения, раскаяния, горечи и… И что-то еще?

– Олег, не надо ничего говорить. Все хорошо, живите спокойно. Просто я очень любила вашего отца. Потом разлюбила. А он смириться не мог.

– Я понял.

– И вы так на него похожи!

– Даже слишком, – буркнул он.

И тут-то Марина наконец разглядела, что там еще. Надо же! Что ж так все повторяется-то!

– Олег, посмотрите на меня! Пожалуйста.

Тот поднял глаза, и Марина его уже не отпустила.

– Олег, вы похожи, да! Очень. Но вы – не ваш отец. И вы должны сами сделать свой выбор.

– Вы… о чем?

– Это трудно, я знаю. Кому-то будет очень больно. Но если не сделать, плохо будет всем. Вам только нужно понять, кто из этих двух женщин для вас важнее. Мне кажется, что вы понимаете.

– Вы! Как вы?.. Откуда вы узнали? Я никому… Никто не знает. – Он оглянулся на мать. – Никто!

– Но вы-то знаете? И знаете, что делать. Так делайте! Если вам будет помощь нужна, я помогу. Всегда. Вы же… его сын.

И сказала Дымарику, смотрящему на нее глазами своего сына:

– Я отпускаю тебя, Вадим. Я простила. Прости и ты меня. – Марина поднялась на цыпочки и поцеловала Олега. – Пойдем, Тань.

Они пошли к выходу, а Олег смотрел вслед, разинув рот: что это было? Он не слышал, как зовет мать; забыл, что эта странная женщина каким-то непостижимым образом узнала про его тайный роман, мучительный вдвойне оттого, что он повторял отцовские ошибки, ступив в ту же колею обмана. Но то, что случилось сейчас! Она же… Она разговаривала… с отцом! Олег совершенно отчетливо ощущал его присутствие, так, словно отец стоял рядом – реальный, живой, настоящий. Что же это было?

Марина оглянулась и помахала: прощай, Дымарик!

И он помахал в ответ: прощай…

Марина сама была потрясена тем, что произошло на кладбище, а уж что говорить о Татьяне, хотя она уже успела убедиться в Марининых способностях. Но теперь уверилась, что подруга способна на все. Впервые Татьяна поняла, на что способна Марина, 25 января, когда подруга приехала к ней на Татьянин день. Никого больше не звали, потому что Серёга, как выразилась Танька, «куксился»:

– Да кто его знает, продуло, что ли. Сказали – межреберная невралгия. Не дает уколы делать, а таблетки плохо помогают…

Серёга, обмотанный пуховым платком, выглядел и правда неважно, но бодрился.

– Давайте я попробую боль снять, – сказала Марина. – Серёж, можно я посмотрю?

– Что ты будешь смотреть? – испугался Серёга.

– Да не бойся, я умею. – Марина положила ему руку на спину. – Здесь болит? Или где?

– Нет… Ой! Вот-вот!

– Странно… – Марина видела какой-то сбой, но совсем не там, где показывал Сергей. Она закрыла глаза и сосредоточилась, медленно водя рукой по Серёжиному телу, а Танька смотрела в полном изумлении. Вот здесь! Вот оно.

– Это не невралгия.

– А что?

– Это камень. Почечная колика, – медленно произнесла Марина. Эти слова сами возникли у нее в голове бегущей строкой.

– Точно! – воскликнула Татьяна. – Камень пошел! Говорила я тебе, не пей столько пива, оно мочегонное!

– Тань, вызывай «скорую». У него температура поднимается.

– «Скорую»? – Серёжка тут же впал в панику, но Татьяна уже набирала номер.

Она уехала с Серёгой, а Марина с Лёшкой остались с мальчишками и развлекали их целый вечер, пока не вернулась измученная Татьяна: она добилась, чтобы сразу сделали УЗИ, и диагноз Марины подтвердился.

– Еще пара дней и мог почку потерять, представляешь! Ой, если бы не ты!

С Серёжкой все обошлось: на следующий день ему дробили камень, Татьяна целую неделю пасла его в больнице, заставляя ходить по лестнице, чтобы вышли мелкие осколки, и он долго еще пересказывал всем желающим подробности своих больничных мучений. Так что Татьяна сразу поверила в сверхъестественные способности Марины, как та ни убеждала, что все получилось случайно. Леший только посмеивался.

В мае Алексей собрался съездить в деревню – по большой воде. Оставленные там картины не давали ему покоя. Марина обрадовалась: она не знала, как и сподвигнуть Лёшку на это, а ей обязательно нужно было в Афанасьево. Это была очень сильная внутренняя устремленность: должна ехать, и все. Но тут встал на дыбы Алексей, и это привело к такому мощному «кризису жанра», что последствия отзывались еще очень долго.

Марина давно уже поняла, что Лёшка вовсе не плюшевый мишка: он терпел, сколько мог, а потом мгновенно взрывался, хотя отходил быстро, но мириться не очень умел, и ей приходилось брать это на себя. Когда Марина попросилась с ним в деревню, Леший сначала уговаривал: «Ну, зачем? Мне-то туда неприятно возвращаться, а тебе? Я только заберу картины, что тогда оставил, и все». Потом стал раздражаться: «Нет, ты скажи – зачем это тебе, а? Давно ты по ночам не кричала?!» И, наконец, взвился: «Нет, я сказал!» Хлопнул дверью и ушел на кухню, где долго рычал и грохотал посудой. Не иначе, разбил что-нибудь, подумала Марина, не тронувшись с дивана, где она сидела, обняв подушку. Лёшка побушевал и вернулся, встав мрачно в дверях. Марина молчала, только смотрела на него смеющимся русалочьим взглядом. Потом повела бровью – и он пошел к ней, как магнитом притянутый. Вот чертова баба! Сел рядом, поцеловал в висок: «Прости!» Марина ловко перебралась к нему на колени, запустила руку в жесткие волосы – а взгляд все такой же: чуть лукавый, с нежной насмешкой. И Леший понял, что совершенно беззащитен перед этим слабым, прекрасным и непостижимым существом.

– Что ж ты меня совсем не боишься-то, а?

– А чего мне тебя бояться?

– Я сам себя иной раз боюсь.

– А я не боюсь. Ты так хорош был: глаза сверкают, брови сдвинул, прямо Зевс-громовержец: «Нет – я сказал!»

– Ну ладно тебе…

– Лёшечка, ты не бойся, все будет хорошо. Мне, правда, очень надо туда вернуться, честное слово! Иначе конца этому не будет. Ну, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! С бантиком!

– Вот просто веревки ты из меня вьешь! Смотри какая! Сильная стала, да? Справилась со мной! Не боится она ничего…

А Марине так понравилась эта игра с Лёшкой – ее возбуждало острое чувство опасности, притягивала пробуждающаяся в нем мощная сила, опьяняла собственная власть над тем яростным, мужским, первобытным, что вскипало в нем ключом. Так маленький дерзкий котенок играет с огромным добродушным псом, хотя тот может одним движением лапы переломить хребет, – наскакивает, бьет когтистой лапкой, кусает острыми зубками, пока пес, озлясь, не начнет раздраженно скалить клыки, и тогда ластится, лижет мохнатую морду, бодается пушистой головой.

Через пару дней Лёшка опять попался в ловушку – Марина, доведя его чуть не до белого каления, одним лишь взглядом заставила забыть обо всем на свете. Но в другой раз он догадался, в чем дело, свирепо прижал ее к дверце шкафа и рявкнул: «Не смей мной манипулировать!» – да так, что у нее зазвенело в ушах. В ванной он долго лил на макушку холодную воду из-под крана, потом достал из холодильника бутылку с остатками недопитой водки, хлебнул прямо из горла, сел, положив голову на руки, и мрачно задумался. В квартире стояла такая космическая тишина, словно их с Мариной не существовало в природе, и за окном – одна гулкая пустота. Посидел, послушал тишину, встал и осторожно заглянул к Марине: она лежала на полу у шкафа, съежившись в комочек, и не шевелилась. Чувствуя, как ледяной струей вползает в сердце ужас, Лёшка подошел – почему-то на цыпочках. Тихо позвал – она не откликнулась, присел, положил руку на тонкое горло, нащупывая пульс, и сразу же услышал нервное биение. Слава богу!

– Марин, что с тобой? Тебе плохо? Ты упала, ударилась?

Она молчала. Леший с трудом повернул ее – вся белая, глаза закрыты… Да что ж такое-то, а?! Поднял, отнес на диван – она и там свернулась опять калачиком.

– Я «скорую» вызову!

Открыв наконец глаза, Марина с трудом произнесла:

– Не надо… «скорую». Валерии… позвони.

Валерия приехала минут через сорок, и все это время Лёшка просидел, держа Марину за руку. Она так и не пошевелилась, только один раз прошептала:

– Не бойся… все… нормально.

Нормально!

– Ну, что у вас тут за кризис? – Валерия была как всегда величественно спокойна. Лёшка рассказал, как сумел. Увидев Марину, Валерия спросила:

– И давно она так?

– Почти час!

– Ладно. Алексей, вы идите, все будет хорошо.

Он целую вечность простоял у окна, глядя, как темнеет небо, и постепенно зажигаются фонари. Зарядил мелкий дождь. Мокрые машины то дружно ехали, то также дружно замирали у светофора, а потом опять ехали в разные стороны, одни с желтыми огоньками, другие – с красными. Леший смотрел и думал: вот идет дождь… вот идет дождь… вот… И вздрогнул, услышав голос Валерии:

– Давайте-ка мы чаю, что ли, попьем.

Налив ей чаю, сел напротив, посмотрел исподлобья взглядом побитой собаки. Валерия накрыла его руку узкой ладонью, и тогда он стал смотреть на тонкие блестящие браслеты, перепутавшиеся на запястье.

– Алексей, не надо волноваться! Ничего страшного не произошло. Все будет хорошо, сейчас она спит, а проснется утром как новая.

– Что с ней?

– Она вам сама все расскажет.

– Скажите сейчас!

– Она слегка заигралась. Не справилась. Понимаете, сейчас ее дар больше нее самой. Она как ребенок с опасным оружием – опасным и для нее, и для других. Но Марина быстро учится, экспериментирует – не всегда удачно.

– А я – подопытный кролик.

– Нет-нет, это не так! Марина вас любит. Очень. Вы с ней нашли друг друга. Вы – пара, понимаете?

– Но почему нам так трудно?

– Алексей, но вы же только узнаете друг друга! Приспосабливаетесь. Вытаскиваете друг друга из болота. То один увязнет, то другой. И вы оба – очень непростые.

– Это уж точно…

– У Марины – дар, с которым она не знает, как обращаться. У вас – свой дар.

– У меня?

– Конечно! Вы стали видеть по-другому и стремительно растете. И раз уж я здесь, хотела бы посмотреть, что у вас есть нового, хорошо?

– А как же Марина?

– Ничего, она спит.

Провожая Валерию, Лёшка не выдержал и спросил:

– Она в деревню со мной хочет ехать, а я боюсь. Справится она, как вы думаете?

– Это туда, где она?..

– Да.

Валерия подумала:

– С этим – справится. Ничего, она сильная. Не бойтесь.

Леший вернулся к Марине – та еще спала, лежа на боку. Рука свесилась вниз, рот слегка приоткрыт… Горе мое… Осторожно вытащил из-под нее покрывало с одеялом, потом, подумав, раздел – она так и не проснулась. Лег сам, вздохнул горько, почему-то чувствуя себя сиротой, и Марина тут же прильнула к нему, обняла горячей рукой и засопела, как ребенок – такая живая, теплая, сонная и беззащитная, что он чуть не заплакал от нежности. Утром ему приснилось, что на щеку села бабочка, другая – на губы. Всплывая из глубины сна, понял – это Марина его целует, чуть прикасаясь нежными губами. А когда открыл глаза, она лежала, уткнувшись ему в грудь. Погладил по спине – потянулась, как кошка.

– Привет!

– Привет…

– Как ты?

– Все хорошо…

– Как ты меня напугала!

– Я знаю.

И быстрым нежным шепотом – как будто те же бабочки полетели, шурша крылышками: «Прости-прости-прости-прости-прости!»

– Что это было? С тобой.

– Со мной?.. Наказание это было.

– Наказание? Да за что?

– Ты знаешь, за что. За то, что пыталась тобой управлять… против твоей воли. И даже не это главное. За то, что мне это… понравилось. За то, что силу свою на баловство тратила, на собственное удовольствие. А ее вообще нельзя на себя тратить.

– Тебе понравилось?

– Да. Мне понравилась власть. Меня это заводило, понимаешь? То, что ты – такой сильный, а мне подчиняешься. Вот. Теперь ты знаешь. А мне стыдно.

Леший нахмурился: «А ведь я могу это понять. Да, власть… власть возбуждает, это верно!» Вспомнил, какое бывало наслаждение, когда Марина, сначала притворно сопротивляясь – да так сильно, что порой он с трудом справлялся, боясь причинить ей боль – вдруг отдавалась ему в полную власть, признавая свое поражение. Да, это он понял: охотник и добыча, а когда добыча крупная, это еще слаще, но казалось, что это такое специфически мужское переживание, а выходит – нет, это общее…

– А кто же тебя… наказывал?

– Я сама.

– Сама?!

– Когда ты мне в лицо это бросил, про манипулирование, я как очнулась. Знаешь, как ребенок, который занят чем-то нехорошим – и знает это, но продолжает. А взрослый подошел, увидел – и подзатыльник ему. Только и ребенок, и взрослый – все я. Меня как ударило: что же я делаю! И сломалась. Как будто рухнула внутрь себя. А встать не могу. Восстановиться. Все, сил нет. Я бы, наверно, сама постепенно справилась, но не сразу. Долго. А Валерия меня подняла быстро, помогла.

– Мне она сказала, что это у тебя такая болезнь роста.

– Да, так и есть. Я себя знаешь как чувствую? Словно я кокон или яйцо – вот цыпленок в яйце сидит, скорчившись, а потом вылупится, думаешь: да как же он там помещался?

– Цыпленок… Скорее – дракончик!

– Пусть дракончик. Так и я – внутри что-то огромное, неуправляемое, ему тесно. А сейчас я немного подросла, пока спала. Стало легче.

– Слушай, а не страшно тебе было с огнем играть? Дразнить меня так? Я же вон – чуть не в два раза тебя больше, мало ли что мог случайно сделать, не рассчитав… Что?!

Марина молча на него смотрела. В глазах – опять этот русалочий отблеск, нежный смешок.

– Что ты хочешь сказать? Что… справилась бы?

Она только вздохнула.

– Я не верю.

– Не верь.

– Покажи мне.

– Лёш, перестань. Я не буду ничего такого делать. Никогда больше. Это – плохо, понимаешь? Для тебя, для меня,

– Ну, я прошу, один раз! Мне интересно!

– Ты? То чуть по стенке меня не размазал, а то – покажи. Ты уж разберись: страшно тебе, неприятно или интересно. Экспериментатор.

– Марин, я серьезно. Пожалуйста.

– Да зачем тебе это?

– Затем, что я буду знать – ты сможешь за себя постоять. Ты справишься. Я хоть об этом не стану волноваться, понимаешь?

– А ты что, до сих пор за меня волнуешься?

– Да.

– Лёшечка, милый, ну что ты, в самом деле!

– Вот такой я идиот.

– Хорошо. Но учти – ты сам этого захотел. Принеси мне только водички попить, ладно?

– Сейчас, – сказал он… и не смог встать.

Что за черт? Тело не слушалось. Казалось, руки и ноги забыли, как двигаться – огромным усилием он лишь чуть согнул указательный палец на руке. Увидел, как медленно склоняется к нему Марина с веселым любопытством в глазах и, догадавшись, что она сейчас сделает, ужаснулся. Но она сначала отпустила его – Леший словно упал с огромной высоты – а только потом поцеловала. Он ответил с таким облегчением от вновь обретенной свободы, что она засмеялась, а он целовал ее смеющийся рот и думал: «Ничего страшнее этой секунды перед поцелуем в жизни не было. Да и не будет, наверное…»

Леший и сам не понимал, почему в такую панику ввергла его мысль о том, что он совершенно беззащитен, а Марина может сделать с ним все, что захочет – хотя она собиралась всего лишь поцеловать! Невозможность пошевелиться, полная зависимость от чужой воли, пусть даже любящей, – все это вызвало в нем дикую смесь ощущений, в которой унизительная беспомощность каким-то образом отзывалась болезненным возбуждением. Леший долго лежал молча, уткнувшись Марине в плечо, она гладила его голову, плечи, спину, лаская и успокаивая, потом сказала совершенно будничным тоном, странным после всего, что он пережил:

– Ну что, понравилось?

– Нет.

– А то некоторым – нравится.

– Кому это – некоторым? – спросил он с подозрением, поднимая голову.

– Ну, мало ли! Знаешь, есть такие любители всяких наручников, ошейников…

– Ошейников? А ты-то откуда знаешь?

– А я девушка современная, начитанная.

– Ах, начитанная? Начитанная она! Я тебе покажу – ошейники!

Но Марина перехватила его руки и очень серьезно сказала, глядя в глаза:

– Лёш, мне все равно, понравилось – не понравилось, это я пошутила. Но я тебе клянусь: никогда больше ничего такого с тобой не сделаю. Ни-ког-да. Ты мне веришь?

И он так же серьезно ответил:

– Верю.

А потом, целуя ее, не удержался и пробормотал:

– В крайнем случае – прикуешь меня наручниками. – И засмеялся, когда она звонко треснула его по спине. А сама в то же самое мгновенье вытянула из памяти Лешего мучительно саднившее воспоминание о той жуткой секунде. Так опытная медсестра вместе с легким шлепком ладонью быстро всаживает в расслабленную плоть пациента острую иглу шприца и, закачав лекарство, мгновенно вытаскивает – пока пациент, зажмурившись, все ожидает укола…

На майские праздники поехали в Афанасьево. Сначала Леший даже радовался, что вместе едут, представляя, как уныло путешествовал бы один, и в метро не удержался – быстро поцеловал Марину, обняв за плечо. А сидевшая напротив девочка лет десяти, которую мама везла к зубному врачу, забыла бояться и смотрела на них во все глаза, и запомнила навсегда это поразившее ее счастье двоих, отделенных от всего мира. Но подъезжая к Кенженску, Лёшка так вдруг занервничал, что Марина тут же услышала звенящий комариный голос тревоги. И тревога была двойная: одна – про омут, другая… «Ах, вот оно что! Ну ладно. Пусть идет!»

Марина смотрела в окно на пробегающие перелески, поля, деревни и думала: «Надо же, в Москве уже все зацветает, а здесь – ни листочка, даже снег кое-где еще лежит! Север. Как странно – меньше года назад я так же ехала на автобусе, и ничего вокруг себя не замечала, умирая от тоски и боли. Та несчастная Марина осталась в прошлом. Словно и не я была, а совсем другая женщина – моя младшая сестра…» И вдруг вспомнила странный сон, приснившийся ей в поезде, – она лежала на нижней полке, к ней подошел высокий человек, весь в черном, и сказал:

– Пойдем-ка, там прибраться надо!

Она встала и пошла, недоумевая: где прибраться, зачем? Он вывел ее в тамбур и открыл дверь перехода в следующий вагон – а там оказалась кладовочка с множеством полок, заставленных каким-то барахлом.

– Вот, все твое. Разбери-ка!

Продолжая удивляться, Марина начала послушно приводить в порядок кладовку, а сама думала: «Откуда столько хлама? Я же давно все повыбрасывала…»

– Ну вот. Смотри, как хорошо.

В кладовке стало даже светлей и просторней. Черный человек протянул руку и достал что-то с верхней полки:

– А, вот оно где! Береги, смотри!

Это была маленькая глиняная крыночка, теплая на ощупь, прикрытая туго сидящей крышкой.

– Да ты открой, не бойся!

– Открыть?

Марина чуть приоткрыла крышку – оттуда вырвался луч такого яркого света, что она зажмурилась. И проснулась. «Надо же, какое приснилось! – думала она. – К чему бы это?»

В Кенженске Лёшка заметался было, потом решился:

– Марин, мне тут надо зайти кое-куда, по делам – забрать кое-что. Половодье, катеров много ходит, и запань еще не ставили, уедем на следующем, ладно? Может, к дяде Мите тебя пока отвести? Или погуляешь?

– Нет, я лучше в церковь схожу, где та икона – «Утоли моя печали». Помнишь, ты рассказывал, что доску выпрямлял и склеивал? Далеко церковь?

– Да вон, видна!

– А запань – это что?

– Запань? Такая преграда поперек реки, чтобы плывущие бревна собирать. Тогда катера не ходят. Я пошел? Ты там меня подожди, у церкви, я недолго, а потом к дяде Мите зайдем.

И ушел. Марина знала – к Тамаре пошел, прощаться. Пусть. Это его дело. Вошла в храм – служба кончилась, народу почти никого, полутьма, только огоньки свечей да лампад трепещут, ладаном пахнет. Купила свечек и пошла ставить подряд. «Ничего толком не знаю! – думала она. – Как, что? Язычница, одно слово. Где же эта икона-то?» И как будто толкнуло что в плечо, обернулась – да вот же она: Богородица правой рукой младенца держит, голову набок склонила, прислушивается. И такое лицо у нее – простое, милое, прелестное. Наверняка, с кого-то писал художник. Младенец – как младенец, а она – смотрит на тебя, слушает. У младенца свиток в руках со словами: «Суд праведный судите, милость и щедроты творите кийждо искреннему своему; вдовицу и сиру не насильствуйте и злобу брату своему в сердце не творите…» «Кийждо – каждый, что ли?» – подумала Марина и повторила про себя: «Злобу брату своему в сердце не творите…»

Не умея молиться, Марина просто смотрела Богородице в глаза и без слов, душой просила. Да что и скажешь, кроме – утоли моя печали! Ничего. Все – тут. Слезы текли по щекам – не вытирала. А потом услышала тихие прекрасные слова, которые распускались как цветы и уплывали по темной воде туда, где принимала их, сплетая венок, та, что все понимала и прощала: «Богородице Дево, радуйся… Благодатная Марие, Господь с Тобою… Благословенна Ты в женах… и благословен плод чрева Твоего… яко Спаса родила еси душ наших… Аминь!»

Марина обернулась – в отдалении стоял священник и крестился. Это он молитву читал!

Поклонилась ему, пошла к выходу, а он остановил:

– Христос Воскресе!

Ах да, пасхальная же неделя!

– Воистину Воскресе! – И порадовалась: «Хорошо хоть знаю, как ответить!» А сама подумала: «Неужели отругает, что без платка и в брюках?» Но он так кротко смотрел, что устыдилась. Молодой совсем, ей ровесник. Высокий, тонкий, чернобородый, и глаза черные, как у Лёшки.

– Арсений, отец Арсений. Вы ведь не наша прихожанка?

– Нет, я проезжая.

– Опоздали на службу?

– Случайно зашла. Икону посмотреть, «Утоли моя печали».

– Да, редкая икона.

– Мой… муж… ее реставрировал.

– Ваш муж? Так вы Алексея Злотникова супруга?

– Да.

– Ну что ж, передайте ему привет от нас и благодарность, икона в порядке, следим.

– А она чудотворная?

– Для истинной веры чудо не подпорка. – Он посмотрел на нее внимательно. – Но вы ведь… не крещеная?

Марина насторожилась – смотри-ка, да он… видит?

– Нет, не крещеная.

Да, видит. Надо же! И сама всмотрелась – он искренний, устойчивый, крепкий. И – верит. Верует. Похоже, он первый раз с такой, как она, столкнулся – не знает, что и думать. Он уверен был: сила его от Бога. А тут пришла язычница – такая же, как он. Священник чуть нахмурился, и Марина поняла, что он ощутил ее острожные прикосновения.

– И в Бога не верите?

Марина вздохнула: начинается! Она чувствовала, как священник всматривается в нее, очень осторожно, и сопротивлялась: они словно тянули потихоньку одну и ту же дверь – каждый к себе.

– Простите, батюшка, не хотелось бы вас огорчать. Нет, не могу я в бородатого Бога, на облаке сидящего, верить.

Он улыбнулся:

– Ну, в такого-то Бога даже я не верю. В Бога не верите, а молились?

– Да я и слов молитвы не знаю!

– А молитва не в словах, а в душе. А во что же вы верите, могу я спросить? Ведь во что-то вы верите?

– В любовь! – ответила Марина, не задумываясь, и сама удивилась.

– В любовь? Это хорошо. Возлюби ближнего своего…

– Как самого себя. Это я знаю.

– Знаете. Хорошо.

– Но это… трудно.

– Трудно, да.

Марина уже заметила, что он каждый раз повторяет ее последнее слово, и опять удивилась сама себе, что стоит и разговаривает с ним, и даже… И даже перестала придерживать ту дверь, что он пытался открыть.

– Легко любить тех, кого мы любим. А как полюбить тех, кого мы не любим?

– Я понимаю! Слово одно, а…

– Смысл разный. Как полюбить того, кто нас любит, а нам ненавистен? Старец Амвросий Оптинский так говорил: «Если нет любви – твори дела любви».

Марина смотрела на него, широко раскрыв глаза: он же… он с ней про Вадима говорит! Про Дымарика!

– Христос так проповедовал: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас. И если возможно полюбить ненавидящего тебя, что же мешает полюбить любящего тебя?

«Но я же… я жалела Вадима. Иногда», – подумала она, и отец Арсений тут же ответил:

– Жалость? Жалость, сострадание. Да, да. Сила сострадания очень сильна в вас. Но жалость и сострадание без любви… без любви истинной… не всегда во благо.

– Почему?

Марина уже забыла обо всех своих попытках «придержать дверь», и с каждым его словом открывалась все больше и больше. Он словно думал вместе с ней, словно куда-то вел ее за руку… «Кладовочку разбирать! – вспомнила Марина, – Так вот о чем сон-то!»

– Давайте представим ближнего своего, отягощенного пагубной страстью… влечением… к некоей отраве… дающей ему иллюзорное счастье, но иссушающей душу и тело.

Марина почувствовала, как вся кровь бросилась ей в лицо и опустила голову.

– Как поступим мы с ним? Отвернем ли от него лицо свое? В конце концов, каждый сам за себя перед Богом ответственен. Что ж, если нет у нас ни сил, ни способов ему помочь, может, так и поступим. А если есть? Дадим ли мы ему этой отравы, чтобы не видеть, как он мучается? Чтобы утешить его в страданиях, хотя и знаем, что они возобновятся с удвоенной силой? Или со всей силой любви нашей постараемся отвратить его с пагубного пути? Стать лекарем ему? Душу его исцелить?

Марина посмотрела прямо в глаза отцу Арсению:

– Но разве… может… болезнь… стать исцелением? Отрава – лекарством?

– Невозможное человекам возможно Богу.

– Значит… значит я виновата? И нет мне прощения? Но я же… я так сожалела! Я… жить не могла!

– Прощение всегда возможно. Божья любовь подобна дождю, падающему и на пшеницу, и на плевелы, или солнцу, согревающему и праведников, и нечестивых. Это не значит, что Бог не делает различия между праведниками и нечестивыми, но пока человек жив, есть возможность для покаяния и обращения. Вы раскаялись, я это вижу. Раскаялись – значит прощены. Господь вас прощает, так оставьте гордыню – простите и вы себя. Оставьте прошлое – прошлому. Идите вперед. Вы – на правильном пути, верьте себе. Вы верите в любовь? Так Бог и есть любовь. И вы полны любви – так несите ее в мир! Дарите! А иначе – зачем вам дано так много?

Марина смотрела на него со слезами на глазах.

– Спасибо вам.

– Святой апостол Павел писал: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, – священник взглянул прямо в глаза Марине, – и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы…»[5] Понимаете?

– Да…

– Я буду молиться за вас. Как ваше имя? Марина?

– А можно вам за некрещеных молиться?

– Я помолюсь. Идите с миром. Храни вас Господь!

– Спасибо.

Отец Арсений перекрестил ее и долго смотрел вслед. А Марина шла и думала: «Помолюсь, сказал!» Правда, помолюсь – сам, от себя, это она поняла. Не как священник, просто как христианин. Поговорить бы с ним подольше! Что он сказал – много дано? Она опять вспомнила сон, и подумала: «А крыночка-то открылась! Крыночка, полная света любви. И не крыночка это вовсе!» На душе у нее было удивительно легко – груз вины, что она тащила на себе все это время, пропал. Нести любовь в мир? Как просто, почему она раньше не понимала! Но как это трудно…

Явился мрачный Лёшка – видно, тяжело далось. Молчал, отводил глаза. Ему было так погано на душе! Ноги к Тамаре не несли: знал, что виноват. Почти год они встречались, всю зиму у нее прожил, а уехал и пропал, слова не сказав. Нет, письмо-то он ей сразу написал: так и так, мол, прости! – но ответа не получил. Все прошло лучше, чем он ожидал, – Тамара женщина сильная, да и не особенно она на него рассчитывала, честно-то говоря: так, развлеклись, и спасибо. А сейчас прощались – поцелуемся, говорит. Ну, давай. Думал так, в щечку обойтись, но она с чувством, всерьез поцеловала его сладкими губами, пахнущими малиной – чай пила, когда пришел. А потом сказала, играя глазами:

– Может, погорячей простимся? А то как-то постно.

Лёшка выскочил, как ошпаренный, ненавидя себя, свое тело, мужское свое естество, так некстати вдруг взыгравшее. С размаху саданул кулаком по столбу у калитки, разбив до крови костяшки пальцев, и еще больше озверел. Шел и матерился: «Бабы, черт бы вас побрал! Физиология, провались она!» И даже не надеялся скрыть все это от Марины – знал, все увидит. Вот тоже еще, провидица. Нет бы была как все, а то дар у нее! Одни мучения от этого дара.

Ворчал и шел, ссутулившись, как провинившийся школьник. Конечно, Марина сразу увидела: «Руку разбил, ты подумай! Что ж он там делал-то, дрался?! Горе ты мое!» Сунулась было помочь, но он так и взвился:

– Что ты вечно лезешь! Я не маленький! Отстань! – И ушел вперед.

Марина вздохнула: «И правда, чего я лезу! Пусть сам, как хочет». И только на катере, когда уже подплывали к Афанасьеву, Леший, взявшись за поручень, осознал – ничего нет на руке: ни ссадины, ни красноты, ни синяка, ничего! Ах ты, черт – и покосился на Марину. Она посмотрела ясным взором, и он приободрился – не обиделась! Повеселел, чмокнул в висок:

– Как ты? Не укачало, ничего?

– Нет. Ты представляешь, а я и забыла, как меня укачивало. Нормально доехала – и на поезде, и в автобусе, и на катере, надо же!

– Смотри ты!

– Лёш, а тебе отец Арсений привет передавал, я забыла.

– А, виделись?

– Да.

– Как он тебе показался?

– Он… он такой же, как я, представляешь?

– То-то я чувствовал – необычный, не как все. Я ведь попов-то этих навидался – много иконостасов по храмам реставрировал, все бесплатно, правда, норовили. Арсений… он думающий. Я ему стал было жаловаться на что-то церковное, уж и не помню. А он мне такую притчу рассказал. Когда человек был еще ребенком, бабушка всегда говорила ему: «Внучек, вот вырастешь большой, станет тебе на душе плохо, иди в храм, там легче станет». Вырос человек, и стало ему жить как-то совсем невыносимо – вспомнил он совет бабушки и пошёл в храм. И тут к нему подходит кто-то: «Не так руки держишь». Другой подбегает: «Не там стоишь». Третий ворчит: «Не так одет». Сзади одёргивают: «Неправильно крестишься». Еще кто-то говорит ему: «Вы бы купили сначала книжку, прочитали, как себя в храме вести надо, потом бы и заходили». Вышел человек из храма, сел на скамейку и горько заплакал. И вдруг слышит он голос: «Что ты, дитя моё, плачешь?» Поднял человек своё заплаканное лицо и увидел Христа. Говорит: «Господи! Меня в храм не пускают!» Обнял его Иисус: «Не плачь, они и меня давно туда не пускают».

– Надо же!

– Представляешь? Священник – и такое рассказывает. Правда, выпили мы с ним. Марин, слушай, что мне сказали-то: Полунино сгорело!

– Все Полунино? И дом Макеева?!

– Все, подчистую!

– Отчего, неизвестно?

– Отчего! Все от того же! Витя Легкие Ножки спалил! Пастух, помнишь? Напился и…

– Жалко.

– Еще бы не жалко.

– Лёш, а сходим туда?

– Куда, в Полунино? Зачем?

– Посмотреть.

– Да зачем?

– Не знаю…

– Вот ёжь твою медь! А?

– Лёшечка, пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, пожалуйста в шоколаде с бантиком!

– А-а, ладно. Сейчас передохнем, сходим.

– Ты мой зайчик!

– Зайчик! Я тебе покажу зайчика! Ох, дождешься ты у меня! Нет, это надо – только ногу на берег поставили, ей в Полунино надо, а? Зачем? Пепелище смотреть?

Так и ворчал всю дорогу.

Пришли – да-а… пепелище. Макеевского дома остатки только по печи и опознали – изразцы все потрескались… труба торчит…

– Ну?! И что тебе тут надо?

– Лёшечка, ангел, постой, я быстро, я сейчас, я мухой!

– Мухой!

– Мне бы палку какую-нибудь…

Нашел ей палку, а самому уже интересно стало: и что Маринке приспичило?

– Ты осторожней там лазай, слышишь. Там стёкла и мало ли что.

– Я осторожно…

И пошла там ходить, палкой ковыряться. Нагнулась, подняла что-то, в платок ссыпала – пепел? Потом опять пошла – а палку, как миноискатель держит! Покружила и присела – он аж на цыпочки привстал: что там, что?

– Смотри! Я знала, что-нибудь да найду!

– Что это?

– Медальон!

И правда, цепочка с медальоном, оборванная. Марина потерла, она и засияла.

– Золото?!

– Наверное…

– Как ты узнала?

– Да я и не знала. Смотри!

Открыла плоский медальон-сердечко, а там – маленькая фотография, старая, коричневая, мутная – но еще видно тонкое юношеское лицо с усиками…

– Это он!

– Француз? Надо же!

Пошли было обратно, Лёшка вдруг остановился: подожди-ка…

– Что ты?

– Сейчас!

Полез в карман, блокнот достал, карандаш начал рисовать! Руины, печь с трубой. Нет, ты подумай! Идти не хотел, а теперь – пожалуйста!

– Зачем тебе?

– Ты что, живописно!

Шли обратно – Алексей все озирался по сторонам: как-то жутковато было. Казалось, что окоем сузился – лес придвинулся, тучи нависли. Нет, правда: вон тот ржавый остов комбайна, от него до первых деревьев метров сто было. А сейчас… К ночи Леший вдруг вспомнил:

– Смотри-ка, а кошка так и не объявилась. Раньше всегда приходила, не сразу, но приходила.

– А я думала, может, забрать ее с собой? Или не захочет?

– Да как ее довезешь, ты что!

– А в корзинке? Сверху – тряпочкой завязать! И дышать можно, и в дырочки смотреть…

– Ага, так она и станет тебе в дырочки смотреть! Марин, ну ты только представь – катер, автобус, поезд, метро. Да она от страха сдохнет по дороге.

– Жалко. Такая кошка смешная. Мне ее не хватало.

– Да мне тоже жалко, а что делать. Она раньше так переживала, когда я уезжал, – провожала, бежала за мной до воды. Когда возвращался, она первые дни все время бегала проверять – здесь я или нет. А потом я стал ее к тете Маше относить, и она поняла: раз в тот дом несут, значит, хозяина долго не будет. И мисочку ее убирал. Если ненадолго куда уходил, оставлял, чтобы знала – скоро буду.

– Надо же, какие у вас сложные отношения!

– Что ты!

Утром Марина уговорила Лешего сходить к реке.

Было холодно, ветер гнал облака – изредка выглядывало солнце и показывался вдруг кусочек пронзительно синего неба. Снег кое-где лежал, не таял.

Надо же, тут совсем еще зима!

– Лёш…

– Наверх хочешь, на гору эту чертову. К омуту!

– Пожалуйста!

– Ну, пойдем.

– А потом к тете Маше, да?

– Да, правда.

– Только я одна, хорошо?

– Марин!

– Лёшечка, ничего не будет плохого, ничего! Я клянусь тебе!

Только вздохнул. Мрачно смотрел, как подошла она к краю, постояла, потом достала что-то из кармана и, размахнувшись, бросила в воду – Леший догадался: медальон из Макеевского дома! И пепел в воду высыпала из бумажного кулечка! Покачал головой: «Надо же, что придумала!»

Марина опустилась на колени и поклонилась в землю. Леший понял – благодарит, и тоже прошептал, неведомо к кому обращаясь: «Спасибо! Спасибо, что отпустили нас!»

Марина поднялась и замерла, запрокинув голову вверх. Леший тоже посмотрел на небо – редкие снежинки опускались на лицо, обжигая холодом и тая. Среди туч образовался просвет и показался на секунду маленький, еле видный кусочек радуги – разноцветное туманное пятно на серых облаках. А потом вдруг такой синевой, таким светом плеснуло из этого просвета – Лешему даже вдруг показалось, что фигурка Марины с поднятыми вверх руками, освещенная ярким лучом… взлетела! Взлетела – невысоко – и зависла в воздухе на пару секунд.

Он помотал головой: «Привидится же такое!» Подошла Марина, он заглянул ей в лицо – она улыбалась.

Глаза сияли. Они обнялись и долго стояли молча – две маленькие фигурки на косогоре посреди бескрайних лесов под тусклым северным небом. Потом Марина сказала: «Я люблю тебя». И еще раз повторила, глядя Лешему в глаза: «Я тебя люблю». Так легко выговорилось, так просто. Что может быть проще-то: «Я тебя люблю». Ничего.

Потом зашли к тете Маше, посидели, погрелись. Та чаю им налила, села, пригорюнилась:

– Ну что, желанные, последний раз приехали?

– Да, похоже, что последний.

– И правильно! Кончилася тут жизнь, изжилася вся. Выжива-ают.

– Как ты тут, теть Маш, одна-то останешься?

– А я к племяннице поеду, хватит уже одной куковать, старая стала.

– Теть Маш, а где кошка? – спросил Лёшка.

– Какую тебе? Вон они, по углам…

– Да нет, моя кошка. У меня которая жила?

– Такая, с черными лапками! Как в чулочках! Пушистая! – пояснила Марина.

– Еще мне, ихние чулочки разбирать! Ищите сами! Пушистая – не пушистая… Кто их разберет! Плодятся, дармоеды…

Не нашли.

– Марин, если придет сама – заберем. А так – где ее найдешь.

Пошли домой, собираться – утром катер пойдет, не пропустить бы. Совсем что-то потемнело, того гляди, снег повалит. Леший пригляделся – и тут та же картина: ну не было этих деревьев! Не было! Писал он здесь, помнил прекрасно! Что за чертовщина! А потом остановился.

– Марин, – тихо сказал. – Посмотри…

– Куда? Что там?

– Вон! Смотри – стоит. У тех деревьев.

– Кто? О-о!

– Пропало!

Чуть не до полночи собирались. Лёшка ходил, смотрел: что взять, что – оставить. Понимал – вряд ли еще вернется.

– Марин, ты тоже посмотри женским взглядом, что забрать.

Пошла, принесла сахарницу глиняную с цветком на боку и две граненые зеленоватые рюмки.

– А, правильно! Это надо!

Сам полез на чердак, притащил кусок резного наличника и старые сапоги.

– А это-то зачем?

– Да ты посмотри! Русалка!

И правда русалка: толстая, смешная, волосы распустила, груди наивные выпятила, хвост – кольцом. Глаза круглые, губы бантиком.

– Какое чудо! Откуда?

– Из Дьякова! У Макеевых этих, полунинских, второй дом был в Дьякове. И какой! Я такого больше никогда не видел. Мы с отцом гуляли, в Дьяково зашли, он мне показал. Марин, это такое чудо! Я жалею – мало взяли оттуда: наличник, ставенку, еще что-то. Все равно потом сгорел. Следующим летом и сгорел. Там такие наличники были, двери, ставни расписные! Я этот дом рисовать ходил, где-то у матери должны рисунки валяться, надо поискать. Когда учился, рисунки преподавателю показывал, он говорит – не характерная резьба, не северная. А потом сам наткнулся, случайно – единственный дом такой остался, в Городце, кажется, это на средней Волге. Очень похоже.

– Лёш, а сапоги зачем? Тоже в Москву повезем?

– Это отцовы! Нет, не повезем, куда. Сейчас, зарисую быстренько. Они выразительные очень.

И правда, как живые. Марина словно всего человека увидела – вырос из сапог расплывчатый образ невысокого мужичка, носатого и вихрастого – на Суворова похож, вот что. Лёшка зарисовал, головой покрутил – ничего, хорошо. Оглянулся, увидел, как Марина на него смотрит, хотел было подойти, но остановился и опять – рисовать:

– Вот так посиди, ладно?

Раз, раз – начеркал, посмотрел: нет, не то, не дается. Такое у нее сейчас выражение лица было – и упустил. Ладно, можно позу поймать. Сел на пол, карандашом чиркает, ничего уже не понимает, только командует:

– Эту руку вот сюда подвинь!

– Правую?

– Правую… левую… не знаю! Вот эту! А эту – сюда. Ты можешь сделать рукой вот так!

– Как – вот так?!

– Да не знаю!

– Так? Еще так могу…

– Вот-вот-вот… Назад откинься!

Ну, все, замучает теперь.

– Ладно, пусть так…

И смотрит в задумчивости.

– Лёш, ты что хочешь сделать-то, ты скажи. Я так и сяду.

– Марин, если б я знал, что хочу, давно бы сделал. Знаешь, ты просто подумай там что-нибудь свое, а я порисую тебя, ладно? Вдруг поймаю.

«Что ж ему надо-то? – думала Марина. – Если он и сам не знает, как я пойму? Никак». И просто смотрела на него – любовалась: глаза горят, волосы разлетаются. Волосы у него жесткие, длинные, непослушные, распадаются на два крыла надо лбом – когда пишет, тесемочкой перевязывает. И правда, чем-то он на Серова похож. Только темный и глаза черные. А руки какие! Сильные, видящие – сами работают, пока он смотрит. Ага, смотрит – как на композицию из фруктов. Обо всем забывает, когда пишет. И вдруг спросила:

– Лёш, а когда ты первый раз влюбился?

– Как когда? Ну вот, с тобой…

– Ты что хочешь сказать?.. Да ладно тебе! За тобой девчонки всегда бегали, Танька рассказывала.

– Танька ей рассказывала… Что она знает, твоя Танька!

– Ну, давай, колись.

– Марин, да это все не то было. Это так, гормоны играли. Слушай, а у кого такой рассказ есть, у Бунина? О любви и влечении?

– Да, «Натали». Меня он тоже поразил: я не могла понять, как же герой так может – одну любит, а спит – с другой. Как это можно разделить?

– Так и можно. Я знаешь в кого влюблялся? В портреты.

– В портреты?

– В красавиц на портретах. И так влюблялся! Репродукции у меня над столом висели…

– Надо же, какой мальчик был романтичный! А кто тебе нравился?

– Жанна Самари Ренуара, «Незнакомка» Крамского. А больше всего, знаешь кто? Царевна-Лебедь Врубеля. Это такое потрясение было! Мы с классом ходили, и я у Врубеля застрял. Сначала Демон меня поразил, потом – Пан, а когда Царевну увидел, все, погиб. Еле меня увели. Она мне снилась. Я когда в эти глаза взглянул, со мной что-то такое сделалось… не знаю. Я столько раз туда ходил, смотрел: не понимал, как это сделано! У других понимал, а здесь – нет. Мне кажется, с этого и художник во мне проснулся, с Врубеля. А потом Фешин! Я уже постарше был, когда его живопись увидел, даже сам писал что-то. Выставка была в Ленинграде, я специально поехал.

– Как интересно! А я никогда Врубеля не понимала. А Фешина и не знаю!

– Да не надо понимать! Надо видеть, чувствовать, а вы всё норовите картину читать, как книгу. Передвижники вон не картины писали, а романы и фельетоны, там все понятно, конечно.

– Ну, Лёш! Что ты хочешь, я же филолог! Конечно, я все пытаюсь словами выразить.

– Словами… Семирадский тебе небось нравится? Константин Маковский? Красивенько все, понятненько!

– Лёшечка, а чем плохо, что понятно? Мне все казалось – мешанина красок у Врубеля, не упорядочено… Что-то безумное. Он ведь и на самом деле с ума сошел?

– Безумное! От гения до безумца один шаг! А почему? Потому что гений прозревает иные миры, вот почему! Как же он сказал-то, Блок? Доклад читал о символизме… Подожди, сейчас! Вот, вспомнил: «искусство есть чудовищный и блистательный Ад. Из мрака этого Ада выводит художник свои образы…» А? Как определил! Потрясающе! И когда гаснет золотой меч, протянутый прямо в сердце ему чьей-то Незримой Рукой – сквозь все многоцветные небеса и глухие воздухи миров иных, – тогда происходит смешение миров, и в глухую полночь искусства художник сходит с ума и гибнет! Это прямо про Врубеля.

– Ты наизусть помнишь?! Глухие воздухи иных миров – надо же…

– Примерно. Я же кучу книжек перечел про Врубеля, все понять пытался…

– Вот видишь, ты тоже понять пытался!

– Я его душу понять пытался! Тогда и живопись поймешь. А потом, ты говоришь – слова! А что, поэты понятно пишут? Мандельштам вон или ранний Пастернак – одни темные смыслы. Или Цветаева твоя! Тебе же нравится? А кто понятно пишет, так это и не поэзия.

– Ну да, в чем-то ты прав. Помнишь, кстати, у Мандельштама:

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст как струпья положил.

Он понял масла густоту, –

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту…

– Вот! Что это такое – «его запекшееся лето лиловым мозгом разогрето, расширенное в духоту»?! Ты сама объяснить не сможешь! А «красок звучные ступени» – это хорошо! Это правда.

– А Пастернак, между прочим, вот что написал: «Нельзя не впасть к концу, как в ересь, в неслыханную простоту! Он понял, что…

– А ты до конца-то помнишь эти строки?! Все только это и цитируют! Вот я тебе прочту, чтоб ты знала, филолог хренов:

В родстве со всем, что есть, уверясь

И знаясь с будущим в быту,

Нельзя не впасть к концу, как в ересь,

В неслыханную простоту!

– Но! – Алексей торжествующе ткнул в воздух указательным пальцем:

Но мы пощажены не будем,

Когда ее не утаим.

Она всего нужнее людям,

Но сложное понятней им…

Оба увлеклись – Марина во все глаза смотрела на Лёшку, который в возбуждении бегал по комнате и размахивал руками.

– Ну? Слышишь, что твой Пастернак говорит: но сложное – понятней им! Сложное – понятней! Что?

Марина смотрела Лешему прямо в глаза, чуть улыбаясь, потом подняла руки, обняла его за шею и притянула к себе:

– Я хочу тебя! Прямо сейчас.

– Ты подумай, что поэзия с женщиной делает! – забормотал Лёшка, но она не дала ему продолжить: так впилась в губы, что он слегка задохнулся.

Потом они любили друг друга на старой лежанке, где когда-то Лёшкины родители зачали его самого. В избе было тепло, уютно пахло деревом, хлебом, соломой, мятой и полынью – пучки сухих трав висели на стене. За стеной завывал ветер, бросая горстями сухой колючий снег, так что стекла дребезжали: непогода разыгралась не на шутку. Заснуть не могли долго – тихо лежали рядом, слушали, как скребутся мыши, как вздыхает и поскрипывает половицами дом, словно кто-то ходит тихонько, на цыпочках. Леший чувствовал, как течет сквозь него ручеек нежных слов, которые Марина произносила в душе: «Свет мой, радость моя, любимый мой, желанный, единственный!» – и думал: ничто не сравнится с этим, никакая физиология. Это сильнее. Переспать с кем угодно можно, удовольствие получить. А так – только у нас с ней…

А Марина думала о том, что с ней произошло на берегу. Ей хотелось рассказать Лёшке, но не могла найти слов, чтобы описать свои ощущения: Алексей видел хлынувший на нее свет, а она чувствовала этот свет всем своим существом. И свет этот был – Любовь. Любовь, которая все созидает, все держит и все наполняет энергией. И ее, Марину, наполнило до краев, как сосуд. Вот она, крыночка-то! Раньше лишь уголек тлел – слабо, на самом донышке, но тлел, а теперь живой огонь переливался через край…

Утром уходили и оглядывались на дом, на деревню. Кошку высматривали. Увидели, когда уже катер пришел:

– Лёш, вон она!

Сидит наверху на склоне, хвостом лапки обвила.

– Кис-кис! Кошка! Иди сюда!

Нет, не идет. Сидит, смотрит важно.

– Ну, тогда – прощай!

Отплыли. Кошка привстала столбиком, посмотрела вслед катеру, потом спустилась к воде, понюхала, полакала быстрым язычком и пошла вдоль кромки, высматривая мелкую рыбешку. Хотя какая рыбешка в ледяной воде?

Сидели на корме, смотрели, как уплывает вдаль косогор с березой.

Тихо, только катер тарахтит. Небо свинцовое, тучи плывут. Север. И лес стоит мрачный по берегам – еще не проснулся. «Вот проснется лес – думал Лёшка, – что будет?» И увидел, как ожили и зашевелились сосны, березы, ели. Лес проснулся и двинулся на деревню – медленно, постепенно, прорастая хваткими корешками и цепкими побегами, выпуская вперед траву и кустарник, пробегая юркими белками и острожными зайцами. Пошел медведем и волком, кабаном и быстрой лисой. Полетел совой и вороном. Все надвигался и надвигался, пока не стал стеной по берегам Кенжи и Лундогни, Кемы и Виги, Межи и Куножа, Марханги и Светлицы, Белого и Черного Лухов…

И, хоронясь за стволами деревьев, смелея с каждым шагом, показалась нежить – косматый Леший в серых лишайниках, Вечерница с отблеском заката в глазах, Берегиня, чьи волосы светлее лунного света. А за ними – мавки, домовые, банники, волосатки и вытьянки, полудницы, кикиморы да шишиги.

И каким-то чудом оказавшись в самой сердцевине лесов, среди бурелома, где двести лет не ступала нога человека, увидел Алексей, как ожила в дупле и вылезла на божий свет, цепляясь за кору мощными лапами с серебряными когтями, расправляя метровые крылья, огромная птица с прекрасным женским ликом: Сирин, птица радости, – от главы до пояса состав и образ женский, от пояса же птица. Но кто пение Сирина услышит, забудет всю жизнь свою, и слушать будет, пока не умрет.

И вторая, черная, вылезла из другого дупла, крыльями повела – Алконост, птица печали. Сели рядом, поцеловались. Оглядываются, крыльями трепещут. И там, где Сирин, – сияние ярче дня. А там, где Алконост, – тьма чернее ночи. Лица у обеих белые, губы – красные, как кровь. А глаза – не глаза, очи! – влажные, женские, манящие, колдовские. Взглянешь и пропадешь. Утонешь, как в озере. У Сирин озера синие, у Алконоста – черные. Сидят, на небо посматривают, словно ждут кого-то.

И прилетела, наконец, огромная – вдвое больше Сирина и Алконоста, тоже черная, но с кровавым блеском на пере: так вспыхивает горящий уголь киноварью да золотом. Вещая птица Гамаюн. Села рядом, крылами сестер обняла, и запели все три разом. А потом взлетели.

Лёшка вздрогнул, очнулся.

– Марин? Ты видела?

– Видела. Жутко.

– Пойдем отсюда.

Он встал, подошел к борту, и такой порыв был, что чуть было ключи от деревенского дома в воду не бросил – прощай, дескать, Афанасьево! Но опомнился: что еще за мелодрама. Мало ли, приехать придется.

Леший с Мариной ушли в каюту, но долго еще в ушах у них звучала неземная, нечеловеческая, жуткая и несказанно прекрасная песня в три голоса.

И все мерещилось, что там, высоко в небе, летят, провожая катер, три огромных птицы, три сестры – Радость, Печаль и Мудрость.

Сирин, Алконост, Гамаюн.

Часть седьмая. Ангел Надежды

То ли помогла открывшаяся «крыночка», то ли отцовская лежанка поспособствовала, но из деревни Злотниковы привезли не только Лёшкины картины и ворох барахла, но и новую жизнь, которая в один прекрасный вечер решительно заявила о себе. Марина читала и вдруг почувствовала страшную слабость, как будто ее привалили тяжелой периной так, что не шевельнуться, и голова закружилась. Она схватилась за виски и закрыла глаза: да что ж это такое? Словно укачало. А потом вообще стало так странно: она ощущала себя одновременно огромной, как грозовая туча, и крошечной, как мельчайшая капля в этой туче. Она с трудом сосредоточилась, вглядываясь и вслушиваясь, бродя мысленным взором по вселенной своего тела, где все потихоньку шевелилось, двигалось, пульсировало, и там, в самой глубокой темноте увидела вдруг что-то новенькое – маленький распускающийся бутон, живую растущую клеточку, и задохнулась от счастья – получилось! Получилось!

Она позвала Лёшку – он не услышал. Попыталась встать, но так закружилась голова, что даже затошнило. И она, улыбаясь, осталась лежать, несмотря на то, что диван под ней плыл и покачивался, как корабль на волнах. Когда отпустило, она встала, оделась и потихоньку вышла в аптеку, где купила сразу несколько разных тестов, чтоб уж наверняка, так что Лёшка, устав работать, обнаружил ее на кровати, где она с блаженным выражением лица рассматривала полоски на тестах. Марина думала, что он полквартиры разнесет от счастья – нет, наоборот: обнял ее крепко и затих. Потом услышала: шепчет что-то, прислушалась:

– Спасибо!

Хотела было уже ответить: «Пожалуйста», но поняла – не ее благодарит, и тоже тихонько сказала:

– Спасибо!

Потом, помолчав, спросила:

– Лё-ош, а почему ты такой несчастный? Ты не рад?

– Да что ты. Я счастлив. Просто… Это сколько ждать-то. Я с ума сойду.

Марина засмеялась:

– Ничего, выдержишь. Можно подумать, тебе рожать.

– Вот именно, если б мне!

Потом размечтался о ребенке:

– Марин, а пусть это будет девочка, а?

– Пусть! – серьезно согласилась Марина. – Я буду работать над этим.

– А ты можешь?

– Лёш, да не знаю я! Посмотрим.

Но ребенок у них появился гораздо раньше, чем можно было ожидать. В конце мая позвонила Лариса Львовна:

– Марин, там Лёшка далеко?

– Сейчас позову!

– Нет, нет, подожди! Я с тобой хотела! Чтобы он не услышал…

– Случилось что?

– Да тут Стелла звонила… – Лариса Львовна вздохнула.

– Стелла? Чего она хочет?

Стелла хотела повидаться с Мариной.

«Ну ладно, – подумала Марина, – повидаемся». Ей даже интересно было посмотреть на Лёшкину бывшую: тогда, на выставке, Марина Стеллу и не заметила. Что ж ей надо, интересно? Лёшке Марина не стала рассказывать – потом видно будет. Через пару дней они встретились «на нейтральной территории», как выразилась Стелла, – в кафе, и с ревнивым интересом разглядывали друг друга, сразу заметив все сильные и слабые стороны соперницы: ах, у нее грудь, а у меня зато ноги! Ноги у Стеллы действительно были великолепные, и она не стеснялась показывать их. «Юбка-то не по возрасту, – язвительно подумала Марина, – с дочки сняла! А волосы хороши – рыжая копна. Крашеные. Да и сама накрашена, как на панель!» Заказали кофе, помолчали.

– Как там Злотников? – не глядя на Марину, спросила Стелла.

– У нас все хорошо, спасибо. Как Рита? Он все время о ней вспоминает.

– Да вот в том-то и дело!

– Что-то с Ритой?

– Все с ней нормально. Тут такое дело. Я понимаю, мы с ним расстались… не по-человечески. А теперь вот приходится к нему обращаться. Формально-то он отец!

– Вы что… Вы хотите уехать из страны?

– Сообразила, умная. Ну да, в Штаты еду, там Риткин отец – биологический, как теперь говорят.

– И Лёша должен бумаги какие-то подписать?

– Ну да. Только… Черт!

– Стелла, да вы скажите все прямо, а там посмотрим.

– Послушай, давай на «ты». Что мы как неродные. Понимаешь, мне Ритку девать некуда. Я уезжаю пока по гостевой визе, ненадолго, надо же сначала прикинуть, что и как, правда? А потом уже насовсем, если получится. Пока-то он зовет, а так… мало ли что! А моя мать не годится. Не справится. Короче, пьет она, понимаешь? Как я Ритку ей доверю? А больше у нас никого нет.

– Так вы что? Ты что, хочешь нам Риту оставить?

– Ненадолго. На пару месяцев всего. На лето. А потом заберу. В сентябре ей в школу. Ну, войди ты в мое положение! Я знаю – виновата! Дурой была! Поведи я себя по-другому… Да что теперь говорить.

– Ну ладно, я поговорю с Лёшкой…

– Поговори, а! Пожалуйста! Он меня ненавидит, я знаю, но Ритку он всегда обожал.

– Да нет, он тебя жалеет.

– Жалеет? – Стелла вдруг заплакала, и сразу стало видно, что ей уже почти сорок, а вовсе не «тридцать с небольшим», как кокетливо думала она про себя. Стелла открыла косметичку и, шмыгая носом, принялась наводить красоту:

– Жалеет! Он пожалеет, как же!

– Ну, ты-то его не жалела!

– Ишь, защищает! Ладно, прости. Дурой была.

– А как Рита к этому отнесется?

– Как отнесется! Да кто ее спрашивать-то станет?

Марина была в некоторой растерянности: конечно, Лёшка будет просто счастлив… или нет? Помнит его девочка, интересно? Ведь она совсем крошка была. А вдруг Лёшка захочет оставить Риту насовсем? Вряд ли этого захочет Стелла! А если принять Риту, то… Придется опять перестановку делать, не спать же девочке на кухне. Ее в маленькую, им с Лёшкой в большую. А мастерская? Где он будет работать?

И Марина поехала к Ларисе Львовне – советоваться. Та сразу же разрешила все Маринины сомнения: «Да я к себе Риточку возьму, и все. Что тут думать!» Это был хороший выход, но Марина боялась, что Лешему он не понравится. И как ему рассказать все это? Как вообще разговор завести? Но разговор неожиданно завелся сам. Леший опять рисовал Марину, рассеянно напевая себе под нос:

– Какой я мельник! Я ворон здешних мест…

– Что это ты поешь такое?

– А! Это отцова любимая – ария Мельника из «Русалки». Он когда делал что-нибудь, всегда напевал: какой я мельник! Вот ему бы артистом быть, но не вышло. А оперу очень любил. Как выпьет, заводит – у нас пластинок этих столько было! Мать говорила: ну, завел свою Хованщину. Самая любимая была – Хованщина. И когда я… ну… жениться собрался…

Леший покосился на Марину, но продолжил:

– Мать просто на стенку лезла, а отец сказал: «Сын взрослый, пусть сам решает». А мне: «Глупость делаешь, но поступаешь как мужчина. Трудную жизнь себе готовишь, потому что без любви женишься. А любовь должна быть. Смотри, намучаешься!» Я говорю: «А может, и нету никакой любви?» Он на меня посмотрел как на дурака. А потом пластинку завел: «Слушай!» Дуэт – Лжедмитрий и Марина Мнишек, у фонтана. Там они долго препираются, Дмитрий ее уламывает наконец, она поет ему: «Ты мой коханый, ты мой повелитель!», а царевич в ответ с такой страстью, с таким упоением: «О, повтори, повтори, Марина!» И когда царевич запел, отец говорит: «Слышишь, как любовь поет?»

Марина задумчиво смотрела на Лешего: «Может, сейчас и рассказать ему? Сам заговорил про женитьбу». Леший нахмурился, потер нос, потом почесал затылок, взлохматив волосы: черт его знает, что-то не то – и взял новый лист бумаги.

– Лёш, а ты… Ты совсем ее не любил? Стеллу?

Он вздохнул:

– Да и она меня не любила. Так, глупость какая-то получилась вместо брака. Всем плохо было.

– А она красивая.

– Стелка-то? Ну, не знаю. Наверное. Подожди… а ты откуда это знаешь? Ты что?

– Понимаешь, я виделась со Стеллой, – быстро произнесла Марина, чтобы Леший не подумал, что она «влезла к нему в мозги», как он это называл. – Я просто не успела тебе рассказать.

Леший страшно покраснел и свирепо на нее посмотрел, но Марина хорошо различала среди гнева и возмущения отчетливую ноту страха. Чего же он так боится? Сначала Марина думала: та черная тень в Лёшкиной душе относится к Рите, к Стеллиному обману про ребенка – но нет, было что-то еще. Она хорошо помнила, как однажды Леший уехал куда-то по делам, а вернулся чернее тучи. Марина только взглянула – и отступилась сразу, не стала лезть. Молча накрыла на стол, как будто ничего не заметила.

– Марин, а водки у нас нет?

– Есть.

Достала из холодильника запотевшую бутылку, подала было ему стопку, но Леший стопку проигнорировал и налил себе в чашку и выпил как воду, только передернулся. Закусил, молча налил еще, а потом так же, ни слова не сказав, ушел в мастерскую. Марина, вспомнив деревню, подумала: «Не надо было давать ему пить!» Заглянула потихоньку: сидит, глаза закрыл… Пошла к себе, включила телевизор, стала нервно бегать по каналам, нашла какой-то старый фильм с молодыми Касаткиной и Кадочниковым, без конца выяснявшими отношения на стройке в Сибири. Стала смотреть. Услышала, как Лёшка на кухне хлопает дверцей холодильника, и подумала: «Вот черт, не догадалась припрятать остаток водки!» Он пришел к ней, молча лег рядом, головой на живот.

– Выключить телевизор?

– Да пусть.

Марина гладила его по голове, перебирая пальцами жесткие волосы, водила рукой по шее и плечам, пытаясь снять напряжение, но напрасно: его одолевал не столько тяжелый мрачный хмель, сколько беспросветная тоска, а разогнать никак не получалось.

– Не расскажешь, что случилось, а?

– Да так, ерунда. Просто встретил случайно… свою бывшую. Она с Риткой была.

Ах, вот оно что! Бедный…

Он не знал, как объяснить Марине, что с ним случилось, когда сегодня увидел на улице Стеллу с Маргариткой. Стелла заметила его и тут же быстро свернула в переулок, испуганно оглянувшись, а девочка ничего даже не поняла. Пока он ехал домой, перед глазами все маячило искаженное ужасом лицо бывшей жены и фигурка подросшей дочки – он так ее толком и не разглядел.

Посреди ночи Марина проснулась от страшного Лёшкиного крика: ему снился кошмар. Марина стала осторожно успокаивать – а он отбивается, рычит! Попробовала по-своему: получилось. Затих, только дышит тяжело, мокрый весь. Прижалась, стала ему картинки показывать, что-то милое, детское, незатейливое: луг с бабочками, мячик в траве, землянику, кружка с молоком… Первое, что в голову приходило. Спит! Пальцами лица коснулась – улыбается во сне. Ну и хорошо. Господи, как она испугалась! Утром спросила осторожно:

– Лёш, а тебе что снилось сегодня?

– Не помню… Что-то яркое! Из детства что-то.

Страшное – забыл. И вот сейчас она видела, как страх снова плещется у него в глазах:

– Какого черта ей надо? Ты-то зачем к ней попёрлась? Почему ты меня не спросила?

– Лёшечка, не сердись, пожалуйста! Она позвонила, ну я и… Понимаешь, все дело в Рите.

– Что с Ритой?

– Ничего-ничего, все в порядке! Просто у Стеллы безвыходное положение, я пообещала с тобой поговорить. Успокойся, пожалуйста! Ничего страшного не случилось!

– Что… Что она тебе наговорила?!

– Мы с ней обсуждали только Риту, и все!

– Больше ни о чем речь не шла?

– Нет.

Он молча смотрел на Марину. Потом сел, отвернувшись, и глухо сказал:

– Ну, и что там с Ритой?

Марина рассказала. Алексей долго молчал. Потом сказал, так и не обернувшись:

– Ну что ж, придется и это пережить. – И ушел на кухню.

Марина подождала – она знала, что Лешему нужно побыть одному, но потом не выдержала и пошла к нему. Присела рядом, взяла за руку:

– Лёшечка, как ты?

– Марин…

– Что, милый?

– Помоги мне.

– Ты бы рассказал мне все, а? Я знаю, у вас ссора была…

– Спрашивай.

– Это страшное… что тебя мучает… оно когда случилось? Когда Стелла про дочку сказала?

– Да.

– Ты ударил ее?

– Хуже.

– Что?

– Марин, я ее убил.

У Марины на секунду смешались мысли, с такой мрачной уверенностью он это произнес.

– Как… убил? Что ты врешь-то! Она жива!

– Как убил? А вот так!

Опять нахлынула на него слепая безудержная ярость раненого зверя, затмевающая сознание. Снова почувствовал, как сжалось под руками слабое горло Стеллы, словно голый жалкий зверек трепетал – сожми руки, и нет его, только косточки хрустнут! Увидел ее белое лицо, вытаращенные от ужаса глаза – и так замутило, что еле успел добежать до ванной, где его вывернуло наизнанку. Сидел на полу, сил не было встать. Трясло – но не от холода. Марина подошла, помогла подняться, умыла, как ребенка, увела в спальню, принесла воды в кружке:

– Выпей-ка!

Послушно выпил, послушно лег. Обняла, защищая, укрывая, – как крыльями обняла. Стала гладить по голове, по напряженной спине, целовать мокрое лицо. Силой разогнула сжатые кулаки – он так их стиснул, что отметины от ногтей остались на ладони. Отпускало постепенно, словно бурлящий внутри черный водоворот гнева иссякал, стихал, и вот уже нет яростного кипения, ровная медленная река омывает его от макушки до кончиков пальцев…

– Господи! И ты с этим жил!

– Да.

Медленная река… Темная вода, отражения облаков и прибрежного леса, легкая лодочка-долбленка – узкая и длинная…

– И ни с кем не поговорил?

– Нет. Это ты делаешь?

– Что, милый?

– Лодочку?

– Я.

Узкая длинная лодочка скользит, легко разрезая воду, почти не оставляя следа на воде. Он правит стоя, одним веслом, а Марина полулежит напротив, опустив руку в воду, и волосы – длинные, лунные! – плывут за ней по воде…

– Как красиво… я напишу это!

– Напиши. Лёш, ты же прекрасно знаешь, что она жива-здорова. Никого ты не убивал.

– Марин, какая разница? Все равно что убил. Я на последней секунде удержался. Дочку представил. Мелькнуло в голове – она же ей мать все-таки.

– Вот видишь!

– Это все равно.

– Нет. Посмотри на меня. Ну!

Посмотрел. И понял – это она его держит, не дает уйти обратно, в черную слепую смерть, которую столько лет носил в душе.

– Ты. Не. Убил. Ты – устоял. Понимаешь? Ты сделал свой выбор. Ты мог убить, легко мог. И не сделал.

– Ты так это видишь?

– Да. Это так.

– Но мог же?

– Лёша, любой может.

– Любой?

– Любой. В зависимости от обстоятельств. Мы ничего про себя не знаем, пока не сделаем. Повернись!

Леший лег на спину, она закрыла глаза и положила руки ему на грудь. И, как тогда в лунную ночь, побежали по его телу теплые ладошки, нащупывая чуткими пальцами источник черной убийственной силы.

– Вот здесь! – показал он, ощущая, где сплелись в клубок все его ужасы – там, под ребрами, все болело, как после хорошего удара.

– Да, здесь. Терпи! – сказала Марина.

Он вскрикнул от неожиданности, а потом только зубами заскрипел – это было совсем не то, что в прошлый раз! Тогда он почти ничего не чувствовал – лишь легкое возбуждение, слабое покалывание, прилив горячей крови. Было приятно, чуть щекотно и слегка жутковато. А сейчас! Словно Марина… вытягивала что-то из него! Что-то липкое, цепкое, проросшее сквозь кости, хрящи, мускулы и нервы. Выдирала с хрустом, с кровью, с болью, и длилось это целую вечность. Наконец все кончилось.

Леший осторожно вздохнул, потом еще… Тело ломило, но так приятно, как будто… как будто долго плавал, а потом лег обсохнуть на солнышке. Он открыл глаза. Марина сидела на коленях, опустив голову. Лицо напряженное, усталое, капельки пота на лбу. Он понял – нелегко ей далось. Хотел обнять, увидел – руки сложила ковшиком и… держит что-то! Словно черный огонь у нее там, в ладонях, то черный, то красный – как горящие угли. И даже пальцы вспыхивают розовым отсветом. Потом ладони разжала – растаял и развеялся прозрачный дымок.

– Все! – улыбнулась и легла к нему.

И правда, все прошло. Как не бывало.

– Спасибо тебе, ангел мой! Спасибо!

– Легче стало?

– Да.

– Ну и хорошо.

Ужас, мучивший Лешего, ушел, и ему захотелось поговорить – он так долго об этом молчал:

– Знаешь, что меня больнее всего ударило?

– Обман?

– Обман, ложь – да, но главное… Главное, что я ради этой лжи… от любимой женщины отказался! От тебя!

– Но ты же не знал, что кругом обман!

– Не знал. Хотя мог бы и догадаться. Мне Татьяна все время намекала, а я только злился. Все хотелось правее всех быть. Нет, каков идиот, а?

– Перестань, ну что ты.

– Ты знаешь, я ведь в деревне-то почему прижился? Мне с людьми страшно было, а там нет никого. Я спасался.

– Ты людей боялся?

– Да нет, я себя боялся. Я ведь и пить начал поэтому, и машину продал.

– Машину?

– Ну да. Ты думала, из-за денег? Да что я, работы бы не нашел? Нет. Я же… Я два раза чуть не разбился.

– Господи!

– Первый раз нечаянно, просто… дорожная ситуация. А второй… А, ладно, что вспоминать. Подумал – третий раз последним будет. И продал от греха подальше. И тебя не искал тоже поэтому. Думал: зачем я тебе такой? Хотя три раза звонил.

– Ты мне звонил? Когда?

– Да из запоя вышел и стал звонить. Первый раз никто не ответил, второй раз – ты подошла, но, видно, с мамой совсем плохо было, ты даже не поняла, кто это, только кричала: «Вадим, Вадим!» А в третий раз он трубку снял. Ну, я подумал: «Значит, не судьба».

– Не судьба. Теперь я понимаю, почему ты тогда в деревне никак не решался. А я-то думала! Вот дура! Я ведь тоже тогда загадала – пришла к тебе поговорить, а у тебя замок на двери, я тоже подумала: «Не судьба». Дальше – омут…

– Марин, а как ты думаешь… не повторится? Не страшно тебе со мной?

– Тебе же со мной не страшно? Мы вместе – это счастье. А повторится – не повторится: кто ж знает? Я дальнего будущего не вижу. Так, чуть-чуть.

– А вот ты сказала: «Любой может убить» И… ты? Можешь?

– Могу. Лёш, да я за тебя, за нашего ребенка – любому горло перегрызу.

Марина поцеловала его – с той же страстью, с какой только что произнесла эти слова, вышедшие не из сердца, не из рассудка, а из самой темной глубины подсознания, из той природной, звериной сердцевины, что прячется до поры до времени в каждом из человеческих существ. Которую так трудно избыть до конца, как ни старайся, как ни вымывай ее светом Любви… И оба словно упали друг в друга, спасая себя, освобождая от страха, стыда и чувства вины, – упали и взлетели, поднимаясь все выше, туда, где в слепящей бездне света женский голос, полный страсти, пел: «Ты мой коханый! Ты мой повелитель!», а мужской голос, искрящийся от восторга, ликовал: «О, повтори, повтори, Марина!»

Алексей очень тяжело переживал Маринину беременность, особенно первые месяцы, когда у нее начался страшный токсикоз: она ходила зеленая, ничего не ела, ее тошнило от запаха масляной краски и пинена, так что Лёшка не мог работать дома. Потом Марина вспоминала это время с ужасом, не веря, что они все выжили: она совершенно не справлялась с собой – гормональная перестройка разладила ее внутреннюю «машинку», и Марину то и дело «зашкаливало» так, что Лёшка всерьез раздумывал, а не завести ли металлическую посуду – фарфоровая то и дело билась.

К счастью, еще в начале июня произошло событие, которого оба ждали с некоторым трепетом, но в результате получилось так, что новая забота отвлекла Лёшку от переживаний по поводу Марины: Стелла привезла Риту к бабушке Ларисе. Леший так нервничал, идя туда, что Марине пришлось после метро усадить его на первую попавшуюся скамейку, чтобы успокоить.

– А вдруг она меня забыла, Марин?

– Ну как же забыла? Ты что? Конечно, помнит.

Рита помнила. Ей было около трех, когда папа уехал и больше никогда не вернулся. Она долго жила то у бабушки, то у мамы: у Стеллы была сложная личная жизнь, и Рита ей мешала. Никто ничего ребенку не объяснил – уехал папа в командировку, и все. Мама только кричала: «Отстань, всю душу вынула!» Бабушка в ответ на ее постоянные вопросы: «А когда папа приедет?» – мрачно отвечала: «Когда рак на горе свиснет».

И маленькая Рита выдумала себе сказочную историю о том, что папа уехал в ко-ман-ди-ров-ку сражаться со страшным волшебником, а тот его заколдовал, и папа теперь спит в пещере, пещера – глубоко в горе, а сторожит пещеру страшный рак, но надо подарить ему свисток: рак свистнет, папа проснется, и все будет хорошо. У нее как раз был такой глиняный свисток-крокодил – дуешь ему в хвост, а он очень громко свистит, пронзительно. Поэтому она все время носила крокодила с собой, на всякий случай. Но вдруг оказалось, что папа вовсе даже и не в командировке: у него теперь другая семья, сказала мама.

– Почему?

– Так вышло.

– Он на нас обиделся?

– Не приставай. – Мама, как всегда, сердилась. Она все время сердилась.

Рита вспомнила и папу, и бабушку Ларису, которая сразу заплакала над ней, сунув вкусную ватрушку с корицей:

– Кушай, дитятко! Как выросла-то, не узнать!

Заплакала и Марина, увидев, как Леший рухнул на колени, а Ритка кинулась к нему на шею: «Папа!» Некоторое время Лёшка разрывался между Ритой и Мариной, пытаясь еще как-то работать – после деревни его просто разбирал творческий зуд. Но с работой получалось плохо, и Марина хорошо понимала Лешего: ему все время хотелось проводить с Ритой. Он задаривал ее игрушками и нарядами, водил в зоопарк и цирк. Кончилось тем, что почти каждый день Рита проводила у Лёшки с Мариной, и даже пару раз ночевала: Марина укладывала ее с собой, а Лёшка спал на кухне. К Марине девочка относилась сначала настороженно и страшно ревновала к отцу: «Это мой папа!»

– Конечно, твой, – спокойно отвечала Марина. – Но я его тоже люблю. Давай мы будем любить его вместе?

Рита никак не могла помнить ту случайную встречу на выставке, но увидев однажды янтарные бусы, тут же схватила и прижала к себе.

– Рита, отдай бусы Марине, это не игрушка.

– Лёш, да пусть поиграет, ничего.

Но Рита, надувшись, швырнула бусы на стол. Марина все приглядывалась к ней, пытаясь представить, что совсем скоро у нее тоже появится маленькая девочка – конечно, девочка! Она же обещала Лешему. Рита была хорошенькая, но совсем не похожа на мать – Марина ловила себя на том, что ищет в ней следы сходства с Лёшкой, которым и неоткуда было взяться. Очевидно, Рита пошла в своего отца: светло-русые волосы, зеленые глаза, чуть раскосые, как у кошки, и капризный рот.

Марина пыталась с ней заниматься, чтобы дать Лёшке время на работу, но получалось плохо: рисовать Рита не любила, а когда Марина читала ей книжки, девочка быстро отвлекалась. Телевизор, мультики и куклы – вот что ей нравилось. Сама Марина начала читать еще до школы, и ей казалось удивительным, что девочка семи лет даже не пытается научиться. Но потом она заметила, что, играя, Рита все время что-то выдумывает и бормочет себе под нос, разговаривая с куклами. Марина послушала, а потом сказала:

– Какие замечательные истории ты сочиняешь! Хочешь, мы с тобой их запишем и сделаем книжку? С рисунками? И папе подарим?

– Я не умею…

– А я тебя научу!

И дело пошло на лад: Марина стала учить Риту читать и писать – но все двигалось очень медленно, поэтому текст историй Марина писала сама, а Рита с увлечением рисовала картинки. Марина на работе сшила листы специальной машинкой, и Рита, высунув от усердия язык, под ее руководством написала кривоватыми печатными буквами фломастером на первом развороте: «Для папы», а на обложке: «Риткины сказки», «Москва» и год издания, все по-настоящему! На заднюю обложку Марина приклеила Ритину фотографию, под которой были «сведения об авторе». Лёшка, когда увидел, чуть не заплакал от умиления. Эта книжка заняла у них весь июнь, и Рита постепенно привязалась к Марине, а потом как-то увидела, что Марину тошнит в ванной, и напугалась:

– Ты заболела, да?

Бабушку Жанну часто тошнило, когда она перебирала с водочкой, и Рита боялась такого ее состояния, которое называлось «бабушка заболела». Марина успокоила девочку и, превозмогая тошноту, долго рассказывала, что у нее в животе растет маленький ребеночек, родится он в феврале, и будет у Риты сестренка. Рита слушала, вытаращив глаза – Марина поняла, что ни мама, ни бабушка Жанна с ней почти не разговаривали и не занимались, так что она росла, словно сорняк придорожный, как горько сказала Лариса Львовна. Теперь Рита ходила за Мариной хвостиком, смотрела ей в рот, а Марина с тоской думала, как они все переживут разлуку?

В конце августа приехала Стелла, чтобы забрать Риту – вроде бы у нее в Штатах все сложилось. Марина чуть не вывернулась наизнанку, сначала убеждая Лёшку повидаться и помириться со Стеллой, а потом успокаивая Риту, которой она долго рассказывала, как ей повезло и какая интересная жизнь ее ждет, полная приключений:

– Ты такая богатая девочка! Смотри: у тебя целых два папы! И две мамы: можно, я буду тебе тоже немножко мамой?

Рита обняла ее за шею и засопела в ухо, Марина чувствовала, как мокрые ресницы девочки щекочут ей щеку.

– Маленький мой, мы с папой будем тебе письма присылать. Ты уже умеешь читать и писать, а скоро совсем хорошо научишься. Будешь вести дневник, все запишешь, все свои истории и приключения, а потом мы вместе почитаем, ладно? Ты же обязательно к нам в гости приедешь. И мы к тебе приедем.

Марина уговаривала девочку, а у самой сердце разрывалось, так не хотелось отпускать: уж если здесь Стелла не занималась дочерью, что же будет в Америке? В Рите было столько намешано темного и светлого, и Марина могла бы помочь ей выправиться, а Стелла превратит дочь в свое подобие.

Прощание вышло душераздирающим, хотя взрослые и бодрились. Леший приехал из Шереметева совершенно черный от горя и страшно напился. Марина понимала, как ему тяжело, поэтому не сказала ни слова, а утром помогла прийти в себя. Леший всегда любил выпить в хорошей компании, но сильно напивался на Марининой памяти всего пару раз. «С кем не бывает», – думала она. Марина теперь знала, что после развода Леший какое-то время пил по-черному, но не могла даже представить, что это такое в реальности.

Сейчас, когда у нее обострилась чувствительность к запахам, она стала замечать, что от него чуть ли не каждый день пахнет спиртным, хотя внешне Лёшка был вроде такой же, как всегда. Потом пару раз, придя с работы, находила его набравшимся, но не сильно, а уезжая по делам, он возвращался иной раз очень даже «хорошим». Марина маялась, не зная, что делать: то ей казалось, что она преувеличивает, то – дело плохо. Она не хотела расстраивать Ларису Львовну, поэтому решила посоветоваться с Татьяной – та ахнула:

– Вот черт! Марин, он развязал!

– Что значит – развязал?

– То и значит. Я ж тебе рассказывала, как он пил? Потом раз – и завязал. А теперь вот снова. Надо меры принимать. Хочешь, я с ним поговорю?

– Нет, я сама должна. Тань, а как он завязал, не знаешь? Почему?

– Он рассказывал. Однажды проснулся на чердаке чужого дома – как попал туда, не помнил, время – полпятого утра. Голова трещит. Потом опомнился слегка, вспомнил, что вроде сумка была, спортивная такая, через плечо. А там деньги – за картины получил. Чуть не тысяча баксов, не считая рублей. По тем временам – это огромные деньги! А потом спустился вниз, оглянулся – оказывается, совсем рядом с домом, не дошел немножко. Пошел, смотрит: на газоне что-то лежит. Подошел – его сумка! И ничего не пропало, ни копейки, документы, ключи – все на месте! После этого и завязал.

– Надо же, прямо чудо…

– Марин, только ты чуда не жди. Действуй!

– Действуй! А как?

– Слушай, у тебя же такие способности. Ты по-своему попробуй. Как это… Закодировать, вот. Вдруг получится?

– Тань, я понятия не имею, как это делать. Да сейчас у меня и вообще все как-то разладилось из-за беременности.

– Ну, смотри. А то меня зови, я ему мозги прочищу.

Пока Марина думала, каким образом прочищать Лешему мозги, он катился все дальше, и в один прекрасный день, уйдя из дому субботним утром, вернулся в полвторого ночи – его привели два неизвестных Марине приятеля, чуть потверже, чем Лёшка, стоявшие на ногах. Куртку ей еще удалось с него снять, а дальше Леший просто сполз по стенке и улегся на коврике под вешалкой. Марина смотрела на него с тоской – поднять его она бы не смогла ни за что, поэтому принесла ему диванную подушку под голову, стащила ботинки, распустила ремень джинсов и накрыла пледом.

Она долго лежала без сна, предаваясь горьким размышлениям, потом все-таки заснула. Утром просто ушла из дому, перешагнув через спящего Лёшку. Сначала покаталась на троллейбусе по Садовому кольцу, как всегда любила, а потом поехала в гости к свекрови. Ларисе Львовне Марина не стала жаловаться, а сказала, что Алексей покрывает лаком картины, и она уехала, потому что не переносит запаха.

Проснувшись, Леший первым делом увидел у себя перед носом собственный ботинок, долго таращился на него в изумлении, потом попытался было подняться, но голова просто взорвалась от боли. Кое-как ему удалось сесть, потом встать – с третьей попытки. Лёшка уже сообразил, почему спал в коридоре, и кое-что вспомнил из вчерашнего. Ему было чудовищно стыдно и тошно – и в прямом, и в переносном смысле, утешало только, что Марины не было дома. Леший решил, что она ушла на работу, но потом осознал, что нынче воскресенье – наверное в магазин пошла или погулять.

Постепенно он привел себя в божеский вид: кряхтя, принял душ и побрился, потом даже выпил кофе. Марина не возвращалась. Она не пришла и к обеду. К этому времени Леший уже догадался, что это такое наказание и заволновался. Еще больше он заволновался, когда Марина не появилась и к ужину. Леший заметался: а вдруг что случилось? Черт, черт! Что же делать? Он позвонил Кондратьевым, попав, к счастью, на Серёгу, а то Татьяна быстро бы влезла в это дело. Марины у Кондратьевых не было. Его, наконец, осенило – и он позвонил матери, Марина была там и, похоже, ничего не рассказала. Он подхватился, поехал за ней и привез ее домой на такси. Марина не разговаривала с ним два дня: доброе утро, да, нет – и все. К вечеру вторника Леший просто взвыл от тоски: к такому он не привык! Мать в подобных случаях долго и громко скандалила, про Стелку лучше было не вспоминать, а тут он не знал, что и делать. Они ужинали в гнетущем молчании, а когда Марина, не поднимая глаз, захотела было встать из-за стола, Леший схватил ее за руку:

– Марин, пожалуйста! Поговори со мной. А то это невыносимо. Я виноват, я знаю…

Марина подняла на него страдальческий взгляд, и Леший затосковал еще больше. Но сказала она совсем не то, что он ожидал услышать:

– Лёшечка, ты такой замечательный. Ты удивительный человек, потрясающий, и я все время думаю, чем заслужила такое счастье – быть с тобой.

У Лешего перехватило дыхание. Он оторопело моргал, медленно заливаясь краской.

– Ты сильный и надежный, чуткий, добрый, нежный и страстный. Ты невозможно, невероятно талантливый. Я тебя люблю, я ношу твоего ребенка, я разделю с тобой все. Все! Как это говорят: в горе и радости, в здравии и болезни! Все, кроме одного. – Марина замолчала, и Леший видел, как трудно ей продолжить, и сам волновался все сильнее и сильнее. – Я не смогу… Я должна… Я должна тебя уважать. И наши дети тоже.

Марина смотрела прямо ему в глаза – держала взглядом. Лешему вдруг стало холодно, он даже вздрогнул от озноба. Марина же чувствовала необычайную концентрацию воли и видела, куда именно должна эту силу направить.

– Я не знала, как тебе помочь. Теперь знаю. Вот сейчас, в эту секунду, я могу сделать так, что ты никогда в жизни больше не притронешься к спиртному. Но я не стану. Потому что ты можешь и сам. Я это вижу. Нужно только захотеть. Ты прекратил это один раз, сможешь и теперь – раз и навсегда. Ты можешь, ты знаешь – как. Так сделай это.

И ушла. Леший глубоко вздохнул – все это время он не дышал, так ему казалось. Долго сидел, думал, качал головой. Да-а… Потом встал и пошел к Марине – она лежала лицом к стене. Он лег рядом, она тотчас повернулась и обняла, шмыгнув носом, – своя, родная, привычная.

– Маленький мой! Прости…

Марина поцеловала его и прошептала:

– Знаешь, ты мне так нравишься, что даже стыдно!

– Почему же стыдно?

– Не знаю. Я всегда любуюсь тобой! Когда вижу тебя в толпе, мне кажется, ты сразу выделяешься среди всех, правда! А когда поёшь, то вообще… Или когда работаешь, пишешь… Да просто сидишь, ничего не делая, или суп ешь – я всегда смотрю и думаю: «Мой мужчина».

Марина произнесла это с такой гордостью, с такой любовью в голосе, что у Лешего просто ком встал в горле. Они лежали, обнявшись и закрыв глаза, но внутренним зрением видели, чувствовали, ощущали друг друга так остро и ярко, как никогда в жизни – повторилось то, что было с ними на выставке, только глубже и сильнее, словно души общались напрямую. У обоих закружилась голова от этой невероятной близости – Марина помнила, как в самом начале их совместной жизни вдруг открылась ей Лёшкина душа, но теперь это было обоюдно. Она только сейчас наконец поняла, как необходимы Алексею ее поддержка, нежность и любовь – заглянув в темные глубины, от которых тогда отшатнулась, упоенная нежностью и любовью, хлынувшей на нее потоком света. Но был и мрак: страстная душа Алексея металась, как бабочка, между светом и тенью – от отчаянья к восторгу, от мощного творческого порыва к полной неуверенности в себе. Внешне это проявлялось мало, потому что он все время прикрывался привычной маской добродушного весельчака, эдакого клоуна на манеже. Цирк шапито, как говорила Лариса Львовна. Марина знала, что она сама не по-женски сдержана в проявлении чувств. Ей всегда было трудно сказать что-то нежное, просто приласкать на ходу – не привыкла. И сейчас дала себе слово, что будет стараться – Лешему это нужно…

Все ушло, закрылись створки раковин, в которых обитали их души, оба осторожно выдохнули – напряжение этой минуты было так велико, что и Марина, и Алексей испытывали сейчас облегчение и в то же время сожаление об утраченной близости.

– Марин, – тихо спросил Лёшка, – что это было?

– Мне кажется, мы перешли черту, – так же тихо ответила Марина.

– Какую черту?

– Помнишь, у Ахматовой? «Есть в близости людей заветная черта, ее не перейти влюбленности и страсти…» Там, правда, не совсем об этом, но неважно. Потому что всегда… Всегда есть преграда, правда? Даже когда… Как там у нее? «…В жуткой тишине сливаются уста и сердце рвется от любви на части»! А нам как-то удалось перейти.

– Да, похоже, – и еле слышно добавил: – Это сильнее, чем секс.

В самые черные минуты Лёшкиной жизни, стоило ему только вспомнить эту удивительную минуту и ту интонацию, с какой Марина произнесла: «Мой мужчина!», как сразу появлялись и силы, и уверенность в себе. Больше он не напивался ни разу. Не хотелось, и все. Леший не сразу осознал это, сообразил, только когда обмывал с Кондратьевыми рождение дочери. Потом рассказал Марине, посмеиваясь:

– Это же ты сделала, признавайся. Лишила мужика единственной радости.

Марина ответила, улыбаясь:

– А я-то думала, это мы с Мусей твоя единственная радость. – И серьезно добавила: – Лёш, ты сам это сделал, я ни при чем.

Но пока до рождения дочери было еще далеко. У Марины прошел токсикоз, она поправилась и похорошела так, что Лёшка просто не мог на нее спокойно смотреть. Он опять стал рисовать дома: догадался поставить вытяжку, и запахов больше не было. Леший работал над «Ангелом», которого начал, как только вернулся из деревни, – писал с утра до ночи, донимая Марину оперными ариями и романсами. Она даже Таньке жаловалась, но та никак понять не могла, что такого:

– Поет? Ну и что. Хорошо, пусть поет.

– Тань, да если б он подряд пел!

– Как это – подряд?

– А так! Пишет, а сам: «Гори-гори, моя звезда…» Минут через двадцать: «Звезда любви…» И еще через полчаса: «Приветная…» Потом снова: «Гори-гори, моя звезда!» И так весь день – в час по чайной ложке. Знаешь этот анекдот, как сосед наверху сапоги снимал с грохотом, а нижний спать не мог: сосед один сапог кинет, а этот сидит полночи и ждет, когда второй сапог упадет. Так и я. Не выдержу, подойду: «Лёшка, смени пластинку!» – «Подожди-подожди!» И опять за свое…

А в один прекрасный день Лёшка вдруг так завопил, что Марина поняла – закончил! «Ангела» своего наконец закончил!

– Очей прелестных огонь я обожаю! Скажите, что иного я счастья не желаю! Что нежной страстью… Маринка! Иди сюда! Смотри.

Молча смотрела, чувствуя, как перехватывает дыхание.

– Ну?! Говори: «Ай да Лёшка, ай да сукин сын!»

– Лёша…

Смотрела и не понимала: как он это сделал? Как? Ангел был… живой. Увидела, какой жест Лёшка искал – и ведь нашел. Лицо удивительное, глаза, взгляд! Смотрит прямо тебе в зрачки, куда ни отойди, а на губах легкая улыбка. Намек на улыбку – и все смотришь, ловишь: вот сейчас, сейчас улыбнется! Именно тебе. Оглянулась на Лёшку:

– Надо Валерии показать.

Валерия, увидев картину, переменилась в лице так, что Леший не поверил своим глазам. Марина толкнула его в бок – выйдем. Они долго сидели на кухне, накрыв стол для чая. Наконец пришла бледная Валерия – Марине даже показалось, что она плакала. Увидев их взволнованные лица, улыбнулась:

– Да не переживайте вы так. Это – прекрасно. Ну что ж, пора выставку делать. Я думаю, в Малом манеже.

– Где?!

– А вы где думали, у меня в галерее? Нет, Алексей, у вас теперь совсем другие выставки будут. Маловато вещей, конечно, для Манежа, но это не скоро будет, так что вы еще напишете. В следующем году, не раньше. Надо подготовиться. Нужны рамы…

– Рамы, конечно! Я и забыл.

– Это еще подумать придется, какие рамы для такой живописи подойдут. Весной хорошо было бы, но… тебе когда рожать, Марина?

– В феврале.

– В феврале… Нет, весной не годится, лишние волнения. Осенью сделаем или зимой, как раз хватит времени на подготовку. Каталог надо…

– Каталог?

– Конечно. Еще такой вопрос: вы готовы расстаться с этой картиной? Или хотите оставить себе?

– Ну… Я не знаю… Наверное можно будет и продать.

– Хорошо. Тогда мы устроим аукцион, если вы не против. Деньги пойдут на благотворительность. Свой гонорар вы, конечно, получите. Но это все потом. Так, что же сейчас?

Они смотрели на нее как на волшебницу, чуть ли не разинув рты.

– Ну? Что вы? Все хорошо. Значит, так. Алексей, вы сможете ко мне в четверг заехать в галерею? Я вызову юриста, мы с вами документы оформим. Фактически я и так ваш marchand, но надо это скрепить контрактом.

– Маршан?

– Да, marchand, дилер. Ваш агент. Это раз. Теперь два: у меня работа для вас. Мы с Толей хотим опять семейный портрет заказать.

– Хорошо, я с радостью.

– И три. У меня такое предложение: я приглашаю вас с Мариной к нам в Кострому на лето, прямо в мае можно и приезжать. Тебе с малышом там хорошо будет, на природе. Алексей тогда и портрет наш начнет. Подумайте, ладно?

– Марин, ты как?

– Я с радостью!

– Места много, воздух, мастерская у вас будет. Соглашайтесь. И последнее: как всегда, аванс.

– Валерия, ну какой аванс, если я только следующим летом работать начну.

– Это подъемные. Вам же краски будут нужны, холст, подрамник. Правильно?

– Правильно. Мы возьмем. Да, Лёша?

– Вот и хорошо. – Валерия достала из сумочки длинный пухлый конверт, отдала Марине. – Только здесь не вся сумма аванса, я конверты перепутала, поэтому в четверг я остальное отдам, договорились? И не удивляйтесь, теперь у вас совсем другой порядок цен будет.

Лёшка пошел провожать Валерию, а Марина полезла в конверт: перепутала она, как же. Так лихо соврала! Еще ладонь Марине на руку положила – не выдавай, мол. Другой порядок цен, надо же. Вот это да! Сколько же здесь?

– Лёш! Сколько она тебе в аванс платит от суммы? Половину, сказала?

– Ну да, пятьдесят процентов обычно, а что?

– Ты знаешь, сколько здесь денег?! А ведь это – только четверть всей суммы!

– Сколько?

Сказала, сколько. Удивился:

– Разве это много? За такой портрет даже маловато…

– Лёша! Долларов!

– Как долларов?..

– Смотри! – И Марина выложила на стол пачку зеленых банкнот.

– Так сколько же тогда за все?!

– А ты умножь на четыре! Сколько это в рублях будет?

– Не знаю, я сосчитать не могу… господи!

– Она же сказала – совсем другой порядок цен!

– Может, она и правда перепутала? Я таких денег сроду не получал! Последняя из новых, правда, хорошо продалась, я даже не ожидал.

– Ничего она не перепутала. Она уже с этой суммой приехала, а как «Ангела» увидела – удвоила. Ты понимаешь, что это значит?

– Не понимаю…

Жизнь набирала обороты. Валерия быстро раскручивала Алексея, устраивая ему бесконечные интервью для глянцевых журналов и телевидения – только что о художнике Злотникове никто и знать не знал, а вот уже его физиономия красуется на обложке одного из самых модных изданий! Лёшка нравился журналистам, его любила камера, а врожденная артистичность только помогала. Но Валерия не разрешала снимать Лёшкину картину, умело создавая ажиотаж – никто «Ангела» не видел, но все о нем говорили, как о чем-то сверхъестественном.

Бедный Леший! Как он выжил, Марина не понимала, столько ему пришлось пережить: Рита, Стелла, Маринина беременность, роды и, наконец, младенец! Младенец, которого Алексей поначалу просто боялся – уж очень маленькой оказалась их долгожданная Муся. Лето Марина с Мусей провели у Валерии в Костроме, а Леший мотался туда-обратно, ухитряясь заниматься не только подготовкой к выставке, но и ремонтом квартиры. И чем ближе придвигалась выставка, тем мрачнее делался Леший. Не говорил ничего, только желваки на скулах. Все думал что-то. Марина сначала не лезла – пусть сам, но потом не выдержала:

– Лёш, что с тобой? Тебе плохо?

– Плохо.

Они сидели в садовой беседке – солнце пробивалось сквозь косую решетку золотыми ромбиками, по столу плясали зеленые тени, белые вьющиеся розы осыпали лепестки, жужжали толстые мохнатые с желтой пыльцой на лапках шмели. Такая красота, а Лёшка мрачнее тучи.

– А что плохо?

– Все.

– Ты так перед выставкой волнуешься?

– И это тоже. Но мне тут плохо.

– Почему?

– Я понимаю, тебе хорошо, и для малышки – лучше не придумаешь. Вон у вас, целый детский сад образовался: Стёпочка, Митя, наша Муся. Вижу, как вы тут в саду гуляете, любуюсь…

– Ой, а ты знаешь, как Юля своего Митю зовет?

– Как?

– Генерал Козявкин!

– Почему?

– Не знаю! Но он, правда, смешной такой, важный, щеки надует, смотрит грозно – вылитый генерал Козявкин. Смешной, рыженький, даже глаза какие-то рыжие!

– Ишь ты!

– Лёш, а что ты не подойдешь никогда? Ты же так малышей любишь? И я тебя совсем не вижу – все работаешь, работаешь. Я скучаю!

– Да я и сам не знаю, но что-то тошно мне здесь. Не радует ничего. Не могу я так. Приживалом каким-то живу. Не могу. Унизительно. А выставка! Ты думаешь, я не понимаю, что без Валерии ничего бы не было? Сидел бы себе, картинки малевал, никому не нужные. Жили бы впроголодь. Ты хоть представляешь, каких денег все это стоит? Вся эта подготовка, шумиха в прессе, на телевидении – не меряно! У меня такое чувство, что я кругом повязан. Весь в долгах – и не расплатиться никогда.

– Лёш, ну что ты выдумываешь – приживал, унизительно! Ты же работаешь здесь, такой портрет пишешь. И еще два на заказ написал, мимоходом. И свое еще!

– Ну да, верно…

– Ты знаешь, что мне Валерия сказала? Такого, как ты, она всю жизнь искала. Такого художника.

– Правда?

– А потом, что ты так переживаешь? У тебя же с ней контракт! Она процент получает. Так что она и в своих интересах старается, если тебе от этого легче.

– Я забыл. Но там процент, знаешь, минимальный! Я пытался было… Но с ней же не поспоришь!

– А то, что ты в себе сомневаешься – тоже хорошо. Только дурак не сомневается.

– А, увидела. Ну да, сомневаюсь. Думаю, а вдруг я сам по себе – ничто.

– Что ты такое говоришь, Лёш?

– Без вас с Валерией. Вдруг я сам – пустое место, ноль. И все это увидят на выставке. Вдруг ошибается Валерия?

– Валерия ошибается? Никогда! Это я вон… до забора только вижу, а она – до Костромы. Или даже до Москвы! Такое у нее ви́дение. А ты – ошибается. И вообще, ты что думаешь, мы тебя на помочах, что ли, водим? Ты – не ребенок, не кукла, не марионетка. Ты сам идешь. И куда идешь, только ты и знаешь. Понимаешь? А я…

– А ты – фонариком светишь.

– Да.

– Иду, как по лунной дорожке…

Вдруг Алексей вспомнил свой сон, самый первый из череды странных снов – в поезде. Как шел по лунной дорожке, лежащей на земле, как выплеснул карпа… Потому что очень больно карп становится драконом! «Это же сон-то – про меня! – ахнул он. – Я думал про Марину, про ее дар, а он – про меня. Это я из карпа в дракона превращаюсь, у меня колючки сквозь кожу лезут, потому так и больно, у меня крылья растут!»

«Слава богу, – подумала Марина. – Пришел в себя».

Прилетела вдруг синица, деловитая, в черной шапочке, поскакала по столу, озираясь. Они замерли. Лёшка осторожно вытянул руку – синица смело подскочила поближе, проверила – нет ничего, на палец ему вспорхнула, уцепившись острыми коготочками, прочирикала звонко: «Цивить!» И улетела.

– Марин, а вдруг…

– Что?

– А вдруг это кончится?

– Что кончится? Дар твой?

– Раньше-то не было такого! Я на свои старые вещи посмотрел: да, хорошо написано, мастеровито. Но – скучно. Не видел я так, как сейчас, понимаешь? А вдруг оно уйдет, как пришло?

– Мне кажется, не должно. Может, ты созрел, наконец.

– К сорока-то – пора!

– И теперь видишь все как надо. Лёшка, я поняла, ты просто одичал: работаешь, работаешь, ни с кем не говоришь. Как отшельник какой, честное слово. У тебя как идет-то?

– Да нормально! Я пока эскизы делаю, потом всех соединю. Прежней композиции не получится, но я придумал, как лучше сделать. Самый лучший натурщик – Ипполит Матвеич! Ляжет, уши по полу расстелет и спит, храпит только. Окликну его – чтобы голову поднял, посмотрел, а он так вскинется со сна: «А?! Что?! Где?!» И опять спать. С Анатолием я намучился…

– А что?

– Ну, он же закрытый весь, не человек, а сейф. Потом догадался, Валерию позвал, она его оживила слегка. Какое я у него выражение лица поймал! Но не для картины, нет. Очень уж такое…

– Личное?

– Да. Я Валерии эскиз отдам.

– Ой, мне пора! Я пойду, кормить надо. Хочешь со мной?

– А можно?

– Да почему нельзя-то? Все можно. Ты отец или кто?

– Отец. – И заулыбался, наконец.

Встал в дверях, смотрел, как она кормит, – крошечный кулачок младенца толкает ее в грудь, чмокает маленький ротик… Мусенька, котёнок! «Напишу! – думал. – Вот так и напишу! Свет хорошо падает, занавеска просвечивает…»

Марина только вздохнула про себя – одержимый! Художник.

А художник долго стоял, любовался. Потом пошел работать.

Лето они дожили в Костроме, а осенью, на то время пока дома у Злотниковых заканчивался ремонт, Валерия забрала их к себе в Брюсов переулок – дом большой, всем места хватит! Конечно, там было удобно, но Марина все чаще задумывалась: надо что-то делать, нельзя все время жить у Валерии. А дома – тесно, Лёшке работать негде. Единственный выход – съезжаться с Ларисой Львовной, и Марина постепенно внушала Лешему эту мысль, но сейчас было не до того – выставка, выставка.

Валерия подбирала картины, связываясь с покупателями Лёшкиных работ, заказывала рамы, буклеты, делала каталог, а Леший, которого разрывали на части журналисты, подогреваемые Валерией, все больше и больше переживал, так что Марина уже просто ходила вокруг него на цыпочках. В результате получилось несколько тематических залов: портреты, натюрморты и «деревенская» серия, куда вошла вся Лёшкина чертовщина – птицы, драконы, домовые и русалки. «Ангел» висел в последнем зале, один. Картин набралось не так уж и много – Валерия выбирала только лучшие работы, поэтому развеска была свободной, а чтобы занять все пространство, решили выставить и графику:

– Эротика всегда привлекает.

Лёшкины рисунки в больших паспарту и роскошных рамах смотрелись очень стильно – Марина разрешила выбрать те, где не видно лица, надеясь, что мало кто опознает в модели ее располневшую после родов фигуру.

На обложке буклета и пригласительных билетов была изображена только рука «Ангела» – так же, как и на афишах, расклеенных по всему городу, а картина целиком должна была появиться только на суперобложке каталога, который, как планировала Валерия, выйдет через месяц после открытия: она хотела устроить презентацию прямо на выставке, подогрев таким образом интерес публики. Аукцион планировался в последний день выставки, а деньги должны были пойти на благотворительность – за вычетом Лёшкиного гонорара.

Открытие состоялось в середине декабря. Лёшка похудел так, что пришлось покупать новый костюм. Мусю отправили к Юле под крыло – Марина недавно как раз перестала кормить, поэтому суетилась на выставке. Народ все подходил и подходил. Валерия – элегантное черное платье, стеклянные прозрачные бусы, тяжелый узел волос на затылке, всегдашние браслеты – встречала гостей и улыбалась, подавая античной красоты руку для поцелуя очередному знакомому. Марина была на подхвате. Пробегая по залу, наткнулась на Кондратьевых – так давно не виделись, почти год!

– Маринка! Какая ты!

– Поздравляем! – забасил слегка растерянный Сергей. – Какая тут у вас тусовка-то! Ты этого видела? Бродит здесь – ну, с телевидения, по культуре который?

– Видела. Ребята, не обижайтесь, я побегу, ладно? На фуршет оставайтесь.

– Беги, конечно. – И Татьяна не без зависти проводила глазами Марину, пробиравшуюся на другой конец зала, где стояла у картины Лёшкина мать, Лариса Львовна, и подумала: «Красивая какая! А как одета! Манжеты у рубашки необыкновенные, и воротник! А волосы – как жемчуг светятся, подкрасила что ли? Чуть поправилась, конечно, но ей идет…»

А Марина все время оглядывалась: где же Лёшка-то? Как он? А он прекрасно справлялся. Сначала волновался безумно, особенно, когда насели журналисты с камерами и начались речи на церемонии открытия: но сам выступил нормально. Коротко сказал, но хорошо. А потом своих ребят увидел – художников, Серёгу, Таньку – успокоился, развеселился. Марина чувствовала, как упивается он вниманием, успехом, как светится радостью. Высокий, роскошный – а как артачился, не хотел этот костюм надевать: «Что я буду как ряженый! Жилетка эта еще!» Но когда Валерия сказала, задумчиво разглядывая его на примерке: «Вам бы еще усы, и вылитый Паратов из “Бесприданницы”!» – оживился: «Паратов? Интересно!» И сейчас – Марина видела – чуть наигрывал этого Паратова: ходил вальяжно, улыбался ласково, но слегка снисходительно. Барин такой. Вот артист…

– Хорош! – сказала подошедшая Валерия. – Пусть, пусть, так надо. Это тоже часть пиара.

– Да пусть развлекается. Его праздник! – улыбнулась Марина.

Но сама, увидев, как Лёшка кокетничает с двумя хорошенькими журналистками, решительным шагом направилась к нему. Ишь ты, уже и бровями заиграл! Пошла, как королева, легко раздвигая толпящуюся публику, ловя восхищенные взгляды мужчин и ревнивые – женщин. Кто-то даже подмигнул ей – не сразу узнала Анатолия. Марина знала, что хороша, – не зря так постриглась, не зря этот костюм выбрала. Брюки узкие, думала – не влезет. Ничего, влезла, зато такие ноги в этих брюках – с ума сойти! И пиджачок хорошо сидел, а рубашка вообще, как Лёшка сказал, зашибись! Воротник Валерия велела поднять, манжеты не загибать, чтобы слегка прикрывали руки. И первая пуговица на рубашке так низко, что видны кружева лифчика и грудь чуть не целиком. Марина застеснялась, но Лёшка сказал – только в этом:

– Ты что, так сексуально! Это же не декольте во всю грудь, тут еще постараться надо, чтобы в вырез заглянуть!

– Ага, вот и будут заглядывать!

– А тебе жалко, что такую красоту увидят?

А на шее – Валерия дала поносить – удивительной красоты золотая цепочка, без застежки, с черными неправильной формы жемчужинами на концах. Завязала ей цепочку узлом – так, чтобы жемчужины как раз в ложбинку на груди попадали, для пущего соблазна. И кольцо – это уже Лёшка купил, тоже с черным камнем, странное, но красивое. Еще хорошо, что именно эти туфельки надела, а не шпильки: тоже каблучок, но небольшой – удобно и походку дает. И как Валерия на своих высоченных каблуках не устает, удивительно! Привыкла, говорит.

Лёшка заметил подплывающую Марину, засиял – девицы обернулись, и Марина с легким злорадством увидела, как вытянулись их лица. Подошла, Леший ей руку поцеловал:

– А вот и моя царевна! Познакомься, Марина, это…

Красотки назвались, и та, что с диктофоном, сунулась было к ней с вопросами, но Марина с таким недоумением взглянула на журналистку, так оглядела ее сверху вниз, царственно взмахнув ресницами, что та, внутренне чертыхаясь, отступила – и девицы ушли.

– Навела порядок?

– А нечего тут всяким глазки строить.

Леший откровенно веселился:

– Как подошла-то, а! Прямо царица Савская!

– А ты – хвост распустил, как павлин.

– Смотри-ка, ревнует она меня!

– Да ладно, я так, развлеклась. Я же вижу, что безобидно. А то бы еще не так подошла.

– Как на тебя мужики смотрели – оглядывались!

– Да ладно тебе.

– Нет, правда. Ты такая красивая! А тут-то какое богатство…

– Ну, Лё-ош…

Но Леший уже целовал ее. На пару секунд остались они вдвоем на маленьком необитаемом островке посреди толпы – и тут же засверкала вспышка фотокамеры. Не растерялся кто-то, успел снять.

– Вот черт…

– Привыкай, теперь так.

– Марин, а ты видела – тут этот, как его? Модный такой, инсталляции делает? Или как это – перформансы?

– Лысый который? Видела. Что-то он не очень радостно выглядел.

– И этот еще, как его…

– А Зайцева видел? В сюртуке вышитом!

– Ага, и в коротких штанах почему-то…

– Мне кажется, все хорошо?

– Тьфу-тьфу-тьфу!

Наконец показались официанты с шампанским, народ потянулся к столам с тарелками. Еще чуть-чуть, и можно было по домам.

– Марин, что это мы такое едим, а?

– Не знаю.

– Фигня какая-то.

– Но смотри, как красиво сделано!

– Красиво! Сейчас бы хороший кусок мяса!

– Так ты же не ел ничего целый день! Пошли!

И увела его в подсобку, где суетились официанты, усадила, дала тарелку, вилку – мяса хочешь? Сейчас. И, отодвинув мальчика во фраке, сама полезла по кастрюлям и судкам: колбаски, курица – ага!

– Вот, это по-нашему! А то – что такое!

– Ну что, выпьем? Шампанского?

– Я бы коньячку…

– А мне красного! – Марина посмотрела на юного официанта и тот, вдруг страшно смутившись, засуетился в поисках бутылок.

– Ну что, за тебя?

И в тесной подсобке, среди кастрюль, коробок и пакетов, за спиной деликатно отвернувшегося официанта, выпили, глядя друг другу в глаза:

– За нас!

Наконец остались только свои. Валерия сидела, вытянув ноги и скинув туфли, – устала. Марина вдруг вспомнила, сколько ей лет. Лёшка подошел, начал было что-то говорить – она только головой покачала: не надо! Тогда он стал перед ней на колени и поцеловал тонкую бледную руку – звякнули, скатившись по запястью, браслеты.

– Все, все, хватит! Идите, дети, отдыхайте. Спасибо всем!

Оглянувшись от двери, Марина увидела, как Анатолий помог Валерии встать, потом легко подхватил ее на руки и понес к выходу, а она глаза закрыла. А следом шел Виктор, шофер, и нес ее туфельки на высоченных шпильках. «Надо же, – Марина вздохнула, – столько лет вместе, а все на руках носит! Пусть и у нас так же будет с Лёшкой…»

В машине молчали. Все крутились в голове яркие, как конфетные фантики, обрывки сегодняшнего вечера – лица, картинки, речи. Лариса Львовна в слезах – перед Лёшкиным «Ангелом»; Татьяна и Серега, держащиеся за руки, словно потерявшиеся в лесу дети; улыбающийся издали Анатолий; прекрасная Валерия, о чем-то журчащая по-французски с высоким седым носатым парижанином, похожим на Де Голля…

И Алексей! Вот он, слегка нахмурившись, пытается расслышать, что тихим голоском вещает ему низенький сгорбленный старичок в беретке – Валерия сказала, что это старейший из нынешних художников, прославившийся еще при Сталине. Фамилию Марина забыла.

Лёшка хорош был! Все-таки он актер, так в образ вошел. А сейчас – сидит, глаза закрыл, еле жив. Хорошо, он не все разговоры слышал! Не все так безоблачно было: и шипел кое-кто потихоньку, и злословил. Особенно исходили ядом два господинчика – Марина случайно мимо проходила и остановилась, услышав, как они честят Валерию и Лёшкину живопись. Один длинноволосый с остреньким носиком, второй – невысокий плешивый толстячок.

– Валерия, кто эти? – спросила потом.

– Кто? Ах, эти. А что, ругались?

– Слабо сказано.

– Я удивилась бы, если б хвалили. Привыкайте, теперь много такого будет. Что делать, издержки славы! – И подошла к ним.

Марина аж глаза вытаращила: так залебезили оба господинчика, кланяясь и чуть ли не приседая. А потом, на фуршете, увидела, как стоят они нос к носу, оба уже пьяные, красные, у толстого капля на носу, и, тыча друг в друга рюмками, из которых плещется водка, что-то трындят, не слушая друг друга.

Вспомнила прищуренный взгляд светской красотки в зеркале – та откровенно ее разглядывала, потом что-то зашептала своему спутнику, томному юноше с розовой шевелюрой. Вспомнила злобно блеснувшие очки модного художника, скептически поджатую нижнюю губу известного критика, вертихвосток-журналисток, так алчно присматривавшихся к Лёшке, и подумала: «А ну вас!» И стала думать про Мусю – как она сейчас спит, сжав кулачки. Сердце заныло – так соскучилась! Всего-то день не видела. «Завтра поеду! – решила Марина. – Лёшка на выставку, а я за малышкой». За Мусей присматривала Юлечка – ее Митя, который был старше на год с небольшим, трогательно за Мусей ухаживал, как настоящий кавалер, хотя сам еще даже и не говорил толком.

Леший и без Марины знал, что не все было гладко, но относился к этому спокойней: он представлял, чего можно ожидать и от собратьев-художников, и от критиков с журналистами. Он, правда, никак не ожидал столкнуться с почти неприкрытой завистью и злобой, звучавшей в словах поздравлений, что произносил сто лет знакомый ему Андрюха Житкин, с которым они когда-то учились вместе в «Пятке». Потом Житкин поступил в Суриковское, а у Лёшки не вышло. Довольно быстро, Андрюха выбился в люди: стал членом Союза художников, сделал несколько персональных выставок, а теперь был вполне благополучен и знаменит. Чему завидовать-то? Леший не понимал. Но Андрюха с трудом сдерживался и все время срывался на гадости, а Лешему было за него стыдно.

– Ишь, Валерия-то твоя как постаралась! Прямо из грязи в князи тебя вытащила.

– Ну, я тоже поработал.

– Конечно, конечно. Ты, брат, вообще гигант. Ангел твой – это что-то!

– Хотя без Валерии было бы трудно, спасибо ей.

– Спишь с ней? – Андрюха понизил голос, а глаза у него так и загорелись.

– Слушай, ну что ты несешь!

– Ты смотри, поосторожней! Ты не первый, кого она вытаскивает! А где они все? А?! То-то и оно!

– Что ты имеешь в виду?!

И Андрюха зашептал уже совсем какую-то ахинею про Валерию:

– Она выжмет тебя и выкинет, так уже не раз бывало. Этого помнишь, как его? Двух лет не продержался. Крыша съехала. А еще тот, который так классно натюрморты писал? В старинной манере? Инфаркт, и все! И даже говорят, – Андрюха огляделся по сторонам и прошептал фамилию уже давно забытого, но некогда действительно гремевшего художника, – этого тоже Валерия сделала! И как он кончил?

«Этот» выбросился из окна.

Леший, нахмурясь, смотрел на Житкина – то, что, торопясь и брызгая слюной, говорил Андрей, как-то отвечало его собственным тайным мыслям и сомнениям.

– А Сидóркин? Помнишь Сидоркина? Спился и умер!

– Как умер? Когда? Да я же его видел недавно!

– Неделя, как похоронили.

– А как же Надя?

– Так Надя еще осенью умерла! У нее рак был, ты не знал?

Все они учились вместе со Злотниковым – Андрюха, Сидоркин и Надя, первая сидоркинская жена. Алексей с трудом вспомнил, что Сидоркина зовут Славой. Он был именно Сидоркин – нелепый, смешной и неимоверно талантливый. Лёшка встретил его случайно – оказалось, это было еще в прошлом году! Точно, Марина только родила. Встретил на улице и привел домой – мокрого, грязного и пьяного, почти потерявшего человеческий облик. Заставил вымыться, Марина выдала чистую одежду, по-быстрому укоротив брюки и рукава – Сидоркин был мелковат против Лёшки. Они оставили его ночевать и долго не спали, обсуждая, что делать: вторая жена его выгнала, не выдержав пьянства, и бедолага скитался по друзьям.

– А какой художник был! – расстраивался и недоумевал Лёшка. – Такой талантище! И выставки с успехом проходили, и продавался. Надо же, что вышло…

В конце концов Лешка позвонил Наде, и она согласилась принять Сидоркина обратно – она любила Славку очень сильно, Лешка сам тогда, в юности, завидовал ему и мечтал встретить такую же Надю, и переживал, когда этот дурак бросил ее из-за какой-то грудастой мочалки.

– Марин, а ты не могла бы ему помочь? Как мне помогла, а? Чтобы он завязал?

– Лёш, ну сколько раз тебе говорить: я ничего с тобой не делала, ты сам.

– Хорошо-хорошо. Но ты помогла, подтолкнула. Попробуй, а то жалко мужика.

Марина попробовала. Она долго «вглядывалась» в Сидоркина, пока завтракали, потом отозвала Лёшку в другую комнату:

– Лёш, не получится ничего. Он сам выбрал этот путь, понимаешь? Я могу его отрезвить, но только хуже будет. Он тогда сразу повесится или под машину кинется.

– Как? Почему?

– Он жить не хочет. Потому что писать больше не может.

– Но если он пить перестанет, он же…

– Лёш, все наоборот! Он не потому не пишет, что пьет! Он пьет потому, что не пишет! Он кончился, как художник, понимаешь?

– Нет, не понимаю!

Лёшка и правда не понимал: это же не голос, который вдруг может пропасть у певца, не сломанная рука у скрипача. Вон Бетховен и глухой – сочинял музыку! Руки на месте, голова на месте, глаза смотрят – как можно разучиться писать? Он машинально схватил карандаш и быстро начеркал на листочке забавную собаку, чешущую лапой за ухом. У Лешего везде валялись блокноты и карандаши, потому что рисовал он постоянно, а рассказывая что-нибудь, так непременно, помогая словам картинками. Он отвез Сидоркина к Наде – по дороге тот тоже пытался что-то рассказать про Валерию, но Лёшка отмахнулся от бреда спившегося человека. Но вот теперь и Андрюха туда же…

Но Лешему не хотелось задумываться обо всех этих странных вещах в день своего триумфа – потом, потом! И он снова мысленно окунулся в праздничную атмосферу вернисажа, вдохнув аромат роз, большой букет которых держал на коленях, потом вдруг засмеялся.

– Что ты?

– Я кино вспомнил, «Берегись автомобиля». Помнишь, там Деточкин с премьеры едет в «воронке» с ментами, весь в букетах. Такое выражение лица у Смоктуновского! Вот и у меня сейчас, наверное, такое же.

– Это точно!

Дом словно одичал без них, отвык за лето и осень. Даже после ремонта все казалось темным, бедным и маленьким – по сравнению с хоромами Валерии. Марина зажгла везде свет, открыла форточки, впуская морозный воздух.

– Марин, ты постели, я лягу. Устал что-то.

Когда пришла к нему, показалось, что спит – нет, открыл глаза: не спится. Разделась, потянулась всем телом…

– Подожди, постой так! Я полюбуюсь.

– Да на что там любоваться – я такая толстая!

– Ты не толстая. Ты – спелая.

– Как груша, что ли?

– Не смейся. В тебе сейчас столько женского! Раньше девического было больше, это особая красота. А сейчас…

Стоя в полосе лунного света, падающего из окна, Марина плавно, словно танцуя, повернулась перед мужем и бессознательно встала в классическую позу мраморной Афродиты. Алексей смотрел. Потом задумчиво произнес:

– «И создал он образ, подобной женщины свет не видал, и свое полюбил он созданье; было девичье лицо у нее; совсем как живая, будто с места сойти она хочет, только страшится…»[6]

Марина физически ощутила тяжелую волну горячей нежности, остановившей мгновение – не застывшее, как янтарь, а длящееся, и длящееся, и длящееся. Так длится, постепенно изнемогая, звук гулкого колокола.

– Иди ко мне…

Потом она пристроилась, как всегда, ему под руку – просто лежали, пригревшись, медленно погружаясь в дрему, в темную сонную воду, где вспыхивали и гасли искры прошедшего праздника. Плыли вдвоем по лениво текущей реке, в узкой долбленой лодочке, смотрели в мерцающее звездное небо. Такая тишина настала, такой покой. Успокоение. И Леший сонно пробормотал:

– Ты чувствуешь, как все устаканилось?..

«Да, – думала Марина, – именно». Устаканилось, успокоилось, улеглось. Утихла стремнина, что швыряла о пороги и била о скалы, растаял водоворот, что затягивал в черный омут, выровнялось течение. Это – гармония. Весы уравновесились – чаши застыли и не двигаются. Точка покоя. Но так не продлится вечно. Что-то изменится, и опять придут в движение чаши весов. Вот если бы видеть будущее! Знать, к чему готовиться! Нет, не вижу. Чуть-чуть, как в туманную ночь с фонариком, на два шага вперед. А может, и не надо? Лишнее это.

Просто жить.

И любить.

А что будет – то будет…

И пока они с Лёшкой лежали, обнявшись, в ладонях Времени, неведомое Будущее вырастало из дня сегодняшнего, как росток из крошечного зернышка, чтобы стать деревом, распуститься, зацвести и упасть спелыми плодами к их порогу.

Сноски

1

В древнегреческой мифологии духи судьбы.

2

Стихи Марины Цветаевой.

3

Стихи Беллы Ахмадулиной.

4

Перефразированные стихи Елены Корзниковой (Koree Key – keyspring): Мы из тех, кто добровольно подчиняется законам – раз поверили Ньютону – то назад дороги нет. И вообще, мы крайне редко появляемся на свет. Потому что слишком больно карп становится драконом.

5

Первое послание к коринфянам святого апостола Павла. Глава 13.

6

Овидий «Метаморфозы».

Content

Евгения Перова
К другому берегу

Предисловие

Пролог

ЧАСТЬ первая. Моя маленькая

Часть вторая. К другому берегу

Часть третья. Из омута

Часть четвертая. Карп становится драконом

Часть пятая. Эта женщина

Часть шестая. Прощание с деревней

Часть седьмая. Ангел Надежды

Сноски