Гленнон Дойл Мелтон

Воин любви. История любви и прощения

Посвящается бабушке Алисе – твои пальцы плясали над этими бусинами и привели ко мне Марию

«Я не боюсь… Я была рождена для этого».

Жанна д’Арк

Glennon Doyle Melton

Love Warrior: A memoir

Copyright © Glennon Doyle Melton 2016

All rights throughout the world are reserved to Momastery, Inc

Cover art by Joanna Kosmides Edwards

© Новикова Т.О., перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Прелюдия

Почти пора. Мы с отцом стоим у края длинной белой ковровой дорожки, расстеленной по только что подстриженному газону. Двор, где прошло детство Крейга, полностью изменился с началом осени – и в связи с этим днем. У меня платье с глубоким декольте, и мне холодно. Я поднимаю лицо к солнцу. От яркого света я прищуриваюсь, и солнце, листья и небо сливаются воедино в некий калейдоскопический узор голубого, зеленого и оранжевого. Листья, мой будущий муж, наши родственники – все выглядит наилучшим образом. Нам всем предстоит превратиться в нечто другое. Мы становимся новыми. Сегодня – день становления.

Мы ждем, когда заиграет музыка, чтобы тронуться в короткий путь к Крейгу – путь в вечность. Я смотрю на него. Красивый молодой мужчина стоит в конце ковровой дорожки и явно нервничает. Он поправляет галстук, сцепляет руки, потом нервно засовывает их в карманы. Он так нервничает, что мне хочется побыстрее подойти к нему и взять за руку. Но мои руки заняты: одну держит отец, а другая лежит на животе. Я на мосту между прошлым и будущим. Я смотрю на Крейга, а все гости поворачиваются и смотрят на меня. Их внимание меня смущает. Я – невеста-обманщица. Мое платье слишком туго облегает талию, я приклеила накладные ресницы, на мне тиара со стразами, а каблуки тонки, как щепки. Я чувствую себя ряженой, а не нарядной. Но именно так и должны выглядеть невесты. После этого дня я буду хорошей женой и матерью – той, кем и должна быть.

Звучит музыка. Отец сжимает мою ладонь. Я смотрю ему в лицо. Он улыбается и говорит:

– Пошли, дочка!

Он подхватывает меня под руку, и я чувствую его тепло и близость. Мы идем по ковровой дорожке. У меня начинает кружиться голова, и я смотрю на сестру. Она стоит слева от священника. На ней огненно-красное платье. Волосы она собрала в высокую прическу. Спина ее гордо выпрямлена, и ее уверенность мгновенно смывает весь мой страх. Если здесь кто-то и знает, что делает, так это она. Она улыбается, и ее решительный взгляд говорит мне: «Если ты подойдешь, я встану рядом с тобой. Если ты повернешься и сбежишь, я последую за тобой, и мы ни разу не оглянемся. Что бы ты ни сделала, сестра, ты будешь права». Со дня ее рождения я слышала от нее только одно: «Ты права. Я с тобой».

Я иду дальше. Когда мы доходим до конца, священник спрашивает:

– Кто отдает эту женщину?

– Ее мать и я, – отвечает отец.

Отец передает мою руку Крейгу, и он сжимает ее, как и должен. Неожиданно отец отступает, и мы с Крейгом остаемся стоять лицом к лицу. Наши руки дрожат, но мы крепко держимся друг за друга. Я устремляю взгляд вниз и думаю, кто же из нас держит другого. Нам нужен кто-то третий, кто удержит наши руки. Я смотрю на сестру, но в этом она не может мне помочь. Третьего не дано. Таков брак.

Когда наступает время произносить обеты, я говорю Крейгу, что он – доказательство того, что Бог знает обо мне и любит меня. Крейг кивает, а затем клянется, что до конца жизни я буду для него главным человеком. Я смотрю ему в глаза и принимаю его обет от своего имени и от имени нашего ребенка.

Священник произносит:

– Объявляю вас мужем и женой, мистер и миссис Мелтон!

Свершилось! Я стала новым человеком. Миссис Мелтон. Надеюсь, я стану лучше, чем была. Надеюсь, так и будет. И все, кто собрался на нашем дворе, надеются на это.

Я решила написать историю своего брака. Когда я только взялась за нее, то начала со свадьбы. Я думала, что брак начинается именно в этот момент. Но это было моей ошибкой.

Мы вернемся к моей свадьбе и всей этой ужасной магии. Но сейчас я хочу начать с самого начала. Как оказалось, это единственный выход.

Часть первая

1

Притворщица

Меня любили. Если бы любовь могла предотвращать боль, я бы никогда не страдала. Мой кожаный детский альбом с красиво выведенным именем ГЛЕННОН на первой странице открывается длинным стихотворением, написанным моим отцом. В альбоме собрано множество фотографий моей очаровательной матери, держащей меня за крохотную розовую ручку с браслетиком. После моего рождения отец написал такие стихи:

Это не было

Плачем

Тот первый крик.

Это были фанфары,

Провозглашающие чудо,

Которое никогда

Не может

Повториться.

Не было шелковых простыней,

Не было служанок,

Не было посланцев с драгоценностями,

Не было труб и торжественных объявлений.

Ничего не было!

Разве никто не знает,

Что случилось?!

Родилась принцесса!

Меня любили. Точно так же любили и мою дочь. И все же, когда ей было девять лет, она присела на краешек моей постели, посмотрела на меня своими карими глазами и сказала:

– Я большая, мама. Я больше других девочек. Почему я такая? Я снова хочу быть маленькой…

Слова давались ей с трудом. Ей явно не хотелось говорить со мной об этом. Она стыдилась своей тайны. Я смотрела на ее щечки с дорожками слез, косички, блеск на губах и грязь на руках – она только что лазила на баньян в нашем дворе. Я пыталась найти достойный ответ, но мне ничего не приходило на ум. Все, что я знала о теле, женственности, силе и боли, тускнело, когда моя девочка произносила это слово – «большая». Для нее это было проклятием, неисправимым состоянием, тайной, отдаляющей ее от грации и красоты. Это скрывалось где-то внутри и угрожало ее отношениям с окружающим миром.

Дочка не спрашивала, как справиться со своими размерами. Она хотела знать, как ей, такой, какова она есть, жить в этом конкретном мире? Как ей стать маленькой – такой, какой хочет видеть ее мир? А если она продолжит расти, то найдется ли кто-то, кто полюбит ее? Я смотрела на дочь и не могла сказать: «Но ты совсем не большая, дорогая». Она не большая, но и я тоже. Я никогда не была большой, ни единого дня. Это неважно. Мы с дочерью думаем об этом. Мы знаем, чего хочет от нас мир. Мы знаем, нам нужно решить: оставаться ли нам маленькими, тихими и простыми или расти большими, шумными и сложными, какими мы и должны быть. Каждая девочка должна понять, останется ли она самой собой или подчинится желаниям мира. Будет ли стремиться к обожанию или станет сражаться за любовь.

Сидящая на постели страдающая девочка с косичками была мной – той малышкой, какой я была когда-то, женщиной, которой я являюсь сейчас. Я до сих пор пытаюсь ответить на важные вопросы. Как мне быть свободной и оставаться любимой? Должна ли я быть истинной леди или человеком в полном смысле этого слова? Могу ли я раскрываться и развиваться или должна остановиться и быть такой, какой хочет меня видеть мир?

* * *

Мне четыре года. Мой отец – тренер нашей школьной футбольной команды. В день игры мама надевает на меня пушистое пальтишко, шапочку и перчатки. Она встает передо мной на колени и любуется своей работой. Она счастлива. Она обхватывает мое личико ладонями, поворачивает меня к себе и целует в нос. Вместе мы натягиваем на мою младшую сестренку Аманду теплый комбинезон. Аманда – наша радость, мы с мамой целыми днями одеваем и переодеваем ее. Одев ее, мы наклоняемся и целуем ее в щечки, а она брыкается и смеется – ручки ее растопырены в разные стороны, и она напоминает морскую звезду.

Мы загружаемся в машину и направляемся к школе. Затем идем к стадиону, слушая, как осенние листья хрустят под нашими ногами. Поднимаемся по засыпанной попкорном лестнице. Я слышу громкую музыку оркестра, чувствую запах хот-догов. В ушах гремит рев болельщиков. На стадионе царит полный хаос, но моя ручка в перчатке надежно зажата в маминой руке. Она уверенно ведет меня вперед. Мы подходим к входу. Билетерши улыбаются, прижимают руки к груди и говорят:

– До чего же вы трое хорошенькие!

Они пропускают нас внутрь: мы – девочки тренера, и платить за вход нам не надо. Мы с мамой улыбаемся билетершам, благодарим их и присоединяемся к восторженной толпе, освещенной яркими прожекторами стадиона. Увидев нас, школьники и родители расступаются, уступая дорогу. Тихое почтение – так мир реагирует на красоту моей матери. Увидев ее, люди замирают в ожидании и надежде, что ее взгляд остановится на них. И это происходит всегда. Мама всегда находит время для людей. Посторонние обращают на нее внимание, и она отвечает им тем же. Она – королева, которая правит миром с теплотой и добротой. Я наблюдаю и учусь у мамы. Каждый день ей говорят: «У вас такой очаровательный ребенок!» И мне нужно знать, что делать, потому что красота – это ответственность. Я понимаю, что люди многого ожидают от меня.

Судя по детским фотографиям, я была очень красивым ребенком: золотисто-русые локоны до талии, фарфоровая кожа, широкая улыбка и яркие карие глаза. Когда мной восхищаются, я всегда отвечаю на внимание. Я понимаю, что красота – это разновидность доброты. Нужно уметь отдавать, и я пытаюсь быть щедрой. Чтобы поддержать баланс, родители часто напоминают мне, что я умна. Я научилась читать в четыре года. Я разговариваю, как взрослая. Но я очень скоро понимаю, что быть умной гораздо сложнее, чем красивой. Люди подходят ко мне и гладят по волосам, но когда я уверенно и четко заговариваю с ними, их глаза расширяются, и они отступают. Их привлекает моя улыбка, но моя откровенность отпугивает. Они быстро берут себя в руки и начинают смеяться, но дело уже сделано. Я почувствовала это. Они хотели восхищаться мной, а я осложнила им задачу, включив себя в этот опыт общения. Я начинаю понимать, что красота согревает людей, а ум – охлаждает. Я понимаю, что быть любимой за красоту – сложная ситуация для девочки. Спустя годы, когда я стала менее красивой, когда уже не было царственных локонов, которые так приятно трепать, и идеальной кожи, которой можно восхищаться, когда я перестала быть маленькой, простой и драгоценной, мне пришлось задуматься, достойна ли я любви и могу ли предложить ее кому-то. Утрата красоты воспринимается как изгнание из рая. Я почувствовала себя бесполезной. Мне казалось, что я не выполнила свою часть сделки, и весь мир разочарован во мне. Чем я могу согреть людей, если лишилась своей красоты?

Но пока что мы трое абсолютно идеальны. Мы устраиваемся на трибунах и радостно поддерживаем нашу команду. Когда игра заканчивается, я выбегаю на поле, потому что папа ищет меня – он всегда меня ищет. Я бегу мимо игроков к нему, и он поднимает меня высоко над головой. Команда расступается, чтобы мы могли покружиться. Мы кружимся, пока прожекторы и лица зрителей на трибунах не сливаются в единое целое. Весь мир расплывается. Отчетливо я вижу только лицо отца. Он опускает меня. Я вижу, что к нам пробираются мама и сестра. Мама сияет. Вся ее красота – только для отца. Она ярче и сильнее всех прожекторов, вместе взятых. Папа обнимает ее обеими руками, а потом подхватывает нашу маленькую Аманду и целует ее в щечки. Мы четверо оказываемся на острове. Такое повторяется после каждой игры – и неважно, выиграли мы или проиграли. Победа нашего отца – это мы. Мы поворачиваемся и начинаем пробираться через толпу. Теперь это не остров, а парад. Люди улыбаются, увидев, как мы четверо держимся за руки. Нам машут со всех сторон. Над стадионом гремит гимн школы. Мы возвращаемся в машину и едем домой.

* * *

Мне десять лет. Я пытаюсь вжаться в угол замшевого дивана в бабушкиной гостиной. Мои двоюродные сестры гоняются друг за другом по всему дому с громкими криками и воплями – настоящий торнадо. Сейчас лето, и дети по большей части, в купальниках, словно так и должно быть. Девочки легкие и стройные, они держатся стайкой и движутся словно маленькие рыбки. Они играют вместе, но игра предполагает отказ от самосознания, а единство требует чувства принадлежности. У меня нет ни того ни другого, и я не могу к ним присоединиться. Я – не рыбка. Я крупная, одинокая и отдельная ото всех, как кит. Вот почему я вжимаюсь в спинку дивана и наблюдаю.

Я сжимаю опустевшую миску из-под картофельных чипсов и слизываю соль с пальцев. Мимо проходит тетя. Она видит меня, смотрит на моих сестер и говорит:

– Почему бы тебе тоже не поиграть, Гленнон?

Она заметила, что я не принадлежу к общему кругу. Мне стыдно.

– Я просто смотрю, – отвечаю я.

Тетя улыбается и с теплотой и удивлением произносит:

– Мне нравятся твои тени для век.

Я касаюсь рукой лица – я совсем забыла, что утром двоюродная сестра Карен накрасила мне глаза фиолетовыми тенями. По дороге из нашего дома в Вирджинии к тете в Огайо я была полна радостного предвкушения. В этом году я стану другой девочкой. За это время Карен изменит меня, сделает похожей на себя. Я буду так же пахнуть и буду такой же стройной, как она. Она снова сделает меня красивой. Тем утром я сидела на полу спальни Карен в окружении щипцов для завивки и коробок с косметикой, ожидая волшебного превращения. Закончив, Карен протянула мне зеркало. Я попыталась улыбнуться, но сердце мое упало. Мои веки были измазаны чем-то фиолетовым, а щеки – розовым. Вот почему тетя удивилась, а не впечатлилась моей красотой. Я улыбаюсь и говорю:

– Я как раз собиралась их смыть.

Я слезаю с дивана и направляюсь в ванную.

Я поднимаюсь по лестнице и закрываю за собой дверь. Мне хочется принять ванну. Это мое убежище. Включаю воду, и голоса в доме становятся тише. Когда ванна наполняется, снимаю одежду, залезаю и расслабляюсь. Закрываю глаза и погружаюсь в воду с головой. Потом открываю глаза и рассматриваю свой подводный мир – такой тихий, далекий от всего, безопасный. Волосы плывут по воде над моими плечами. Я протягиваю руку и касаюсь их. Вода постепенно остывает, я открываю сток и смотрю, как обнажается мое тело. Вот, опять… Я не могу это остановить. Я становлюсь все тяжелее и тяжелее. Сила тяжести нарастает на глазах и прижимает меня к белоснежной ванне. Меня буквально притягивает к центру Земли. Воды осталось несколько дюймов. Я вижу свои широкие, крупные бедра и думаю: «А есть ли в мире другие такие же большие девочки? Чувствует ли кто-нибудь еще себя таким же тяжелым?» В конце концов я остаюсь в пустой ванне – обнаженная, выставленная напоказ, несчастная. Я поднимаюсь, вытираюсь, одеваюсь и спускаюсь вниз. На кухне я останавливаюсь, чтобы насыпать себе еще чипсов, а потом направляюсь к дивану.

Телевизор включен. Показывают фильм о женщине лет на тридцать меня старше. Она целует своих детей на ночь, забирается в постель к мужу и лежит с открытыми глазами, пока он не заснет. Тогда она поднимается, тихо выходит из спальни и направляется на кухню. Останавливается у стола и берет журнал. Камера крупным планом показывает фотографию худой блондинки на обложке. Женщина откладывает журнал и подходит к холодильнику. Она достает коробку с мороженым, берет большую ложку и начинает есть, жадно, порцию за порцией, словно давно голодала. Я никогда не видела, чтобы кто-то ел подобным образом. Эта женщина ест так, как хотела бы есть я сама – как животное. Постепенно безумие на ее лице сменяется безразличием и отстраненностью. Она продолжает есть, но теперь механически, как робот. Я смотрю на нее и со стыдом и радостью думаю: «Она такая же, как я. Она тоже отверженная». Женщина доедает мороженое, заворачивает картонку в пакет и прячет на дне мусорного бака. Потом идет в ванную, запирает дверь, наклоняется над унитазом и вызывает у себя рвоту. Женщина садится на пол и явно испытывает облегчение. Я поражена. Мне приходит в голову мысль: «Вот чего мне не хватает: облегчения. Вот как можно все исправить. Вот как можно не быть отверженной».

Пару месяцев я объедаюсь, а потом вызываю у себя рвоту по несколько раз в день. Каждый раз, почувствовав свою отверженность и недостойность, ощутив тоску и печаль, я избавляюсь от них с помощью еды. И тогда печаль сменяется сытостью, столь же непереносимой. И я избавляюсь от всего съеденного. Ощущение вторичной пустоты приятнее, потому что это вымученная пустота. Я слишком устала, слишком разбита и слаба, чтобы что-то чувствовать. Я не чувствую ничего, только легкость – легкость в голове, легкость в теле. Булимия становится моим прибежищем, куда я возвращаюсь вновь и вновь, чтобы побыть в одиночестве, ничего не чувствовать и чувствовать сразу все. Здесь я в безопасности. Булимия – это созданный мной мир, потому что я не умею жить в мире реальном. Булимия – это моя безопасная гавань, моя смертельная ловушка. Здесь никому, кроме меня самой, не удастся причинить мне боль. Я далеко от всех – и мне хорошо. Я могу испытывать любой голод, и здесь я могу быть такой худой, какой захочу.

* * *

За булимию приходится платить. Пока я не выбрала для себя булимию, мы с сестрой жили одной жизнью. У нас не было ничего своего – мы делили даже одеяло, и это давало нам ощущение безопасности. Я ложилась в постель, заворачивалась в свой угол, потом бросала край одеяла сестре, и она заворачивалась в свой. Однажды край сестры упал на пол, и я забрала его себе. Аманда больше не просила об этом. Ей больше не нужно было наше одеяло. Она была более бесстрашной, чем я.

У Аманды длинные ноги, и она легко, красиво и уверенно движется по жизни. Я не такая, поэтому придумала для себя мир с булимией – и живу в нем. Если создать картину моего жизненного пути, вы увидите наши с сестрой следы, идущие рядом. Но в один день я уселась на песок и отказалась идти дальше. По следам Аманды можно прочитать, что она годами стояла рядом, не понимая, почему я боюсь идти. Она не понимала, почему мы были вместе, а на следующий день каждая стала сама по себе.

* * *

Мне тринадцать. Я сижу на переднем сиденье отцовского грузовика. Он смотрит на дорогу и говорит, что они с мамой нашли в моей комнате несколько мисок. Каждый вечер я беру с собой в постель две миски – одну с едой, другую для рвоты. Миски я оставляю под кроватью, и запах постоянно напоминает всем, что мне не стало лучше. Родители приходят в отчаяние. Они отправляют меня к психологам, пичкают лекарствами, уговаривают – но ничего не помогает. Мое сиденье отодвинуто дальше, чем у отца, и я особенно остро чувствую себя огромной и толстой. Я больше, чем отец, и это ужасно. У меня курчавые рыжие волосы, у меня плохая кожа – настолько плохая, что мне даже больно. Я пыталась прикрыть недостатки макияжем, и теперь коричневатая жидкость стекает по моей шее. Мне стыдно, что отцу приходится возить меня, как какую-то вещь. Я хочу стать маленькой, чтобы обо мне заботились. Но я не маленькая. Я большая и толстая. Я тяжеловесная. Я чувствую, что занимать столько места в этом грузовике, в этом мире, просто неприлично и невежливо.

– Мы любим тебя, Гленнон, – произносит отец.

Его слова меня смущают, потому что просто не могут быть правдой. Я поворачиваюсь к нему и говорю:

– Я знаю, что ты врешь. Разве можно любить это лицо? Посмотри на меня.

Я буквально вижу, как эти слова вылетают из моего рта, и тут же думаю: «Гленнон, ты ведешь себя отвратительно. Как можно так говорить?» Я уже не понимаю, какой голос принадлежит мне – голос чувств или голос, осуждающий эти чувства? Я не понимаю, что реально, а что нет. Я просто знаю, что некрасива, и каждый, кто говорит, что любит меня, делает это лишь из жалости. Мои слова шокируют отца. Он останавливает грузовик и поворачивается ко мне. Не помню, что он говорит.

Среднюю школу я преодолевала так, как кит преодолевал бы марафон: медленно, болезненно, с огромными усилиями и страданиями. Но в то лето, что отделило среднюю школу от старших классов, моя кожа немного очистилась. Я нашла одежду, скрывающую мои неприятные округлости. Тем летом на меня снизошло озарение: может быть, стоит поучиться у рыбок, чтобы притвориться одной из них. Может быть, красивые девочки примут меня, если я буду носить правильную одежду, больше улыбаться, понимать намеки лидеров, не проявлять милосердия и не показывать уязвимости? Может быть, если я притворюсь уверенной в себе и классной, мне поверят? Поэтому каждое утро перед тем, как пойти в школу, я твержу себе: «Затаи дыхание, пока не вернешься домой». Я расправляю плечи, улыбаюсь и выхожу в холл как истинный супергерой. Всем кажется, что я наконец-то обрела себя. Конечно же, этого не произошло.

Я нашла себе представителя – девушку жесткую и сильную настолько, чтобы выжить в старших классах. Я отправляю этого представителя вместо себя, и мне самой никто не может причинить вред. Она уверена в себе, а я нашла для себя выход. Весь день в школе я не дышу, а вернувшись домой, расслабляюсь: сначала объедаюсь, потом бегу в туалет. Отличный ритм. Я становлюсь популярной среди девочек. Они чувствуют, я знаю нечто такое, что не известно им. Со временем я начинаю замечать, что мальчики обращают на меня внимание. Проходя мимо, я своим поведением словно говорю им: «Теперь я могу играть в ваши игры». А потом усаживаюсь возле шахматной доски и жду, когда мной начнут играть. И как это всегда бывает с пешками, меня съедают.

* * *

У меня сохранилось яркое воспоминание о первом сексе: Camel Lights. Как-то после школы я оказалась в широкой постели моего бойфренда. Он был старше меня. Под его весом я буквально задыхалась и думала только о том, как долго это продлится. Из пластикового приемника доносилась музыка. The Eagles, Hotel California. Первые же ноты напугали меня до смерти. Бойфренд елозил на мне, как огромный, неловкий малыш, а я осматривала его комнату. На шкафу я увидела пачку Camel Lights. На пачке сигарет лежала зеленая зажигалка. Эти сигареты и зажигалка напомнили мне нас обоих, елозящих друг на друге и старающихся быть полезными. Я точно поняла, что зажигалка – это я. Потом парень перестал ерзать, но так и остался на мне. Hotel California еще не закончился. Я подумала, что длинная песня – это сигнал: жизнь не только мрачна и безнадежна, но еще и бесконечно длинна. После того дня мы занимались сексом еще год, но никогда больше не было музыки, света и постели. Все происходило на бетонном полу в темной подсобке в подвале дома его родителей. Ему хотелось сделать особым лишь наш первый раз.

Жарким летним утром, уже после окончания десятого класса, мы с моей лучшей подругой отправились в зоомагазин посмотреть на животных. Подруга собиралась заняться сексом со своим бойфрендом и стала расспрашивать меня, каково это. Я наблюдала за котятами, игравшими в клетке. Один из них наскакивал на стоявшую рядом когтеточку.

– Секс – это то же самое, – сказала я, указывая на этого котенка. – Я – когтеточка, а Джо наскакивает на меня, когда ему хочется секса. Мое тело – игрушка, забавляющая его. Но больше его ничего не интересует. Он трогает меня, но не касается моей души. Секс – это не личное. Просто так получилось, что я – его подружка, поэтому он может играть с моим телом. Очень по-детски. Так котята играют с когтеточками, а дети с чужими игрушками. Они не обращают внимания друг на друга. Но я научилась этому трюку: я просто оставляю свое тело для игры, а сама ускользаю и думаю о другом… – Я отвернулась от котят и посмотрела прямо на подругу: – Это происходит не со мной, а с моим телом. Я лишь жду, когда все кончится. Не думаю, что Джо об этом знает. Да ему и дела нет.

Подруга с изумлением смотрела на меня. По ее лицу я поняла, что поделилась слишком сокровенным. Я позволила себе высказаться, забыв о своем представителе. Я ждала.

– Странно, – протянула подруга. – А по телевизору все выглядит так здорово…

– Знаю, – кивнула я. – Все не так, как по телевизору. По крайней мере у меня. Но все может быть и по-другому…

Подруга уставилась на щенков, а я вернулась к котятам. Мне было шестнадцать лет, и я хотела, чтобы мой мир снова был маленьким – щенки, котята, и моя лучшая подруга.

Через несколько недель подруга решилась на секс. Она позвонила мне и сказала:

– Не знаю, о чем ты говорила, но это был лучший день в моей жизни! Это просто потрясающе!

С того дня я перестала говорить о сексе. Я просто притворялась перед бойфрендом и друзьями, что все потрясающе. Секс, дружба, учеба, жизнь.

* * *

Летний вечер. Я наблюдаю, как Джо поднимается на сцену и получает диплом из рук директора школы. Он и его друзья подбрасывают шапочки в воздух. Я стою у стены. Мне приятно быть частью этого праздника, быть со всеми. После церемонии Джо везет меня к себе домой. Из динамиков машины несутся звуки Van Halen. Я сижу рядом с выпускником и смотрю на звезды сквозь стеклянную крышу. Я чувствую себя свободной, важной, счастливой и сильной. В честь выпуска родители дарят Джо подарок – упаковку презервативов. Завтра он уезжает с приятелями на море, и они ему понадобятся. Так говорит его мама – и подмигивает. Джо смеется, его родители смеются. Никто не смотрит в мою сторону, никому не интересно узнать, как отношусь я к тому, что моему бойфренду понадобятся презервативы в поездке, куда он отправляется без меня. Я улыбаюсь. Очень смешно. Презервативы! Мальчишки всегда остаются мальчишками…

Джо целует меня на прощание и уезжает на море. Через два дня в мою дверь звонит Брайан. Я знаю его со второго класса. Брайан немного мнется, а потом с нервной улыбкой говорит, что ему нужно что-то мне сообщить. Он тоже ездил на море и узнал, что Джо оказался в тюрьме. Его арестовали за изнасилование. Обвинение выдвинула другая девушка. Все только об этом и говорят, и Брайан решил предупредить меня. Он сообщает, что утром Джо отпустили из-за «неточностей» в заявлении жертвы. Я благодарю Брайана, прощаюсь с ним и жду, когда вернется Джо. Я спрашиваю его об изнасиловании, он смеется и говорит, что все это неправда. Я не рву наших отношений. Мои друзья согласны со мной. Они заявляют, что девушка, обвинившая Джо в изнасиловании, была пьяна, глупа и солгала из ревности. Не думаю, чтобы кто-то из них действительно так считал, но мы никогда не открываем своих истинных мыслей. Не знаю, действительно ли нам нет дела или мы просто не хотим нарушать правила жизни старшеклассников. Такова жизнь: ты не веришь и предаешь других девушек, чтобы сохранить отношения с популярными мальчиками. Через несколько недель я встречаю ту девушку в раздевалке спортивного зала. Я высоко держу голову. Она голову опускает и смотрит в сторону. Я испытываю острое ощущение торжества и победы.

Мы с Джо продолжаем слушать Van Halen, пить и заниматься сексом в подсобке еще целый год. Когда я решаю порвать с ним, он плачет. Я неверяще смотрю на него. «Почему он плачет? – думаю я. – Он теряет что-то важное?» Но я ничего не говорю. Я перехожу к другому бойфренду, в другую подсобку. Те же вечеринки, только спиртное другое. Я умею прятаться по вечерам. При свете дня прятаться труднее.

* * *

Выпускной класс. Я стою в столовой, держу поднос и рассматриваю столики в поисках свободного места. Для меня так важно не потерять уверенность в себе. Я размышляю над тем, как пройти по скользкому полу в туфлях на каблуках. Как уследить за обтягивающим платьем и не уронить поднос? Как скрыть свои прыщи при этом ярком свете? Как выглядеть классной, когда так вспотела? Эти ужасные моменты поджидают меня каждый день. Сотни школьников отправляются в столовую с противоречащими друг другу задачами: быть неуязвимыми, занимаясь самым уязвимым занятием, – нужно хорошо выглядеть и есть одновременно. Столовая – это настоящий «Повелитель мух», и чтобы выжить в этом мире, нужно скрывать свои слабости. Моя слабость – это мои потребности: в принятии и в пище. Они слишком человечны для старших классов. И вот я стою в страхе и думаю, что однажды истинная я, голодная, потная, зависимая, слишком приближусь к поверхности, и меня окружат акулы. Всякий раз, прежде чем войти в столовую, я мечтаю о том, чтобы у каждого из нас было собственное место. Я смотрю на океан лиц и понимаю, что мы все тонем в свободе. Где взрослые? Они так нужны нам здесь.

Я стою слишком долго, и кто-то толкает меня в спину. Я притворяюсь, что заметила подругу, помахавшую мне рукой, и отправляю своего представителя в никуда. Я нахожу свободное место за столом знаменитостей нашей школы. Этот стол мне вполне подходит – он надежная, безопасная позиция. Я сажусь и пытаюсь заговорить, но это слишком трудно. Я чувствую себя выставленной напоказ. Я не хочу, чтобы меня здесь видели. Я хочу спрятаться и остаться в одиночестве. Тревога заставляет меня есть слишком много для моего облегающего платья. Я отношу свой поднос с грязной посудой на мойку и направляюсь туда, где меня ждет облегчение – в туалет. Добравшись, я вижу большую очередь. Это мне не подходит – слишком много людей. По коридору я иду к другому туалету. Там тоже полно девушек, которые поправляют макияж, сплетничают, хохочут. Третий туалет не работает. Съеденная еда уже улеглась, скоро будет слишком поздно. Я покрываюсь потом, сердце у меня колотится. Я снимаю туфли и бегу по коридору. Люди удивленно оборачиваются мне вслед. Я на грани истерики. Я вижу, что они смотрят на меня, и в душе что-то ломается. Я уже не ищу четвертый туалет, а сворачиваю в канцелярию. Секретарша спрашивает, назначено ли мне. Я смотрю на нее и думаю: «Какие могут быть договоренности, когда я в отчаянии? Отчаяние не планируется. Если помогать детям только по предварительной записи, никогда не окажешь помощь тому, кому она нужна». Я прохожу мимо секретарши, открываю дверь в кабинет психолога и сажусь перед ней. Она отрывается от своих бумаг и встревоженно смотрит на меня.

– Я так устала, – говорю я. – Мне тяжело. Мне кажется, я умираю. Позвоните моим родителям. Мне нужно в больницу. Сама я не справлюсь. Кто-то должен мне помочь.

Я сама не знаю, что говорю. То ли я на грани самоубийства, то ли это обычная депрессия. Думаю, мне нужна больница для тела, потому что оно явно не в порядке. Но по тому, как смотрит на меня психолог, понимаю: она считает, что и разум мой тоже пострадал. Она звонит родителям, и в тот же день меня отвозят в больницу.

* * *

В приемном покое психиатрической больницы мы с родителями молча наблюдаем за тем, как медсестра изучает мою сумку – нет ли там чего-то, чем я могу навредить себе. Она берет мою бритву и злаковый батончик и с извиняющейся улыбкой кладет в запечатанный пакет с моим именем. Родители спокойны, но я чувствую, что в душе они рыдают. Я плачу, но это слезы облегчения. «Да пожалуйста! – думаю я. – Заберите все страшное! Да, да! Не дайте мне навредить самой себе. Позвольте мне спрятаться здесь. Скажите мне, что делать, как жить. Да! Заберите это, заберите, заберите все!»

Сестра тоже наблюдает за мной широко раскрытыми глазами. Она в смятении, она напугана. Я вижу, что она пытается быть смелой, но никто не знает, что означает «быть смелой» в этот момент. Будет ли смелостью отпустить меня с этой женщиной или нужно взять за руку и увести отсюда? Никто не знает. Медсестра говорит, чтобы я попрощалась с родными, и я обнимаю сначала папу, потом маму, а за ней сестру. Аманда дрожит, и мне нужно взять себя в руки, чтобы не умереть от того ужаса и позора, что я на нее навлекла. Я делаю то, что должна сделать. Отпускаю ее и иду за медсестрой по узкому коридору. Родные стоят в дверях и смотрят мне вслед. Я останавливаюсь и оборачиваюсь к ним. Они кажутся такими маленькими в холодном коридоре, залитом белым светом, и мне становится страшно. Они стоят все вместе, а я иду одна. Так и должно быть. Вот они, а вот я. Я не могу войти в их мир, а они не могут, не должны идти за мной. Им не нужно то, что нужно мне. Я сворачиваю за угол, и они исчезают. Остаюсь только я в своем мире. Я вхожу в свою новую комнату и снова разбираю вещи. Под одеждой нахожу записку, написанную младшей сестрой. Это слова песни.

Заглянув в свое сердце,

Ты увидишь героя.

Ты не должна бояться.

Ответ – в твоей душе.

Загляни в душу,

И вся скорбь твоей жизни

Исчезнет без следа.

Мне потребовалось двадцать лет, чтобы понять, что пыталась сказать моя четырнадцатилетняя сестра. Как получилось, что она оказалась единственной, кто понял, что со мной происходит и как это исправить?

Когда я просыпаюсь утром, мне нужно лишь почистить зубы. Не нужно идти в душ, одеваться или краситься – здесь этого не требуется. Я чищу зубы и выхожу в коридор, ожидая первого звонка. По звонку мы выстраиваемся в очередь за лекарствами. В очереди никто не разговаривает. Молчание устраивает всех. Здесь нет неписаных социальных правил, которых нужно придерживаться. От облегчения мои мышцы расслабляются, плечи опускаются, а дыхание становится более глубоким. Мы принимаем лекарства и отправляемся на групповую терапию. Садимся на заранее расписанные места в круг и смотрим друг на друга. Мы рассказываем свои истории. Если нам не хочется улыбаться, мы не улыбаемся. Мы здесь, потому что устали от улыбок.

Однажды девушка с порезанными руками говорит:

– Меня сюда отправила мама. Она не верит ни единому моему слову.

Я смотрю на нее, и мне хочется сказать: «Неужели она по твоим рукам не поняла, что ты говоришь правду? Как я говорила правду в туалете?» К тому моменту, как мы оказались в больнице, родители считали нас бесчувственными лжецами, но все было не так. Мы всегда говорили чистую правду. Мы видели, как все вокруг нас улыбаются и твердят: «У меня все в порядке! У меня все в порядке! У меня все в порядке!» А мы не могли присоединиться к ним в их притворстве. Мы должны были сказать правду: «У меня НЕ ВСЕ в порядке!» Но никто из нас не знал, как справиться с этой правдой, и мы искали другие способы высказать ее. Мы использовали все, что могли найти: наркотики, спиртное, еду, деньги, наши руки, тела других людей. Мы говорили правду своими поступками, а не словами, и вся наша жизнь превратилась в безумие. Но мы просто старались быть честными.

Мою соседку зовут Мэри Маргарет. У нее анорексия. У меня нет возможности общаться с младшей сестрой, и я позволяю Мэри Маргарет на время занять ее место. Мы долго шепчемся по ночам. Однажды, когда уже погасили свет, я рассказываю Мэри о своем прадеде. Он был шахтером в Питтстоне, штат Пенсильвания. Каждое утро моя прабабушка собирала ему коробку с обедом и провожала в шахту. Это была опасная работа, потому что в воздухе шахт содержались смертельные невидимые токсины. Но шахтеры не могли почувствовать эту отраву. И они брали с собой в шахту канарейку в клетке. Канарейка лучше чувствует яды, и она была их спасительницей. Когда уровень токсинов слишком повышался, канарейка переставала петь, и тишина становилась сигналом к тому, чтобы немедленно покинуть шахту. Если шахтеры не успевали выйти достаточно быстро, канарейка погибала, а следом за ней умирали и люди.

Я говорю Мэри Маргарет, что не считаю нас сумасшедшими. Мы – канарейки.

– Разве не может такого быть, – спрашиваю я, – что мы вовсе не сумасшедшие? Мы просто чувствуем опасность, разлитую в воздухе.

Я говорю Мэри, что мир отравлен и мы с ней созданы, чтобы почувствовать это. Я говорю, что во многих местах канареек высоко ценят. Они – шаманы, поэты, мудрецы. Но только не здесь.

– Мы те, что на носу «Титаника» кричат: «Айсберг!», – говорю я. – Но остальные предпочитают танцевать. Они не хотят останавливаться. Они не хотят знать, насколько безумен этот мир, и поэтому считают безумными нас. А когда нам не хватает воздуха и мы перестаем петь, они просто выбрасывают нас. Такова судьба канареек.

Я рассуждаю о канарейках, а Мэри Маргарет молчит. Мне кажется, что она меня понимает. Но когда я умолкаю, оказывается, она просто спит. Я выбираюсь из постели и подхожу к ней. Накрываю ее крохотное тельце одеялом и целую в лоб. Она весит всего семьдесят фунтов. Мэри Маргарет напоминает птичку, которая слишком устала, чтобы петь. Я задумываюсь, не суждено ли моей подруге вскоре умереть? Не является ли смерть единственным предупреждением, оставленным Мэри Маргарет этому миру? Я позволяю себе надеяться на то, что, может быть, здесь мы вдали от шахт. Может быть, в эту маленькую комнатку, где нас только двое, отрава не проникнет.

Как-то поздно вечером мы с Мэри Маргарет написали письма с обещанием вечно заботиться друг о друге. Свои обеты мы подписали мелками, потому что карандаши были запрещены. Мэри Маргарет заставила меня пообещать, что я не съем мелки. Я ответила, что, возможно, ей самой стоит это сделать. Мы рассмеялись. В больнице мы чувствовали себя в безопасности и могли смеяться. Но когда подошло время выписки, смеяться мы перестали.

* * *

Если бы я могла вернуться в тот день, когда меня выписали из больницы, я сказала бы родителям: «Меня нужно оставить здесь. Я не хочу возвращаться. Не хочу возвращаться в школу. Воздух там отравлен, и я не могу дышать». Но я ничего не сказала. Я дала понять, что со мной все в порядке. В школе готовились к балу выпускников, меня ввели в организационный комитет, а в классе выбрали старостой. Вскоре после выхода из больницы я в красивом голубом костюме сидела в открытой машине и махала рукой людям, собравшимся на улицах в честь бала выпускников. Мама и бабушка привезли меня на бал, и я буквально физически ощущала их надежды. Мы через многое прошли, и вот теперь мной восхищались все. Это была настоящая победа – для них. Но правду знала только я. Чтобы быть любимой, нужно быть известной, но ни один из тех, кто меня приветствовал, меня не знал. Они были знакомы лишь с моим представителем. Для меня этот парад не был парадом победы. Я была не звездой, а пациентом психиатрической больницы.

Приветствуя собравшихся, я думала о своей должности. Староста. Это было правильно. Я – хороший лидер, потому что умею следовать правилам. Я понимала, что в школе есть два свода правил. Первые установлены взрослыми. Вторые – тайные, неозвученные, но всем известные правила, жесткие и неизменные. Эти тайные правила определяли жизнь девочки. Будь худой. Будь красивой. Будь тихой. Будь неуязвимой. Будь популярной среди влиятельных мальчиков. Секс, алкоголь и пищевые расстройства – это всего лишь способы, с помощью которых старшеклассницы следуют тайным правилам и идут по жизни. Из детства во взрослую жизнь. Из невидимости в популярность. Успешная девочка должна вести определенную жизнь, и булимия, алкоголь и секс – это всего лишь орудия для построения такой жизни. Моя почетная лента буквально кричала: «Ты следуешь тайным правилам, как и должна. Ты принесла в жертву собственное здоровье, тело и достоинство, и это тебе хорошо удалось. Ты не потревожила вселенную своими чувствами и вопросами. Ты осталась незаметной. Ты не заняла много места. Ты никогда не выходишь на поверхность. А когда это необходимо (когда тебе нужен кислород), ты уходишь и дышишь в стороне. Мы никогда тебя не видим. Молодец!»

* * *

Оказавшись в колледже, я сразу же принялась за поиски стайки, где можно спрятаться. Я нашла такую стайку, за что признательна древним грекам. Игра была одновременно и старой, и новой. Худоба – это красота. Красота – это сила. Сила – это привлекательность для мальчиков. Но между колледжем и школой было различие: в колледже тайные правила признавались официально. Парни из студенческого братства, жившие по соседству, повесили над своей дверью табличку: «Жирным цыпочкам вход воспрещен!» С десяти лет я знала, что это абсолютное правило, и официальность его провозглашения стала для меня огромным облегчением. Поскольку мужчины перестали таить это правило, мы, женщины, перестали скрывать свои усилия по следованию ему.

В нашем студенческом сестричестве не я одна страдала булимией. Нас было так много, что коменданту общежития пришлось сделать объявление: «Когда вас рвет, пожалуйста, смывайте за собой. Неприятно, когда люди входят, а кругом такое безобразие».

Пока спускаешь за собой воду, булимия допустима. Она – демонстрация преданности и следования правилам. Жирным цыпочкам вход воспрещен! После первого курса я вернулась домой, точно зная, чего не следует есть и как избавляться от еды. Я похудела на пятнадцать фунтов, выбелила волосы, купила одежду для худышек и вернулась на второй курс, готовая к игре. Меня снова съели.

Я начала встречаться с парнем из братства «Жирным цыпочкам вход воспрещен!». То, что меня выбрал член этой дискриминационной группы, стало моей победой. Я одурачила всех, заставила поверить в то, что я – одна из красавиц. Я следовала за этим парнем, и другие парни из братства заботились обо мне и обеспечивали доступ во все тайные места, куда мне хотелось попасть. Я снова была в игре. Каждые выходные сотни девушек ожидали у входа в братство, желая быть избранными. А парень на входе оглядывал их, а потом сверялся со списком. Конечно же, ничего не зависело ни от какого списка. Все дело было во внешности и в репутации. Девушка должна была быть сногсшибательной или доступной. Для входа требовалось то или другое. Теперь я не понимаю, зачем мы выстраивались в эту очередь? Неужели мы не могли выпить пива и потанцевать в собственной общаге? Впрочем, не суть. Я была одной из избранных.

Благодаря моему бойфренду я могла не стоять в очереди – я проходила мимо других, менее ярких и худых девушек. Доступ в еще один темный подвал являлся знаком отличия, и у меня он был. Здесь я могла упиться до потери сознания, оказаться в постели и заняться сексом, о котором позже и не помнила.

Мой парень был хорошим и добрым. Мы любили друг друга и вне суеты жизни в кампусе. Во время каникул я побывала у него дома на Среднем Западе. Мы болтали и смеялись до поздней ночи. Вне кампуса мы снова становились людьми. Он писал мне стихи, мы выбирали музыку для свадьбы – гимн из нашего любимого фильма Квентина Тарантино. Но в кампусе не было места любви. Как-то вечером он оставил мне нежное сообщение на автоответчике. И его услышал другой парень из братства. Он украл пленку и включил ее на собрании всего братства. Услышав слова «Я тебя люблю», члены братства расхохотались до слез. Моего бойфренда прозвали «киской». Ему пришлось учиться своей роли, то есть держать меня в подвале. Не быть киской. А моя задача заключалась в том, чтобы быть ею. В колледже меня не интересовало ничего, кроме мальчиков и алкоголя.

Я всегда была готова. Этот ритуал удерживал меня в жизни. Процесс начинался около четырех часов, когда я уже могла подняться с постели и начать пить снова. Я брала банку пива с собой в душ, закрывала глаза, и вода текла на меня, смывая вчерашний макияж, следы секса и позора. Потом я вытиралась и бралась за свои орудия – фен, щипцы, косметика, шпильки, открытый топ, мини-юбка, еще пиво… Так я превращалась из полной развалины в сияющую, прекрасную, пуленепробиваемую себя – в свою представительницу. Я так гордилась этим процессом, была так в нем уверена, что, собравшись слишком быстро, снова шла в душ и начинала все с самого начала. В полном вооружении я отправлялась в подвал и оставалась там допоздна. Я спала с парнями, побеждала их в пьяных конкурсах и дорожку за дорожкой нюхала с ними кокаин. Не было ничего, что я не могла бы сделать. Я следовала правилам. Я снова победила.

Через десять лет мой бойфренд из братства женится на женщине, которая мне страшно понравится. Она скажет мне, что ему потребовалось время, чтобы забыть о наших отношениях. Как-то раз они поссорились, и он явно отдалился.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– О Гленнон, – ответил он. – Ей было бы насрать.

Жена поняла, что в его устах это был высший комплимент в адрес женщины. Но она поняла и то, что это вовсе не комплимент. Женщина, которой на все насрать, предает свою душу в угоду правилам. Женщины просто скрывают свой огонь. И этот огонь сжигает их.

2

Аборт

Я окончила колледж и испытываю к своей альма-матер благодарность, смешанную с подозрительностью. Переехала в Вашингтон, округ Колумбия, и вместе со своими лучшими подругами Даной и Кристи сняла таунхаус. Нашла работу преподавателя в третьем классе. Хотя первую половину дня мне приходится проводить в трезвости, я креплюсь. Я – хороший учитель. Любовь к ученикам удерживает меня в этом мире. Хватку я теряю после окончания уроков, когда выезжаю со школьной парковки и направляюсь к магазину, чтобы прихватить пару огромных бутылок вина. Добравшись домой, я пью, и пью, и пью, пока не дохожу до ручки. Пока не смогу отключиться от мира полностью. Я продолжаю объедаться и вызывать рвоту. Но все же любимое мое занятие теперь – пьянство. Чаще всего Дана и Кристи ко мне присоединяются, но я пью не так, как они. Они пьют, чтобы снять напряжение, я – чтобы исчезнуть. И в этом я почти всегда добиваюсь успеха. Обычно я полностью отключаюсь, а проснувшись, не помню, что со мной было. Дане и Кристи приходится рассказывать мне о событиях прошлого вечера. Что я говорила? Что ела? Что сломала? Они всегда помогают мне вспомнить. Я – их проект. Я уже порвала отношения со своим парнем из братства. Алкоголизм нас беспокоит, но поскольку бросить эту привычку немыслимо, то и говорить об этом не стоит. Кроме того, за пределами кампуса существуют иные правила. Теперь я живу во взрослом мире, и мне нужно встречаться со здоровым и успешным человеком. Теперь это гораздо важнее, и доступ в подвалы больше ничего не значит. Когда я сказала бойфренду, что нам пора расстаться, он заплакал. Я одна уже две недели. Не быть пешкой в чужих руках очень странно – и страшно.

Утром 4 июля мы с Даной присоединяемся к радостной толпе, заполнившей улицы Вашингтона. День независимости мы отмечаем грандиозным походом по барам. Как и десять тысяч других людей, мы с Даной смотрим на окружающих, поправляем здоровье после вчерашнего похмелья и ждем, когда произойдет что-нибудь интересное. На улице негде спрятаться от палящего солнца. Мы просто стоим и плавимся. Я бросаю сигарету на тротуар и давлю ее подошвой. И тут я замечаю Крейга. Мое сердце екает. Я помню этого парня. Он на год старше меня и считался абсолютно недоступным – звезда футбольной команды со всеми присущими этому статусу достоинствами. После выпуска он играл в футбол в колледже, а потом стал полупрофессионалом. Ходили слухи, что он фотомодель. Крейг невероятно уверен в себе. Он стоит на перекрестке и выглядит просто потрясающе. Похоже, слухи были верны.

Я закуриваю другую сигарету и смотрю на него. Он высок и строен, у него густые черные волосы. Роскошными мышцами на руках и скульптурно вылепленной грудью он напоминает античного бога. Мне страшно хочется положить руку ему на плечо, чтобы почувствовать тепло и гладкость его кожи. Похоже, он был бы не против. В его глазах играют искорки. Ему вполне комфортно в этом великолепном загорелом теле. Каждый раз, когда он улыбается, мне хочется улыбнуться вместе с ним. Он экзотический, соблазнительный, потрясающий. Но в толпе незнакомых людей он еще и напоминает мне о доме. Мы ходили по одним и тем же коридорам и классам, росли в одном городе. Мы из одного места. Я узнаю его. Он смеется чему-то, что сказала потрясающей красоты девушка рядом с ним. И я сразу же ощущаю ревность. Мне нужно либо стоять рядом с Крейгом, трогать его и заставлять смеяться, либо никогда больше его не видеть. Неопределенность становится мучительной.

Боль усиливается, когда я, приглядевшись, замечаю, что Крейг буквально окружен красивыми девушками. Четверо из них выстроились вокруг него подковой, словно он – солнце, а они тянутся к его свету. Девушки выглядят просто потрясающе. Каждая ростом не меньше 180 см, с длинными, волнистыми волосами, практически без макияжа. Они словно сошли с рекламы зубной пасты. На их фоне я чувствую себя замарашкой. Какой смысл пытаться, когда в мире существуют такие девушки? Я стараюсь справиться с желанием коснуться руки Крейга. Думаю о том, что мне не нравится в этих красотках. Во-первых, их ноги. Все восемь ног длинные и загорелые. На девушках короткие шорты – не вульгарные, а спортивные. В походе по барам спортивность неуместна, если только спортивный азарт не связан с выпивкой. Во-вторых, пьют они не из обязательной красной пластиковой чашки барного забега. Они пьют воду из бутылок. Вода во время барного забега?

Я прихожу к выводу, что эти девушки просто притворщицы. Похоже, они собирались отметить 4 июля участием в турнире по пляжному волейболу, но неправильно выбрали дорогу и теперь ожидают спасения от тренера их олимпийской команды или спонсора – хозяина фирмы по производству масла для загара. Я хочу, чтобы они исчезли, а я перестала страдать и смогла забыть о том, что такие люди вообще существуют. Все это пустое, и я толкаю Дану в бок, указываю ей на Крейга и говорю:

– Помнишь его?

Дана оглядывается, замечает Крейга, и лицо ее светлеет. Она предлагает подойти поздороваться.

– Ни за что! – отвечаю я. – Ты что, шутишь? Посмотри на него! Он слишком красив, чтобы с ним общаться, а мы слишком трезвы, чтобы разговаривать. И вообще, взгляни только на этих девушек! Никаких приветов! Категорически нет!

– Крейг – мой сосед, – объясняет Дана. – Он самый милый парень в округе. И поздороваться совсем не так сложно, как ты думаешь.

– Поздороваться несложно, – отвечаю я. – Проблемы начнутся потом. Что потом? Ради бога, нет. Давай останемся здесь с нашими драгоценными чашками и спокойно напьемся в одиночку. Все прекрасно. Зачем портить веселье, окружая себя страшными людьми и вещами?

Дана закатывает глаза и уходит. Я вижу, как она через толпу пробирается к Крейгу. Неожиданно я осознаю, что оказалась в неприемлемом одиночестве на заполненной людьми улице. И тогда я выбираю менее пугающую возможность: я следую за Даной. Крейг замечает нас. Он улыбается и машет нам, как это умеют делать только те парни, которые абсолютно уверены в своей привлекательности. Мне кажется, что все, мимо кого я прохожу, слышат, как у меня бьется сердце. Я проскальзываю в их круг, держась как можно ближе к Дане. Все в этой компании выше меня. Я смотрю на собственные туфли и потягиваю пиво.

Крейг обнимает Дану и приближается ко мне. Уровень тревожности возрастает с желтого до красного. Он улыбается и спокойно говорит:

– Привет! А я тебя помню. Гленнон, верно? Как дела?

Я потрясена. Я привыкла к иному обращению мужчин – вскользь, саркастичному и неприятному. Прямота Крейга обезоруживает. Я страшно нервничаю, ведь он смотрит мне прямо в глаза. Похоже, он пытается обратиться ко мне настоящей, а не к моему представителю. Серьезное нарушение границ! Я замираю, глядя на Крейга, потом слышу голос Даны:

– Джи? Ты в порядке?

Да! Это я! Я – Джи! Я помню! Но я не представляю, как ответить на второй вопрос Крейга: «Как дела?» Почему он начал с такого сложного вопроса? Я бы хотела ответить, но мысли мои об одном: «Как я выгляжу в дневном свете?» Я представления об этом не имею. Я не привыкла думать о мелочах, но неожиданно мелочи приобретают особое значение. Что видит Крейг, глядя на меня? Волоски на лице? Покрасневшие глаза? Не замеченные мной прыщи? Я не знаю. Я лишь знаю, что не готова к этому. При таком освещении, так близко… Искренняя беседа кажется совершенно неуместной при походе по барам. Мне нужно скрыться.

Я слышу собственный голос:

– Привет! Все хорошо… Отлично… Да, я Гленнон. У меня все хорошо. А как ты? Дана, мне нужно в туалет.

Дана смотрит на меня расширившимися глазами. На лице ее написан вопрос: «Что за черт?!» Я хватаю ее за руку, поднимаю свое пиво в направлении Крейга и его спортивных подружек. Надеюсь, мой жест истолкуют правильно: «Пока! Рада была повидаться! Я очень занята, у меня масса дел, и мне нужно идти! Удачи всем вам с вашими спортивными ногами! Не забывайте о тренировках! Надеюсь, ваши олимпийские мечты сбудутся!» Я тащу Дану за собой, пробираясь сквозь толпу подальше от Крейга, в безопасный, заполненный людьми бар. Я оглядываюсь и замечаю, что Крейг смотрит мне вслед.

Когда мы с Даной наконец оказываемся в баре, я направляюсь прямо к бармену и заказываю два виски. Один я протягиваю Дане. Она непонимающе смотрит на меня, а потом начинает хохотать.

– Хорошо, хорошо, – говорит она. – Все в порядке. – Дана залпом выпивает виски, ставит стакан на стойку и смущенно добавляет: – Я думаю, ты ему понравилась.

Эта идея кажется мне одновременно и ужасной, и прекрасной. Я отвечаю, что все дело в моем обаянии, общительности, росте и трезвости. Мы хохочем, а мне хочется снова встретиться с Крейгом. Мне было приятно находиться рядом с ним. Мне понравились собственные ощущения, когда он смотрел на меня. Я боялась, но он пробудил меня. Я хотела, чтобы он – высокий, уверенный и добрый – был со мной. Мне хотелось, чтобы он положил руку мне на плечо, назвал своей и пожелал добра. Я хотела, чтобы он пригласил меня в свою рекламу зубной пасты. Весь тот день я провела в обществе пьяных, скользких, неприятных типов, думая о Крейге, его недосягаемости, доброте и мощных руках.

Вечером мы снова сталкиваемся с Крейгом – на этот раз в прокуренном, темном, идеальном баре. Я с радостью замечаю, что он избавился от всех своих олимпийских чемпионок – ни одной не видно. К этому времени меня уже переполняет уверенность в себе, и я подхожу к Крейгу. Я чувствую, что баланс сил изменился в мою сторону. Крейг отворачивается от новой девушки, затеявшей разговор с ним, и улыбается так, словно ждал меня. Я кладу руку ему на плечо и наблюдаю, как девушка уходит. Я больше не нервничаю. Может быть, я не знаю, чем заняться с золотым мальчиком днем, но ночь не вызывает у меня никаких сомнений. Теперь мелочи – мое лицо и ответы на вопросы – не важны. У нас обоих есть тела, и этого вполне достаточно, чтобы вступить в контакт. Мы танцуем, а потом Крейг спрашивает, не хочу ли я «посмотреть его квартиру». Я соглашаюсь, потому что его квартира – это то самое место, куда мы направлялись с момента первой встречи двенадцать часов назад. Мы берем такси, я знакомлюсь с его соседями, мы уходим в его комнату и спим вместе. Я ничего не помню. Помню лишь, что на следующее утро проснулась довольно поздно и обнаружила себя в постели с этим парнем, который совершенно не похож на моих знакомых. С ним я чувствую себя как дома.

Я просыпаюсь раньше Крейга, и у меня есть время рассмотреть его получше. В горизонтальном положении он столь же неотразим, как и в вертикальном. Это именно та часть нашего общения, которой я так пыталась избежать. Крейг открывает глаза, улыбается и обнимает меня.

– Привет, – говорю я, чувствуя себя весьма неуверенно.

Он улыбается и отвечает:

– Привет.

Потом мы молчаливо решаем, что единственный способ преодолеть неловкость пребывания двух обнаженных малознакомых людей в одной постели – это секс. И мы занимаемся сексом. Как всегда, все получается странно и без близости. Мы встаем, одеваемся, и он везет меня домой. Крейг звонит мне на следующий день, и через день, – и четыре месяца мы проводим вместе каждую ночь.

* * *

Мне нравится быть рядом с Крейгом – мне так недоставало его доброты и легкости. Когда я спрашиваю, что ему нравится во мне, он отвечает:

– Ты потрясающая… и не навязчивая. Рядом с тобой я чувствую, что тебе нужен только я. Мне хорошо с тобой.

Именно это он и имеет в виду, но его слова выбивают меня из колеи. Мне хочется сказать: «Я знаю, что тебе хорошо со мной, потому что я умею это делать. Но когда ты смотришь на меня, видишь ли ты что-то большее, чем просто отражение? Видишь ли ты то, что тебе нравится? Ведь дело не только в тебе. А как насчет меня? Можешь ли ты помочь мне разобраться в том, кто я такая?» Но я ничего такого не говорю. Я знаю правила.

* * *

Незадолго до Дня благодарения я обнаруживаю, что беременна. У нас не возникает никаких вопросов о том, что делать. Крейг везет меня в клинику, и мы молча сидим рядом, рассматривая старые журналы. Мы снова превращаемся в обнаженных малознакомых людей. Крейг искоса смотрит на меня и шепчет:

– Ты в порядке?

Я киваю:

– Да. Все нормально. Со мной правда все в порядке.

Когда мы подходим к секретарше, чтобы заплатить, Крейг достает свою кредитку, но я останавливаю его.

– Нет, я сама.

Я не хочу втягивать его. Я хочу быть независимой. Нам до сих пор неудобно делить ресторанные счета, а уж счет за аборт и того хуже. Суровая медсестра называет мое имя, и я ухожу вслед за ней на процедуру. Процедура оказывается более неприятной, чем я ожидала.

Крейг везет меня домой и открывает дверь в квартиру, где я живу с Даной и Кристи. Я вхожу вслед за ним и позволяю уложить себя на диван и укрыть одеялом. Он садится рядом. Несколько минут мы болтаем о всяких пустяках. Крейг говорит, что его приятель сегодня устраивает большую вечеринку, но он не пойдет, потому что хочет побыть со мной. Мне странно, что он об этом сказал, но я не задаю вопросов.

– Ты должен пойти, – говорю я. – Я в порядке.

Я рассчитываю, что он не согласится с этим безумным предложением. Но он смотрит на меня и спрашивает:

– Ты уверена?

Ответ неправильный. Я чувствую, что внутри все сжимается, но улыбаюсь и выпускаю свою представительницу:

– Все нормально. Можешь идти. Завтра я тебе позвоню.

Крейг приносит мне стакан воды, целует в лоб и направляется к двери. Через окно я вижу, как он уезжает от меня, моего аборта, этого неприятного дня. Его ждет чудесный, гораздо более простой вечер. Я остаюсь одна. От тишины у меня звенит в ушах. Я хочу броситься к своей машине и поехать вслед за Крейгом, но делать этого нельзя. Это моветон – совмещать аборт и вечеринку в один день. Я должна грустить и тосковать. И я сижу в тишине, а Крейг веселится, потому что для него не существует правил этикета после аборта. Он не понимает, что произошедшее случилось с нами обоими. Я впервые задумываюсь: а может быть, Крейг и не такой уж золотой мальчик.

Я сижу на диване, стараясь не шевелиться. Мне кажется, что в мире нет ничего более невыносимого, чем тишина. Но мысль эта мгновенно пропадает, когда сверху начинает греметь музыка. Меня бросает в пот. Сердце колотится, в голове крутятся безумные мысли. Не сразу я понимаю, что это будильник Кристи. И тут я узнаю голос Стиви Никс. О Боже, что за голос! Ее голос хуже тишины, это настоящая сирена, вопль. От ее голоса начинает болеть все тело, словно меня распластали на столе и оперируют без анестезии. Ее голос полон тоски, и тоска эта направлена прямо в мое сердце. Сегодня не тот день, когда я могу вспоминать о своем сердце. Нужно выключить эту музыку. Я плотнее заворачиваюсь в одеяло и начинаю подниматься по лестнице. Одеяло сковывает меня, поэтому на полпути я сдаюсь и буквально ползу наверх. Я поднимаюсь и иду в комнату Кристи. Голос Стиви становится громче и ближе. Мне кажется, он задает ужасные вопросы прямо в моей душе. Смогу ли я справиться с собственной жизнью? Я нахожу будильник, выдергиваю вилку из розетки, и снова наступает тишина. Музыка умолкает. Все прекращается. Слава Богу. Я лежу на спине на полу в комнате Кристи, смотрю в потолок и стараюсь справиться с дыханием. Я пытаюсь вернуть сердечный ритм к норме. Я переворачиваюсь на живот, потому что он начинает страшно болеть. Но все лучше, чем душевная боль. Я лежу какое-то время, размышляя о том, как люди могут слушать музыку трезвыми.

Музыка – это приглашение к чувствам, а тишина – приглашение к размышлениям. Спасибо, не надо. Мне нужно выпить. Мне нужно выпить. Мне нужно нечто обратное музыке и тишине. Я снова спускаюсь и иду на кухню, не расставаясь с одеялом. Найдя три пустые винные бутылки, я впадаю в панику, но тут вижу виски на холодильнике и снова чувствую себя в безопасности. Пододвигаю стул, залезаю на него, хватаю бутылку, быстро спускаюсь и начинаю шарить на стойке. Наливаю полстакана и доливаю выдохшимся, теплым, старым «Спрайтом». Я уже так часто разбавляла этот виски водой, что теперь боюсь, он не подействует. Но первый глоток подсказывает, что все именно так, как надо. Тепло разливается во рту, спускается по горлу, растекается по животу. И вот мои внутренности тоже укутаны в одеяло. Им хорошо, тепло и уютно. Они готовы заснуть. Я делаю глубокий вдох, и меня перестают бить судороги. Руки мои больше не дрожат. Одеяло мне не нужно, и я позволяю ему упасть на пол. Я прислоняюсь к стойке и наливаю себе еще. За пять минут я выпиваю три стакана, и начинается мое любимое время – буря после затишья. Мне становится легче. Мое напуганное, встревоженное, неловкое «я» засыпает, и на свет появляется другое «я». Вот оно. Вот я. Сильная, беззаботная, легкая. «Посмотрите-ка на меня! – говорю я себе. – Все было ужасно, но я все исправила». Я все сделала лучше. Я – художник, а мои краски – я сама. Я больше не боюсь.

Я держу виски в руке, как партнера по танцу, я улыбаюсь, поворачиваюсь к гостиной. Мне тепло. Боль стихает. Мне лучше, намного лучше – и для этого Крейгу не нужно было даже оставаться со мной. Я вспоминаю второй вопрос Крейга: «Хочешь посмотреть мою квартиру?» А это моя квартира – я здесь одна и могу пить. Здесь нет боли. Здесь никого нет, кроме меня. Здесь допустимы любые чувства. Я сама музыка.

Через два часа открывается дверь. С хохотом входят Кристи и Дана. Они тащат два бумажных пакета с едой. Увидев меня, они перестают смеяться. Я лежу на диване в клубах сигаретного дыма, прижимая к груди пустую бутылку виски. По выражению их лиц я понимаю, что выгляжу хуже, чем обычно. Я смотрю на них и начинаю плакать – это кажется мне самым правильным. Мне нужно оправдаться в своем пьянстве и своем одиночестве в такое время суток. Я протягиваю им свою бутылку, словно произнося тост, и говорю:

– Сегодня я сделала аборт.

Я понимаю, что демонстрирую тоску, но ничего не чувствую. Сама себе я кажусь гламурной трагической актрисой вроде Мерилин Монро. Мне хочется запеть «Свечу на ветру». Мне нужно, чтобы Дана и Кристи захотели спасти меня. Это очень важно.

Дана выпускает из рук свою сумку, бросается ко мне и обнимает меня. Она прижимает мою голову к груди и твердит:

– О, Джи… О, Джи…

Кристи стоит и смотрит на нас. Она все еще в пальто и держит пакет. Она в ярости. Не на меня, конечно, она никогда на меня не злится. Они обе на моей стороне.

– А где, черт побери, Крейг? – спрашивает Кристи. – Он бросил тебя одну?

Я отвечаю, что это не его вина. Он не знал, что мне будет так плохо.

– Я сама велела ему уйти, – говорю я.

– Мне нет дела до того, что ты ему сказала, – злится Кристи. – Это гребаный здравый смысл. У него нет ни грамма этого гребаного здравого смысла. Я его убью! Я точно его убью!

«Отлично, – думаю я. – Здорово! Злитесь на Крейга. Только не злитесь на меня. Не злитесь на меня за то, что я сделала аборт, и не спрашивайте, почему я сижу здесь, на диване, с бутылкой виски и в слезах. Просто сядьте рядом и выпейте со мной. Пожалуйста, сядьте и выпейте». Так они и поступают. За это мы и любим друг друга. Мы пьем весь вечер. Покупки брошены в коридоре, их никто не разбирает. Мы пьянствуем несколько часов – пока не начинает светать. Когда поднимается солнце, Кристи звонит Крейгу и разносит его в пух и прах. Мне кажется, он вернулся с извинениями, но возможно, это был лишь сон. Никто из нас этого не помнит. Забытье – это наше все.

* * *

После того вечера я пью слишком часто, и это мешает нормальной жизни. Я начинаю пропускать работу. Мои счета направляют родителям. Я перестаю звонить домой. Моя машина сломалась, и я бросила ее на парковке. Когда полиция ее нашла, они позвонили родителям. Те стали спрашивать, что случилось, и я им солгала. Отец поехал забирать машину и нашел в бардачке повестку из суда. Он пришел ко мне на работу, чтобы поговорить об этом. Сказал, что был в таком ужасе и ярости, что решил сначала побывать у священника. Он не просил, чтобы священник помог мне. Он просил, чтобы священник помог ему и дальше быть моим отцом, не имея возможность исправить меня. Никогда в жизни я не слышала ничего подобного. Папа пошел к священнику? Чтобы тот помог ему смириться с моим алкоголизмом? Кто же тогда сможет исправить меня? Я заставила отца молить Бога о помощи. Помощи для самого себя. Отец предлагает мне встретиться после работы, чтобы поговорить. Я соглашаюсь, но не прихожу. Вместо этого я отправляюсь в бар и мертвецки напиваюсь.

На следующее утро звонит телефон. Он звонит весь день. После обеда я все же поворачиваюсь и отвечаю на звонок. Это мама. Она безумно зла.

– Приезжай, Гленнон, – говорит она твердо. – Немедленно приезжай.

Ее голос меня пугает. Я поднимаюсь, оглядываю свою комнату. Я знаю, что нужно переодеться, но у меня кружится голова, и я не могу вспомнить, что надеть. Поэтому я решаю ехать так, как есть. На мне все то, в чем я веселилась накануне – туфли на двенадцатисантиметровых шпильках. Это кошмарно, но и удобно. Я сажусь в машину и начинаю жевать резинку, чтобы скрыть запах сигарет и спиртного. К родителям я еду на автопилоте.

Родители встречают меня у дверей. Я вхожу в родной дом, опустив голову. Я стыжусь собственной одежды, своего запаха, красных глаз. Мне стыдно, что я принесла в это чистое место такую грязь. Я сажусь на диван и смотрю на стены, увешанные моими школьными фотографиями. В них я ищу объяснений, что я сделала не так. Вот я в первом классе, вот во втором, в третьем – у меня косички, я улыбаюсь, но выгляжу печальнее, чем моя сестра, – ее фотографии висят рядом с моими. Почему я так печальна? Почему мне грустно сейчас? Интересно, а думают ли о том же родители, сидя в этой комнате вечерами? Думают ли они обо мне, когда смотрят телевизор? Мы не смогли найти решения, и теперь нам предстоит найти объяснение.

Через большие окна солнце светит прямо на меня. В висках у меня стучит. Мне приходится прикрыть глаза рукой – я чувствую себя капитаном в уютной гостиной. Родители сидят напротив. Они печальны, разозлены и ощущают полную беспомощность. Голос мамы дрожит, когда они с отцом начинают расспрашивать меня.

– Почему ты так поступаешь с нами? Почему ты продолжаешь врать? Ты нас совсем не любишь?

Они забрасывают меня вопросами, но я – ловец без перчатки. Мое лицо нейтрально, но сердце мое не так испорчено, и мне больно.

Я люблю их. Я люблю их и люблю свою сестру. Я люблю своих друзей. Думаю, я люблю своих близких больше, чем обычные люди. Моя любовь настолько огромна, всеобъемлюща, тяжела и сложна, что мне нужно прятаться от нее. Жизнь и любовь требуют от меня слишком многого. Я просто не готова к такому. То, с помощью чего я прячусь от боли, причиняет боль всем остальным. Я могу выжить, только причиняя боль близким. Не потому, что я их не люблю, а потому что люблю слишком сильно. Я могу лишь прошептать: «Я вас люблю», но мои слова звучат жалко. Они похожи на ложь. И лица родителей не смягчаются.

Я сижу и смотрю на собственные руки. Я вспоминаю историю, услышанную по телевизору: у женщины случился инсульт, и за ночь она разучилась говорить. Когда она проснулась, мозг ее работал идеально, но она не могла сказать ни слова. Она просто лежала и пыталась глазами передать свой ужас – она оказалась заперта внутри собственного тела. Родные не понимали, что она пытается им показать. Они решили, что ее мозг умер.

То же самое случилось со мной. Я здесь. Внутри я совершенно нормальная. Мне есть что сказать. Мне нужна помощь, чтобы выразить это. Я люблю вас. Мой секрет в том, что со мной все нормально. Мое сердце не умерло. Но эту тайну не знает никто, кроме меня. А теперь даже те, кто любит меня, лишились надежды и больше не верят, что я жива. Даже если я еще и жива, то не вызываю симпатии. У меня не случился инсульт. Я все сделала собственными руками – сама загнала себя в ловушку. И возможно, меня уже нет. Может быть, осталось лишь то, что они видят…

Папа не успокаивается:

– Кем ты хочешь быть, Гленнон? Ты же знаешь: тебе никогда не стать высокой, длинноногой блондинкой Барби? Неужели у тебя нет другого героя в этом мире?

Его вопросы меня смущают. Какое отношение имеет ко мне Барби. Но потом я вижу в зеркале свои пережженные, выбеленные платиновые волосы, свой расшитый блестками топ и туфли на шпильках. Почему я так выгляжу? Почему я так одета? Почему я покрасила волосы в цвет, который не имеет ничего общего с моим натуральным? Почему я всегда стараюсь казаться выше, блондинистее, стройнее, пьянее? Ответа я не знаю. Мне хотелось бы найти объяснение, какой-то ужасный секрет из моего детства, чтобы они все поняли и могли меня пожалеть. Мне хочется, чтобы кто-нибудь обидел меня, и я могла сказать: «Все из-за этого». Но у меня нет подобного оправдания. Поэтому я пытаюсь ответить на папин вопрос.

– Я хочу быть похожей на маму, – шепчу я.

Ответ меня унижает. Моя мать – добрая, хорошая, красивая, честная женщина. Смешно, что я хочу быть похожей на нее, но никто не смеется. Мои слова звучат жалко и невероятно, но это правда. Эти слова исходят из моей души. И я собираюсь с духом, чтобы сказать другую правду. Я рассказываю им об аборте. Эти слова произношу не я, а мой представитель. Это манипулирование, оправдание. Аборт, сделанный в прошлом месяце, не объясняет пятнадцати лет моей не-жизни, поэтому я не говорю родителям никакой правды, а лишь усиливаю их боль. Родители опускают голову. Их плечи поникают. Они не бросаются ко мне, не обнимают, не гладят по голове и не плачут вместе со мной. Я понимаю, что поисковая команда уже отозвала собак, и искать меня никто не хочет.

Родители встают и уходят. Я снова оказываюсь в ужасной тишине. Я сижу и смотрю в окно на раскрашенный деревянный домик, который отец построил для меня, когда мне было восемь лет. Но в первый же раз я увидела там паука и никогда больше туда не заходила. Он десятилетиями стоял на заднем дворе – пустой и никому не нужный. Я смотрю на домик и чувствую, что эта боль может меня уничтожить. Почему я всегда так боялась играть? Почему я не могла оценить все то, что мне давали?

Родители возвращаются, и мама говорит:

– Все решено, Гленнон. Если ты не перестанешь пить, мы устранимся из твоей жизни. Мы не можем спокойно смотреть, как ты убиваешь себя или кого-то еще. Мы не можем продолжать жертвовать своей жизнью в угоду тебе.

Мама – добрый полицейский, и ее жесткость говорит мне о многом. Я киваю. Я понимаю, что мы достигли предела. Потом мама сообщает, что они пригласили священника, о котором говорил отец. Он меня ждет, и мне нужно поехать в местную католическую церковь. Грустно мне всегда, но удивляюсь я редко. Сейчас же я изумлена.

Бог – это абсолютно новый подход к проблеме. Да, мы каждую неделю ходили в церковь, но родители почти никогда не говорили о Боге в повседневной жизни. Я понимаю, что мы на грани отчаяния, раз хватаемся за соломинку. Родители рассчитывают на последнее средство – на божественное вмешательство.

– Хорошо, – киваю я. – Я поеду.

Я встаю и выхожу из дома. Я еду в церковь, потому что знаю: родители обязательно позвонят и проверят. По крайней мере, я на это надеюсь. Я еду в церковь, потому что мне официально объявили: ни Крейг, ни мои друзья, ни родители не собираются больше меня спасать. Мне больше некуда идти, поэтому я еду к Богу.

3

Встреча с Богом

Темно, поэтому я еду медленно. Увидев шпиль, я сворачиваю к нему и паркую машину на засыпанной гравием площадке под фонарем. Я сижу в машине, пытаясь справиться с чувствами. Мне нужно будет плакать у священника. Я в этом уверена, но почему-то ничего не чувствую. Я открываю дверцу машины и выбираюсь наружу. Под ногами хрустит гравий. Идти на шпильках неудобно. Подходя к церкви, я пытаюсь пригладить растрепанные волосы, стереть с лица размазанную тушь и натянуть топ пониже, чтобы прикрыть живот. Эта одежда на мне уже двадцать четыре часа. Я подхожу к церкви, берусь за большую бронзовую ручку и замечаю, что рука моя дрожит. Я целый день ничего не ела. «Мы не можем больше смотреть, как ты убиваешь себя», – сказали родители. Открывая дверь, я думаю, что не убиваю себя – просто не делаю ничего, чтобы выжить. Это большая разница.

Я вхожу в церковь, и тяжелые двери закрываются за мной. В церкви холодно и темно. Я стою, чего-то ожидая. Ко мне никто не выходит. Я смотрю вперед и вижу другое помещение. Подхожу к стеклянной двери и вхожу внутрь. Здесь тепло и тихо, все в красном бархате. Я чувствую запах благовоний, он заполняет всю мою душу. Мне становится не так одиноко, не так печально. Меня что-то окутывает, словно я вышла из своей жизни и вошла в какой-то лучший мир. Здесь достаточно места, чтобы чувствовать себя свободно, но не слишком много, чтобы ощутить свою мизерность. Я вижу мерцание свечей перед алтарем и медленно иду по проходу, как невеста, пошатываясь на своих шпильках. На полпути каблук зацепляется за ковер, я падаю и подворачиваю ногу. Я сижу на полу и пытаюсь расстегнуть ремешок туфель. Потом поднимаюсь, держа туфли в руке. Мои ступни касаются красного ковра, и его мягкость окутывает меня всю до головы. Этот ковер, наверное, специально постелен, чтобы не холодно было ходить босиком. Я подхожу к алтарю и останавливаюсь перед зажженными свечами. Это все желания? Это молитвы других людей?

Я поднимаю глаза и вижу перед собой огромную картину, изображающую Деву Марию с младенцем. Мое сердце не сжимается, не начинает судорожно колотиться – оно словно расширяется и бьется ровно и уверенно. Сердце заполняет мою грудь, но мне не больно. Я не отрываю глаз от Марии. Она ярко освещена, а я остаюсь в мягком полумраке. На Марии красивое платье, лик ее светел. На мне блестки, на лице размазалась косметика. Но Мария не сердится на меня, поэтому я не пытаюсь спрятаться. Мария не такая, какой ее считают люди. Мы с ней одинаковы. Она любит меня, я точно знаю. Она ждала меня. Она – моя мать. Мать, которая не боится за меня. Я сижу перед ней и хочу остаться здесь вечно – босая, с Марией и ее младенцем, в теплом свете свечей. Она настоящая. Она мне необходима. Она мое убежище, которое я тщетно искала. Родители послали меня в нужное место.

Пока я смотрю на Марию, за спиной открывается дверь. Я оборачиваюсь и вижу священника. Я пугаюсь. Я замечаю, что он старается скрыть удивление – моя одежда, лицо и босые ноги выглядят очень странно. И ему это не удается – он улыбается, но улыбка его натянута. Он кажется уставшим. Я его уже измучила. Священник здоровается и приглашает меня пойти с ним. Я не хочу уходить. Я хочу остаться здесь и сказать ему, что все в порядке, потому что я уже нашла то, что мне нужно. Но не говорю ничего. Я просто поднимаюсь и позволяю ему увести меня в темный, узкий коридор. Здесь нет ковра, и моим босым ногам холодно. Священник останавливается перед закрытой дверью, открывает ее и входит. Полагаю, мне нужно последовать за ним, но сначала я сажусь на пол и обуваюсь. Застегнуть все ремешки непросто, на это уходит целая вечность. Мои щеки горят, меня мутит. Хорошо бы, он сказал, чтобы я просто выбросила туфли и вошла босиком. Но он смотрит и ждет.

Обувшись, я вхожу. Священник жестом предлагает мне присесть. Я сажусь на маленький пластиковый стул, а священник – в большое кожаное кресло. Мне хочется попросить у него одеяло, чтобы прикрыться и согреться, но я молчу. Он спрашивает, зачем я пришла. Я рассказываю ему об аборте, потом о пьянстве и наркотиках – чтобы как-то оправдать аборт. Я пытаюсь быть грустной, говорить дрожащим голосом. Мне хочется показаться юной и заблудшей. Это моя роль, моя работа. Мне нужно сделать свою работу, чтобы он мог сделать свою, и на этом мы разойдемся. Священник откидывается на спинку кресла, складывает руки перед собой и слушает меня. Его лицо не меняется – ни разу, пока я говорю. Он очень, очень серьезен и хочет показать это мне.

В кабинете ярко горят люминесцентные лампы. Мне не хочется сидеть в этом искусственном свете и демонстрировать свои чувства. Священник видит, что я дрожу – думаю, он считает меня наркоманкой. На нем брюки, сутана с длинными рукавами и высоким воротничком. Он прикрыт, а я вся на виду. Мне хочется вернуться туда, где нам с Марией было тепло, где нас окутывал мягкий, истинный и прощающий свет человеческих молитв.

Всего минуту назад я была с Марией, которая понимала: я так сильно люблю людей, что у меня не остается выбора, кроме одного – отключиться от этой любви с помощью спиртного, еды и абортов. Но теперь я со священником, который строго на меня смотрит и явно не одобряет весь этот бред. Минуту назад Бог был матерью, а сейчас Бог – администратор. Я была в материнской утробе, а теперь попала в кабинет, где мне вынесут приговор. Священник, взирающий на меня поверх сложенных рук, начинает говорить странные вещи:

– Когда ты встретишь своего малыша на небесах, он не будет злиться на тебя. Он просто будет терпеливо ждать тебя у райских врат. Твой ребенок прощает тебя. Господь принял его, потому что не считает детей ответственными за грехи родителей.

Священник говорит бесстрастно, монотонно, словно зачитывая мне правило Миранды. Кажется, он уже говорил это сотни раз. Откуда он может знать, в каких я отношениях с Богом и что происходит после аборта? Этот мужчина даже не догадывается, каково это – быть юной и потрясенной, дурной и хорошей, жесткой и нежной, беременной и напуганной. Только Мария знает это.

Вскоре священник заканчивает свою проповедь.

– Ты тоже будешь прощена, если покаешься, – говорит он и умолкает.

Я понимаю, что наступает моя очередь, и обещаю:

– Хорошо, я покаюсь. С чего мне начать? Перед кем я должна извиниться? Перед моим ребенком? Перед родителями? Перед Крейгом? Перед вами? Перед всеми?

Неужели он считает, что мне достаточно извиниться? Я и без того постоянно извиняюсь и сожалею. Простите за то, что я – это я. Вся моя жизнь – это извинение, но от этого она не становится лучше. Мария знает. Она поняла меня: женщине не нужно постоянно твердить, что она дурна и плоха. Ей нужно говорить, что она хороша. Мария не просит покаяться, она предлагает мне отдохнуть. Но в кабинете священника я понимаю, как работает система. Я должна покаяться перед ним, чтобы отдохнуть с ней. Я делаю то, что мне сказали. Я извиняюсь.

– Мне так жаль, – говорю я. – Я хочу быть лучше.

Священник снова кивает и произносит волшебные слова, которые мне нужно повторить двадцать раз. И когда я это сделаю, я буду прощена.

Я киваю и уношусь на двадцать лет назад. Тогда я была в местном бассейне и стояла в очереди за мороженым. Мороженщик продавал еще и леденцы по доллару. Но один старшеклассник пробрался в его фургончик сзади и стал вытаскивать оттуда леденцы. Мороженщик и понятия не имел, что происходит за его спиной. Я думаю, а знает ли священник, торгующий здесь прощением, что у Марии прощение можно получить бесплатно. Я притворяюсь уверовавшей и даю обещание, чтобы вернуться к Марии, которая бесплатно раздает прощение всем.

Священник отпускает меня, и я выхожу с чувством глубокого облегчения. Мне хочется вернуться в озаренное свечой помещение, где можно встать босыми ногами на теплый ковер и почувствовать дыхание Бога. Я тихо говорю священнику:

– Спасибо вам, спасибо большое!

Он отмахивается от меня, и я чувствую его неодобрение. Я не удивлена. Мне нужно вернуться туда, где меня принимают. Я прошу прощения, быстро прохожу по темному коридору, через стеклянные двери, по длинному проходу и оказываюсь перед Марией. Я сажусь перед горящими свечами и вспоминаю историю о том, что когда-то в церквях позволяли бездомным спать. Я чувствую себя бездомной. Может быть, священник позволит мне переночевать здесь сегодня? Но тут слышу, как открывается дверь. Священник откашливается и говорит мне, что пора уходить. Ему нужно закрыть церковь. Я готова разрыдаться, но вместо этого спрашиваю:

– На ночь? Почему вы закрываетесь на ночь? Ведь в это время вы больше всего и нужны…

– Здесь много ценных вещей, – отвечает священник.

– Я знаю, – бормочу я. – Знаю…

Но он не понимает, что я хочу сказать, поэтому я поднимаюсь и выхожу. У меня не было времени попрощаться с Марией и ее младенцем.

В вестибюле я вижу чашу со святой водой. Я останавливаюсь перед ней и погружаю в воду руки до запястий. Потом открываю тяжелую дверь и выхожу в ночь. На шпильках я ковыляю по парковке, дохожу до машины и сажусь. Оказавшись на водительском сиденье, я смотрю на свои руки. Я слизываю святую воду с пальцев, чтобы она оказалась внутри меня. Потом завожу машину и еду. Всю дорогу до дома я плачу. Я плачу не из-за аборта, не из-за родителей и не из-за алкоголизма. Я плачу, потому что хочу быть с Марией. И тут я понимаю, что не притворяюсь тоскующей. Я больше не играю – мне и правда грустно. Мария увидела то хорошее во мне, что заперто внутри этого тела. Мне бы так хотелось, чтобы в церкви не было священника. Мне хотелось зажечь свечу за себя. Мне хотелось бы попросить Марию запомнить меня.

4

Трезвость

Две недели я не пью. Я собираюсь стать подвижной мишенью, чтобы моей боли негде было приземлиться. Допоздна остаюсь на работе и планирую новые занятия для своих учеников. Переставила мебель в своей квартире и купила несколько пар новых туфель. Я поставила себе задачу никогда не останавливаться, но как только начинает смеркаться, моя тревога растет. Крейг пытается помочь мне по вечерам – он приходит с безалкогольным пивом. Мы сидим на диване и пьем, но все выглядит как-то странно. Наши разговоры становятся натянутыми, а секс – неловким. Алкоголь отправлял нас в общий мир, но теперь мы оказываемся в параллельных. Без спиртного мы чувствуем себя одинокими – даже вместе.

Как-то вечером Крейг уговаривает меня пойти на вечеринку к общему другу. Мне эта идея не нравится, но я соглашаюсь, чтобы избежать полного одиночества. Как только мы входим в комнату, я сразу превращаюсь в старшеклассницу, пытающуюся классно выглядеть, несмотря на приступ паники. Я не знаю, где встать, к кому подойти, что делать с руками, как справиться с собственным лицом. Мне предлагают выпить, и я не знаю, как реагировать. Я вижу, как люди болтают, флиртуют и расслабляются, и во мне закипает ярость. Почему они смеются? Я даже представить не могу ничего смешного! Почему мы все стоим в этой комнате? Не этим ли мы занимались последние десять лет? Просто стояли… Не могу представить, что в этом интересного. И все же мне отчаянно хочется вернуться в этот мир. Я хочу вернуться, но для этого нужно спиртное. Я стою в уголке, и когда больше не в силах справляться со своей неловкостью и чуждостью, говорю Крейгу, чтобы он отвез меня домой. Выходя, я смотрю на бутылки водки, виски и рома на стойке и думаю: «Это я. Моя личность, моя смелость и чувство юмора заперты в этих бутылках, и я не могу до них добраться. Я не здесь. Я там. Зачем оставаться трезвой, если мое трезвое «я» мне не нравится?» Я начинаю прятать бутылки с водкой под кровать и выпивать, прежде чем отправиться куда-нибудь. Я твержу себе, что выпивка – это всего лишь часть подготовки. Спиртное – это средство трансформации, такое же, как косметика и фен. Это часть доспехов, необходимых моей представительнице, чтобы выжить в этом мире. Я никогда больше не отправлю ее безоружной. Если мир не хочет, чтобы я пила, ему следует перестать быть таким чудовищно страшным.

Разумеется, очень скоро я начинаю пить открыто.

– Со мной все в порядке, – говорю я Крейгу, Кристи и Дане. – Я выпиваю всего несколько бокалов за вечер.

Они молчат. Им и не нужно ничего говорить. За неделю я допиваюсь до чертиков. Каждое утро Крейгу и девчонкам приходится рассказывать мне о том, что я делала вечером. Я слушаю их со стыдливой улыбкой. Если не помнишь половину своей жизни, то к чему стесняться? Да и живешь ли? Так проходит еще шесть месяцев моей жизни – жизни вполовину. Это единственное, на что я способна.

* * *

Как-то в мае я просыпаюсь в полдень. В голове пустота, и страшно хочется пить. Я поворачиваюсь и вижу, что Крейг ушел. На подушке лежит записка: «Позвоню вечером!» Судя по тишине в доме, Дана и Кристи тоже ушли. В этом они отличаются от меня: мы пьем вместе, но Крейг и девчонки могут заниматься и другими делами. Я не такая. Я пью, а потом борюсь с похмельем. Это отбирает все мои силы. Я опускаю ноги на пол, натягиваю спортивный костюм и заворачиваюсь в одеяло. Медленно спускаюсь, хватаю бутылку с водой и банку арахисового масла и усаживаюсь перед телевизором. Стоит мне только устроиться поудобнее, до меня доносится запах окурков из полной пепельницы, и приходится бежать в туалет. Я стою на коленях, обхватив руками унитаз. Мне нужно избавиться от всего, и все будет в порядке. Меня сотрясают приступы рвоты, щекой я прижимаюсь к холодному сиденью. Когда рвать уже нечем, я пытаюсь вернуться на диван. Мне приходится держаться за стены и мебель, словно я мгновенно ослепла и постарела. Тошнота не проходит. Через два часа я точно так же сижу на полу, обнимая унитаз. Неожиданно я думаю, что вчера вечером моя грудь выглядела слишком пышной в обтягивающем топе. Я обхватываю одну грудь рукой и поднимаю ее. Слишком большая, слишком тяжелая, слишком мягкая. Вот дерьмо! Я снова прижимаюсь щекой к сиденью унитаза.

К пяти часам я прихожу в себя настолько, чтобы отправиться в аптеку. Там я выбираю самый дешевый тест на беременность и беру флакон с таблетками от головной боли. Кладу покупки перед кассиршей и опускаю голову. Добравшись до дома, я бросаюсь в туалет, чтобы пописать на полоску. Потом кладу тест на стойку рядом с раковиной, а сама усаживаюсь на пол и жду. Я ощущаю холод плиточного пола ванной, спиной чувствую прочную стену. Я благодарна за эти ощущения – они удерживают меня в этом мире. Я сижу, пока не убеждаюсь, что три минуты уже прошли. Мне не хочется снова вставать, поэтому я цепляюсь за край раковины и шарю рукой, чтобы нащупать полоску теста. Хватаю ее и кладу на колени. Мои глаза закрыты. Больше всего на свете мне не хочется их открывать. Но я все же открываю. В окошке маленький синий крестик. Я берусь за инструкцию, которая валяется рядом со мной, и убеждаюсь, что крестик – это положительный результат. Я беременна.

Поначалу я чувствую только безумную жажду. Я осторожно поднимаюсь по стеночке. Стакана в ванной нет, поэтому я наклоняюсь, подставляю руки под струю воды и пригоршня за пригоршней подношу ее ко рту. Вода расплескивается, течет по лицу, по шее. Вскоре я вся мокрая. Я снова сажусь и смотрю на маленький синий крестик. То, что происходит дальше, это уже не решение, а открытие.

Сидя на полу ванной, я понимаю, что хочу этого ребенка. Я ощущаю стыд – гораздо более сильный, чем когда решила прервать прошлую беременность. Я смотрю на свои дрожащие руки, мятые брюки, грязный пол ванной. Я пьяна. У меня булимия. Я не могу любить ребенка, потому что причиняю боль всем, кого люблю. Я никого не могу научить жизни, потому что сама живу лишь наполовину. И все же… Я смотрю на маленький синий крестик и не могу отрицать, что кто-то наверху счел меня достойной. Кто-то прислал это приглашение. И мне сразу открывается истина: я одинока, пуста, безумна – и все же меня пригласили. Интересно, кто это. Я думаю о Марии с младенцем и о том, что она меня приняла. Это она пригласила меня к себе такой, какова я есть. Она свободно и бесплатно даровала всем свое прощение. Я замираю от этой фразы. Свободно и бесплатно для всех. Может быть, благодать бесплатна для всех? Даже для меня? Эта идея поражает, наполняет, укутывает и убеждает меня. Я решаю поверить. Что-то во мне соглашается с тем, что Бог существует, что Он пытается говорить со мной, любить меня, вернуть меня к жизни. Я решаю поверить в Бога, который верит в такую девчонку, как я.

Бог, в которого я решаю поверить, это скандально низких ожиданий. Бог, который улыбается пьянчужке, стоящей на четвереньках, грязной и перепуганной. Он говорит: «Вот и ты. Я ждал тебя. Ты готова сделать что-нибудь прекрасное?» Я смотрю на синий крестик и решаю, что готова. Я перестану считать себя недостойной и испытаю эту поразительную, невероятную возможность, которой почему-то еще не вижу. Я поднимусь в ответ на этот зов.

«Да, – отвечает моя душа. – Хотя все вокруг убеждает меня в обратном, я поверю в то, что я достойна. Я приму себя, раз получила ответ. Да, я попробую еще раз. Спасибо. Считай, что я приняла Твое приглашение. А теперь я хотела бы вернуться к жизни. Хотела бы стать матерью. И что дальше?»

Я смотрю в потолок, надеясь увидеть Бога, но вижу лишь коричневые пятна от потеков воды. Я закрываю глаза и вспоминаю Марию. Она держит младенца, улыбается, и ее глаза говорят, что никто не сердится на меня, что все только и ожидали моего согласия. «Пора начать», – говорит она. Но я напугана, смущена, молода, одинока и беременна. «Я была такой же», – говорит Мария. И тут я вспоминаю, что сегодня День матери. Значит, так тому и быть.

Я чувствую тепло и абсолютный покой, но тут медленно и неотвратимо в мою голову прокрадывается другая мысль: если у меня будет ребенок, значит, мне нужно бросить пить. О Боже! В этом разница между Богом и спиртным: алкоголь притупляет боль, но Бог несет исцеление. Бог оперирует только истиной, и истина освобождает человека, но сначала она причиняет ужасную боль. Трезвость – это путь к собственному распятию. Но это нужно сделать. К этому следует стремиться.

Я поднимаюсь, открываю дверь ванной и выползаю в коридор. Мне нужно добраться до телефона. Мне страшно, потому что коридор большой и пустой. А мне нужна опора. Я поднимаюсь, бегу в свою комнату, хватаю телефон и возвращаюсь в нашу крохотную ванную. Запираю дверь, снова сажусь на пол и прислоняюсь к стене. В руке я все еще держу тест. Это доказательство моего приглашения. Я звоню сестре. Она берет трубку после второго гудка.

– Мне нужна помощь, сестренка, – говорю я. – Мне нужно стать лучше. Я не знаю, что делать.

– Где ты? – спрашивает она.

– На полу в нашей ванной.

– Сиди там. Я приеду через полчаса.

В этой точке нашего пути следы сестры пересеклись с моими. Она намного опередила меня, но, услышав слова, которые мечтала услышать, узнав, что мне нужна помощь, повернула назад и бросилась ко мне. Она бежала изо всех сил, песок разлетался из-под ее ног, слезы текли по лицу. И она вернулась в то самое место, где я начала погружаться в песок двадцать лет назад. Добравшись, она наклонилась, схватила меня за руку и помогла подняться. Мои ноги дрожали, и она крепко держала меня. Она никогда не просила объяснений или извинений. Она просто всегда была рядом.

* * *

Мы отправляемся в церковь в таком районе, где я никогда не была. Поднимаемся по лестнице, открываем дверь, проходим мимо алтаря и спускаемся в подвал, где проходит общение. Я открываю еще одну дверь и сажусь рядом с честными людьми – первыми, которых встречаю после выхода из психиатрической больницы. Они кажутся мне утомленными и измученными, но настоящими. Никто не послал за себя представителя. Когда начинается разговор, я сразу понимаю, что это истина. Я ничего не говорю, и это нормально. Здесь я не обязана ничего имитировать. Это все для нас. Слава Богу. Эти люди готовы перестать притворяться и снова стать собой. С ними я чувствую себя в безопасности. По пути домой я говорю сестре, что хочу заехать к Крейгу и рассказать ему о ребенке. Аманда спрашивает, не подвезти ли меня, но я отказываюсь:

– Нет, это я должна сделать сама. Настало время перестать притворяться и стать собой.

Потом я сижу на кровати Крейга и слушаю, как он быстро перечисляет наши «варианты». Я слышу собственные слова:

– Этого ребенка я собираюсь сохранить, что бы ты ни говорил по этому поводу.

Я думаю: «Я впервые сказала то, что хотела. Я не стала спрашивать, а чего хочет он, что я должна сделать для него». Мой подход сбивает Крейга с толку, и он опирается на стену в поисках поддержки. Я не могу помочь ему пережить этот сложный момент, потому что мне самой непросто. Но я тверда. Крейг смотрит на меня так, словно никогда прежде не видел. Он и не видел. Я стала новой. Мои правила изменились. И меня больше не волнует, что подумает обо мне этот мужчина.

Мы сидим рядом. Между нами некое существо, которое мы случайно сотворили. Каждый из нас одинок, но мы оба никогда больше не будем одинокими. Я решила, что готова сойти с пути саморазрушения. Я буду творить. Я уже приняла приглашение, и никто больше не убедит меня, что я недостойна. И теперь, если я почувствую неодобрение – в выражении лица, тоне голоса, поведении, в собственных мыслях, – я буду мысленно отвечать: «Пошли вон! Пошли вон!!» Так я буду отвечать всем страхам, сомнениям и упрекам, всем «нет, Гленнон, это не для тебя». Я буду тверда. Это мой щит. Это моя молитва. Это мой боевой клич.

На следующий день мы с Крейгом встречаемся с моими родителями, и я сообщаю им о ребенке. Они одновременно и напуганы, и готовы к бою. Мама смотрит не на Крейга, а только на меня.

– Ты не обязана выходить за него, Гленнон, – говорит она. – Мы вырастим этого ребенка сами. Мы сможем это сделать.

Это самые смелые слова в моей жизни. Разговор дается нам непросто. Родители задают вопросы, на которые мы не готовы отвечать. Где мы будем жить? Поженимся ли мы? Мы не знаем. Мы даже не смотрим друг на друга, когда родители задают эти вопросы. Унизительно понимать, сколь многого мы не знаем.

По дороге домой Крейг прячет свою панику за энтузиазмом.

– Я знаю, что мы сделаем! – говорит он. – Что, если ты снимешь квартиру, и я сниму квартиру, и я буду приезжать к вам с ребенком по выходным?

Он пытается сохранить свою прежнюю жизнь и совместить ее с жизнью новой. Я его понимаю, но так не пойдет. Он не настолько мне нужен. Или нужен мне больше.

– Это сработает, – отвечаю я, – если сначала мы разойдемся. Мы должны двигаться вместе или по отдельности. Промежуточный вариант меня не устраивает. Я не хочу терзаться чувством вины из-за того, что повлияла на твое решение. Ты слышал моих родителей – они мне помогут. Со мной и ребенком все будет хорошо.

Мы останавливаемся на светофоре, и Крейг поворачивается ко мне. На его лице не читается облегчения. Ему больно. Эта боль смущает меня. Он хочет быть нам нужным или нет? Я не знаю. Он тоже не знает.

Мы решаем на некоторое время расстаться. Он высаживает меня возле дома, я поднимаюсь по лестнице и ложусь спать. Идя к машине следующим утром, я вижу карточку на двери квартиры. «Все будет хорошо». Это почерк отца. Наверное, он приезжал ночью, чтобы оставить мне эту записку. И я ему верю.

* * *

Трезвость дается мне нелегко. Каждый день превращается в вечность. Я твержу себе, что буду исправляться постепенно, шаг за шагом. Каждый день я просыпаюсь и спрашиваю себя: что должен сейчас сделать нормальный, трезвый, взрослый человек? Нужно подняться и застелить постель, позавтракать, принять душ и пойти на работу. Мне кажется, что жизнь должна наладиться, раз я начала делать правильные вещи. Но, к своему ужасу, я понимаю, что трезвость просто чудовищна. Первые две недели я постоянно дрожу, чешусь и страдаю от отчаяния. Задыхаюсь в собственном теле. Все болит – восхитительная бесчувственность исчезла. Каждую минуту я вспоминаю, почему начала пить. Но не пью. Я не объедаюсь и не бегу вызывать рвоту. Нет, я читаю книги о детях. Тест на беременность лежит рядом с моей постелью, и я постоянно беру его в руки, чтобы напомнить себе, что мое приглашение реально.

Как-то вечером, после нескольких недель трезвости, я лежу в своей постели и рассматриваю груду дисков в углу спальни. Я поднимаюсь, подхожу к стойке и начинаю перебирать их. Нахожу Indigo Girls. Держу диск в руке и думаю, стоит ли позволять им петь для меня. Открываю футляр, вставляю серебристый диск в плеер, нажимаю кнопку. А потом ложусь в постель и жду, когда музыка начнет терзать меня. Звучит музыка, и я ощущаю боль, как это происходило всегда. Я задерживаю дыхание, но сразу же понимаю, что боль иная, не та, к которой я уже привыкла. Прежде я чувствовала себя выброшенной из жизни и одинокой, словно рассматривала фотографию вечеринки, на которую меня не пригласили. Но сейчас я испытываю другие чувства. Меня куда-то тянет, словно музыка стала мостиком между этими двумя девушками и мной. Мне становится хорошо. Девушки говорят мне, что чувствовать так сильно и знать так мало – это нормально. Они твердят, что моя печаль не нова, а стара как мир. Я несколько часов слушаю один и тот же диск, и каждая песня ослабляет мое одиночество, делая меня частью вселенского тайного сестричества. Постепенно внутри меня зарождается радость. Эта радость поднимает меня на ноги, и я начинаю танцевать. Я танцую в спальне, одна – с Эми и Эмили. Меня никто не видит, а значит, мне не нужно притворяться. Я просто танцую. Кружусь, кружусь…

Это становится моим ритуалом. Каждый вечер я закрываю дверь спальни и встречаюсь с Indigo Girls – вместо пьянки. Иногда я кружусь, но обычно просто лежу в постели и в полной мере ощущаю свои чувства. Музыка – безопасный способ быть человечной. За время проигрывания одной песни я могу перечувствовать все – радость и надежду, ужас и ярость, и любовь. А потом я отпускаю чувства. Песня всегда кончается. Я каждый раз выживаю. И так я понимаю, что мне становится лучше: я могу пережить красоту музыки. Я приняла одно из самых опасных приглашений жизни: приглашение к чувствам.

Я гадаю, на что еще способно мое тело. Слушая музыку, я кладу руки на растущий живот. Я чувствую, как расширяются мои бедра, наливаются силой груди, округляются щеки. И я благодарна за это. Впервые в жизни я хочу быть большой. Я хочу поправиться настолько, чтобы выносить своего ребенка. Интересно, а что делает Крейг? Веселится с друзьями? Или тоже лежит в постели, гадая, как реагировать на полученное приглашение?

Крейг звонит и зовет меня на ужин. Он должен приехать за мной. Я жду его у окна. Увидев, как он выбирается из машины, я ощущаю прилив любви и облегчение. Я могу со всем справиться одна, но не хочу этого. Я хочу иметь семью.

После ужина мы с Крейгом едем в дом его родителей и выходим на задний двор. Он ведет меня мимо пруда с карпами к качелям, установленным возле белой беседки. Я сажусь на качели, а Крейг становится передо мной на одно колено и протягивает кольцо с бриллиантом. Весь дрожа, он спрашивает:

– Ты выйдешь за меня?

Я не знаю, боится ли он, что я откажу, или его больше пугает мое согласие. Я отвечаю «да». Лицо Крейга расплывается в улыбке, он надевает кольцо мне на палец и усаживается рядом со мной на качелях. Он держит меня за руку, и мы вместе смотрим на кольцо. Крейг говорит, что ради этого опустошил счет, который открыл еще в средней школе. Когда ему было двенадцать, он начал стричь собственный газон, а потом стал работать и у всех соседей. В месяц он зарабатывал двадцать долларов, но не тратил их, а откладывал на что-то важное.

– Я был совсем ребенком, – говорит он. – Я и не догадывался, что стригу газоны для тебя и нашего малыша.

Я смотрю на Крейга и понимаю, что люблю его. Мы входим в дом, чтобы увидеться с его мамой. Она берет меня за руку, обнимает нас и хлопает в ладоши. Я еду к родителям. Уже поздно, поэтому я сама открываю дверь, поднимаюсь наверх и бужу их. Я сажусь на край постели и протягиваю им руку, чтобы они поняли. Они смотрят на меня, прежде чем взглянуть на кольцо. Мои глаза сияют так же, как бриллиант. Моя жизнь полна радостных ожиданий. Будет свадьба. Я стану новым человеком. Я готова оставить все плохое позади. Сложить в коробку и выбросить прочь. Мы вместе – и в начале нового пути.

5

Миссис Мелтон

Задний двор дома Крейга. Мы с папой стоим у края длинной белой ковровой дорожки, ожидая музыки, чтобы двинуться к жениху. На мне настолько высокие каблуки, что мои плечи вровень с плечами отца. У меня накладные ресницы, а в волосах сверкает тиара из стразов. Я надеюсь, что этот блеск отвлечет внимание от моего округлившегося живота.

Папа берет меня за руку, поворачивается и говорит:

– Ты выглядишь так, как я всегда это представлял.

Я не знаю, что сказать, потому что вообще не думала о том, каким будет этот момент. Я улыбаюсь и сжимаю его руку. Звучит музыка, и папа ведет меня по ковровой дорожке мимо бабушки и мамы, мимо Даны и Кристи, мимо наших с Крейгом тетушек и дядюшек… Когда мы доходим до конца, я слышу, как священник говорит:

– Кто выдает замуж эту женщину?

– Мы с ее матерью, – отвечает папа.

Я оглядываюсь на маму. Она такая красивая, такая молодая! На ней ярко-красное платье, как и на Аманде. Мама очень сосредоточена – всем своим телом она демонстрирует безграничную любовь ко мне. Она защищает и поддерживает меня, хотя сейчас может показать это лишь позой. Она сидит рядом со своей лучшей подругой – своей матерью и моей бабушкой Элис. Они держатся за руки. Надеюсь, именно так они и представляли себе этот момент.

Папа передает мою руку Крейгу. Сейчас она может быть только в руке этого мужчины. Так должно быть. Крейг берет меня за руку, и мы неожиданно остаемся одни, лицом друг к другу. Чувства настолько сильны, что я отворачиваюсь от Крейга и смотрю на священника, хотя знаю, что еще слишком рано. Крейг смотрит на меня и тоже отворачивается. Я искоса посматриваю на него и поражаюсь тому, как молодо он выглядит. Он похож на ребенка, натянувшего отцовский смокинг. Интересно, не думает ли о том же Крейг, глядя на мое декольтированное платье, накладные ресницы и сверкающую тиару. Эта мысль заставляет меня смутиться. Я снова отворачиваюсь, заметив, что его руки дрожат. Он боится. Меня затапливает нежность. Я люблю всех – Крейга, себя, отца, сестру, маму и бабушку, священника. Может быть, мы не готовы, но мы решились. Мы все собрались друг ради друга.

Священник смотрит в свои бумаги, а я оглядываюсь через плечо на родственников, которые тихо сидят на белых скамьях. Отец Крейга сколотил и покрасил их ради сегодняшнего дня. Все улыбаются мне, на лицах у всех надежда и страх. Я улыбаюсь в ответ, и у меня перехватывает дыхание. Их надежда и страх кажутся мне трагическими. Я больше не вижу разницы между надеждой и страхом. Не знаю, все ли счастливы в этот день. Счастливы ли мы? Мне стыдно, и я смущена, потому что невеста в день свадьбы не должна испытывать стыда. Но нервничать можно, поэтому я немного успокаиваюсь. Я боюсь, что не смогу смотреть в глаза людям, пришедшим на мою свадьбу. Я снова отворачиваюсь от гостей и смотрю на священника. Я поднимаю подбородок и чувствую, как выпрямляется моя спина. Солнце светит мне в глаза, и я представляю, как его лучи поднимают меня. Я не знаю, куда деть руки, и складываю их на животе. Я – хозяйка своих рук.

Я больше не океан нежности. Я – дерево. Все полны надежды и страха, но это не относится ко мне. Я решительна, тверда и самостоятельна. Мир, за который я отвечаю, заключен во мне самой. Я могу спасти лишь этого ребенка, который пришел и доверил мне свою жизнь. Я не имею права отвлекаться на чужой страх. Я буду яростной и решительной, как моя мать.

Когда наступает время произнести обеты, я говорю Крейгу, что он – это доказательство того, что Бог думает обо мне, доверяет мне и любит меня. На самом деле я говорю о нашем ребенке. Пока я не знаю, что значит для меня Крейг. Он принимает мой обет и произносит свой. Крейг выучил слова наизусть, и это меня радует. Он говорит, что всю жизнь я буду для него главным человеком. Я смотрю ему в глаза и принимаю его обет от имени нашего ребенка. Он не может давать таких обещаний мне, потому что мы еще не знаем, кем я стала. Я веду трезвый образ жизни всего четыре месяца. Может быть, поэтому все так напуганы, но в то же время полны надежды. Я слышу, как священник произносит мое новое имя, миссис Мелтон. Я думаю, что никто не знал меня прежде, потому что теперь я стала новым человеком. Я больше не Гленнон Дойл. Я – миссис Мелтон.

Церемония закончена. Звучит песня U2 It’s a Beautiful Day. Мы фотографируемся. Теперь все гости отправляются из двора Крейга в дом моих родителей, расположенный в нескольких шагах отсюда. Мы танцуем в гостиной под нашу песню, выбранную Крейгом. Хор повторяет: «Ты думала, я могу бросить тебя, крошка? Ты должна была лучше меня знать». Мне кажется, Крейг остановился на ней, потому что он спасает меня, а не выбирает. А может быть, эта песня для нашего ребенка. Может быть, наша романтическая свадебная песня на самом деле колыбельная.

Мы прощаемся с родителями и отправляемся в симпатичный отель в Вашингтоне на двенадцатичасовой медовый месяц. Портье поздравляет нас, и я смущаюсь. Мне кажется, все понимают, что мы с Крейгом только притворяемся молодоженами. Номер очень красивый, но мы не знаем, что делать. Я извиняюсь и ухожу переодеться. Я меряю три пары брюк, и только одни застегиваются на моем животе. Ребенок с нами в брачную ночь, и от этого я чувствую себя в безопасности: мы вдвоем, а не по отдельности. Ребенок – это наш буфер, наш щит, наше оправдание. Мы идем ужинать и пытаемся говорить о том, что действительно важно в такой день. Разговор не клеится, поэтому мы просто беремся за руки и гуляем по улицам Вашингтона. Я пытаюсь думать о нас и нашем будущем, но в голове крутятся только мысли о том, как немыслимо тяжело отмечать что-то без спиртного. В отель мы возвращаемся рано и прячемся под одеялом. На мне специальное свадебное белье, присланное тетушкой. Оно такое странное, что я не могу думать о нем без смеха.

Крейг начинает целовать меня. Я нервничаю, потому что теперь – после всех документов, после трезвости и кольца – все должно стать иным. Теперь секс освящен и исполнен смысла. Я пытаюсь осознать этот смысл. Но как только Крейг оказывается на мне, я начинаю осматриваться, чтобы отвлечься, – как в первый раз и во все остальные разы с того времени. А потом я закрываю глаза и выскальзываю из своего тела. Когда все заканчивается, я испытываю страх. Все должно было быть по-другому, но по-другому не было. Осознать, что в момент, когда ты должна была ощутить абсолютную связь с этим человеком, ты все равно чувствовала себя одинокой, безумно страшно. Это самое огромное одиночество, какое только может быть.

Я отворачиваюсь от Крейга и обхватываю свой живот. Крейг обнимает меня и говорит, что любит. Я отвечаю, что тоже его люблю. Мы оба говорим правду. Мы любим друг друга. Мы должны любить друг друга. Вскоре я слышу, что дыхание Крейга изменилось. Он спит. Я не сплю и думаю о своем одиночестве. Я только что вышла замуж. У меня была брачная ночь. Я лежу рядом с мужчиной, который любит меня, а внутри меня растет наш ребенок. Если я одинока сейчас, то это конец. Я всегда буду одинока. А что, если брак – это вовсе не новое начало? Что, если брак – это просто продолжение? Я боюсь, что сегодня не стану другим человеком. Что, если мы оба не станем?

«Все будет хорошо, – мысленно говорю я нам троим. – Может быть, это произойдет постепенно. Мы обязательно вырастим что-то из того, что у нас есть».

Часть вторая

6

Самый главный человек

Мы растем. Мы растем во многом. Мы с Крейгом сняли квартиру, и теперь я учусь вести домашнее хозяйство, присматриваясь к домохозяйкам из рекламы. По примеру одной телевизионной жены я купила десять бутылок маринада для кур. Каждый день я звоню Крейгу на работу, чтобы сообщить, что ждет его на ужин. Сегодня будут цыплята «тандури»! А завтра я приготовлю курицу в юго-западном стиле с перцем! Крейг ни разу не спросил, не приготовлю ли я что-нибудь другое вместо цыпленка в маринаде. Я собираю Крейгу обед на работу и рядом с бутербродами с сыром и пакетиками сока оставляю нежные записки от нас с ребенком. Крейг ни разу не спросил, почему я собираю ему еду, словно он идет в детский сад. А я ни разу не задумалась над тем, что телевизионные мамочки собирают обед детям, а не мужьям. Каждое утро Крейг надевает костюм с галстуком, целует меня на прощание и захватывает бумажный пакет с обедом, покрытый нарисованными сердечками. Мы вместе идем к машине, он садится и целует меня. Я смотрю, как машина сворачивает за угол и исчезает. Я машу ему вслед. Я так горжусь нами. Теперь мы взрослые.

В выходные мы занимаемся квартирой. Одну стену в гостиной мы выкрасили в голубой цвет. Мы называем ее стеной-акцентом и очень ею гордимся. Целый день мы провели в зоомагазине, выбирая аквариум и семь рыбок, – каждая рыбка получила имя. Мы устанавливаем аквариум у стены-акцента, и серебристые рыбки красиво снуют на голубом фоне. Когда к нам приходят гости, мы сразу же ведем их в гостиную.

Естественно, что детская остается напоследок. Мы медленно открываем дверь, ожидая восторженных восклицаний. Нас и самих эта комната приводит в восторг.

Здесь мне хочется говорить шепотом и ходить на цыпочках. Мама Крейга сделала для нас шторы с мишками. Они притеняют комнату, и свет нежно падает на кроватку. Каждый раз, входя в детскую, я повинуюсь этому лучу и сразу же смотрю на кроватку. Я застелила ее легкими одеяльцами, положила туда плюшевую овечку и выбрала белье с мишками, подходящее к шторам. Я думаю: «Вот это кроватка, где должен спать ребенок хорошей матери». Каждый вечер, приходя домой из школы, я несколько часов провожу на полу в детской. Я сижу перед грудой детских пижамок, разворачиваю их, прижимаю к лицу, вдыхаю их запах, снова складываю в аккуратные стопки, а потом убираю в ящик комода, который Крейг покрасил в нежно-голубой цвет.

Но однажды я понимаю, что не оценила эту комнату с точки зрения ребенка. Я иду на кухню, беру лесенку, ставлю ее перед кроваткой и забираюсь внутрь. Когда моя нога касается крохотного матрасика, кроватка громко скрипит, но выдерживает меня. Я сворачиваюсь клубком, положив голову на матрасик, и осматриваю комнату критическим взглядом. Запах белья мне нравится, но я решаю перенести полку с игрушками, чтобы самые яркие оказались на уровне глаз младенца. Мне трудно выбраться из кроватки, я наклоняюсь в бок, и что-то трещит. Я сломала кроватку своего ребенка. Я начинаю плакать. Крейг тут же появляется в дверях. На мгновение он замирает, пытаясь понять, почему его беременная жена повисла на поручнях кроватки. Он подходит ко мне и помогает встать на пол. Мы смотрим друг на друга, а потом я говорю:

– Я читала, что нужно увидеть комнату глазами младенца.

Ничего такого я не читала, но я твердо убеждена, что кто-то обязательно должен был это написать, и мои слова звучат очень серьезно. Я смотрю на Крейга. Он размышляет, стоит ли о чем-нибудь меня спрашивать. Потом говорит:

– Ты уже замечательная мать. Я починю кроватку, это не проблема. Ну и как, оттуда все хорошо смотрится?

* * *

Я лежу на смотровом столе лицом к компьютерному экрану и пытаюсь разобраться в ультразвуковой картинке. Крейг держит меня за руку.

– Что ж, у вас мальчик, – говорит доктор.

Я смотрю на Крейга, а он произносит:

– Это мальчик? Это настоящий ЧЕЛОВЕК?

Я смеюсь. Я не могу в это поверить. Я просто не могу в это поверить. Мне хочется кричать от счастья, но серьезность доктора меня останавливает. Почему она не радуется? Разве она не видит, что перед ней принц? Но, всмотревшись в ее лицо, я пугаюсь. Она старается не встречаться со мной взглядом. Доктор заканчивает свою работу, говорит, что нужно дождаться результатов, и выходит из темной комнаты. Мы с Крейгом молчим.

Заходит другой врач. Он говорит, что у нашего ребенка киста мозга, яркое пятно на сердце и толстая шея. Он говорит, что все это – признаки «серьезной хромосомной проблемы». Врач мрачен и суров, словно злится на нас за что-то. Я не понимаю, о чем он говорит, и мне кажется, что мой ребенок умирает по моей вине. Это кажется мне вполне естественным, но и ужасным. Невозможно пьянствовать и делать аборты, а потом родить здорового ребенка и сидеть на полу, нюхая детское белье, и быть счастливой. Все получается не так. Мой ребенок умирает. Я получаю то, что заслужила. Мне стыдно, что я могла надеяться на такое счастье. Никакого нового начала, все пошло, как прежде.

– Мой ребенок умирает? – слышу я свой голос.

– Нет, – отвечает врач. – Но, похоже, у него синдром Дауна.

Я снова дышу. Мой ребенок будет жить. Я закрываю глаза.

– Дорогая, с тобой все нормально? – спрашивает Крейг.

– Да, – киваю я. – Дай мне минутку.

Я пытаюсь представить, как может выглядеть мальчик с синдромом Дауна, в котором есть частица меня и частица Крейга. Я пытаюсь увидеть своего сына. Образ двухлетнего малыша материализуется в моем воображении как подарок. У него узкие миндалевидные глаза, оливковая кожа и мощные ножки. Он смеется и убегает от меня, но я догоняю его, ловлю и утыкаюсь носом в его шею. Мы оба хохочем. Мы прекрасны. И это понимание окутывает меня, словно теплое одеяло.

Я открываю глаза. Я улыбаюсь, но доктор все еще хмурится. Он мне не нравится. Я хочу, чтобы он перестал притворяться хозяином наших чувств. Я хочу, чтобы он перестал считать, что принес нам плохую новость, только потому что понял, каким будет мой сын. Я хочу, чтобы мой сын был таким, каков он есть. Я ловлю взгляд Крейга и вижу в нем страх, но в то же время и облегчение, и явное желание убить этого врача. Крейг наклоняется и шепчет мне:

– Давай прогоним этого парня.

«Да, – думаю я. – Давай». Я говорю врачу, что мне нужно одеться, он что-то бормочет о дополнительных анализах, мы благодарим его и прощаемся.

По пути домой мы заезжаем в библиотеку. Здесь есть целый раздел с книгами об особых детях, и мы находим несколько о синдроме Дауна. Мы берем эти книги, устраиваемся на полу и целый час читаем. Мы закрепились у этого шкафа с книгами об особых детях. Мы узнаем, что врач предложил нам провести амниоцентез. Из нескольких сотен таких анализов один может привести к выкидышу. Я минуту думаю об этом. В моем воображении возникает новая картинка: аттракцион с табличкой, которая гласит: «Осторожно: одна из нескольких сотен поездок заканчивается смертью пассажира». Я говорю об этом Крейгу, и мы оба решаем, что не позволим нашему мальчику, которого мы уже назвали Чейзом, кататься на этом аттракционе. Больше никаких анализов.

– Мы только что приняли решение, – говорю я Крейгу. – Мы вместе будем его родителями.

Это самый странный, страшный и удивительный день моей жизни.

Мы еще долго сидим плечом к плечу, прислонившись к шкафу с книгами. Мы молча смотрим в пустоту. Что-то случилось с нами в том кабинете. Мы по-настоящему стали близки друг другу.

Мы начинаем понимать, что такое родительство. Это значит однажды оглядеться вокруг и понять, что ты на аттракционе с другим человеком. Ты сидишь с ним в одной кабинке, прочно пристегнутый к креслу, и никогда, никогда не сможешь сойти. Теперь у нас одни чувства на двоих: восторг и паника, замирание сердца и счастье. Никто не сможет понять твоих чувств, кроме того, кто пристегнут рядом с тобой.

Мы возвращаем книги и выходим на солнце. Крейг спрашивает:

– Все будет хорошо? С ним все будет хорошо?

Я смотрю на него и понимаю, что, когда твоему партнеру по американским горкам страшно, тебе нужно скрыть собственный страх. Нельзя поддаваться панике одновременно. Это нужно делать по очереди. Я беру Крейга за руку, сжимаю ее и говорю:

– Конечно. Обязательно. Все будет хорошо. Он будет потрясающим. Это просто часть нашей жизни.

Я улыбаюсь. Не потому что мне не страшно, а потому что я абсолютно, бесконечно и непоколебимо счастлива.

* * *

Я набрала шестьдесят фунтов, потому что ребенок любит шоколадное печенье и мороженое. И каждый день обеспечивать его лакомствами очень важно для меня. Я маленькая, так что вскоре уже напоминаю шар. Я – самый восторженный шар на свете. Но я постоянно думаю, что не исцелилась от своей булимии, а лишь свела ее к половине – объедаюсь, но не вызываю у себя рвоты. Крейг говорит, что я выгляжу просто фантастически.

– Ты сияешь! – говорит он.

Он купил устройство, похожее на приемник. Каждый день после ужина он прикладывает его к моему животу и читает ребенку сказки. Потом мы валяемся на диване, что-нибудь грызем и смотрим телевизор. Во время рекламы Крейг касается моего живота и постоянно повторяет:

– Не могу поверить, что там мальчик. Мы сделали человека. Просто поверить не могу.

Я тоже не могу в это поверить, но все же это так.

Одним холодным январским вечером мы с Крейгом лежим в постели, и тут начинаются схватки. Я сжимаю его руку. Глаза мои расширяются. Он выскакивает из постели и начинает вместе со мной делать дыхательные упражнения, которым нас научили на специальных курсах. Крейг хочет сразу же везти меня в больницу, но я сначала должна принять душ, высушить волосы и сделать макияж. Мой ребенок впервые увидит свою мамочку, и я хочу, чтобы он считал меня красивой. В конце концов мы садимся в машину и едем. Крейг явно напуган. Не отрывая взгляда от дороги, он твердит:

– Мы почти приехали, дорогая! Мы почти на взлетной полосе!

От боли я не могу говорить, так что мне остается лишь молча молиться, чтобы Крейг действительно не завез нас в аэропорт. Когда мы подъезжаем к приемному покою, я уже кричу, и один лишь Крейг продолжает делать дыхательные упражнения. Медсестра распахивает стеклянные двери. Мой вид ее пугает. Она смотрит на Крейга и спрашивает:

– Как долго у нее это?

– Девять месяцев, – отвечает Крейг.

Сначала я думаю, что он не понял вопроса, но потом мне кажется, что ошиблась я. Меня быстро везут в родильную палату.

Устройства и инструменты успокаивают Крейга, и он становится идеальным партнером. Он растирает мне ноги, целует в лоб и сохраняет спокойствие – до тех пор, пока меня не переворачивают, чтобы сделать эпидуральную анестезию. Я закрываю глаза и сжимаю потную руку Крейга. Я слышу его слова:

– Господи Боже! Это самая большая игла, какую я только видел в жизни!

Наступает тишина. Я открываю глаза и вижу, что медсестра смотрит на Крейга, качает головой и безмолвно произносит: «Вау!» Я перевожу взгляд на Крейга и говорю это вслух:

– Точно, дорогой! Вау!

Анестезия делает свое дело. В палату входят родители и сестра. Мы обнимаемся и восторженно кричим. Я прошу их заглянуть в мою сумку – я написала им письма с благодарностью за то, что поверили в меня. В письмах я обещаю оправдать их доверие. Сестра и отец находят их и вместе выходят в зал ожидания. Мама гладит меня по руке. Я чувствую, что она пытается передать мне всю свою надежду и силу. Ее глаза полны слез, а губы дрожат.

– Господи, благослови мою девочку, – шепчет она.

Она впервые говорит мне это. Я рада, но и напугана. Потом она уходит. Я смотрю на Крейга, тужусь, тужусь, и вот он появляется на свет: Чейз Дойл Мелтон. Я вижу его спинку, а потом сестра уносит его. Он темно-красный, и он молчит. Мое сердце замирает.

– Почему он не кричит? – спрашиваю я.

Никто не отвечает. Я понимаю, что это мое наказание. Так и должно быть.

– Почему он не плачет? – кричу я.

И тут Чейз начинает плакать.

– Он чудесный, дорогая, – говорит Крейг. – Он прекрасный. Он замечательный.

Крейг тоже плачет. Мы все плачем. Сестра передает мне завернутого в одеяльце Чейза. Я беру его на руки и понимаю, что это первый момент в моей жизни, когда я не притворяюсь. Его тельце заполняет мои руки, и я думаю: «А, вот для чего мне были даны руки». Я забываю о своем одиночестве. Я – мать этого ребенка. Он – тот ключ, которого я ждала всю жизнь. Теперь я открыта. Мы с Чейзом принадлежим друг другу.

Через несколько часов приходит незнакомый доктор, чтобы его обследовать. Я неохотно отдаю Чейза и внимательно наблюдаю за врачом. Через несколько минут он возвращает мне Чейза и говорит:

– Ваш сын абсолютно здоров. Поздравляю, мамочка!

Он уже уходит, но я окликаю его:

– Только один вопрос: у Чейза синдром Дауна?

Доктор оглядывается, удивленно поднимает брови и отвечает:

– Нет. Я бы сразу это заметил.

Я смотрю на Чейза и впервые чувствую утрату. Я представляла его другим. Но в то же время меня переполняет радость, потому что я знаю, кто он такой. Он всегда будет моим мальчиком. Мальчиком с миндалевидными глазами, мощными ножками, смеющимся и бегающим за мной. Это мой сын. За десятилетия болезни я перестала верить в то, что достойна быть матерью. Я пробыла взрослой всего восемь месяцев, но я – мать Чейза. Я смотрю на его розовые губки и думаю, что больше не буду жить наполовину. Я жива полностью. Ты, малыш, привел меня в этот мир.

Через два дня в палату входит медсестра, напевая:

– Пора домой, Мелтоны!

Первая моя мысль: она ошиблась. Дома нет врачей, устройств и особых термометров. Дом – это не место для ребенка. Крейг хватает меня за руку и восторженно говорит:

– Ты и я, дорогая! Мы сделаем это!

Я понимаю, что он репетировал эти слова. Я тронута. Я одеваю Чейза в домашнюю одежду, медленно шагаю в ванную, чтобы приготовиться к новой жизни. Я достаю из сумки самые стильные джинсы и с ужасом понимаю, что не могу их натянуть. Но два дня назад я родила ребенка. Пожалуй, мне потребуется целая неделя, чтобы прийти в себя. Я снова натягиваю джинсы для беременных, выхожу из ванной и вру всем вокруг:

– Отлично! Я готова!

Сестра катит нас с Чейзом к выходу, а Крейг идет позади с нашими сумками. Двери автоматически открываются. Я вдыхаю холодный воздух. Крейг быстро усаживает нас в машину. Я пристегиваю Чейза в детском сиденье и устраиваюсь рядом. Крейг ведет машину. Полдороги мы молчим. Мы поверить не можем в то, как изменился наш мир за то короткое время, что я была в больнице. Наш город буквально взрывается от толп людей, агрессивных легковушек, громких сигналов, грузовиков, выдыхающих облака выхлопных газов. Повсюду снуют металлические орудия убийства, угрожающие нашей маленькой семье. Мы – маленькая, молчаливая армия в танке, пробирающаяся по враждебной территории. «Господи, – думаю я, – Нам нужно перестать ездить на машине». Я смотрю на руки Крейга на руле. Костяшки у него побелели.

– Неужели здесь всегда было так много машин? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает он. – Но я их ненавижу. Давай помолчим и сосредоточимся.

Всю дорогу я стараюсь держаться как можно ближе к Чейзу. Мои глаза закрыты. Я вдыхаю запах его тела. Его аромат успокаивает и утешает. Рядом с ним мне не нужен обычный воздух.

Удивительно, но мы добираемся до дома. Когда машина надежно припаркована, я говорю Крейгу, что он настоящий герой. Мы вносим Чейза в квартиру и ставим детское сиденье посреди гостиной.

– Добро пожаловать домой, милый, – говорим мы нашему сыну.

Он не отвечает. Мы с Крейгом усаживаемся на диван и смотрим на малыша. В конце концов Крейг говорит:

– И что нам теперь делать?

– Не представляю, – отвечаю я. – Думаю, мы должны научить его жить.

– Отлично, – кивает Крейг. – С этим мы справимся.

Мы снимаем пальто и принимаемся за работу.

* * *

В первую неделю семейной жизни мы сидим на полу перед нашими раздвижными стеклянными дверями и смотрим, как падает снег. Мы трогаем стекло, ощущаем холод и удивляемся. Нам так тепло внутри, что мы и забыли о существовании холода. У нас играет тихая музыка, мы слушаем, как тихо воркует Чейз. Когда звонит телефон, мы удивляемся, потому что позабыли о существовании других людей. Я грею бутылочки Чейза в микроволновке и вижу, что часы все еще отсчитывают время. Напоминание о ходе времени удивляет меня. В мире нет людей, кроме нас троих. Не существует мира, кроме нашей квартиры. Нет времени, кроме времени Чейза. Нет пути, кроме протоптанной дорожки от кроватки Чейза до ванной, к его качалке и нашему дивану, где по вечерам мы обнимаемся и долго смотрим друг на друга.

Когда мне приходит время возвращаться на работу, я оставляю Чейза в яслях, а потом плачу от вида его пустого детского сиденья в машине. Весь день в школе я думаю о нем. Не ощущая веса его нежного тельца в руках, я чувствую себя невесомой. Мне кажется, я могу улететь. Однажды няня встречает меня в дверях с радостным известием:

– Чейз сегодня первый раз повернулся!

Я вижу, как она с гордостью держит на руках моего сына, и мне хочется кричать. Я пропускаю что-то очень важное. По дороге домой я звоню Крейгу и заявляю, что брошу работу. Он возвращается домой пораньше. Мы с Чейзом отправляемся на прогулку. Мы останавливаем коляску перед большим кустом, на котором сидит птичка. Птичка чирикает – прямо на уровне глаз Чейза. И наш сын в первый раз смеется. Мы с Крейгом поражены. Мы смотрим друг на друга широко раскрытыми, влажными глазами. Смех Чейза звучит как хрустальный колокольчик. Я вспоминаю детские занятия музыкой, когда мне позволили ударить фетровым молоточком по клавишам ксилофона. Тогда я провела молоточком по всем клавишам, и раздалась такая же хрустальная трель нот. Сейчас мне кажется, что огромная радуга звуков протянулась по всему небу. До этого момента мы с Крейгом не воспринимали сына как настоящего человека, отдельного от нас, способного ощущать радость окружающего мира. Мы с Крейгом беремся за руки и плачем прямо во дворе. Чейз отворачивается от куста, смотрит на нас и смеется… Смеется…

Мы втроем живем так близко к поверхности, что нам легко коснуться друг друга. В первый год жизни нашего сына было много смеха и слез. Смех и слезы позволяют нам вырваться из собственной скорлупы и дотянуться друг до друга.

* * *

Мы втроем отлично подходим друг другу. Мы укрепляем друг друга, словно пряди косы. Но по мере того как Чейз растет, мы с Крейгом все чаще остаемся в одиночестве. Без Чейза мы распадаемся. Я – дитя Диснея, поэтому очень рано поняла, что свадьба – это финишная черта для любой женщины. Я считала, что мне нужно всего лишь пересечь эту финишную черту, и я стану цельной и реализовавшейся женщиной. Я смогу сидеть, расчесывать свои прекрасные длинные волосы, подбирать платья для бала и никогда не почувствую себя одинокой. Я буду жить долго и счастливо. Но вот я замужем, и все равно одинока. Никто не говорил мне, что в браке можно почувствовать себя одинокой. Я начинаю думать, что мы что-то делаем не так, раз брак не сблизил нас с Крейгом. Мне хочется глубины, страсти, соединенности. Я полагала, что все это придет неким волшебным образом. А раз эти волшебные муж и жена не материализовались, то между нами должна возникнуть хотя бы крепкая дружба. Проблема заключается в том, что ни одна из моих стратегий укрепления отношений с Крейгом не срабатывает.

Во всех моих отношениях мосты наводились с помощью слов. Чтобы узнать человека, мне нужно было выслушать его, а чтобы почувствовать себя понятой, мне нужно было быть выслушанной. Процесс узнавания и любви к другому человеку у меня всегда проходил через разговор. Я говорила о чем-то, что помогало моему другу понять меня, а он отвечал так, что я понимала: он ценит мою откровенность. А потом он говорил что-то такое, что помогало мне понять его. И этот процесс повторялся снова и снова по мере того, как мы проникали в сердца, умы, мечты и прошлое друг друга. Так возникала дружба – прочная, надежная структура, построенная в пространстве между нами, – в пространстве вне нас, где мы могли укрыться оба. Вот я, вот мой друг, а вот наша дружба – мостик, построенный вместе.

Крейгу такой процесс чужд. Вместо того чтобы воспринять мои слова, обдумать и оттолкнуться от них, он позволяет им отталкиваться от себя и улетать прочь. Его реакция настолько не связана с тем, что я только что сказала, что мне приходится бороться с желанием прикрыть ему рот и запротестовать: «Что? Я вовсе не это имела в виду». Все мои мысли, все усилия к тому, чтобы Крейг узнал и понял меня, пропадают втуне. Я подаю ему кирпичи, а он их роняет. Как-то вечером я читаю книгу о двух влюбленных и наталкиваюсь на такие строки: «Им достаточно было одного взгляда, чтобы понять друг друга». Меня охватывает страшная тоска. Мы с Крейгом не можем понять друг друга, даже когда долго разговариваем. А без этого я не знаю, как достучаться до него. У меня нет другого стройматериала. Без мостика между нами я всегда буду чувствовать, что одинока и заперта внутри самой себя.

Похоже, у нас нет основы, на которой можно было бы что-то построить. Во всех других отношениях такой основой были общие воспоминания. У нас с Крейгом нет общих воспоминаний, потому что он забывает все, что я рассказываю ему о себе и своем прошлом. Однажды вечером я сижу на диване, переключаю каналы и натыкаюсь на программу «Игра для новобрачных». Ведущий спрашивает мужей: «Какой любимый цвет у вашей жены?», «Как звали собаку вашей жены, которая была у нее в детстве?». Телевизионные мужья знают о своих женах все. И я тоже знаю это о Крейге. Но я не уверена, что Крейг знает что-то обо мне. Он не смог бы улыбнуться и сказать ведущему, что мой любимый цвет – голубой, а собаки у меня не было – была черепаховая кошка Коко. Он ни за что не вспомнил бы ту историю, что я когда-то рассказала ему: как Коко бросила своих котят в моем шкафу, а я выкармливала их из пипетки, но все равно выжил только один. Он не смог бы вспомнить, что я назвала котенка Чудом и он считал меня своей матерью. Когда я рассказывала Крейгу об этом, то знала, что это важно. Но он не знал. Он улыбался, кивал, а потом все забыл. Когда спустя несколько месяцев я снова упомянула о Чуде, он спросил: «А кто это?» Его забывчивость сродни легкомыслию, а легкомыслие равносильно безразличию. Что же делать? Снова рассказывать про котенка? Или сказать: «Эта история очень важна для меня. Пожалуйста, послушай и запомни. Пожалуйста, сохрани эту часть меня, чтобы мы могли на ней построить нашу дружбу»? Мы каждый день строим замки из песка, которые неизбежно будут смыты. Я это знаю. А мне нужно что-то прочное, долговечное и сильное между нами.

Чтобы проявить милосердие, я решаю общаться с Крейгом на оперативном уровне. Я перестаю спрашивать: «Ты уверен, что действительно услышал меня?» Просить то, что он не в состоянии дать, кажется мне жестоким. Я словно предлагаю ему головоломку, с которой он не сумеет справиться. Поэтому я пытаюсь изменить собственные ожидания. Я перестаю говорить о политических проблемах, дружбе, прочитанных книгах, своем непростом прошлом, мечтах о будущем. Мы прибегаем к логистике: говорим о том, в какое время Чейз ест или спит, что у нас будет на ужин, когда к нам собираются приехать мои родители, о работе и погоде. Мы вежливы друг с другом и говорим очень мягко, как люди, которые впервые встретились за чашечкой кофе. Такая перемена кажется мне опасной и значительной. Мне кажется, что мы перестали пытаться построить общую жизнь и просто спрятались в собственной безопасной скорлупе. Вместо того чтобы заключить мир, мы поддерживаем мир. Мы избегаем конфликтов, но я становлюсь все более одинокой и испуганной. Я одинока, потому что мне есть что сказать, но этого никто не слышит. Мне тяжело видеть, что в главных отношениях своей жизни я не могу рассчитывать на истинную дружбу. Каждый день, когда Крейг возвращается домой с работы, мне хочется схватить его и сказать: «Вот она я. Я предлагаю тебе себя. Ты меня слышишь?» Но вместо этого на его дежурный вопрос я даю столь же дежурный ответ: «Все нормально. Все в порядке».

Если мой строительный материал – разговор, то у Крейга это секс. Чтобы узнать человека, полюбить и почувствовать себя любимым, ему нужно касаться и ощущать прикосновения. Крейг использует свое тело так же отчаянно, как я – слова. Он подобен слепцу – он ощущает мир только руками. Он постоянно хватает меня, гладит, притягивает к себе. Когда он тянется ко мне, я инстинктивно напрягаюсь, а потом стараюсь расслабиться, стать восприимчивой. Стараюсь испытать благодарность за его внимание. Так должно быть. Я хочу быть хорошей женой. Но мое тело меня не слушается. Я не испытываю благодарности – я ощущаю обиду. Каждый раз, когда Крейг пытается получить от меня ту любовь, в которой нуждается, я что-то делаю. Я занимаюсь с Чейзом, убираюсь в доме, готовлю еду. Меня обижает то, что он постоянно меня отрывает. Любовь Крейга кажется мне навязчивой. Я не думаю, что он притягивает меня к себе, потому что любит. Нет, ему просто нужен секс, чтобы снять стресс, а ласка – это первый шаг к сексу. Интересно, что бы почувствовал Крейг, если бы в его кабинет каждые несколько часов входили люди и массировали ему плечи, просто потому что им нужно снять напряжение. Мне хочется сказать: «Оставь меня в покое! Я уже выполнила сегодняшнюю норму! Я измотана, я устала от твоих касаний и потребностей! Почему ты так навязчив? Ты же взрослый мужчина! Неужели ты не можешь чем-нибудь заняться и не приставать ко мне с ласками? Поиграй с ребенком, разберись с документами, собери белье в стирку. Помоги мне! Не требуй от меня большего!» Мне хочется кричать, но я ничего этого не говорю, потому что стыжусь своей холодности и эгоизма. Я отвергаю его ласки точно так же, как он отвергает мои слова и истории. Он протягивает мне кирпичи, а я роняю их. Я знаю, ему от этого больно.

– Что-то не так? – спрашиваю я.

– Ничего, – отвечает он. – Все нормально. Все в полном порядке.

Мы оба знаем, что нам нужна помощь, и мы устраиваем себе свидание, которое должно помочь. Я быстро понимаю, что для этого требуются три вещи: умение разговаривать, сексуальная химия и деньги. Поскольку у нас нет ни того, ни другого, ни третьего, свидание лишь подчеркивает проблемы, но не решает их. Мы сидим за столом, и Крейг судорожно пытается найти тему для разговора. Я же точно знаю, что после ужина он наверняка захочет секса. Меня обижает такая деловитость – ужин в обмен на секс. И я ругаю себя за собственную обиду. Почему я не могу ощутить желание вместо чувства долга? Ответ не важен. Это часть сделки. Я должна понять, что секс – это неприятная, но важная услуга, которую жены оказывают мужьям, чтобы семейная жизнь сложилась. Подобная система кажется мне странной, но вполне разумной – мы же меняем масло в наших машинах, чтобы они и дальше ехали туда, куда нам нужно. Когда мы возвращаемся со свидания, Крейг отпускает няню, а я готовлюсь исполнить свой долг.

Я раздеваюсь в ванной, потом ложусь и начинаю ждать. Крейг ложится рядом. Когда все начинается, я стараюсь жить настоящим и хоть что-то почувствовать. Но вместо любви я ощущаю апатию. Когда мы с Крейгом занимаемся любовью, я чувствую себя такой же одинокой, как и во время разговора. Крейг выполняет свою работу, а я просто лежу и жду, когда все кончится, издавая определенные звуки, чтобы он немного ускорился. Мне не нравится притворяться, поэтому я ускользаю. Я начинаю смотреть на себя со стороны. Я наблюдаю за тем, как со мной занимаются сексом. Крейг продолжает. Моя апатия и отсутствие его не беспокоят, и это выводит меня из себя. Неужели он не замечает, что я ускользнула? Или ему нет до этого дела? Я не просто чувствую себя используемой, я чувствую себя выброшенной. Разум заставляет меня отталкивать мужа. Мне хочется свернуться клубочком и стать собой. Разум безмолвно кричит Крейгу: «Прекрати! Прекрати! Прекрати!» Но мое тело посылает другие сигналы. Мое тело сохраняет мир. Оно знает, что нам осталось всего несколько минут, и мы выторгуем себе еще одну неделю. И оно снова приносит себя в жертву. Я притворяюсь. Я двигаюсь и издаю звуки, чтобы показать, что мне это нравится. Секс кажется мне предательством самой себя. Секс – это ложь.

Когда все заканчивается, мы лежим в постели рядом. Я одинока, напугана, мне стыдно. Я одинока, потому что Крейг не представляет, что только что происходило во мне – хотя, когда это случилось, он тоже был во мне. Мне стыдно и страшно, потому что я не способна подарить и принять любовь. Каждый раз, когда это происходит, мы пытаемся поговорить. Я объясняю Крейгу, что мне трудно, что меня что-то отталкивает от секса. Я понимаю, что дело во мне, но не знаю, как это исправить. Крейг относится ко мне с симпатией, но у него нет ответов. Я понимаю, что он чувствует себя отвергнутым, он хочет достучаться до моего тела точно так же, как я хочу достучаться до его разума. Но он не находит меня. А я не могу найти его. Он печально смотрит на меня и мысленно говорит: «Посмотри. Вот он я. Я предлагаю тебе себя. Видишь ли ты меня? Чувствуешь ли меня?»

* * *

Как-то вечером Крейг проходит мимо дивана и направляется в нашу спальню.

– Иди сюда, – говорит он.

Мое сердце падает. Я напрягаюсь. По его голосу я чувствую, что он хочет секса. Я не хочу секса. Я хочу свое мороженое на своем диване. Я так устала… Но я встаю и иду за Крейгом. Я должна быть хорошей женой, чтобы мы были счастливы. «Десять минут, – обещаю я дивану. – Я вернусь через десять минут!»

Но, войдя в спальню, я не вижу там улыбающегося из-под одеяла Крейга, хотя он всегда делал именно так. Он стоит на лесенке и что-то ищет в шкафу. Я сажусь и жду. Крейг вытаскивает из шкафа черную пластиковую коробку со старыми видеокассетами. Он спускается и ставит коробку на кровать рядом со мной. Я знаю, что это особая коробка, потому что сама переносила ее из грузовика в нашу квартиру во время переезда. Это записи футбольных матчей Крейга. Он хранит их, потому что до появления нас с Чейзом это было для него важнее всего. Крейг нервничает, и я перестаю его понимать. Потом он начинает быстро говорить. Он говорит, что половина этих кассет действительно записи его футбольных матчей. Но вторая половина – это порно. Мои глаза расширяются, я испытываю странные чувства. Я смотрю на коробку, и мне не нравится, что детские записи соседствуют в ней с порнографией. Я сразу же думаю, что эти кассеты нужно разделить. Крейг спрашивает, не хочу ли я что-нибудь посмотреть.

– Футбол или порно? – спрашиваю я.

– Порно, – отвечает он.

– Вместе?

– Да.

– Разве супруги так делают?

– Думаю, да.

Мне отчаянно хочется отказаться. Но я говорю себе, что нельзя всегда делать то, что хочется. Брак – это компромисс.

– Хорошо, – соглашаюсь я.

Я ложусь в постель и смотрю на наш маленький телевизор, пока Крейг настраивает видеомагнитофон. Я ношу очки и неожиданно очень остро осознаю этот свой недостаток. Мне кажется, что тот, кто смотрит порно, не должен носить очки – если только это не сексуальная библиотекарша. Я смотрю на свой фланелевый домашний костюм и носки с сердечками и не могу себе представить, чтобы кто-то менее меня походил на сексуальную библиотекаршу. Я думаю, можно ли попросить Крейга позволить мне сначала съесть мороженое. Потом я думаю, что мороженое не очень-то согласуется с порно, и отказываюсь от этой мысли. Почему Крейгу не хватает одной лишь еды, как мне? Еда – это награда, а секс – это лишняя работа. Я делаю над собой усилие и улыбаюсь.

Крейг ложится рядом со мной и устраивается поудобнее среди подушек. Ему кажется, что в комнате слишком светло, поэтому он встает и выключает свет. Он возвращается и включает кассету. Две женщины доставляют какие-то покупки в квартиру мужчины. Обе они крашеные кудрявые блондинки. В туфлях на высоких шпильках они поднимаются по лестнице. Я сразу испытываю теплое чувство – подниматься по лестницам в таких туфлях сложнее, чем кажется. Сначала идет какой-то диалог – такой же натянутый и неловкий, как и наши с Крейгом разговоры во время свиданий. Потом начинается секс. Мои глаза расширяются. Я изо всех сил пытаюсь быть серьезной. Но стараний моих хватает ненадолго. Я начинаю хохотать, но не потому что происходящее кажется мне смешным. Просто от телевизора меня отделяют мои носки с сердечками. Я одновременно вижу и свои носки, и секс, и это сочетание кажется мне безумно абсурдным. Крейг смотрит на меня и тоже смеется, но его смех фальшив. Я чувствую, что он пытается понять, смеюсь ли я над происходящим на экране или над ним. Я перестаю смеяться. Стоит мне умолкнуть, и меня начинает тошнить. Мужчина говорит женщинам на шпильках, что они должны делать, и они это делают. Но я вижу, что они очень устали. На их лицах написано раздражение, а ведь они должны быть сексуальными. На какое-то мгновение я испытываю облегчение, поняв, что секс, гнев, усталость и долг всегда идут рука об руку. Я чувствую, что понимаю порнозвезд.

В какой-то момент порно делает со мной то самое, на что и рассчитано. Из усталой мамочки я превращаюсь в женщину, которая действительно хочет секса. И мы занимаемся сексом. Это странно. Я замечаю, что вовлечена в процесс больше, чем обычно. В этом есть что-то животное. Я замечаю, что не думаю о Крейге. Я думаю о тех людях из фильма. Это удивляет меня. Почему я думаю об отвратительном, грязном, безумном сексе, а не наслаждаюсь любовью с моим ослепительно красивым мужем? Мне странно использовать одно тело для переживания опыта с другим. Я оказываюсь где-то в другом мире. А потом мне приходит в голову, что, может быть, и Крейг тоже думает о том сексе. Почему его глаза закрыты и он кажется таким далеким? Может быть, и он тоже не здесь? Со мной он или с ними? Почему они нужны ему? Почему ему нужны эти злые, уставшие женщины? У него же есть я – прямо здесь.

Потом мы с Крейгом лежим рядом, уставившись в потолок. Мы пытаемся понять, что можно сказать друг другу. Крейг наклоняется ко мне. На его лице что-то вроде улыбки. Он пытается поцеловать меня, но как-то неловко. Поцелуй кажется слишком нежным и личным после того, что только что произошло между нами и теми людьми из телевизора. Поцелуй кажется извинением или просьбой о следующем сексе. После поцелуя меня наполняет странная смесь страха, одиночества, стыда и мрака. Знакомое сочетание возвращает меня в прошлое.

Я снова в колледже. Пятница, вечер. В разгаре вечеринка. Я сижу в комнате вместе со своим бойфрендом и восемью его приятелями по студенческому братству. Бойфренд обнимает меня и протягивает мне пакетик с кокаином. Он целует меня в щеку и что-то шепчет на ухо. Он нежен и внимателен. Его друзья улыбаются мне – совсем не так, как обычно. Я наклоняюсь над зеркалом на журнальном столике и делаю свою первую дорожку. Глаза у меня расширяются. Бойфренд смеется и сжимает мою ногу. Голова у меня кружится. Странное чувство охватывает меня всю. Лица парней светлеют, они хохочут. Они смотрят на меня с обожанием. Это возбуждает. Отчасти возбуждение вызвано кокаином, а отчасти – одобрением со стороны окружающих меня мужчин. Я понимаю, что теперь стала одной из них. Я – девушка, но я клевая. До кокаина я была потерянной, но теперь я нашлась. Меня нашли эти парни. И мой бойфренд. И кокаин.

На протяжении многих лет эти дорожки вместе с ними были идеальным и самым коротким путем к их любви. А когда нет кокаина, есть косяки, и мы сидим вместе, не желая никуда уходить. А когда нет косяков, есть спиртное. Мы напиваемся вместе и становимся смелыми и остроумными. Когда же нет ни того, ни другого, ни третьего – есть еда. Почувствовав одиночество и не имея никого рядом, я всегда могу наесться. Обжорство лишает меня чувств до самого вечера, а вечером я снова могу ощутить любовь, смелость и чувство принадлежности.

Система эффективная, но не самая полезная. Чем круче я забираю каждый вечер, тем ниже падаю каждый день. Поутру подвал братства пустеет. Люди разбредаются по домам, унося с собой наркотики и любовь. Мы с моим бойфрендом тоже оказываемся в постели, и он засыпает. А это означает, что одиночество близко. Я не могу позволить себе этого, поэтому предлагаю заняться сексом – выторговываю себе еще несколько минут любви. Но потом он окончательно засыпает, а я остаюсь совсем одна. Я кладу голову ему на грудь, обхватываю себя руками и принимаю наказание: мне придется в полном одиночестве провести несколько часов, пока не начнет светать. Каждое утро я наблюдаю за тем, как свет безжалостного солнца заливает комнату. Мои глаза скользят с мерцающего экрана телевизора на пивные банки, зеркала, бритвы, плакаты на стенах и следы вечерних посиделок. Как все это могло нравиться всего несколько часов назад? Как все это могло напоминать любовь? Свет разрушает заклятие, и мне кажется, что я в аду. Дыхание становится поверхностным, в душе разгорается паника. Я не принадлежу этому миру. Как я здесь оказалась? Как отсюда выбраться? Как вернуться к своей семье? Я больше не хочу быть клевой. Я хочу быть хорошей. Я хочу быть хорошей. Каждое утро я становлюсь маленькой девочкой, которая просыпается и понимает, что она одна в темном лесу. Каждое утро я испытываю мгновенный и абсолютный ужас. Так я жила до появления Чейза. Мрак ночи приносил благодатное забытье, свет утра – ужасные воспоминания.

Сегодня, впервые с начала трезвости, я снова чувствую себя девочкой, заблудившейся в лесу. Моя голова лежит на груди мужа, но он уже скрылся. Он уснул и забрал с собой свою любовь. Я снова одна. Из-за порно я не могу уснуть. Мои глаза скользят с мерцающего экрана телевизора на коробку с кассетами. Неожиданно спальня начинает казаться мне темной и опасной. Я пытаюсь разобраться, что с нами только что случилось. Почему мы захотели посмотреть порно, чтобы сблизиться? Кокаин был верным путем к любви. Косяк был прямой дорогой к дружбе. Спиртное вселяло смелость. Еда успокаивала. А для чего нужно порно? Для чего нужны тела других людей? Что дало нам порно, чего мы не могли найти в себе или друг в друге?

На следующее утро Крейг просыпается, и я говорю ему:

– Больше я этого не хочу.

– Хорошо, – удивленно отвечает он. – Мне казалось, тебе понравилось. Мне показалось, тебя это завело.

Мой желудок сжимается от его слов.

– Нет, – твердо отвечаю я. – Да, это меня завело, но неправильно. Это было что-то опасное, темное. Я не могу избавиться от воспоминаний о тех женщинах. Их лица напомнили мне о моем собственном лице, каким оно бывало слишком часто. Этот фильм был кокаином, ты – моим бывшим бойфрендом, а я сама – той, какой была когда-то. Я не могу больше быть такой. Теперь у меня есть ребенок. Я хочу быть хорошей матерью и женой. Мне нужно что-то настоящее. Мы не можем от этого избавиться? Пусть в нашем доме не будет ничего такого. Пожалуйста! Избавься от этого?

Крейг встревожен и нежен. Я уверена, что он ни слова не понимает, но это и неважно.

– Конечно, конечно, – говорит он. – Не волнуйся. Прости, дорогая.

– Пообещай мне: больше никогда! – требую я.

– Обещаю, – клянется он. – Я от всего избавлюсь.

Я благодарна ему. Он хочет, чтобы мне было хорошо, сильнее, чем чего-то для себя. Я это знаю. Я люблю этого мужчину. Но я все еще боюсь. В том, как в этой черной коробке соседствуют разные кассеты, есть нечто опасное. Нечто опасное есть в том животном сексе и в том, как Крейг сейчас обнимает меня, но не смотрит мне в глаза. Я чувствую эту опасность. Мне стыдно, но с удивлением я осознаю собственные мысли: Я люблю тебя, но не могу ради тебя вернуться в тот лес. Я иду своим путем и должна двигаться вперед. Чейзу нужно следовать за кем-то, и я не смогу вести и тебя тоже. От меня слишком многое зависит.

Когда позднее я вхожу на кухню с Чейзом на руках, Крейг поворачивается ко мне от сковороды, где жарится яичница, и улыбается. Это смущенная, вопросительная улыбка. Я передаю ему Чейза. Крейг откладывает лопаточку и обнимает нас. Это объятие подтверждает наше решение и договоренность больше не говорить об этом. Мы выбросим коробку мрака и вооружимся тем, что нам хорошо удается. Мы будем семьей.

* * *

У нас родились две девочки. Первую мы назвали в честь моей матери Патрицией, а вторую – в честь сестры Амандой. Тиш и Эмма. Сестры. Мы взяли ипотеку и купили минивэн. Мы нашли церковь. Кто может желать большего? Жизнь с тремя детьми полна бесконечной любви, но я поражена тем, сколько сил требуется на уход за ними. Я бросила работу, чтобы сидеть с детьми, но их потребности безграничны. С рассвета до заката и всю ночь напролет я реагирую, отвечаю, жонглирую. Моя жизнь – бесконечная гонка, и поскольку других участников нет, палочку я передаю себе и принимаю у себя. У меня просто нет сил.

Мы с Крейгом решаем, что для выживания нам нужно разделять и властвовать, поэтому мы смеемся и плачем вместе гораздо реже. Крейг весь день работает и помогает мне с детьми по вечерам. Но даже тогда я чувствую обиду. Когда он рассказывает мне о своем долгом ланче на работе, я отвечаю:

– У меня на обед были крошки от сыра, который я жарила детям. И ела я, стоя возле раковины.

Когда он упоминает о прочитанной статье, я говорю, что мне даже представить трудно, чтобы у меня выдалась минутка для чтения. Когда он возвращается с вечерней деловой встречи, я спрашиваю, не было ли это просто предлогом для выпивки с коллегами. Собственная едкость смущает меня. Меня волнует то, что мы все больше отдаляемся друг от друга и погружаемся в себя. Когда нас было трое, у нас был один мир. Теперь же у Крейга есть внешний мир, а у меня – мир нашего дома, и соединить их нам не удается.

Каждый вечер Крейг приходит с радостной улыбкой и спрашивает:

– Как прошел день?

Этот вопрос сразу же напоминает мне о пропасти между его и моим днем. Как прошел мой день? Вопрос повисает в воздухе. Эмма засовывает ручку мне в рот, а из ванной доносится крик Чейза:

– МАМОЧКА! ПОМОГИ МНЕ!

В углу плачет Тиш, потому что Я НИКОГДА, НИКОГДА не позволяю ей пить средство для мытья посуды. Я смотрю на свою испачканную детской едой пижаму, немытые волосы и очаровательного ребенка на руках. Мне хочется сказать:

Как прошел мой день? Это была целая жизнь. Это был лучший и худший день одновременно. Я была и одинока, и нет. Мне одновременно было и скучно, и некогда перевести дух. У меня было множество касаний: я не могла оторвать ребенка от себя, а стоило его уложить, как тут же хотелось снова ощутить сладкий аромат его кожи. Этот день потребовал от меня больше, чем я могла дать эмоционально и физически. Но от мозга моего ничего не требовалось. Сегодня у меня были мысли и идеи, которыми хотелось поделиться, но выслушать меня было некому.

Я весь день с ума сходила, разрываясь между любовью и яростью. Я смотрела в их лица и думала, что не вынесу этой безграничной любви к ним. А через минуту я приходила в ярость. Я стала спящим вулканом, спокойным снаружи, но готовым взорваться горячей лавой в любой момент. А потом я заметила, что ножка Эммы больше не влезает в ботиночек. И у меня наступила паника, потому что я поняла: это скоро кончится – это самое трудное время в моей жизни, которое одновременно и самое счастливое. Это ужасное время одновременно и прекрасное. В достаточной ли мере я им насладилась? Не упускаю ли я лучшее время моей жизни? Не слишком ли я устаю, чтобы в полной мере ощутить любовь? Страх и стыд уподобились тяжелому, колючему одеялу, которое накрыло меня с головой.

Но я не жалуюсь, так что не пытайся все исправить. Я не могла бы прожить по-другому ни дня моей жизни. Я просто рассказываю – черт, как же трудно объяснить! – о дне, проведенном с маленькими детьми. Этого слишком много, но никогда не бывает достаточно.

Но я слишком устала, чтобы говорить это. Я заводная кукла, у которой кончился завод. Поэтому я просто отвечаю:

– Все в порядке.

Потом я передаю ребенка Крейгу, стягиваю грязные волосы в конский хвост, надеваю шлепанцы и хватаю свою сумочку. Дети замечают, что я собираюсь уходить. Они начинают плакать и хвататься за мою ногу. Я целую их в макушки, обещаю скоро вернуться и вырываюсь из их хватки.

Я выхожу на улицу, сажусь в наш мини-вэн, запираюсь и делаю глубокий вдох. Я еду в супермаркет и брожу по отделу домашней утвари. Я замечаю женщину, которая везет в тележке двух малышей. Мне хочется подойти и спросить: «Извините, это время в вашей жизни – оно лучшее или худшее? Пугает ли вас ваш гнев и ваша любовь? Трудно ли вам общаться со своим мужем? Чувствуете ли вы, что вас слышат, видят, понимают? Не потерялись ли вы?» Но ничего этого я не говорю, потому что все мы решили придерживаться сценария. Сказать друг другу мы можем лишь немногое, и я выбираю из доступных вариантов.

– Ваши детки очаровательны, – говорю я с улыбкой.

Женщина улыбается в ответ, и я замечаю в ее глазах усталость и тоску, но убеждаю себя, что мне это лишь показалось. Я отворачиваюсь и продолжаю заполнять свою тележку вещами, которые мне не нужны и которые я спустя какое-то время верну[1]. Папа называл это «покупательской булимией». Моя тележка заполняется, и я говорю себе: «Ты – мать и жена. Ты не пьешь. И это твоя единственная ответственность на земле. У тебя есть все, о чем ты мечтала. Будь же благодарна». В действительности я благодарна, но в то же время озадачена. Мы сделали то, для чего были созданы. Мы стали семьей. Но в семье я не стала менее одинокой.

* * *

Мы с Крейгом – замечательные родители, но мы не стали друг другу хорошими друзьями или любовниками. Я гадаю: то ли я выбрала не того мужчину, то ли Крейг выбрал не ту женщину. А может быть, мы вообще не выбирали друг друга. Интересно, не считает ли Крейг меня подходящей вещью, а не нужным себе человеком? Не разведемся ли мы, когда дети отправятся в колледж, потому что нам будет не о чем говорить? Мы должны были завести детей, чтобы не утратить то, что нас связывает. Интересно, каково это – быть замужем за поэтом, засиживаться допоздна, обсуждая идеи, искусство, любовь и войну, бурно ссориться и нежно мириться? Интересно, есть ли у моих подруг в отношениях с мужьями то, чего недостает нам с Крейгом? Может быть, то, чего нет у нас, есть у всех остальных? Обычно я останавливаю эти мысли, как только они появляются. Думать об истинной любви и хорошем сексе – это все равно что коснуться горячей плиты. Мысли о невозможном обжигают и причиняют боль, поэтому я быстро беру себя в руки. Нет смысла гадать, что было бы или что может быть, потому что я никогда не оставлю Крейга. Он – хороший человек, преданный отец, нежный муж. Я должна быть благодарна. Я на всю жизнь останусь одинокой, если это гарантирует моим детям семью. Я не могу иметь всего. У нас и без того много хорошего. Я перестаю читать любовные романы, и это помогает мне справиться с мыслями.

7

Откровение

Однажды я прохожу мимо своего компьютера, держа на руках Эмму, и замечаю, что некоторые мои друзья по Facebook участвуют в каком-то проекте под названием «25 вещей». Они размещают списки интересных фактов о себе. Я задумываюсь, может быть, мне тоже стоит попробовать. Возможно, это станет способом дотянуться до людей вне дома, завершить предложение, сказать правду, доказать себе и другим, что я еще существую. Я решаю составить такой список, укладываю Эмму спать, сажусь за компьютер и начинаю печатать:

№ 1. Я справилась с пищевой и алкогольной зависимостью, но мне все еще не хватает еды и спиртного. Точно так женщине не хватает партнера, который постоянно избивал ее, а потом бросил – потому что умер.

Я смотрю на написанные мной слова: суровые, откровенные и страшные. Я возбуждена. Да. Это я. Я здесь. Это не заблудившаяся Гленнон и не нашедшаяся миссис Мелтон. Это не моя представительница – это настоящая я. Я хочу больше узнать о себе, поэтому продолжаю печатать. Мои пальцы стучат по клавиатуре, словно наконец-то обрели свободу, которой так долго ждали. Они печатают острые, опасные, отчаянные фразы о браке и материнстве, о сексе и жизни. Слова текут быстро и яростно, словно истинная я хватает воздух, пытаясь запастись им на случай, если больше никогда не представится возможности выйти на поверхность. Закончив и прочитав написанное, я чувствую, что смотрюсь в зеркало. Ощущение более острое и реальное, чем то, что я испытываю, глядя в настоящее зеркало. Это я, это мой внутренний мир. Я читаю и перечитываю свой текст, пытаясь узнать саму себя. Наверху раздается плач. Эмма проснулась, и я ей нужна. Ей придется подождать, потому что я тоже проснулась и сначала должна подумать о себе. Мне очень хочется, чтобы другие люди узнали меня, и я размещаю свой список на страничке Facebook, а потом отправляюсь наверх, к Эмме.

Примерно через час я возвращаюсь к компьютеру. Я смотрю на экран и судорожно пытаюсь осознать увиденное. Друзья поделились моим списком, и теперь я получаю множество сообщений. Я смотрю на свою страничку – она полна комментариев от знакомых и незнакомцев. Мне плохо. Я выставила себя напоказ и жалею об этом. Я сказала слишком много. Я хочу взять свои слова назад. Я захлопываю ноутбук и ухожу. Вечером я завариваю себе чай, сажусь перед компьютером и начинаю открывать сообщения.

Первое от какой-то женщины. «Мы не знакомы, но, прочитав утром ваш список, я проплакала от облегчения несколько часов. Ваш список – это мой список тайн. Мне казалось, я такая единственная». Второе сообщение от старой подруги. «Гленнон, моя сестра – алкоголичка. Никто не знает, что с ней делать». И еще сообщение, еще и еще…

«Мой брак рушится…»

«Я не знаю, как выбраться из этой депрессии…»

«Иногда мне кажется, что я не создана для родительства. Я так злюсь, что мне хочется оттолкнуть своих детей. Я не делаю этого, но хочу. Я чувствую себя чудовищем».

Я поражена этой честностью и болью. Многие сообщения прислали те, с кем я хорошо знакома. Но оказывается, я их совершенно не знала. Мы проводили время вместе, болтая обо всем, кроме того, что по-настоящему важно. Мы знакомили друг друга со своими представителями, а наши истинные «я» жили в одиночестве. Мы считали, что это безопаснее. Мы думали, что так убережем свое истинное «я» от боли. Но, читая эти сообщения, я понимаю, что все мы страдали. И наша боль была прикрыта стыдом.

* * *

На следующей неделе сестра приносит мне отличный новый компьютер.

– Пиши, Гленнон, – говорит она. – Каждое утро вставай и пиши, как та девушка, что составила этот список.

Я слушаюсь. Поскольку матери приходится заниматься разными делами, мой будильник каждое утро звонит в 4.30. Я выбираюсь из постели и бреду к кофеварке, которую заранее запрограммировал для меня Крейг. Кофе я пью в кладовке – это единственное пригодное место, мой кабинет. Потом я открываю компьютер и начинаю писать. На улице темно, в кладовке тоже. И я спокойно пишу о своем мраке. В этот час я предлагаю своему истинному «я» рассказать о боли, гневе, любви и утратах. Я никогда не пропускаю этого утреннего свидания с самой собой, потому что в кладовке происходит нечто важное. После этого я чувствую себя более спокойной, здоровой и сильной. Выпустив внутреннего демона на чистый лист, я перестаю бояться его. Он оказывается не таким страшным, как я думала. Я меньше боюсь себя. Может быть, мне просто нужно было каждый день контролировать свой стыд, как диабетики контролируют уровень сахара. Я говорю правду, и это ослабляет чувство стыда и приносит облегчение. Это священное очищение от болезненных секретов. И это безопасно, потому что я делаю это в темноте, перед экраном. Мне не приходится видеть чужого смятения и смущения.

Через несколько месяцев я готова показать свои труды другим людям. Я создаю блог. Каждое утро я нажимаю кнопку «опубликовать» и ухожу заниматься детьми. Но разум мой возвращается к экрану. Весь день я думаю, прочитал ли кто-нибудь мои слова, поняли ли меня, ответят ли мне. Я жажду обратной связи. Я проверяю свой блог по сто раз на дню и с удовольствием вижу, что люди отвечают. Они отвечают из своих домов и офисов, они пишут с телефонов. И все они твердят одно: «Я тоже, я тоже, я тоже. Мы понимаем твой мрак, и он похож на наш. Ты не одна». Каждый новый «лайк» и комментарий вызывают у меня прилив адреналина. Меня поняли. Меня нашли. Со временем мой блог приобретает популярность, со мной связываются агенты, и я заключаю контракт на книгу. Оказывается, моя боль не напрасна. Мой блог стал моим убежищем, безопасным миром, где нет пустых разговоров, нет сценариев – только истина.

Страстное желание быть узнанной и понятой Крейгом ослабевает. Впервые все мои потребности удовлетворяются – преимущественно посторонними людьми. Я считаю, что это правильно. В конце концов, не следует сваливать все на единственного человека. Я предпочитаю писать о Крейге, а не разговаривать с ним. Это безопаснее, приличнее, и наша жизнь от этого становится лучше. Нас легче понять, когда мы из настоящих людей становимся персонажами. Крейг чувствует, как я отдаляюсь от него, уходя в новый, созданный мной мир. Он хочет пойти со мной. Он читает каждое написанное мной слово и все комментарии. И зачастую впервые узнает правду о своей жене.

Однажды я пишу о том, как накануне объелась и долго мучилась рвотой – и все это после нескольких лет пищевой трезвости. Крейг читает этот пост вместе с другими моими читателями и пишет мне с работы. «Я беспокоюсь о тебе. С тобой все в порядке? Может быть, нам поговорить об этом?» Вечером мы сидим на диване и пытаемся поговорить. Мы оба чувствуем себя неловко. Я не могу объяснить ему свою булимию. В разговоре невозможно быть столь же честным, как в виртуальном мире. Интересно, почему мне гораздо проще быть честной с посторонними людьми, чем с родными. Я сижу рядом с Крейгом и не понимаю, как быть собой. Я чувствую, что превращаюсь в свою представительницу. Истинная я осталась в постах. Мне хочется сказать: «Если хочешь понять меня по-настоящему, просто прочитай все снова». Но вместо этого я говорю:

– Со мной все в порядке, дорогой. Честное слово! Все хорошо.

Я встаю, показывая, что разговор закончен. Мне не нужно от Крейга то, в чем я нуждалась раньше. Благодаря незнакомцам на экране я нашла близость, которой так жаждала. И как я вскоре узнаю, это нашли мы оба.

* * *

Я начинаю уставать больше, чем обычно. Каждое утро я чувствую себя пришпиленной к кровати, как бабочка в витрине. У меня болят суставы, отекают ноги, волосы выпадают клочьями. Меня постоянно знобит. Два разных врача считают, что это психосоматика. Я смотрю на свои отекшие ноги в синяках и пытаюсь понять, что это: мой разум атакует тело? Или тело атакует разум? Может быть, меня терзает что-то извне? Я не знаю. Третий врач назначает анализ крови и находит признаки хронической болезни Лайма. Меня пичкают таким количеством антибиотиков, что вскоре они перестают действовать. Я чувствую себя все хуже и хуже. Мы уже не понимаем, это болезнь или лечение.

Мы покупаем небольшую сауну и устанавливаем ее возле кровати. Весь мой мир – это два шага от кровати до сауны. Иногда я бываю настолько слаба, что Крейгу приходится помогать мне поворачиваться. Мы редко касаемся друг друга. Мое тело страдает от постоянной боли, а разум в тумане. Мне сложно закончить предложение – сказанное или написанное. Часто я не могу вспомнить, кто я и где нахожусь.

Как-то ночью я лежу в постели, глядя в потолок. Я чувствую себя такой тяжелой, что мне кажется, я тону – и сейчас исчезну совсем. Я теряю сознание. Придя в себя, я нахожу под одеялом телефон и пытаюсь поднести его к уху. Он весит целую тонну. Я набираю номер сестры. Когда она отвечает, я говорю:

– Мне кажется, я скоро умру. Мне так страшно. Что будет с моей семьей?

Сестра плачет. Мне хочется утешить ее, но я уже произнесла все слова, на какие хватило сил. Я роняю телефон. Слышу, как дети играют внизу, и в миллионный раз переживаю из-за того, что не могу больше заботиться о них. Возможно, это навсегда. Я исчезаю, потом возвращаюсь. Такое случается со мной по несколько раз в день. Это не похоже на засыпание и просыпание – это как умирание и возвращение к жизни. Открыв глаза, я сквозь туман вижу, что Крейг спит рядом. Я застряла между двумя мирами. Я хочу сказать ему, чтобы он отвез меня в больницу, но не могу пошевелить рукой, чтобы разбудить его. У меня нет сил произнести слова. Я заперта внутри себя. Мысленно я кричу ему: «Отвези меня в больницу! Отвези меня к врачам, к тем, кто знает, как мне помочь!» Крейг не шевелится, не открывает глаза. Я в ярости от того, что он не слышит моего безмолвного крика. Я исчезаю – я больше не у себя в доме, а в психиатрической больнице. Я смотрю на потолок и рассказываю Мэри Маргарет о канарейках. Я говорю: «Мы не сумасшедшие, Мэри Маргарет. Но мы в опасности. Если они не услышат первого сигнала, канарейка умрет». Видение бледнеет, и я снова оказываюсь в постели с Крейгом. Я смотрю на него, потом оглядываю всю нашу спальню. Что пытается сказать мне мое тело? Какой яд его терзает? Как выбраться из этой шахты?

Навестить меня приезжает моя подруга Джина. Я лежу под одеялами, маленькая и бледная. Она боится за меня. Вместе с Крейгом они планируют нашу поездку в ее кондоминиум в Неаполе, штат Флорида. Как только я схожу с самолета, солнце согревает меня, влажность окутывает мои суставы. Я испытываю огромное облегчение. Через несколько дней у меня перестают болеть колени, а на подушке больше нет клочьев волос. Я могу совершать короткие прогулки и готовить детям сэндвичи на завтрак. В последний вечер в Неаполе Крейг касается моей ноги, и я не кричу от боли. Он смотрит на меня и говорит:

– Нам надо переехать сюда.

– Да, – соглашаюсь я. – Надо.

Это правильно. Мы должны уехать от всего, кроме самих себя. Нам нужно время, пространство, солнце и пальмы.

На следующий день Крейг звонит своему начальнику и сообщает:

– Я переезжаю в Неаполь, чтобы спасти жизнь жены.

– Поезжай, – говорит начальник.

Я волнуюсь, потому что переезжать в таком состоянии опасно. Я напоминаю себе, что, поскольку кризис – переломный момент, это лучшее время, чтобы избавиться от всего, кроме самого главного. Мы начинаем отбор. Мы прощаемся со школой наших детей, с нашими соседями и церковью. Большую часть вещей мы отдаем на благотворительность. Приезжаем во Флориду и обещаем себе, что сосредоточимся на отдыхе, общности и исцелении.

Несколько месяцев мы сидим у бассейна, покупаем еду на рынках и долго гуляем все вместе. Мы не заводим новых друзей, не занимаемся ничем, что может осложнить нашу жизнь. Я постепенно загораю, становлюсь сильнее и счастливее. И все члены нашей семьи тоже. Поначалу у нас нет никаких правил, Крейг работает на дому, как и я. Мы общаемся только друг с другом. Каждый вечер мы сидим во дворе, наблюдая за маленьким аллигатором, живущим в озерце. И каждый день мы повторяем:

– Невозможно поверить, что мы сделали это. Тем, кто так живет, мы всегда завидовали. Мы свободны. Это наше начало.

Проблема заключается в том, что, куда бы ты ни пошел, ты остаешься собой. Мы не вышли из шахты. Свой яд мы принесли с собой. Это не начало, а лишь продолжение.

8

Лжец

На моем ноутбуке вирус, поэтому приходится писать с домашнего компьютера. Я случайно нажимаю на неизвестный файл, и на экране появляется изображение обнаженной женщины, которая на четвереньках ползет к камере. Я буквально подпрыгиваю в кресле. Мне хочется выйти, но, когда я нажимаю на кнопку «х», появляются все новые и новые порнографические изображения – каждое еще непристойнее предыдущего. Я вижу двух обнаженных женщин, стоящих на четвереньках на кафельном полу. Ухмыляющийся мужчина направляет их лица к своему пенису. Я изо всех сил пытаюсь закрыть окно, но теперь эти две обнаженные женщины начинают ласкать, целовать и царапать друг друга. Группа мужчин со смехом наблюдает за ними, словно все это часть какой-то непристойной шутки. Такие ролики создаются специально для мужчин, ненавидящих женщин.

Я смотрю на экран монитора, и осознание этого ужаса парализует меня. «Я ошибалась! Я ошибалась! Я ошибалась! Я ошибалась!» Я думала, что в моей семье, в этом маленьком, созданном мной мире, существуют другие правила. Но правила оказались теми же, что и всегда. Я снова вернулась к табличке: «Жирным цыпочкам вход воспрещен!» Вот я в подвале, сижу на плечах парня из братства. Он держит в руках банку с пивом и распевает: «Мы пьем пиво и трахаем баб, и здесь нет места слабакам». Я участвую во всем этом. Я – часть системы, которая считает, что женщин следует высаживать, растить и украшать, а потом использовать, снимать в непристойных фильмах, продавать и смеяться над ними. Секс – это то, что мужчины делают с женщинами или за чем наблюдают, когда женщины делают это друг с другом. Как и эти женщины, я – шутка собственного мужа. Я раскрываю папку и вижу там множество файлов, множество женщин. Здесь хранится целое собрание шуток. Этим компьютером наши дети пользуются каждый день. Я выключаю его, закрываю глаза и изо всех сил трясу головой. Я не могу поверить, что мой муж принес в наш дом такие вещи. Домашние задания детей мирно соседствуют с непристойными роликами – точно так же, как в той черной коробке, где хранились видеозаписи футбольных матчей Крейга и порнофильмы. Я хватаюсь за край стола, чтобы справиться с собой. Мой мозг сейчас взорвется от страха.

А что, если дети уже открывали эти файлы? Они наверняка поняли, что кто-то из их родителей сознательно сохранил эти ролики. Что узнали из них мои девочки? Как они теперь представляют себе, что значит быть женщиной? Как представляет себе взрослую жизнь мужчины мой сын? Каким теперь видится секс моим детям? Боже мой, теперь они отравлены. Они наверняка ощутили боль и стыд – и это слишком тяжелый груз для детей. Я понимаю, что хранение порнографии на семейном компьютере – это все равно что подлить виски в чашку Эммы. Все равно что оставить несколько дорожек кокаина в детской. За такое родителей следует арестовывать! Мне хочется позвонить в полицию. Пожалуйста, заберите моего мужа!

Мне хочется швырнуть этот источник боли на пол и увидеть, как он разлетится на миллион кусочков. Но вместо этого я отодвигаю кресло, мчусь по лестнице и выбегаю на улицу. Мне кажется, что я несусь сломя голову, но ноги у меня слабеют, и я сажусь на дорожку, закрываю лицо руками и рыдаю. Собственное поведение изумляет меня не меньше, чем те ролики, но этот гнев кажется знакомым. Эта ярость кипела, бурлила, постепенно нагревалась – и вот она вырвалась на поверхность. Мой гнев первобытный, всеобъемлющий и древний. Это лесной пожар, с которым невозможно справиться. Это нечто общее и безличностное. Такой пожар способен сжечь весь мир. Безграничность собственной ярости пугает меня, и я решаю сосредоточить ее силу на одном лишь Крейге – я направляю на него лазерный луч.

Я сижу на дорожке, сжав голову руками, и думаю: «Мы в опасности!» Впервые за десять лет мое «мы» не включает в себя Крейга. «Мы» – это я и мои дети. Мы в опасности, и Крейг представляет для нас угрозу. Но потом я думаю: «А что, если это моя вина?» Я уже замерзла. Меня начинает тошнить. «Что, если это я подтолкнула своего мужа к порнографии и теперь получаю то, что заслужила?»

Но эту мысль я отвергаю так же быстро, как она и пришла мне в голову. Нет! Нет! Нет! Нет! Каждый отвечает сам за себя. Он слаб. Черт с ним. Черт с ними со всеми. Я решаю, что мне нужно порвать с Крейгом и со всеми мужчинами. Это решение приносит мне невыразимое облегчение. Но я тут же думаю о Чейзе. Как я могу так говорить обо всех мужчинах, если мой сын вырастет и станет одним из них?

Я с трудом поднимаюсь и возвращаюсь в дом. Я не разговариваю с Крейгом, пока дети не уложены в постель. Тогда я вхожу в спальню и говорю мужу:

– Я нашла твою порнографию. Ты обещал никогда больше не приносить этого дерьма в дом. Но ты не просто принес это, но еще и разместил на компьютере наших детей. Ты – опасный лжец. Ты вообще любишь нас?

Крейг не пытается оправдываться. Он не говорит, что я перегибаю палку. Он опускает голову и шепчет:

– Мне так жаль… Мне нужна помощь…

Через какое-то время Крейг обращается к психологу. Мы не говорим об этом. Мы перестаем проявлять любовь друг к другу. О сексе и речи быть не может. Я не могу открыться человеку, которому не в силах доверять. Я закрываюсь для Крейга. Теперь я должна защищать свое тело и свое сердце. Мы с мужем становимся деловыми партнерами, а наш бизнес – это воспитание детей. Мы ведем себя вежливо, как и подобает коллегам.

Но потом, как всегда, происходит нечто большее.

* * *

Через несколько месяцев я тону в большом черном кожаном диване в неприветливом кабинете психолога Крейга. Колени у меня задраны вверх, а стопы висят в воздухе. Я похожа на оставленную кем-то куклу. Я думаю, что если уж не могу дотянуться до пола, то лучше притвориться, что и не хочу этого. Я подтягиваю ноги к груди и обхватываю их руками. Я сама себе щит.

Крейг говорил мне, что обсуждал проблему порнографии с психологом. Доктор отнесся к нему с симпатией, потому что сам в прошлом году чуть не потерял жену по той же причине. Теперь он сидит в четырех футах от меня, и мне это не нравится. Я знаю, как мы стараемся спасти других ради того, чтобы спастись самим. Я не собираюсь становиться частью пути этого мужчины к спасению. Кроме того, он неприятный. Видно, что ему неловко. Он с надеждой улыбается – ему явно нужна моя поддержка. Он хочет услышать от меня, что все будет в порядке. Я так не считаю, поэтому сохраняю нейтральное выражение лица. Мне ясно, что этот человек привык видеть на лицах женщин улыбку поддержки. Я чувствую, что мое нежелание улыбаться сбивает его с толку. Он откашливается и говорит:

– Здравствуйте, Гленнон. Спасибо, что сегодня присоединились к Крейгу.

Он так свободно произносит наши имена, и меня это коробит. А психотерапевт продолжает:

– Вы выглядите очень рассерженной, Гленнон. Вы не расскажете нам, что вас так злит.

Мне хочется ответить: «С чего вы взяли, что я рассержена? Потому что я не улыбаюсь? Крейг тоже не улыбается. Почему нейтральное выражение женского лица говорит о гневе, а нейтральное выражение лица мужчины – просто нейтральное?» Но вместо этого я говорю:

– Да, я, наверное, действительно рассержена.

Психолог спрашивает почему.

– Потому что муж давным-давно пообещал мне не смотреть порно, – отвечаю я. – Но он мне солгал. Он принес порнографию в наш дом, где эти ролики могли найти наши дети, – и возможно, уже нашли. Он подверг моих детей опасности. Он грязно использовал тела дочерей других родителей, хотя у самого есть дочери. Он позволил мне десять лет верить в то, что наши сексуальные проблемы – это моя вина. Но, возможно, это не так. Возможно, я вовсе ни в чем не виновата.

Психолог смотрит на Крейга. Он наблюдает за его реакцией. Крейг молчит. Он печален и отстранен. Психолог переводит взгляд на меня и говорит:

– Я понимаю. Но, Гленнон, давайте дадим Крейгу шанс исправиться. Он честен с нами. И хочет рассказать всю свою историю.

После слов «всю историю» в комнате повисает тишина. Напряженная и полная ожидания, как пауза между молнией и громом. Мы трое смотрим друг на друга, и в ту же секунду я понимаю, что вся история – это именно то, что мы упустили.

Мысленно я возвращаюсь на два месяца назад. Я стою возле кухонного стола, а Крейг рассказывает мне о своем приятеле с работы.

– Он изменил жене. Ей было очень трудно, но со временем она все же его простила. Они снова живут вместе. И они счастливы.

Я удивилась, что Крейг решил это мне рассказать. Мне не хотелось это слышать. Мне не хотелось вести разговоров о супружеской неверности в своем доме – особенно в тот момент, когда я собирала завтрак для детей. И я не стала ни о чем спрашивать. Я не посмотрела на Крейга и постаралась его не слышать. Но теперь, когда я вспоминаю голос Крейга в тот момент, мне становится ясно, что в нем звучала мольба. Теперь я слышу то, что упустила раньше: Крейг не просто рассказывал историю брака своего приятеля, он спрашивал о нашем браке. Я вспоминаю, как продолжала нарезать сэндвичи для детей идеальными треугольниками: нажать на нож, отрезать, повторить, отрезать, повторить. Тогда я сказала Крейгу:

– Он – козел, а жена его дура. Я бы забрала детей и никогда не вернулась. Я бы никогда этого не простила. Никогда – даже через миллион лет.

Крейг выслушал меня молча.

– Понимаю, – сказал он и начал убирать со стола.

Сейчас, в кабинете психолога, я слышу собственные слова:

– Честно говоря, я не верю, что Крейг рассказывает нам всю историю. Не думаю, что он когда-нибудь рассказывал все.

– Гленнон, я вас понимаю, – дрогнувшим голосом отвечает психолог. – Но я знаю Крейга и верю в то, что он честен.

Я вздрагиваю и плотнее натягиваю свой свитер. Впервые я замечаю, что Крейг и психолог в футболках и шортах. Разве мужчины не ощущают холода? Почему они не натягивают свитеров, не съеживаются, не втягивают ладони в рукава и не обхватывают ноги руками? Почему, черт побери, им постоянно тепло, комфортно, спокойно и приятно?

– Она права, – произносит Крейг. – Мне нужно ей кое-что рассказать.

От его голоса мне становится еще холоднее.

Вмешивается психолог:

– Да, верно. Крейгу нужно многое рассказать. Это можно сделать правильно или неправильно. Нам с Крейгом нужно несколько раз пообщаться, а через пару недель мы обсудим новую информацию.

Неожиданно для самой себя я начинаю громко хохотать. Мой смех раздается в комнате, как автоматная очередь. Мужчины подскакивают на месте, и мне приятно это видеть. Женский смех привлекает мужское внимание быстрее, чем слезы. Я тыкаю пальцем в психолога и говорю:

– Ха! Это смешно! Вы говорите «правильно», «неправильно»! Вы – смешной человек! – Смеяться я перестаю так же резко, как и начинаю. – Нет, никаких отсрочек! Крейг рассказывает мне все немедленно.

Я смотрю на Крейга и чувствую в груди лед. Колючие, холодные льдинки.

– Начинай, – говорю я. – Если ты хоть что-то утаишь, я уйду и никогда не вернусь назад. Ты знаешь, я на это способна.

Я встаю с дивана, подхожу к креслу и усаживаюсь – максимально далеко от Крейга.

Он начинает говорить, не глядя на меня.

– Были другие женщины, – бормочет он. – На одну ночь. И первая была через несколько месяцев после нашей свадьбы.

У меня перехватывает дыхание. Я смотрю на Крейга. Он ждет моей реакции, но неожиданно я оказываюсь далеко от кабинета психолога. Я держу отца за руку, и мы с ним идем по белой ковровой дорожке. Мы с папой приближаемся к Крейгу. «Стоп! Остановитесь! – кричу я себе и отцу. – Остановитесь! Поверните назад!» Но мы продолжаем идти. Все решено. Ничего нельзя изменить.

Крейг продолжает говорить. Это не может быть правдой! Пока я сидела дома, меняла подгузники, мыла посуду и кормила наших детей, он спал с другими женщинами. Пока я умоляла свое тело исцелиться, он лежал с другими телами. Пока я страдала из-за своей неспособности ощущать близость во время секса, он был близок с другими. На протяжении многих лет он позволял мне чувствовать себя виноватой. Он позволял мне плакать на его плече и спрашивать: «Что со мной не так? Почему я не могу почувствовать себя в безопасности во время секса?» Он гладил меня по голове и говорил, что не знает. Он знал. Он сам был тому причиной.

Когда Крейг перестает говорить, мы какое-то время сидим молча. Мужчины находятся между мной и дверью. Мне надо встать и выйти, но ноги меня не слушаются. Психолог встревожен.

– Гленнон, с вами все в порядке?

Самый глупый вопрос, какой только можно задать. Я даже не пытаюсь ответить. Я молча смотрю на него и позволяю снова произнести мое имя. Я ненавижу его. Я отворачиваю свое кресло от обоих мужчин и гляжу в огромное окно, которое выходит на парковку. Наклоняюсь и кладу руки на стекло, чтобы успокоиться. Я смотрю на парковку и вижу блондинку, которая спешит к своей машине. Интересно, что она знает о своих родных, а о чем и не догадывается. «Надеюсь, ты хорошо знаешь своих близких», – думаю я. Но сразу же понимаю, что, возможно, ей лучше не знать. За несколько минут я перешла от незнания к знанию, и пока что знание намного, намного хуже. Я не уверена, что вообще смогу это пережить. И я беру назад свое пожелание этой блондинке.

Блондинка отъезжает, а я вспоминаю сцену из своего любимого фильма – бой на мечах между Иниго Монтойей и Уэсли из «Принцессы-невесты». Там есть момент, когда Иниго понимает, что Уэсли такой же опытный фехтовальщик, как и он сам. Лицо Иниго меняется от неожиданности, на нем появляется страх, потом глаза расширяются от уважения, а затем возникает изумление, которое говорит: «Что ж, он может меня убить, но это хотя бы будет интересно». Я снова смеюсь. Неловко и с горечью. Впервые я признаю, что Крейг – достойный противник. Я считала себя плохой, а Крейга – простым, истинным, золотым. Но оказалось, он такой же опытный фехтовальщик, просто скрывал свое потрясающее умение причинять боль. И я думаю: «Ага! Вот ты какой! Отлично сыграно. Я тебя недооценивала. Ты – сложная личность, и ситуация становится интересной. En garde!»

За моей спиной психолог спрашивает:

– Почему, Крейг? Почему ты решил рассказать об этом сегодня?

Шепот Крейга еле слышен:

– Я наблюдал за Гленнон. Она пишет и говорит о своих проблемах. Честно признается, кто она такая. Считает, что только правда позволяет ей сохранять здоровье. Она выложила всю неприглядную правду о себе, и люди все же любят ее. Я просто хочу понять, может быть, и мне стоит поступить так же. Мне нужно знать, сможет ли она любить меня настоящего.

Я осторожно поворачиваю свое кресло, чтобы видеть лица обоих мужчин. Смотрю на часы на стене над окном. Время идет. Через пятнадцать минут меня будут ждать дети. На мгновение я задумываюсь, какими будут их лица, когда они узнают, что, пока они рисовали радугу в школе, их семья распалась. А потом отгоняю эту мысль. Эта боль – ухаб на дороге, который нужно объехать. Я смогу сделать то, что нужно. Я отталкиваюсь и поднимаюсь с кресла. Снимаю свой свитер и держу его в руке. Я заставлю свое тело не дрожать. Взгляды обоих мужчин одновременно следуют за мной. Сначала я смотрю на психолога и говорю:

– Вам нужно заменить диван в своем кабинете, чтобы женщины могли достать ногами до пола. – Потом поворачиваюсь к Крейгу: – Я не представляю, сможешь ли ты когда-нибудь получить то, что хочешь. Но точно знаю, что получишь это ты не от меня. Для меня тебя больше не существует. Кем бы ты ни был! Ты разрушил нашу семью, и я никогда не прощу тебя. Никогда! Я ухожу – мне нужно забрать детей из школы. За вещами приходи завтра, пока они еще будут на занятиях. А потом держись подальше от нас. Ты – яд нашей жизни.

Я беру свою сумочку и свитер и направляюсь к двери. Прохожу через длинный коридор и оказываюсь на улице. Я превращаюсь в женщину, которая спешит к своей машине. Интересно, наблюдает ли кто-нибудь за мной из окна, гадает ли кто-нибудь, знаю я своих близких или нет, пытается ли кто-нибудь дотянуться ногами до пола.

* * *

На улице тепло и светло. Я останавливаюсь, чтобы глаза привыкли к свету. Мне нужно собраться с мыслями. Я чувствую себя туристом, который вышел из аэропорта и оказался в новой, чужой стране. Синева флоридского неба ослепляет. Звуки кажутся очень резкими и чужими – крик цапли, выхлопы автомобилей, шум пролетающего самолета. Жар солнца удивляет меня. Тепло существует – и это интересно. Я уговариваю себя жить настоящим и обращать внимание на все. Мне нужно заметить гораздо больше, чем я замечала раньше. Прежде я многое упускала. Мое счастье и покой основывались на фантазиях и вымыслах. Новая я путешествую в одиночку и не могу больше позволить себе такой роскоши. Реальность. Только реальность. Тебе нужно понять, что РЕАЛЬНО, Гленнон. Глаза у меня распахиваются. Спина выпрямляется, а подбородок поднимается, как у солдата. Я чувствую, что готова вдохнуть целые галлоны воздуха, словно только что понюхала ароматическую соль. Все жалит меня, но я непреклонна.

Я подхожу к своему серому минивэну. Он прочный, большой и надежный – точно такой же, каким я его оставила. Но, взявшись рукой за ручку, я вновь ощущаю прилив жгучей ненависти. Я отступаю и быстро понимаю, что ненавижу этот минивэн. Я отступаю еще на шаг и смотрю на машину издали. Автомобиль превращается в символ моей десятилетней преданности, жертвенности и наивности. Машина буквально кричит: «Я жена! Я мать! Вот кто я! Может быть, я и не ослепительно красива, но я люблю свою жизнь!» Этот минивэн – живое доказательство моей глупости.

Мне хочется бросить ключи в сточную канаву за спиной и уйти прочь навсегда. Но поскольку я мать, такие драматические жесты для меня недопустимы. Я должна быть твердой. Я должна быть спокойной. Я должна думать о своих детях, которые еще не увидели волны, готовой их захлестнуть. Должна быть решительным капитаном нашего тонущего корабля. Я должна улыбаться, когда мы пойдем ко дну, чтобы все могли потонуть спокойно.

Я забираюсь в свой ужасный минивэн. Впервые в жизни я понимаю, как мало достоинства в том, что миниатюрная женщина водит огромную машину. Черт, почему мне ничего не подходит? Я бросаю взгляд на груду цветных книжек, тетрадок, банок с яблочным соусом, игрушек. Может быть, со временем мои дети будут смотреть на все это так же, как я на свою машину: все это пустое напоминание о старом, далеком мире. Когда-нибудь они посмотрят на все это новым взглядом очнувшихся людей и подумают: «Надо же! Цветные книжки! Помню, когда главной моей проблемой было умение писать ровно! Мама, помнишь минивэн? Помнишь, когда главной твоей проблемой было вовремя привезти нас на футбол? Ты вечно не могла найти мои шиповки, помнишь? Мы были такими чудесными, правда?»

Я трогаюсь с места. Потом останавливаюсь на светофоре. Я помню, где нужно повернуть. Супружеская пара переходит улицу. Я улыбаюсь и машу им. Собственная улыбка удивляет меня и заставляет гордиться собой. Посмотрите на меня. Со мной случилось худшее, что только могло случиться, но я спокойно управляю машиной и улыбаюсь прохожим. Улыбаясь, я снова становлюсь двумя людьми одновременно. Я – женщина, которая только что потеряла всю свою жизнь, и одновременно я – ее представительница: я веду машину, улыбаюсь и машу. Я снова официально становлюсь «мы». Боль расщепляет нас пополам. Когда страдающая женщина твердит: «Со мной все в порядке, все в порядке», это происходит не потому, что действительно все в порядке. Просто внутреннее «я» заставляет внешнее «я» твердить эти слова. Иногда внутреннее «я» даже выскальзывает наружу и говорит: «С нами все в порядке». Окружающие считают, что женщина говорит о себе и своих близких, но это не так. Она говорит о двух своих «я»: об уязвленном истинном «я» и о своей представительнице, созданной для публичного употребления. Боль превращает одну женщину в двух, чтобы ей было с кем прогуляться или посидеть в темноте, когда все остальные уйдут. Я не одинока. У меня есть мое страдающее «я». Но есть и бодрая представительница. Она продолжит существовать. Может быть, я смогу навсегда скрыть свое страдающее «я», отправить в мир свою представительницу, и она будет улыбаться, махать рукой и вести себя так, словно ничего не случилось. Дома мы сможем дышать, а на людях будем вечно притворяться.

Я останавливаюсь у следующего светофора. Ноги мои начинают дрожать – сначала слегка, потом сильнее. Они уже колотятся о стойку руля. Нужно это прекратить. Я прижимаю колени руками, но ноги дрожат все сильнее. Может быть, внутреннее «я» узнало о моем плане по его сокрытию и не хочет оставаться невидимым. Может быть, именно оно и управляет моим телом. Я потеряла контроль над своей жизнью и семьей, а теперь теряю его и над собственным телом. Скоро загорится зеленый свет. Я в панике. Тело кричит, что мне нужно сказать кому-то правду. У меня есть единственный способ справиться с собой: нужно позвонить сестре. Аманда берет трубку после первого же звонка.

– Привет, сестра! Что случилось?

– Ты сидишь? – спрашиваю я. – Мне нужно что-то тебе сказать, но не волнуйся – с детьми все в порядке. По крайней мере, мне так кажется.

– Что-что? Что происходит? – В ее голосе чувствуется паника.

– Это не просто порно. Крейг спит с другими женщинами. Это было с самого начала. Женщины на одну ночь.

Ноги мои перестают дрожать. Загорается зеленый свет. Я нажимаю на газ и медленно трогаюсь с места.

Сестра молчит. Потом начинает судорожно говорить:

– О боже! О боже, Гленнон! Ты где? Ты за рулем? С тобой все хорошо?

Она ждет ответа. С тобой все хорошо? – этот вопрос всегда меня смущал. В следующем году мне зададут его тысячу раз, и каждый раз он будет иметь новое значение. В голосе сестры я нахожу ключ к пониманию: «С тобой все хорошо? Ты не хочешь въехать в кювет? Ты не собираешься причинить вред себе или кому-то еще?»

– Со мной все хорошо, – отвечаю я. – Я спокойна. Я забираю детей, и мы едем домой.

Я слышу слова сестры:

– Забирай их, и будьте дома. Завтра утром я к тебе прилечу. Сегодня вечером я все расскажу маме и папе.

Стоп. Она собирается все рассказать родителям? Если им сказать, то все будет кончено. Если они узнают, это станет официальной реальностью. Я пытаюсь представить лица родителей, когда они узнают НОВОСТЬ. Они уже проходили через это с моей сестрой. Ее первый муж оказался не таким, каким мы его считали. Крейгу мы доверяли. Как мы сможем кому-нибудь доверять после этого? Как папа переживет то, что он не сумел защитить ни одну из своих дочерей? Как родители переживут то, что их снова обманули? Если я задам эти вопросы вслух, если попытаюсь произнести много слов, то мое уязвленное внутреннее «я» вырвется наружу и начнет рыдать безостановочно. Я сглатываю и отвечаю:

– Хорошо. Договорились. Поступай, как считаешь нужным. Я позвоню тебе попозже.

Я приезжаю в школу и пристраиваюсь в конце очереди. Я смотрю на других улыбающихся матерей и страшно завидую каждой из них. Учителя машут нам, и я машу им в ответ. А потом я вижу своих детей, которые несут сделанные сегодня рисунки. Увидев меня, они начинают прыгать, а их лица расплываются в широких улыбках. Эти улыбки реальны. Они не расколоты пополам. Я смотрю на них, и мое сердце буквально замирает. Не могу представить, что когда-нибудь смогу справиться с собой. Эти лица. Одна вещь. Я пообещала сделать эту одну вещь правильно. Я обещала дать детям семью. Защитить их. Я не сдержала обещание. Я не могу их защитить. Они будут страдать так, как никогда не страдала я. Это невозможно! Как уберечь их от всего этого? Дети прыгают в машину. Я хочу крепко обнять их, но просто улыбаюсь и говорю:

– Я вас люблю! Как прошел день?

Малышка наклоняется, чтобы поцеловать меня, и отвечает:

– Все было здорово! А у тебя?

– Все замечательно, дорогая. Просто замечательно.

Я говорю детям, что папа неожиданно уехал в командировку. Мы приезжаем домой. Я устраиваю уютное гнездышко на диване и включаю телевизор. Дети в восторге. Телевизор в будний день! Я благодарна за то, что мы пережили жестокое нападение внешнего мира. Я горжусь собой. Я спасла своих детей, привезла их домой, и теперь они в полной безопасности, счастливые и довольные. Во всем мире есть только мы четверо. Буря может бушевать за стенами дома, но мы всегда будем в безопасности в нашем убежище. Я приношу им куриные наггетсы, устраиваюсь рядом и усаживаю Эмму себе на колени. Вдыхаю запах ее волос. Я даю безмолвное обещание Эмме, ее брату и сестре, что все будет хорошо. С нами все будет хорошо. Мы – настоящие. И папа нам не нужен.

Первоначальная бесчувственность и отрицание – это шок и это дар. Шок – это период благодати. Женщина получает время, чтобы собрать все, что ей нужно, а усталость и паника, словно пурга, налетят позже. Шок дает женщине время окружить себя людьми, чтобы потом приступить к тяжелому труду и справиться с горем, что потребует от нее напряжения всех сил. Шок – это короткий осенний период, дающий возможность подготовиться к зиме.

Через два часа я отправляю детей в ванную и помогаю им чистить зубы, затем отправляю по их комнатам и укладываю спать. Целую девочек на ночь. Бархатная кожа их щечек поражает меня. Они такие юные, такие свежие. Их кожа так нежна, потому что ее ничего не коснулось. Ее еще не выдубили солнце и ветер, в нее еще не проникли ядовитые вещества из воздуха, на нее еще не повлияли юношеские гормоны. Их кожа идеальна и не испорчена, как и их сердца. Я защитила их, чтобы они не страдали в одиночку. Все кончилось. Скоро мне придется сообщить им известие, отправляющее их сердца в тот путь, которым я не смогу пройти вместе с ними. Их сердца разобьются и ожесточатся раньше, чем задубеет их кожа. И это неправильно.

Я смотрю на детей и понимаю: когда они узнают, что мама с папой не могут больше быть вместе, шок, горе и утрата разделят нас. На самом деле мы уже разделены – просто они еще об этом не знают. А я не смогу удержать их, когда они будут плакать. Я не смогу сказать, что понимаю их чувства. Я не знаю, каково это – быть ребенком, семья которого в одночасье распалась Моим детям девять, шесть и четыре. Как могу я подвергать их страданиям, которых не пережила сама? Я должна идти впереди и расчищать им путь. Но я больше не могу быть впереди, потому что не знаю, куда мы идем. Мне кажется, что я задыхаюсь. Я выбегаю и стою в коридоре, пытаясь собраться с силами. Я слышу, как девочки хихикают и болтают. Они еще не спят. Их радость потрясает меня – мне кажется, что я только что обнаружила признаки жизни под грудой мусора. Смогут ли мои девочки хихикать, узнав страшные новости? А я сама?

Я вхожу в свою спальню и смотрю на кровать. Взгляд останавливается на вмятине на подушке Крейга, на раскрытой книге на его тумбочке. Я быстро взбиваю подушку и прячу книгу под матрас. Я не могу видеть его вещи. Мне нужно забыть о его существовании. Дыхание снова становится поверхностным. Шок, который спасал меня до этого момента, начинает проходить. Комната кружится, я вся дрожу. Страшные вопросы хватают меня своими ледяными руками: А что, если мы разведемся? А если Крейг снова женится? А если мои дети станут называть мамой другую женщину? А вдруг она не будет их любить? А если она их полюбит? А если они полюбят ее? Как сделать так, чтобы не знать того, что я знаю? Как сделать так, чтобы все это было неправдой?

Ноги подкашиваются, и я сажусь на пол. Ползу к стене и опираюсь об нее. Наклоняюсь вперед и зажимаю голову между колен, чтобы справиться с приступом тошноты. Я пытаюсь выровнять дыхание. Сосредоточься на дыхании, Гленнон. Просто дыши. Я смотрю на дверь, вспоминаю, что она не заперта, подползаю и запираю ее. Дети не должны видеть меня такой. Я – это все, что у них есть. Когда дверь заперта, я снова прислоняюсь к стене и откидываю голову назад. На минуту я закрываю глаза. Очень знакомые ощущения – эта поза на полу. Мысленно я возвращаюсь в День матери 2001 года.

Я сижу на полу ванной, ощущая холод кафельной плитки. В руках у меня положительный тест на беременность. Руки у меня так дрожат, что я с трудом могу рассмотреть маленький синий крестик. Но он там есть. Я изо всех сил зажмуриваюсь, стараясь забыть о том, что случилось: я беременна. Я открываю глаза и вижу белый холодный унитаз, перед которым провела половину жизни. Я снова возвращаюсь к нему. Меня снова тошнит. Я пытаюсь избавиться от своей грязной человечности и смыть ее прочь. Ванная – это мое убежище, а унитаз – мой алтарь. Это место – ответ на вопрос, который мучил меня больше десяти лет. Но, глядя на тест на беременность, я понимаю, что мне понадобится новый ответ, позволяющий не прятаться и не вставать на колени. Эти ответы я найду в материнстве. В том, чтобы быть хорошей женой. Эти алтари гораздо лучше. Они не так опасны. Все, кого я люблю, будут гордиться мной и смогут приблизиться к моему истинному «я».

Но, может быть, это не совсем так. Потому что прошло десять лет, и я снова сижу, прислонившись спиной к стене. Мне открылась другая истина, меняющая жизнь. И она напрочь сносит новые алтари, которые я с таким трудом возводила. Если хорошая жена и мать – это не ответ на мой вопрос, то какие еще ответы мне остались? Никаких. Если я не миссис Мелтон, то кто я? Никто. Конец.

Я напоминаю себе, что десять лет назад считала тот момент в ванной концом. Маленький синий крестик был моим приговором, но был и моим приглашением. Приглашением построить лучшую жизнь, найти лучшие ответы, обрести истинную идентичность. Что, если этот приговор тоже приглашение? Но куда? Из моего брака? В одинокую жизнь? Прочь от детей? Нет, нет, нет! Я не хочу такого приглашения. Ни за что. В тот раз меня приглашали к Чейзу, к Крейгу, к Любви. Сейчас же приглашают избавиться от всего, что меня спасло. Я не хочу этого. Я не хочу такого начала. Я люблю свои ответы. Я люблю свою жизнь. Я в панике.

Я пытаюсь вспомнить, как десять лет назад обрела дыхание. Что я сделала в первую очередь? Как я это пережила? Я пошла на собрание. Но сейчас я не могу никуда пойти. Мои дети спят, мы в доме одни. Я поднимаюсь с пола и подхожу к компьютеру. Он сейчас станет собранием для меня. Я спасусь и в этот раз. Начинаю печатать список:

Вопросы, на которые я не могу ответить

Станем ли мы когда-нибудь снова семьей?

Буду ли я матерью-одиночкой?

Разрушит ли это событие жизнь моих детей?

Появится ли у моих детей когда-нибудь другая мать?

Я останавливаюсь, смотрю на последний вопрос, и душа моя кричит: «НЕТ! НЕТ!» А потом я добавляю:

ЧТО Я СОБИРАЮСЬ ДЕЛАТЬ?

И сразу же начинаю второй список:

Вопросы, на которые я могу ответить

Любима ли я? Да.

Любимы ли мои дети? Да.

Переживала ли я кризисы подобной силы прежде? Да.

Я смотрю на последний вопрос и размышляю: слово «катастрофа» – disaster – происходит от Astro – «звезда» и Dis – «без». Катастрофа неизбежна только в том случае, если я утрачу чувство света. Я сижу перед компьютером и чувствую, как тьма сгущается. Мне нужно обрести какой-то свет. И я быстро составляю еще один список:

Что я знаю

То, чего ты не знаешь, тебе пока знать не нужно. Все откроется со временем.

Кризис призван отсеять ненужное. Пусть все уйдет, а тебе останется то, что важно. Самое важное не отсеется само по себе.

Просто действуй дальше. Делай шаг за шагом. И так ты сможешь вернуться домой.

Я распечатываю три списка и ложусь с ними в постель. Я лежу на кровати и смотрю в потолок. Один из вопросов, оставшихся без ответа, продолжает меня мучить: ЧТО Я СОБИРАЮСЬ ДЕЛАТЬ? Я заставляю себя превратить этот безответный вопрос в вопрос, имеющий ответ. Я меняю вопрос «Что я собираюсь делать?» на другой – «Что я собираюсь делать дальше?».

Я засну. Взойдет солнце. Я приготовлю завтрак. Отвезу детей в школу. Вернусь домой и отдохну.

Я повторяю свой план снова и снова, и дыхание мое становится более ровным и медленным.

Я засну. Взойдет солнце. Я приготовлю завтрак. Отвезу детей в школу. Вернусь домой и отдохну.

Это мои шаги. Один за другим.

Я так устала. Я наклоняюсь и выключаю лампу, но продолжаю сжимать списки, словно это мои маяки. Я несу с собой во мрак свет. Я засыпаю, держа слова в руках. Слова – это свет, озаряющий мой путь. Это не катастрофа. Это просто кризис. Я позволяю себе стать ребенком на пляже – я рою песок и просеиваю его перед собой. Я наблюдаю, как песок утекает, надеясь, что сокровища останутся в моих руках. Я засыпаю.

9

Океан боли

Не помню, как на следующий день я встретила сестру в аэропорту. Не помню, как через два дня приехали родители. Не помню, как сказала детям, что мама с папой их очень любят, но им нужно пожить врозь. Не помню, как сказала Крейгу, чтобы он снял отдельную квартиру, как позволила ему взять одну из наших собак. Не помню, как составила для него график встреч с детьми. Горе все стерло. Я чувствую, что в моей жизни стерлось все, кроме боли и страха.

Мой гнев – это океан. Бывают моменты затишья и покоя, а потом, без предупреждений, под моей кожей начинается волнение. Во мне поднимается страшная, бушующая сила, и не остается ничего другого, кроме как отдаться на ее волю и лететь вместе с ней. Я стою на дорожке перед домом и кричу в телефон на Крейга, желая ему смерти:

– Лучше бы ты умер! Тогда бы мне не нужно было снова связываться с тобой. Я смогла бы сказать детям, что ты был хорошим человеком, оплакать тебя и начать жизнь с кем-то другим. Если бы ты умер, мне не пришлось бы делить детей с тобой. Детей, которых я защищала, а ты попросту выбросил из своей жизни. Ты эгоист, раз до сих пор существуешь на этой земле!

Когда ярость моя стихает, я чувствую себя совершенно обессиленной и опустошенной.

Воображение не перестает мучать меня. Я постоянно представляю себе Крейга с другими женщинами, и эти образы выбивают из меня дух. Я представляю, как пыталась связаться с Крейгом, когда он был в командировке. Телефон безответно звонил на тумбочке у кровати, где Крейг лежал рядом с обнаженной женщиной. Я представляю, как мои дети говорят своим школьным друзьям: «Мачеха возила нас в Диснейленд…» Когда эти призраки появляются, я теряю присутствие духа и физическое равновесие. Мне приходится опираться на стену, чтобы не упасть. Даже мой собственный разум не хочет быть добрым ко мне.

Моя депрессия – это темный, плотный туман. Когда он расходится, я могу заняться детьми, но потом он сгущается вновь, и я не могу ни двигаться, ни говорить. Я поручаю детей родителям, а сама ложусь в постель и засыпаю. Это подарок моих родителей – они дарят мне сон. Он – мое единственное убежище, а расплачиваться за него приходится пробуждением и осознанием, что все случившееся не было сном. Это моя жизнь.

Мое горе – это несокрушимая кирпичная стена. Она стоит прямо передо мной. Я хочу снести ее, разрушить до основания, не оставить камня на камне. Мне нужно попасть за стену, чтобы увидеть, что ждет меня на пути. Но стена меня не пускает. Я не могу ни забраться на нее, ни вытащить из нее кирпичи. Я могу лишь обессиленно прислониться к ней. Горе – это всего лишь болезненное ожидание, ужасающее терпение. Горе невозможно устранить, преодолеть, перехитрить. Его можно лишь пережить. Чтобы выжить, нужно покориться кирпичной стене.

Продвижения вперед не существует. Каждый день я просыпаюсь и двигаюсь по тому же самому пути горя, депрессии, ярости и ужаса. По дороге в мою душу прокрадываются теплые воспоминания. Крейг с детьми будят меня в день рождения. С хихиканьем они на цыпочках приближаются к моей спальне – и появляются в специально сделанных по заказу Крейга футболках с фотографиями нашей свадьбы. Я вспоминаю слезы Крейга, когда он впервые взял на руки маленькую Тиш. А вот Крейг будит меня среди ночи, чтобы показать, как трое наших детей и обе собаки пробрались к нам в постель. Все это мы делали вместе. Мы построили семью. Мы так много потеряли, и я тоскую по всему этому. Но скучаю ли я по тому, что мы сделали, или по мужчине, который помог мне сделать это? Я не знаю. Как теннисный мячик, я мечусь между дорогой в ад и радостным возвращением домой.

* * *

Я сижу на пляже с родителями и наблюдаю, как дети играют возле воды.

– Я с ним развожусь, – говорю я.

Папа кивает:

– Некоторые всю жизнь живут вместе ради детей, но оживают лишь тогда, когда их партнер умирает. И все вокруг, включая и детей, думают: «Почему, черт побери, она не сделала этого раньше? У нее могла быть целая жизнь». Поступай так, как считаешь нужным. У нас есть сбережения и время. Мы будем с тобой.

Я смотрю на папу и успокаиваюсь. Я пытаюсь сохранить это ощущение, но потом взгляд мой падает на детей, которые гоняются друг за другом по пляжу. И спокойствие тут же исчезает. Нет, нет! Этот план не сработает. Он просто не может сработать. Я не могу потерять их. Если речь идет о том, чтобы не разбивать их сердца, я готова притворяться вечно.

На следующий день я звоню сестре и объявляю:

– Я решила, что останусь. Я буду бороться. Я сделаю так, чтобы моя семья сохранилась.

– Хорошо, – отвечает Аманда. – Я с тобой, и мы вместе пройдем каждый шаг этого пути.

Во мне зарождается надежда. Да! Это и есть ответ! Но потом я вижу свое отражение в зеркале и думаю: «Нет, это не сработает. Никогда! Я не смогу притворяться!» Моя надежда исчезает.

– Не стоит беспокоиться, – бормочу я сестре. – Ничего не выйдет.

Она молчит, а потом решительно говорит:

– Пожалуй, сейчас единственно правильное решение – прекратить принимать решения.

Она права. Она понимает, что я пытаюсь избавиться от боли с помощью определенности, словно правильное решение принесет мне облегчение. Я погружаюсь в зыбучие пески тревожности: чем отчаяннее я пытаюсь выбраться, тем глубже тону. Единственный способ выжить – не делать резких движений, смириться с дискомфортом и обрести покой без ответов. Я не знаю. Истина заключается в том, что я просто не знаю, что с нами будет.

Я обращаюсь к единственной стратегии, которую сейчас способна придумать. Когда-то она помогла мне бросить пить: Нужно Делать Шаг За Шагом. Возможно, я никогда не увижу конца пути, но если постараюсь как следует, то смогу увидеть следующий шаг. Я решаю каждый день несколько минут сидеть в полном покое, не обращая внимания на любые другие голоса, и повторять: «Хлеб мой насущный даруй мне днесь. Я не знаю, что случится завтра, но сегодня даруй мне достаточно сил, мудрости и покоя, чтобы справиться с тем, что грядет. Помоги мне забыть о серьезных решениях, которые будут приняты сами, и просто сосредоточиться на малом». А после этого я буду пытаться делать то, что кажется мне правильным, и верить, что завтра получу все, чего потребует этот день.

* * *

День за днем тихий внутренний голос настаивает на том, что правильно будет держаться подальше от Крейга. Я не хочу, чтобы эта мысль была верной. Я хочу, чтобы голос позволил нам сорваться с крючка. Но стоит мне успокоиться, как внутренняя мудрость подсказывает, что, покинув Крейга, я останусь вместе с Богом, истиной и светом. Возвращение к Крейгу ради того, чтобы справиться со смятением и одиночеством, станет предательством самой себя. Это – единственное, чего я не могу сделать. Я могу сделать второй, самый трудный, шаг в мире – могу оставить Крейга, разрушить собственную семью, попробовать жить в одиночку. И тогда мне не придется делать невозможное – предавать себя. Я хочу понять, есть ли на земле кто-то, кто не предаст меня? Я должна ответить себе: «Да! Посмотри в зеркало. Она тебя не предаст». И тут же мой вопрос меняется. Я перестаю думать, смогу ли когда-нибудь доверять Крейгу. Я спрашиваю: «Смогу ли я доверять себе самой?» Это важнейший вопрос. И я приступаю к тяжелому труду. Я развиваю доверие к себе самой. Я хочу быть человеком, способным позаботиться о себе.

Мы с Богом знаем, что делать, но все становится неопределенным, когда я пытаюсь объяснить свои чувства другим людям. Когда меня спрашивают, что произошло, мне хочется схватить хрустальную вазу и разбить ее вдребезги. Вот что случилось! Несколько раз я пытаюсь рассказать, что случилось, но каждый раз жалею об этом. Произнесенные слова делают произошедшее слишком аккуратным, слишком приглаженным, слишком заурядным. Мне не удается описать жестокость кипящего во мне страха и ярости. Слова, пригодные для дневного света, оказываются слишком уж слабыми. Закончив говорить, мне хочется увидеть в людях то же потрясение и смятение, какие испытываю я сама. Мне хочется, чтобы гремел гром и сверкали молнии, чтобы люди теряли дар речи. Но чаще всего мне самой становится тяжелее, потому что собеседники пытаются облегчить собственные чувства.

Если меня слушает человек, предпочитающий не загружать себя чужими проблемами, то мои слова заставляют его нервничать, а потом он говорит «ничего не бывает просто так», или «темнее всего перед рассветом», или «у Бога есть на тебя собственные планы». Переживать крушение моего брака слишком тяжело, поэтому человек старается отделаться банальностями. Эти избитые фразы, словно щетка, сметают мою разбитую жизнь в аккуратную кучку, которую можно обойти. Человеку хочется, чтобы я шла вперед, добивалась прогресса, пропускала все мрачное и тяжелое и стремилась к счастливой развязке. Я должна отредактировать свою историю, чтобы она вписывалась в его собственное представление о том, как с хорошими людьми происходят хорошие события, как справедлива жизнь, как все счастливо заканчивается. Я понимаю собеседника. Это отличная возможность! Самое тяжелое случается с самыми сильными людьми! Бог испытывает тех, кого любит! С этими словами собеседник разворачивает меня в другую сторону и толкает к вратам надежды. Я не желаю, чтобы меня толкали. Я направлюсь к этим вратам, когда мне самой захочется. Но собеседник не собирается ждать. Он выходит к рампе и становится героем моей истории. Я стушевываюсь перед всем этим оптимизмом и ясностью представлений и тихо схожу со сцены. Да, думаю, вы правы. Ничего в этой жизни не случается просто так.

Когда я сталкиваюсь с кем-то, кто любит сравнивать, он, «слушая» меня, согласно кивает, словно моя боль подтверждает то, что ему уже известно. Я заканчиваю – и мой собеседник щелкает языком, качает головой и рассказывает свою историю. Такой человек отвергает мою боль, отказываясь принимать ее личностный аспект. И вместо того чтобы поместить мою историю в отдельную папку, относит ее к какой-то категории, для которой у него уже есть ярлык. Он говорит мне, что мы похожи, потому что он тоже пережил тяжелый разрыв во время учебы в колледже. Или что я похожа на его подругу Джоди, которая пережила «практически то же самое». И я выслушиваю историю некой Джоди – киваю, хмыкаю, сочувствую бедняжке. Мое горе настолько сильно, что собеседнику хочется отвергнуть этот момент. Давайте поговорим о Джоди, потому что ваши чувства слишком тяжелы, чтобы я мог с ними справиться. Так моя история становится еще одной в длинной череде историй, а моя семья – еще одной в длинной череде семей. Мои дети становятся такими же, как бедные дети Джоди, а мой муж – таким же, как ее муж. Но парадокс боли заключается в том, что универсальной она становится лишь в ретроспективе. Сейчас же она страшно личная. Переживая свое свежее горе, я не похожа на Джоди. И боль Джоди не похожа на мою. Но главную роль играет собеседник, а он считает нас одинаковыми. Лишь особые люди имеют право на горе, а в моей истории нет ничего особого. Собеседник отказывается удивляться. В этом нет ничего нового. Спросите хотя бы у Джоди.

Есть еще одна категория людей. Они считают, что моя ситуация – это вопрос, а они отлично знают ответ. Мне нужно всего лишь воспользоваться их средствами и мудростью, и я смогу все исправить. Такой человек говорит, что мне нужно больше молиться или стать более сексуально доступной. Мне нужно уйти. Мне нужно остаться. Мне просто необходимо прочесть ту удивительную книгу, которая буквально сотворила чудо в жизни его подруги. Такой человек утверждает, что есть способы разобраться со всей этой неразберихой. Если же считать мою ситуацию случайной, то это означает, что подобное может произойти и в его жизни тоже. Нет, нет, нет! Существует надежная формула хорошего брака. Безопасность такого человека зависит от веры в то, что мы с Крейгом просто не следовали этой формуле. У меня нет сил убеждать его в том, что я ходила на те же семинары и читала те же книги, что и он. Мне не хватает духа сказать, что, возможно, жизнь просто не уважает границы наших четких формул, а знание – это не крепость, способная защитить от боли. «Конечно, – говорю я. – Я обязательно прочитаю эту книгу. Спасибо».

Существуют люди-репортеры. Им хочется узнать все мельчайшие детали моей разбившейся жизни. Между искренней заботой и любопытством существует тонкая грань, и репортеры ее переходят. Они задают неприятные, слишком откровенные вопросы, и их глаза блестят в ожидании ответов. Они не воспринимают мою историю, а включают ее в свою коллекцию. Позже я узнаю, что они почти сразу же передают полученную информацию окружающим, демонстрируя свою фальшивую заботу: «Я так переживаю за Крейга и Гленнон. Слышали, что с ними произошло? Помолитесь за них?» Наша история – это единственное, что мы можем назвать исключительно нашим. Люди, которые крадут ее и используют для развлечения, настоящие воры в худшем смысле этого слова.

А еще есть жертвы. Некоторые сообщают, что узнали о моей ситуации от других, и обижаются, что я не сообщила им об этом лично. Они считали нас более близкими друзьями. Можно подумать, что кто-то, с кем случилась беда, начинает составлять списки и определять, насколько близки ему те или другие люди, чтобы правильно распространить информацию. Можно подумать, что у горя есть этикет. Можно подумать, что матерей, у которых распалась семья, заботит то, как их друзья отнесутся к этой боли. Общаясь с такими людьми-жертвами, я понимаю, что означает фраза «у меня кровь застыла в жилах».

И еще одна категория – представители Бога. Они уверены, что знают, чего хочет от меня Бог. И им кажется, что Бог сам направил их ко мне, чтобы они могли об этом мне сообщить. Господи помилуй!

Через несколько месяцев после переезда в Неаполь я заполняла школьные документы детей и поняла, что мне некого внести в список тех, с кем можно связаться в экстренной ситуации. Вся та свобода, о которой мы так мечтали, обернулась одиночеством. Кто принесет нам еды, если мы заболеем? До переезда мы были частью прихода. Мы жили словно в деревне. Лица взрослых светлели, когда они видели наших детей. А мы знали и любили их детей. Мы стали скучать по всему этому. Мы решили, что настало время пойти в церковь, и остановились на той, что рекламировала себя как лучший выбор для молодых людей. Когда мы пришли туда в первый раз, нас увлекли кофейня, рок-группа и сотни молодых семей, которые выглядели одной большой семьей. Нам показалось, что здесь мы почувствуем себя как дома. Но постепенно ощущение комфорта стало ослабевать. Мне стало неуютно в этой церкви. Здесь не давали слова женщинам, здесь не было представителей других рас. У церкви была политическая программа, защищающая права большинства и не учитывающая интересы бедных и страдающих. Священника больше заботило процветание церкви, чем выживание тех, кто страдал вне ее стен. Я поняла, что эта церковь мне не подходит, и собиралась найти новую. Но тут я узнала о Крейге, и мне понадобились тепло и поддержка.

Через несколько недель после нашего расставания меня хватает за руку женщина, которую я видела в церкви. Мы не были близко знакомы. Я улыбаюсь ей. Она склоняет голову набок с сочувственным выражением лица. «Черт! – думаю я. – Приехали!»

– Можем мы поговорить? – спрашивает она.

«Нет!» – думаю я.

– Конечно! – отвечаю вслух.

– Дорогая, мы в нашем кружке изучения Библии узнали о том, что случилось, – начинает она. – И мы считаем своим долгом рассказать вам об опасности развода. Развод – это не то, что Господь уготовил вашей семье. Мы любим ваших детей, как своих собственных, и не хотим, чтобы они страдали. Господу угодна полная семья. Если вы выйдете из-под Его опеки, Он не станет защищать вас, дорогая. Бог даровал вас Крейгу, чтобы вы помогали ему. Ваш долг – помочь ему в этот трудный момент. Господь дал нам несколько заповедей, которыми мы хотели бы поделиться с вами, если вы не против.

Она начинает рыться в сумочке, а я спокойно смотрю на нее. Но в душе моей сверкают молнии и кипит ярость. Я в ярости от того, что есть женщины, которым церковь твердит, что Бог ценит брак выше, чем их души, безопасность, свободу. Я в ярости от того, что есть женщины, которых учат, что Бог – это мужчина, а мужчина – это Бог. Я в ярости от того, что есть женщины, которым твердят, что их ужасный брак – это крест на всю жизнь.

Я слышу собственные слова:

– Простите, а что, по вашему мнению, произошло?

– Вы же ушли, верно?

Она ждет моего ответа, и на лице ее появляется покровительственная улыбка. Я никогда не понимала, что означает «покровительство», пока эта женщина не показала мне, что ей вовсе не нужно знать, что со мной произошло, чтобы предложить наилучший выход. Она и не хочет знать. И я понимаю, что церкви не нужно, чтобы женщины имели больше информации.

Я смотрю на стены церкви, и на какое-то мгновение яд этого места становится мне очевиден. Эта женщина говорит со мной не как женщина с женщиной. Она говорит со мной как представитель религиозного института. Для этого института очень важно, чтобы мы с ней никогда не поняли, что есть разница между тем, чтобы уйти от мужчины и уйти от Бога. Мы никогда не должны понять, что есть разница между подчинением Богу и подчинением мужчине. Эта тайна хранится в подобных местах за семью печатями: Бог является Богом женщин точно так же, как и Богом мужчин. Это так. Сохранение этой информации в тайне – отрава. Вот почему женщины здесь больше не поют.

Я смотрю в другую сторону и вижу Тиш вместе с ее классом воскресной школы. Тиш замечает меня, и ее лицо светлеет. И в эту секунду я понимаю, что ничего не должна институту христианства – ни своего здоровья, ни достоинства, ни молчания, ни мученичества. Я не должна отвечать этому месту. Я отвечаю Богу, себе самой и этой маленькой девочке. Никто из нас не хочет, чтобы я принимала трусость за силу, сознательное неведение за верность, а зависимость за любовь. Маленькая девочка не хочет, чтобы я умирала ради нее. Она никогда не просила для себя такого тяжкого груза. Она хочет, чтобы я жила ради нее. Она хочет, чтобы я показала ей, что женщина должна не притворяться, что ее жизнь идеальна, а честно справляться с трудностями. От меня она должна узнать, что в этих четырех стенах нет Бога и что люди, собравшиеся здесь, Богом не владеют. Она должна узнать от меня, что Бог любит ее сильнее, чем любой из созданных в Его хвалу институтов. И она узнает это, только если я покажу ей, что сама во все это верю. Она узнает это, только если я сама узнаю это первой. Она выучит свою песню, только если ее мать продолжит петь.

И тут внутри меня просыпается тихий голос. Он говорит мне: «Уходи отсюда немедленно». Я поворачиваюсь к своей собеседнице, но взгляд мой устремлен поверх ее головы, на образ Марии с младенцем Иисусом. Ко мне приходят слова:

– Почему вы так уверены, что Бог предпочитает полную семью? Судя по этой картине, Бог выбрал одинокую, незамужнюю, юную девушку на роль матери своего Сына. Может быть, у Бога более широкое представление о хорошей семье, чем у этой церкви?

Глаза женщины расширяются. Она молчит.

– Я ушла от Крейга, – продолжаю я, – потому что понимаю разницу между правильным и неправильным, а вовсе не потому, что мне это неизвестно. Мы с Богом разговариваем каждый вечер, каждое утро, а порой и каждые двадцать минут. Вам не кажется, что Господь скорее заговорит обо мне со мной, чем с вами? Удачи – и прощайте. Мы с моей девочкой уходим.

Я делаю жест Тиш, и она бежит прямо в мои объятия. Учительница приказывает ей вернуться, но я улыбаюсь и отвечаю:

– Нет, я не хочу, чтобы она возвращалась. Все в порядке. Она уходит со мной.

Мы поворачиваемся и выходим из церкви на свежий воздух. Мы держимся за руки и хохочем. Нас согревают лучи солнца. Мы вместе идем к машине, и Бог идет с нами.

Я больше не возвращаюсь в эту церковь. Я больше не обсуждаю свой брак с кем-то, кроме близких. Я перестаю спрашивать совета и притворяться, что не знаю, что делать. Я знаю, что мне делать – прямо сейчас, не заглядывая вдаль. Я перестаю объясняться, потому что поняла: нужно действовать точно. Точные действия – это всегда нечто очень личное. Другим людям они могут показаться бессмысленными. Бог говорит с людьми напрямую, один на один. Важно просто слушать и следовать советам. А когда мне нужно с чем-то разобраться, я начинаю с чистого листа. И никто не может украсть мою боль или отравить мое знание. В моей истории последнее слово всегда за мной.

10

Начать все заново

Медленно тянется время. И хотя мне этого страшно не хочется, наступает Рождество. Это первое Рождество, которое наша семья проведет в двух домах, а не в одном. Мы с Крейгом отчаянно пытаемся веселиться ради детей. Вечером Крейг приносит елку. Это самая страшная рождественская елка, какую мне когда-либо доводилось видеть, – полумертвая, вялая, пожелтевшая флоридская елка. Как только он вносит ее в дом, хрупкие иголки сыплются на пол, словно дождь. Расправляя хрупкие ветки, Крейг пытается вдохнуть в нас оптимизм. Мое молчание говорит само за себя. Мне страшно хочется выйти из гостиной – неловкость момента слишком болезненна. И даже рождественская музыка на заднем плане кажется вымученной и пустой.

Я предлагаю детям начать разбирать елочные украшения, а Крейга маню за собой в ванную. Мы закрываем дверь. Он с надеждой смотрит на меня.

– Я подаю на развод, – говорю я. – Ты должен знать, что я не собираюсь восстанавливать отношения. Я не люблю тебя. Я тебе не доверяю. Сейчас я не во всем уверена, но одно знаю точно: никогда в жизни я не смогу снова заниматься с тобой сексом. Наш брак закончился. Все кончено.

Крейг садится на край ванны, неверяще глядя на меня. Плечи его поникают. Он кажется таким уставшим. Он опирается локтями в колени, закрывает лицо руками и молчит.

– Я только что получила рождественское поздравление от разведенной подруги, – говорю я, показывая ему открытку. – Посмотри. Посмотри на это. Она вышла замуж за этого парня, а ее муж женился на этой женщине. А это их дети. Они собрались все вместе на Рождество. У нас тоже так будет. Мы никогда не будем прежними, но найдем способ сохранить любовь. Мы создадим новую, большую семью, и у наших детей будет хорошая жизнь.

Крейг долго молчит, потом откашливается и говорит:

– Я не собираюсь жениться, Гленнон. Я не уеду. Я никогда не сдамся. Мне не нужна семья с этой открытки. Мне нужна моя семья. – Он уже плачет. – Я нашел нового психолога и хожу к нему два раза в неделю. Гленнон, я стараюсь изо всех сил! Я стараюсь стать лучше! Я стану достойным тебя и детей!

– Ты и должен ходить к психологу, – отвечаю я. – Ты должен стать хорошим человеком, самым лучшим, каким только сможешь. Ты должен это самому себе и нашим детям. Они заслуживают, чтобы их отец был честным человеком. Но не считай, что ты делаешь это для меня. Если для меня, то ты даром тратишь наше время. Я все решила. Я ушла, Крейг. Я никогда в жизни не вернусь к тебе. Тебе нужно жить дальше.

Крейг злится:

– Хорошо, Гленнон. Живи сама по себе. Будь себе хозяйкой. Я понимаю, что тебе это нужно. Но не навязывай своих решений мне. Что бы ты ни делала, я не сдамся. Я буду приходить каждый день и заботиться о тебе и детях, потому что я умею это делать. Я – такой человек. Ты и дети – это все, что у меня есть, и все, что мне нужно. Даже если мне придется потратить на это всю жизнь, я буду стараться вернуть тебя. И если мне это не удастся, то не потому, что я перестал пытаться. Я никогда не перестану!

Его слезы не смягчают меня. Они вызывают у меня отвращение. Слишком поздно. Он плачет о себе, а не о нас.

– Тогда ты даром потратишь свою жизнь, Крейг.

– Не даром! Даже если ничего не выйдет, это будет не даром! Я буду сражаться за тебя и детей, потому что это для меня самое главное в жизни!

– Это слова. Это лишь слова. Ты и сам это знаешь, верно? Слова ничего не значат. Для меня они ничего не значат.

– Я знаю, – шепотом говорит Крейг. – Я знаю.

Мы выходим из ванной вместе, улыбаемся детям и начинаем украшать елку.

* * *

Днем приходит электронное послание от моей подруги Джен. Она пишет: «Получила от тебя письмо и полностью поддерживаю твое решение. Ну и как тебе живется без него?»

Поскольку ответить можно в письме, я нахожу в себе силы.

«Тяжело. Сейчас меня больше всего угнетают не эмоции, а простая логистика. Я думала, что у нас с Крейгом было хорошее разделение обязанностей. Но теперь считаю, что мы делили власть. Я не осознавала, как идет моя жизнь. Теперь же постоянно чувствую себя беспомощной. Я не понимаю, как починить кондиционер, и мы умираем от жары. Я не знаю, где наши деньги, сколько их, оплачены ли счета. Я не знаю, исчерпан ли лимит по кредитке. Вся наша жизнь зависит от паролей: банк, медицинские карты детей, абсолютно все. Я не знаю этих чертовых паролей от собственной жизни. Сегодня сломалась машина, и на дороге мне помог посторонний мужчина. Принимать помощь от незнакомцев опасно, но что мне оставалось делать? Мы с детьми теперь полностью зависим от доброты чужих людей. Я не умею открывать банки, поэтому мы ничего не можем из них съесть. А когда я пытаюсь, то все кончается слезами злости, потому что у меня ничего не выходит. Черт побери, я должна это уметь! Я знаю, что дети смотрят на меня и понимают: им нужен отец. А вчера вечером, уложив детей спать, я не смогла даже добраться до постели от усталости. Рухнула на диван, взяла пульт и не сумела включить телевизор. Пятьдесят кнопок – и ни одной с надписью «ON»! Я была в отчаянии. После спиртного телевизор был единственной моей отдушиной. Вечером мне нужно было хоть немного отдохнуть от постоянной борьбы с невероятной головоломкой, в которую превратилась моя жизнь. Но ничего не вышло, потому что я так и не научилась пользоваться чертовым пультом! Я хотела разбудить Чейза, чтобы он мне помог, но это означало бы сделать его главным мужчиной в доме. И я нажимала по десять раз на каждую кнопку, злилась и собиралась разбить этот чертов пульт о стену. Но не сделала этого. Я просто лежала на диване и смотрела в потолок. Я думала о том, сколько женщин решают все же восстановить разрушенный брак только потому, что хотят вечером посмотреть чертов телевизор. Уверена, таких очень много. Кто делает эти чертовы пульты? Мужчины! Эти пульты – заговор. Эти пульты – орудие угнетения женщин. Кому-нибудь из нас нужно изобрести Пульт Освобождения. Я бы сделала это, но я слишком устала. Весь вечер я думала о том, что нужно всему этому научиться, чтобы, если я снова решу выйти замуж, у меня был партнер, а не домашний мастер. Поэтому я пытаюсь научиться жить. Я нашла телефоны ремонтных мастерских, выписала их на листочек и прикрепила магнитом к холодильнику рядом со списком паролей. И каждый раз, глядя на эти списки, я чувствую себя немного сильнее».

Через неделю я получила от Джен посылку. В ней была открывалка для банок и записка: «Мы всегда сможем открыть свои банки».

* * *

Крейг держит обещание, данное мне в ванной. Он приходит. Утром я выхожу к машине и нахожу ее абсолютно чистой. Я сажусь и вижу, что бак полон. Я возвращаюсь домой – и вижу у порога пакеты с продуктами. Я получаю от Крейга электронное письмо с перечислением предстоящих детям визитов к врачам. Крейг пишет, что сам отвезет детей, чтобы я могла отдохнуть. Он присылает мне песню Mumford & Sons «Я буду ждать тебя». Он пишет, что каждый вечер слушает этот альбом и плачет. Я останавливаюсь у школы, а он уже в классе – помогает учителю или читает детям. Однажды я открываю входную дверь и нахожу три красиво упакованных подарка – в выходные друзья детей пригласили их на день рождение. Под подарками записка: «Я не перестаю быть их отцом и твоим мужем, Гленнон, даже если не живу с вами». Его поступки вызывают у меня совершенно иные чувства, чем раньше. Любовь Крейга проявляется через служение нам. Это надежная, светлая и бескорыстная любовь. В ней нет эгоизма. Я говорила Крейгу, что никогда больше не полюблю его, но он все равно любит меня. Это не эгоистическая любовь, потому что я не отвечаю ему. И это интересно.

Как-то днем я открываю почтовый ящик и обнаруживаю в нем письмо, адресованное Крейгу и написанное аккуратным женским почерком. Я стою на улице и смотрю на розовый конверт. Обратного адреса нет. Господи! Меня захлестывает адреналин. Не понимаю, ужасает меня это письмо или возбуждает. Одерживаю ли я сейчас победу над Крейгом или это мое поражение? Я не понимаю, в одной мы команде или стали противниками. Я сажусь на траву и думаю, что если сейчас открою это письмо, то никогда не смогу сделать вид, что не знаю, о чем в нем написано. Я сглатываю и вскрываю конверт. Внутри листок с тремя короткими предложениями: «Крейг, спасибо Вам за преданность нашим женщинам и детям! Мы все высоко ценим Вашу готовность прийти на помощь и доброту. Дети Вас любят! С уважением и благодарностью, Донна». Письмо написано на официальном бланке. В верхней части листа название «Приют для женщин и детей, подвергшихся насилию». Я несколько раз перечитываю письмо. Потом вхожу в дом и звоню Крейгу.

– Что это такое? – спрашиваю я, сообщив о случившемся.

– Я стараюсь стать лучше, Гленнон, – отвечает он. – Я пытаюсь учиться. И когда я не могу быть с тобой и детьми, мне нужно делать какие-то добрые дела.

* * *

Дети ходят к психологу, который помогает им пережить наш разрыв. Хоть я и сказала Крейгу, что подаю на развод, что-то мешает мне обратиться к адвокату. Да, я хочу развода, но в то же время и не хочу. У меня нет решения, которое принесло бы мне душевный покой. В марте я отправляюсь к психологу моих детей, чтобы обсудить их успехи.

– Гленнон, – говорит она, – вам нужно как можно быстрее принять окончательное решение относительно своего брака.

Психолог говорит, что дети могут пережить развод или воссоединение родителей – лишь бы появилась какая-то определенность.

– То есть вы считаете, что мне следует поспешить с решением? – спрашиваю я.

– Да, – кивает она. – Именно об этом я и говорю.

Плохой совет. Определенность, достигнутая в спешке, ничего хорошего не сулит. Но психолог твердо убеждена в этом, и я испытываю облегчение от того, что меня загнали в угол. Я так устала. И я волнуюсь из-за детей. Они каждый день спрашивают меня, когда папочка вернется домой, и я не в силах сказать им, что этого никогда не будет. Я меняю свое решение. Я решаю пригласить Крейга домой.

Иногда отступить заставляет не любовь, а усталость. Одиночество. У женщины иссякают силы и смелость. Она устает бояться ночных звуков, которых никогда не замечала, пока не осталась одна. Иногда ее пугают не звуки, а тишина после того, как ребенок произнесет новое слово, а рядом нет никого, с кем можно было бы разделить эту радость. Иногда женщине просто нужно вернуть в свою жизнь свидетеля этой жизни. Она оглядывается вокруг, вздыхает и думает: «Может быть, в компромиссе и нет ничего плохого? Уйти так трудно, но, может быть, это и является веской причиной для того, чтобы остаться?» И тогда я принимаю решение. Любовь – это не победный марш. Это холодный путь, и торжественные фанфары на нем не звучат.

Я звоню Крейгу и сообщаю, что он может вернуться.

– Давай попытаемся, – предлагаю я. – Попробуем.

Он долго молчит, а потом говорит:

– Спасибо, Гленнон.

После полудня Крейг входит в наш дом с чемоданами. Дети с радостными криками виснут на нем, не давая пройти в гостиную. Он пытается скрыть слезы. Крейг спокойно, тихо разбирает свои вещи. Я наблюдаю, как он возвращает себе пространство в моем шкафу и в нашей жизни. Я напряжена, замкнута и напугана.

Вечером я ухожу в ванную, чтобы надеть пижаму. Я стараюсь сделать так, чтобы нас разделяло как можно больше закрытых дверей. Я уже почти одета, когда слышу, как Крейг подходит к двери. Пижамные штаны лежат на полу, и я боюсь, что он войдет и увидит меня обнаженной. Сердце отчаянно колотится в груди. Я пытаюсь быстро натянуть штаны до коленей, но падаю на пол и сильно ударяюсь головой. Щеку царапает жесткий коврик, сердце колотится, я не могу двинуться с места, потому что меня стреножили штаны. Я лежу на полу, и по лицу моему текут слезы злости. Лишь бы он только не вошел и не увидел меня в таком положении. Когда я наконец собираюсь с силами, чтобы встать, то натягиваю штаны и толстовку с капюшоном, чтобы максимально закрыть все свое тело. Хотя всего восемь вечера, я ложусь в постель. Сворачиваюсь в клубок и устраиваюсь как можно ближе к краю. Я не хочу, чтобы Крейг ложился рядом со мной. Я не хочу делить с ним свою постель, свой шкаф и свою жизнь. Я не испытываю облегчения. Возвращение Крейга кажется мне вторжением.

На следующее утро Крейг берет девочек, чтобы позавтракать где-нибудь вместе. Мы с Чейзом отправляемся в местный зоопарк. Мы стоим перед клеткой льва. Огромный, величественный кот ходит взад и вперед. Мышцы перекатываются под шелковистой шкурой. От нас его отделяет всего несколько дюймов. Лев останавливается и смотрит прямо на нас. Мы с Чейзом смотрим на него, замерев в почтительном молчании. Потом Чейз шепчет:

– Какой же он красивый!

– Да, он очень красивый, – шепотом отвечаю я. – Не странно ли, что мы можем просто стоять здесь и любоваться им, не испытывая страха?

– Он же за железной решеткой, – улыбается Чейз.

Я берусь за железный стержень и вспоминаю, как лежала на полу в ванной, а потом съеживалась на краю собственной постели. Я вспоминаю, как нарастали во мне страх и гнев, как исчезали последние клочки нежности к Крейгу. Я снова была напугана и зла, и это произошло потому, что я потеряла свою решетку. Жизнь врозь давала мне ощущение безопасности. Но теперь моя постель снова стала его постелью. Решетка исчезла, и очень трудно разглядеть красоту льва или мужчины, когда боишься быть растерзанной.

Две недели я пытаюсь построить собственную решетку с помощью дополнительной одежды, поворачивания спиной, холодного выражения лица и нахмуренных бровей. Я чувствую, что мне нужно защититься с помощью отстраненности и холодности, чтобы Крейг постоянно помнил о моей боли. Но мне не удается часто демонстрировать свой гнев из-за детей. Им нужна нормальная домашняя обстановка и надежда. Поэтому однажды вечером я отзываю Крейга в сторону и говорю:

– Если увидишь, что я улыбаюсь, не думай, что я все забыла. Не воспринимай это как признак слабости. Не считай, что я счастлива. Не надейся на прощение. Я никогда этого не забуду. А улыбаюсь я только ради детей. Мое поведение никоим образом не отражает того, что происходит у меня внутри. В моей душе такой гнев, какого я не испытывала никогда в жизни. Но я буду притворяться, потому что это единственный оставшийся мне выход. Ты забрал у меня право быть честной – честной в выражении лица, в тоне голоса, в самом моем существовании. Когда ты ушел, я, по крайней мере, была честной. Теперь же я снова актриса. Ты предал меня – это было ужасно. Но теперь ты еще и заставляешь меня предавать саму себя.

И я действительно предаю себя. Две недели я улыбаюсь. Я притворяюсь. Я впускаю представительницу в свой брак. Я похлопываю Крейга по плечу, когда дети смотрят на нас. Я наливаю ему кофе по утрам, а вечером за ужином смеюсь над его шутками. В глубине души я чувствую себя точно так же, как в первую брачную ночь. Я одинока. Напугана. Я никогда не смогу почувствовать себя в безопасности рядом с этим мужчиной. Смогу ли я притворяться так вечно?

* * *

Воскресным июньским утром я выхожу на кухню и вижу, что Крейг готовит завтрак. Дети что-то весело напевают, а Крейг печет блинчики. В окно светит солнце, на кухне звучит музыка. Идиллическая картина идеальной семьи. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я замираю в дверях и смотрю на них, пока Крейг меня не замечает.

– Мама! – восклицает он. – Иди к нам!

Дети с радостными улыбками поворачиваются ко мне, и я понимаю, что мне необходимо включиться в игру и исполнить свою роль счастливой жены и матери. Сейчас я обниму Крейга и мысленно скажу ему: «Давай начнем все сначала. Давай просто забудем. Давай снова станем мистером и миссис Мелтон. Я приму свою роль жены и матери, и все вы снова будете счастливы». Я хочу сделать это для них. Я хочу снова быть с ними – хочу больше всего на свете. Мой разум понимает, что включиться в эту картину будет самым разумным и практичным решением. Сердце мое страстно желает быть согретым и любимым. Мне хочется снова войти в эту семью.

Но тихий внутренний голос не позволяет мне. Он твердит, что если я вернусь сейчас, то отвергну дар этого кризиса. Кризис. Сито. Это приглашение избавиться от всего, чтобы сохранить то, что никогда нельзя будет отнять. Эта боль – возможность открыть, кто я есть на самом деле. Одиннадцать лет назад, сжимая в руке тест на беременность, я огляделась вокруг и решила, что взрослая жизнь требует от нас принятия определенных ролей. Взрослыми становятся, поэтому я тоже стала. Я стала женой, потом матерью, потом прихожанкой, потом деловой женщиной. Я исполняла эти роли, но ждала того дня, когда смогу перестать притворяться взрослой, потому что наконец взрослой стану. Но этот день так и не наступил. Роли висли на мне, словно костюмы.

Роли, которыми я когда-то прикрывалась и определяла свою жизнь, разорваны в клочья. Вот почему я каждое утро просыпаюсь парализованной, обнаженной, выставленной напоказ. Каждое утро я гадаю: «Кто я? Кем я была до того, как начала становиться кем-то другим? Что во мне есть истинного, такого, что невозможно забрать, что не связано с моими близкими или моей работой? Кто эта женщина, которая вернется или не вернется в эту семью?» На эти вопросы нужно ответить, прежде чем я приму решение. Я уже начала работу, которую необходимо сделать. «Еще нет, – твердит внутренний голос. – Еще нет. Смотри внимательнее. Перестань быть, Гленнон. Перестань быть, пока не поймешь, кто ты на самом деле». И я улыбаюсь своим близким, поворачиваюсь, ухожу в спальню и запираю за собой дверь.

Я сажусь к компьютеру и просматриваю список ближайших пляжных отелей. Нахожу отель в нескольких милях отсюда, звоню и узнаю, что номера стоят слишком дорого. И все же я бронирую номер с видом на море. С верхней полки шкафа я достаю чемодан, кладу туда купальник, парео, пижаму, шлепанцы, чай в пакетиках, три свечи и спички. Я выхожу на кухню и спрашиваю у Крейга, можно ли с ним поговорить. Он приходит в спальню, и я сообщаю ему:

– Я уезжаю на пару дней. Мне нужно разобраться в себе, а для этого я должна побыть одна.

– Хорошо, – кивает он. – Поезжай. Тебе нужно время. Я здесь за всем присмотрю.

* * *

В тот же день я поселяюсь в отеле. Я сижу в своем номере и оглядываюсь по сторонам. Мне страшно хочется включить телевизор, но я этого не делаю. Мне нужно посидеть в тишине. Я это понимаю. Я открываю раздвижные стеклянные двери, выходящие на маленький балкон, ложусь в постель и засыпаю. Утром я просыпаюсь и, не открывая глаз, слушаю шум волн, набегающих на песчаный берег. Этот звук откликается в моей душе. Шорох волн обращается не к моему неспокойному разуму или страдающему сердце, но к моей безмятежной, сильной душе. Море говорит на языке, который я знала, прежде чем мир обучил меня своему языку. Я лежу часа два и позволяю звукам прибоя массировать мою душу. Вода говорит со мной, а я ей не отвечаю. Я просто воспринимаю. Я с огромной благодарностью понимаю, что могу лежать здесь вечно, ничего не давая океану, но он не перестанет говорить со мной. Прибой мягкий, нежный, бескорыстный, постоянный. Это не сделка, это дар.

Мне хочется быть ближе к воде. Я поднимаюсь, надеваю спортивный костюм, стягиваю волосы в конский хвост. Достаю одеяло из шкафа и спускаюсь по лестнице на пляж. Расстилаю одеяло на песке прямо перед прибоем. Теперь я могу не просто слышать воду, но и видеть ее, и ощущать прохладный ветерок на лице. Повсюду вода – куда бы я ни бросила взгляд. Я вижу только море, песок и небо. Я сворачиваюсь на одеяле и засыпаю на песке. Просыпаюсь я уже днем. Мне хочется есть. Я оставляю одеяло на пляже, поднимаюсь в свою комнату, завариваю чай и слегка перекусываю. Двери я не закрываю. Мне не хочется ни на минуту расставаться с морем. Я забираю чай и закуски и возвращаюсь на свое одеяло. Как только я усаживаюсь, солнце оказывается на горизонте, и его белый свет преломляется всеми цветами радуги. Вокруг красные, синие, оранжевые и розовые оттенки. Небо окружает меня, и я чувствую себя в центре огромного снежного шара. Небо, ветер, цвета, тепло, птицы в пене прибоя, пеликаны, снующие над морем в поисках пищи, – все это обращено к моему страдающему сердцу. Я переполнена любовью, красотой, вниманием и поддержкой. Я чувствую эту поддержку. Я чувствую себя в безопасности. Волны ритмично набегают на берег. Постоянно и равномерно. Я верю, что это будет продолжаться вечно. Солнце садится, но я знаю, что завтра оно встанет. Таков порядок вещей. И я задумываюсь, а можно ли поверить, что и в моей жизни есть порядок, ритм, красота, естественное чередование приливов и отливов? Не может ли тот порядок, который поддерживает небо, поддержать и мое сердце? Не может ли тот, кто сделал это небо столь невероятно прекрасным, сделать прекрасной и мою жизнь?

Солнце окончательно скрывается в воде. Я наблюдаю, как оно уходит, но понимаю, что ухожу я, а не солнце. Оно остается на том же месте и продолжает светить. Мне нужно запастись терпением и отдохнуть, а потом я снова увижу солнце. Свет иногда исчезает, но всегда возвращается. И, попрощавшись с солнцем, я громко аплодирую тому, кто устроил мне это шоу. Я переполнена почтением, облегчением и спокойствием. Мне прохладно, потому что солнце скрылось. Все так, как должно быть. Все хорошо.

Люди начинают уходить с пляжа, но мне не хочется. Я спокойно сижу и узнаю, что после заката небо продолжает взрываться цветами. Темно-красные и яркие пурпурные тона окутывают меня, как одеялом, а потом возникает глубокий темно-синий цвет. Я поворачиваюсь и вижу тонкий серпик луны, серебристый бумеранг, который появился из абсолютной синевы. Но я знаю, что луна всегда здесь – она лишь ждет момента, чтобы показаться. День должен уступить место ночи, и ночь должна смениться днем. Я понимаю этот священный ритм. Я думаю, что тот, кто создал ритм приливов и отливов, дня и ночи, мог создать священный ритм и для моей жизни. Я думаю, что оказалась в центре цикла. Может быть, сейчас время для всего. Может быть, в мире существует хранитель времени.

В белом свете луны я вижу лишь кончики своих пальцев. Я замечаю, что даже ночью света достаточно, чтобы что-то видеть. Мы никогда не остаемся без света. Абсолютной катастрофы не существует. И я испытываю благодарность к луне и к тому, кто ее создал. Лунный свет окутывает меня, мою кружку и одеяло. Я поднимаюсь, смотрю налево, потом направо и понимаю, что на пляже осталась одна. Я просидела на песке восемь часов. Я возвращаюсь в свою комнату и не иду в душ, чтобы вымыть ноги. Весь песок и соль я забираю с собой. Мне нужно впитать их. Я сажусь на постель, не сбрасывая одеяла, и звоню маме. Когда она берет трубку, я говорю:

– Мама, сегодня я нашла что-то близкое своей душе. Я восемь часов просидела на пляже. Я слушала прибой и чувствовала, что океан говорит со мной. Он успокаивал меня и пытался показать, как устроен этот мир. А когда солнце село, меня подхватило небо. Я чувствовала, что оно окутывает и защищает меня.

– Дорогая, ты всегда была такой, – отвечает мама. – Ты всегда любила океан, с трех лет. Когда мы подъезжали к пляжу, ты начинала брыкаться в своем детском сиденье и кричать, а мы хохотали. Стоило выпустить тебя на песок, как ты тут же бежала к морю. Песок и вода всегда были для тебя домом.

Мама говорит, и по моему лицу текут слезы. Они очищают меня. Я словно прохожу крещение. Я любила это с трех лет и буду любить, когда мне исполнится восемьдесят три. Я сижу в гостиничном номере, на постели. И здесь я встретила свое истинное «я». Может быть, я узнаю что-то еще. Привет, душа! Я изучаю то, что ты любишь. Я найду для нас еще больше. Обещаю. Я встретила свое истинное «я» и с этого времени буду заботиться о нем. Так же страстно, как и обо всех своих близких. Я никогда больше не предам, не проигнорирую и не потеряю саму себя.

Я завариваю чай, сворачиваюсь под одеялом и начинаю переключать каналы телевизора. Я делаю это очень быстро – не могу выдержать сейчас ничего эмоционального. На одном из каналов показывают историю пары, которая покупает дом не глядя. Стоит им переехать, как начинается кошмар. Трубы текут, воды нет, проводка горит. Супруги решают проблемы одну за другой. У них не остается сил. Их сбережения подходят к концу. У них кончается терпение. Они злятся на свой дом, свою жизнь и друг на друга.

В конце концов они приглашают подрядчика, и он говорит:

– Ваша проблема в том, что в этом доме абсолютно все – и сантехника, и электрика – сделано неправильно. Стены выглядят прилично, но под ними творится кошмар. Я советую вам разобрать стены и сменить проводку во всем доме. Или вы можете продать дом и переехать. Проблемы нужно либо решить раз и навсегда, либо оставить кому-то другому.

Жена расстроена. Она смотрит на стены, которые с такой любовью красила и на которых развешивала семейные фотографии. Ей трудно смириться с тем, что стабильность, созданная ее руками, оказалась столь шаткой и поверхностной. Я ее понимаю.

– Я устала от этого дома, – говорит она. – Давай уедем отсюда и начнем все снова. Давай купим новый дом.

Муж задумывается и отвечает:

– Но откуда нам знать, что в новом доме не будет тех же проблем? Здесь мы, по крайней мере, знаем, что нужно делать. Когда мы все это разберем, то сможем увидеть, что скрывается за стенами. И тогда мы начнем сначала, пригласив специалистов. Мы сможем сделать все правильно. Этот дом будет нашим. Давай останемся.

Я смотрю на лицо жены и вижу, как она устала. Я засыпаю, так и не узнав, что решили супруги.

На следующее утро я просыпаюсь от шума прибоя. Я лежу одна в постели и улыбаюсь. Я чувствую, что это совершенно новая улыбка. Я улыбаюсь, не потому что притворяюсь, не потому что должна. Просто моя душа получает что-то такое, что ей нравится, что она любит. Этим утром я не парализована. Я понимаю, что нужно делать, потому что теперь знаю истину. Поднимаюсь, чищу зубы, завариваю себе кофе и возвращаюсь на свое место на пляже. Сейчас шесть утра, и пляж выглядит по-другому и точно так же одновременно. Вдоль линии прибоя бегают маленькие птички, ловко уворачиваясь от волн. Пеликаны пикируют в воду, добывая себе завтрак. Прохладный воздух холодит кожу. Свет медленно заполняет мой пляжный снежный ком. Я на пляже одна. Невероятно, что я – единственный свидетель всей этой красоты. Это безумное расточительство! Я напоминаю себе, что это не расточительство. Все это для меня! Я так благодарна, что оказалась здесь и могу принять этот дар.

Я сижу на песке и думаю о той супружеской паре из телевизора. Что, если мы с Крейгом подобны тому дому? Что, если у нас плохая проводка? Я знаю, что не могу оставаться в этом браке, смотреть на красиво покрашенные стены и притворяться, что все хорошо. Но если я уйду, то не заберу ли плохую проводку с собой? Может быть, мне нужно разломать стены и заново проложить проводку? Не этим ли занимался Крейг у психолога? Я не знаю. Не знаю, сможет ли Крейг сменить свою проводку, но понимаю, что если сама не сделаю этого, то в какой бы дом ни переехала, я сожгу его дотла. Я сижу на пляже, наблюдаю за волнами и понимаю, что развешивала картины на своих стенах в надежде на то, что они будут достаточно прочными.

– Мы можем начать снова, – сказал вчера муж. – Мы можем выехать, разломать все стены и все сделать правильно.

Он хотел отступить, чтобы потом двинуться вперед. Я думаю о том, как непреклонно отказывалась отступать. Я была твердо уверена, что прогресс – это движение вперед. Нужно постоянно кем-то становиться. Но что, если сначала нужно отступить? Что, если прогресс – это отказ становиться кем-то?

Я не знаю, как исправить мой брак. Знаю только, что мне нужно снести собственные стены и понять, что скрывается за ними. Я не могу спасти свой брак, но могу спасти себя. Я могу сделать это ради себя самой и своих детей, ради тех отношений, что есть у меня сейчас, и тех, что возникнут в будущем. Я могу сделать это. И когда придется принять самое важное решение в жизни – оставаться с Крейгом или уйти от него, – я буду знать, что это делает сильное и здоровое истинное «я». Я смотрю на небо и море, на песок и волны и думаю: «Я смогу быть достаточно смелой, чтобы все снести напрочь – потому что тот, кто создал все это, сможет удержать и меня тоже».

Вернувшись в гостиничный номер, я сажусь к маленькому столу, достаю листок бумаги и составляю новый список:

1. Начать ходить к психологу – нужно проверить свою проводку, прежде чем переезжать.

2. Три раза в неделю смотреть на закат.

3. Выждать год, прежде чем принимать новое решение.

Часть третья

11

Любовь

Прежде чем войти в приемную психолога, я заглядываю в туалет, чтобы посмотреться в зеркало. На мне блейзер, прямые брюки и туфли на шпильке. Я смотрю на свое отражение и думаю, что следовало одеться по-другому. Я похудела, и брюки болтаются на мне, как на плоском картонном манекене. Блейзер буквально поглощает меня. Он скрывает мои руки, а манжеты брюк волочатся по полу, полностью закрывая туфли. Я не выгляжу взрослой женщиной. Я похожа на ребенка, притворяющегося взрослым. Я наклоняюсь к зеркалу, чтобы лучше рассмотреть свое лицо. Щеки ввалились, глаза тусклые, серость кожи не скрывает даже косметика. А мои волосы! Господи, мои волосы! Я трогаю их, чтобы еще раз убедиться, что волосы Рапунцель остались в прошлом. Так и есть. Они исчезли.

Несколько недель назад мне безумно захотелось подстричься. Вечером накануне встречи с психологом я написала подруге Карен, чтобы поделиться с ней своими планами. Она ответила шуткой: «Понимаю! Ты пытаешься спасти свой брак, став менее привлекательной? Отличный план!»

В ответ я написала: «Ради всего святого! Я не пытаюсь стать менее привлекательной. Я пытаюсь стать самой собой. Почему у всех нас должны быть одинаковые волосы, Карен? Кто решил, что для привлекательности нам нужны эти прически Барби? Кто решил, что мы должны быть привлекательными? Я даже не знаю, что пытаюсь привлечь, тратя свое время и деньги! Я так давно стараюсь соответствовать имиджу, считающемуся на данный момент самым стильным, что уже не знаю, как выгляжу на самом деле. Я пытаюсь понять, кто я под этим обликом. И кстати, я не пытаюсь спасти свой брак. Мой брак – дерьмо. Я либо вступлю в новый, либо вообще останусь одна – вот единственно возможные варианты. И эта стрижка ни с кем не связана. Это только для меня. Я – как Торо. Я пытаюсь свести свои потребности к минимуму, чтобы понять, где начинается моя личность, где мое начало. Я возвращаюсь к началу. Я забуду все, что мучило и злило меня. Я не хочу в конце жизни понять, что никогда не знала саму себя».

Через двадцать минут Карен ответила: «Отлииииично! Надеюсь, несчастному парикмахеру ты не собираешься этого говорить? Он не выдержит. ПОДСТРИГИТЕ МЕНЯ, КАК ТОРО! Класс! Ты в себе, Гленнон?»

«Не знаю», – ответила я. Я действительно не знала.

На следующее утро я отправилась в парикмахерскую, уселась в кресло своей подруги Джессики и сказала:

– Срежь это все, Джесс. Я хочу короткую стрижку. Максимально короткую.

Реакция Джессики была вполне предсказуемой. Она бросила ножницы и буквально закричала:

– Нет! Ни за что! Зачем?! Твои волосы! Мы так старались сделать их красивыми! Многие готовы убить ради таких волос! Это все из-за Крейга?!

– Нет! Не знаю… Думаю, все дело во мне… Мне просто… Мне нужно увидеть себя.

Джессика смягчилась:

– Ну, хорошо. Мы сделаем это. Может быть, журнал полистаем, чтобы выбрать стрижку?

– Нет! – слишком громко ответила я. – Нет. Я не хочу быть похожей на кого-то другого. Сделай так, как тебе нравится. Я тебе доверяю. Просто подстриги меня.

– Хорошо, – кивнула Джесси.

Она начала стричь, и через двадцать минут мои длинные волосы, над которыми я тряслась так, словно это было величайшее сокровище, лежали на полу. Увидев, как они падают и перестают быть частью меня, я испытала ужас – но одновременно и чувство свободы. Я больше не хотела быть Рапунцель. Я не хотела, чтобы кто-нибудь забирался по моим волосам, чтобы добраться до меня. Когда Джессика закончила, я посмотрела на себя и пришла в восторг и ужас одновременно. Первой мыслью было: «Я больше не красива». А потом: «Может быть, так и надо. Мне нужно испытать что-то другое». Джессика молча смотрела на меня. Ее лицо было очень сосредоточенным. Она положила руки мне на плечи, и я выпрямилась. Я чувствовала, она пытается сказать мне, что все понимает и поддерживает меня. Глаза мои наполнились слезами. Потом я увидела слезы в глазах Джессики.

– Что скажешь, Джи? – спросила она. – Может быть, покрасим их? Хочешь стать платиновой блондинкой?

– Нет, – ответила я. – Все хорошо. Мне нравится. Это именно то, что я хотела. Я хочу выглядеть так, как выгляжу сейчас.

– Ты очень красивая… Сильная…

– Спасибо, – прошептала я.

Я оплатила счет и поехала домой. Когда я вошла, мои девочки играли на полу. Они бросились ко мне, заплакали, стали трогать мою голову.

– Что ты сделала, мамочка?!

Похоже, я нарушила правила.

Но сейчас, когда я смотрю на свою короткую стрижку, исхудавшее тело и одежду не по размеру, мне становится ясно, что Джессика мне льстила. Я вовсе не сильная. Я просто сменила один экстремальный костюм на другой. Из Рапунцель я превратилась в чудовищного Питера Пэна. Я достаю из сумочки губную помаду и подвожу губы. Теперь я похожа на Питера Пэна с губной помадой. Я чувствую, как внутри закипает ярость. Почему мне так трудно быть самой собой? Я смотрю на эту словно сделанную из картона болезненную женщину с короткой стрижкой и красными губами, и у меня начинает кружиться голова. Я немного откашливаюсь, чтобы услышать хоть какой-то звук, чтобы доказать себе, что эта женщина в зеркале – я. Звук собственного голоса меня успокаивает, и я откашливаюсь еще раз. Я здесь. Я выгляжу странно, но внутри я – действительно я.

* * *

Я подхожу к секретарше, потом усаживаюсь в углу приемной и начинаю планировать разговор. Я уже бывала у психологов, когда родителям стало известно, что у меня булимия. Цель у меня всегда была одной и той же: раскрыть ровно столько, чтобы меня оставили в покое. Если я могла оставаться больной, сохранить свое пищевое расстройство, то считала, что одержала победу. Сегодня я чувствую себя иначе. Я хочу быть здоровой. Но я не знаю, как это сделать. Я чувствую, что у меня падает сердце, и пытаюсь самостоятельно выполнить сложную операцию. Мне нужно лечь и позволить другому человеку поработать над моей жизнью. Я пришла сюда не для того, чтобы настаивать на том, что у меня все в порядке. Я должна сказать правду. Если бы у меня был маленький белый флаг, я бы его подняла. Вот она – я! Пожалуйста, скажите, что мне делать! Пожалуйста, пусть окажется, что эта женщина, с которой я собираюсь встретиться, знает, что мне нужно делать.

Дверь открывается, и в приемной появляется женщина в современном белоснежном брючном костюме. Я тут же прихожу в себя. Женщина взглядом ищет меня, а я в это время изучаю ее. Взгляд у нее такой же стильный, как и костюм. Я бы назвала его скорее профессиональным, чем теплым. Эта женщина хочет сразу перейти к делу. На ней нет макияжа, и я начинаю думать, что мы с ней родственные души. Это странно, ведь на мне тонна косметики. Я считаю себя женщиной, которая не нуждается в косметике и не заботится о макияже, но еще не привыкла к этому. Я смотрю на психолога и понимаю: она мне нравится, но я ее боюсь. Я опускаю свой невидимый белый флаг. Мне больше неважно, что она не знает, что мне делать. Я понимаю, она это точно выяснит. А что, если я ей все расскажу, и она решит, что мне нужно уйти от Крейга? Или скажет, что я должна остаться? Мне и хочется получить точные ответы, и страшно. Я не готова к этому.

Женщина встречается со мной взглядом и вопросительно произносит:

– Гленнон?

– Да, – отвечаю я. – Это я.

– Проходите, – улыбается она. – Я – Лиз. Идите за мной.

Лиз ведет меня в холл, а оттуда в небольшой кабинет с книжными полками. Закрывает за нами дверь, указывает мне на кресло и протягивает бутылку с водой. Потом усаживается в нескольких футах от меня и достает блокнот и ручку.

– Итак, что вас ко мне привело? Расскажите мне свою историю.

Господи, что интересного в моей истории? С чего начать? Все началось в день свадьбы? Или когда мне было десять? Я вижу, как ее ручка нависла над страницей. Самое важное то, что я скажу в начале. Контролируй себя, Гленнон, контролируй себя. Потом мне становится ясно, что я слишком устала быть автором собственной жизни. Я хочу быть простым репортером. И поэтому я говорю о том, что думаю прямо сейчас, здесь, в этот момент…

– Мой муж спал с другими женщинами. Я ненавижу его. Я хочу перестать его ненавидеть, но не могу. В собственном доме я не чувствую себя в безопасности. Я постоянно злюсь. Не только на него, но и на все вокруг, особенно на мужчин. Почему они отказываются от своих семей ради секса? Я ненавижу секс. Что бы ни произошло, я никогда больше не буду заниматься сексом. Я все время боюсь. Я боюсь остаться с мужем. Я боюсь развода. Я не могу вынести мысли о том, какую боль причиняю детям. Я решилась прийти сюда, потому что ярость настолько переполняет меня, что я даже желала Крейгу смерти. Ярость меня пугает. Я не могу позволить себе чувствовать это, и меня словно парализует. Я не вижу выхода. Не знаю ответа. Но мне не хочется говорить о своих чувствах. Мои чувства – это черная дыра. Если вы затянете меня туда, то, боюсь, мне никогда не выбраться. Я не могу позволить себе такой роскоши, потому что я – мать. У меня трое детей и работа, и я должна быть сильной и двигаться вперед. Поэтому мне нужен чисто практический совет. И вот мой вопрос. Я люблю своих детей, люблю свою сестру и родителей, люблю свою работу. Достаточно ли этого? Могу ли я просто пропустить пункт интимных отношений – на всю оставшуюся жизнь? Я хочу быть просто матерью, работать и всегда спать одной. Это моя мечта. Скажите, если я разведусь с Крейгом, захочется ли моему будущему истинному «я» найти кого-нибудь другого?

Лиз откладывает ручку и блокнот и долго смотрит на меня.

– К сожалению, – говорит она, – вероятность этого очень высока. Похоже, люди созданы для близости. Уклониться от этого инстинкта почти невозможно. Я бы сказала, что вероятность того, что со временем вас потянет к кому-то еще, очень высока.

– Черт! – восклицаю я. – Значит, мое будущее «я» забудет обо всем этом, об этой боли, и захочет новых отношений? Ну, хорошо. Когда это идиотское мое будущее «я» встретит кого-то, какова вероятность, что новые отношения будут лучше, чем те дерьмовые, в которых я нахожусь сейчас? Можете определить эту вероятность?

– Хорошо. Я не знаю Крейга, но мы можем поговорить о будущих отношениях. Предположим, вы в течение пяти лет встретите прекрасного мужчину. Потенциал ваших отношений составит сто процентов. Вычтите десять процентов на неизбежную напряженность, которая возникнет, когда он станет помогать вам воспитывать ваших детей. Еще десять процентов вычтите на то, что Крейг женится на другой женщине, и вам придется позволить ей участвовать в воспитании ваших детей. Пять процентов кладем на багаж второго брака. Еще десять процентов – на затраты при разводе. Развод – дело настолько дорогое, что проблема денег неизбежно возникнет. Десять процентов приходится на особенности характера вашего нового мужчины, его недостатки и несовершенства. Получаем пятьдесят пять. А теперь вычтите еще двадцать процентов, потому что вы неизбежно принесете в новые отношения всю эту боль. В итоге у вас остается тридцать пять процентов. Неважная оценка.

Я смотрю на Лиз с удивлением и благодарностью. Она дает мне цифры, потому что понимает: в таком хаосе мне нужны именно они. Она не несет всякий романтический бред. Это женщина, которая откровенна с другой женщиной. Между нами только математика. Лицо Лиз говорит: «Послушай, я не утверждаю, что это истина. Я просто говорю, что нам придется работать с этим». Я твердо уверена, что Лиз – в моей команде. Я знаю ее всего десять минут, но уже доверяю ей.

– Фантастика! – выдыхаю я. – У меня это ЕСТЬ. У меня уже есть отношения с неважной оценкой. Крейг раздавлен и изо всех сил пытается вернуть меня, но наша оценка остается низкой. Никаких сомнений.

– Хорошо. Значит, эта ситуация вам знакома. Нам нужно многое обсудить. Простого выхода нет. Тяжело будет уйти, но и остаться будет не легче. Вам будет тяжело в любом случае. Нам нужно разобраться, какие трудности вам необходимы и полезны.

– Если я останусь, вы должны рассказать мне, как можно быть замужем и никогда больше не заниматься сексом. Я по горло сыта сексом. Это чушь! Я предоставляла свое тело парням с того момента, когда решила, что высокие, сильные и уверенные люди должны меня защищать, поддерживать, говорить мне, что я нужна им и красива. Я могу простить свое юношеское «я» за это, но теперь-то я взрослая. Разве я не заслужила права сохранить свое тело для себя? Разве я не обладаю силой для этого? У меня есть сила. Но Крейг в любую минуту мог остановить меня и сказать: «Я хочу этого, и хочу этого от тебя, потому что ты здесь. Я прошу, чтобы ты бросила свое занятие, разделась и удовлетворила мои желания. Так ты докажешь, что любишь меня. Что мы любим друг друга. Такова жизнь». Он мог сказать это с улыбкой. А если я не хотела улыбаться в ответ и бросать все, чтобы удовлетворить его желания, то это означало, что я отвергаю его. А может быть, все это время я просто отказывалась отвергать саму себя? Особенно теперь, когда узнала, что этого все равно недостаточно? Что он использовал тела других женщин точно так же, как мое? Секс не принес мне ничего, кроме боли. Это опасная игра, в которой всегда побеждают мужчины. Я хочу умыть руки. Какой бы ни была близость, я ее не хочу. У меня есть близость. У меня есть дружба. У меня есть мои дети. У меня есть моя сестра, мой блог и мои собаки. Мне не нужен секс. Думаю, я вне этого. Мне кажется, что я выше секса. Думаю, я могла бы быть Ганди.

– Вы – Ганди? Расскажите мне об этом.

– Мне не нравится секс. Поскольку все, кого я знаю, утверждают, что им это нравится, я начала думать, что, возможно, я – латентная лесбиянка. Но когда я сказала об этом знакомой лесбиянке, она напомнила мне, что такие люди испытывают сексуальное влечение к представителям своего пола. Сексуальные чувства у них не отсутствуют. И тогда я решила, что я – асексуалка или человек, духовно предназначенный для целибата, как Ганди. Мне всегда казалось, что я очень похожа на Ганди. Поэтому я говорю: если нам с Крейгом суждено быть вместе, ему придется видеть Индиру и свыкнуться с этим. Это самое большее, на что он может рассчитывать.

– Понимаю, – кивает Лиз. – Единственный недостаток Ганди заключается в том, что, пока дети в школе, вам придется начать некую мирную революцию, а потом, скорее всего, быть убитой за это.

– Согласна. Не проблема. Это печально, но не настолько тяжело, как мириться со всеми этими сексуальными заморочками. Я принимаю такую судьбу. Я готова умереть за свои идеалы.

– Гленнон, я знаю вас всего несколько минут, но абсолютно уверена, что вы – не Ганди.

– Ну и ладно. Я не буду Ганди. Я буду Эльзой из «Замороженной». Я хочу быть Эльзой и жить в ледяном замке где-то далеко-далеко. Я хочу петь гимны самой себе, заплетать волосы и бросаться льдинами в мужчин, которые попытаются прийти ко мне.

– Да, но Эльзе пришлось вернуться. Потому что никто не может жить полной жизнью в изоляции от других людей.

– Да, она вернулась. Я это признаю. Но уверена, что у нее не было никакого секса. Ей достаточно было искренней сестринской любви, и хлопот у королевы было предостаточно. И я уверена, что все мужчины вечно слегка ее побаивались. И я хочу того же.

Лиз улыбается. Это не покровительственная улыбка психолога и не улыбка симпатии. Это улыбка понимания. В ее глазах я читаю: «Точно, сестра! Я тебя понимаю. Во мне тоже есть кое-что от Эльзы». Но по ее лицу я вижу, она не верит в то, что подобный замок мне подходит. Лиз хочет помочь мне оттаять.

– Расставлю точки над «и». Вы должны знать, что я преодолеваю все. Когда мне было десять, я преодолела булимию. Потом я стала алкоголичкой, но одиннадцать лет веду трезвый образ жизни.

– Удивительно! А что случилось? Почему вы считаете, что в столь юном возрасте у вас была булимия?

– Не знаю. Наверное, я опередила время. Я не хочу говорить об этом – это было в другой жизни. Обнаружив, что беременна, я сложила все эти воспоминания в коробку и выбросила ее прочь. Мне нужно двигаться вперед. Давайте поговорим об этой дурацкой семье. У меня есть малыши, о которых я должна позаботиться.

– Хорошо. Но это очень важно. Многие женщины, которые относятся к сексу так же, как и вы, прошли через нечто подобное. Я знаю, что вам не хочется, но мы не должны оставлять в стороне ваше прошлое и сосредоточиваться на Крейге. Нам нужно забыть о Крейге и сосредоточиться на вашем прошлом. Гленнон, вам обоим нужно работать – врозь и вместе. Цель этой работы – не обязательно воссоединение. Цель – это вы. Вы должны научиться близости. Если вы спрячете свою сексуальность в шкаф и запрете дверцу, ваша жизнь никогда не будет полной. Вы – умная женщина. Вы знаете, что виноват не только Крейг. Благодаря этому вы сможете во всем разобраться.

– Да, да. ОЧВР.

– Извините?

– Еще одна чертова возможность развития.

– Да, ОЧВР. А теперь давайте определим, какие границы необходимо установить, чтобы вы могли чувствовать себя в безопасности в собственном доме.

– Мне нужно, чтобы Крейг убрался из нашей спальни. Мне нужно, чтобы он не прикасался ко мне.

Лиз все записывает.

– Отлично, передайте этот список Крейгу и скажите, что сейчас вам это необходимо. А теперь давайте обсудим, как помочь вам примириться с собственным телом. Нам необходимо воссоединение. Нужно снова соединить ваше тело, разум и дух. Верните свое тело назад, на остров. Снова станьте цельной личностью.

– Нелегкая задача! А у вас нет какой-нибудь таблетки для этого?

Лиз улыбается и начинает что-то писать.

– Больше никаких таблеток. Нам нужно работать самостоятельно.

Рядом с диагнозом она пишет цифру.

– Что означает эта цифра? – спрашиваю я.

– Это означает «расстройство приспосабливаемости».

– И к чему же я не могу приспособиться?

– Например, к жизни? – улыбается Лиз.

– Понимаю. Но как можно приспособиться к жизни? Как приспособиться к тому, что постоянно меняется? И мне еще нет сорока – мне просто нужно немного времени.

– У вас есть время. Вы получили все время, которое вам необходимо. И еще кое-что. Знаете, как работает мозг? Мы строим предположения относительно людей, а потом наш мозг ищет информацию, которая подтверждает наши гипотезы. Вы решили, что Крейг – идиот, который вас недостоин. И я вас в этом не виню. Но из-за этого убеждения ваш мозг ищет информацию, которая его подтверждает. Вы активно реализуете свое убеждение. Попробуйте в качестве эксперимента хотя бы неделю думать, что Крейг – слабый, но хороший человек, который вас любит и хочет удержать. Если вы решите, что он именно таков, то сможете найти тому доказательства. А когда вас будет охватывать тревога, делайте три глубоких вдоха. Думайте только после этого. Не думайте, пока не подышите как следует.

– Хорошо, – говорю я, делаю три глубоких вдоха, благодарю Лиз и выхожу из кабинета.

* * *

Этим вечером я смотрюсь в зеркало в своей спальне – и не узнаю себя. Так бывает со знакомыми словами. Если смотреть на них достаточно долго, они начинают казаться неправильными, ошибочными. Я смотрю в собственные глаза, которые кажутся настолько знакомыми, что у меня замирает сердце. И вот взгляд мой становится почти агрессивным. Передо мной незнакомая женщина. Я протягиваю руку и касаюсь зеркала. Кто это? Почему мне так трудно поверить, что это отражение – я? Почему разум никак не может узнать меня? Я отворачиваюсь от зеркала, смотрю вниз на себя и пытаюсь поверить. Я касаюсь своих ног и скрещиваю руки, обхватывая себя. Я пытаюсь понять, почему предала себя? Почему мне кажется, что всю свою жизнь я провела вне собственного тела? Я вспоминаю вопрос Лиз: «Гленнон, что произошло, когда вам было десять лет?»

В десять лет я заметила, что стала более пухлой и кудрявой, чем другие девочки. Я осознала себя. Я стала ощущать свое тело отдельной, странной сущностью. Мне казалось странным, что люди оценивают меня по тому, что видят. Ведь это не имеет никакого отношения к тому, что я есть. Я не чувствовала, что мое тело – это мой достойный представитель, но именно его я должна была отправлять в мир. И я делала то, что должна была делать. Я выходила в мир. Но моя человеческая сущность была слишком личной, чтобы делиться ею с другими людьми. На людях я чувствовала себя обнаженной, выставленной напоказ, невероятно уязвимой. И я начала ненавидеть собственное тело. Не просто его форму, хотя и форму тоже. Я ненавидела себя за то, что у меня есть тело. Тело не позволяло мне добиться успеха в девичьем бытии. Вселенная дала мне очевидные правила женственности: нужно быть маленькой, тихой, слезливой, стоической, легкой и гладкой, не пукать и не потеть, не кровоточить, не уставать, не испытывать голода и других желаний. Но одновременно вселенная дала мне это пухлое, пахнущее, голодное, жаждущее тело – абсолютно не способное следовать правилам. Быть человеком в мире, который не терпит человечности, это все равно что участвовать в игре, где невозможно выиграть. Но вместо того чтобы понять, что с миром что-то не так, я решила, что что-то не так со мной. У меня сформировалась гипотеза о себе самой: я неправильная и плохая. Я должна быть сияющей, счастливой и совершенной, а поскольку я не такова, то никому не должна себя показывать. Я должна найти себе надежное убежище – вне своего тела и вне мира.

Первым таким убежищем стали книги. О, книги! Я жила книгами. Я читала все, что попадало мне в руки. Я читала везде – в бассейне, когда сидела с детьми или приходила к друзьям и испытывала неловкость. Я вечно сидела в углу, уткнувшись в книгу, – я была здесь, но в то же время и не здесь. Книги научили меня исчезать, жить в другом мире, не похожем на этот некомфортный реальный физический мир. А потом у меня сформировалась пищевая зависимость, и я оказалась в раю – с книгой и тарелкой еды. Потом еда превратилась в спиртное, секс и наркотики – одно убежище за другим. А когда я стала трезвенницей, я начала писать. Как предсказуемо и удобно! Писатель подобен вертолету. Он не переживает человеческий опыт, а кружит над ним и описывает его с безопасного расстояния. Даже в настоящем он просто собирает материал. Я уносилась прочь с десяти лет. Прочь, прочь, прочь…

Как-то вечером я мыла посуду, и на кухню пришла Эмма. Она пыталась привлечь мое внимание, но я не замечала ее, пока она не схватила меня за ногу и не сказала:

– Мамочка! Мамочка! Ты снова под водой?

Когда я задумываюсь, то практически ухожу под воду. Я превращаюсь в дайвера, который ищет сокровища и не замечает, что другие люди нуждаются в нем и пытаются вытащить его на поверхность. Мне хочется сказать: «Оставьте меня в покое! Здесь мне хорошо. Я не могу обращать на вас внимание, потому что мысли о вас отнимают слишком много сил. Я должна либо парить над своей жизнью, либо нырнуть в глубины под ней».

Я думаю о Крейге, о том, что воспринимала его потребность в любви как постоянную помеху своему существованию. Он постоянно требовал, чтобы я вынырнула на поверхность или приземлилась, а я вечно обижалась на это. Жизнь разума казалась мне и более безопасной, и более интересной, чем реальная жизнь с ним. Теряясь в мыслях, я уходила в бездонные глубины, где таились сокровища. Жизнь рядом с ним казалась мне, мягко говоря, поверхностной и мелкой.

Но что, если я ошибалась? Что, если реальная жизнь именно здесь, а не там? Что, если цель жизни – это связь, а установить ее можно только на поверхности? Может быть, ценой отказа жить в собственном теле в окружении других тел является одиночество?

Я вспоминаю, о чем меня спрашивали те, кто узнавал мою Новость? «Гленнон, ты его любишь?» Этот вопрос пугал и раздражал меня. Что они имеют в виду? Сами-то они знают, о чем спрашивают? Что такое – эта «любовь»? Я всегда полагала, что любовь – это некий идеальный шторм чувств, который захлестывает некоторых счастливчиков. Но теперь мне кажется, что любовь – это не чувство. Это священное место, где двое могут выпустить на поверхность свои истинные «я» и коснуться друг друга. Наверное, поэтому мы и говорим о любви – потому что нам нужно отправиться в это таинственное место. А я не способна воспринять эту концепцию, потому что пытаюсь постичь ее своим вечно парящим разумом. Так понять любовь невозможно. Любовь можно только ощутить, оказавшись в этом месте. Я постоянно парю или ныряю в глубину. Я думаю о любви, анализирую любовь, восхищаюсь ей со стороны. Но я не могу любить. Я остаюсь вдали. Когда-то я решила, что если спрячусь от реальности, то никто не сможет причинить мне боли. Но никто не сможет и любить меня. Что, если мое тело – это единственный корабль, способный доставить меня в любовь?

Воссоединение… Лиз была права – это то, что мне нужно. В детстве началась гражданская война, и мое тело устранилось из нашего союза. Как мне вернуть его? Мне нужно перемирие. Я хочу быть цельной. Я хочу научиться жить в этом теле, в этом мире, с моими близкими. Я не хочу вечно быть запертой в себе самой. Я хочу любить.

Я отхожу от зеркала и направляюсь в комнату Тиш. Она спит, и я сворачиваюсь клубочком рядом и прижимаю ее к себе. Ее волосы пахнут кокосовым шампунем и свежей грязью. У нее атласная кожа. Ее дыхание ровное и теплое. Когда я с ней, я приземляюсь. Я люблю ее всей душой. Рядом с ней я попадаю в любовь. Я перестаю спешить. Я вспоминаю все моменты, когда мое тело тянулось к ней, чтобы подержать, накормить, обнять, одеть, искупать, убаюкать. Мое тело любило ее и было любимым ею. Я должна знать, как попасть в любовь всем своим телом. Я должна это знать. Тиш просыпается, я целую ее в лобик и ухожу. Ей нужно спать.

Я забираюсь в постель и плотно закутываюсь в одеяло. Я словно в коконе. Я хочу быть здесь, в своем теле. С ней. С остальными. Если любовь – это место, пусть даже очень страшное, я хочу жить в нем. Засыпая, я решаю перестать писать. Мне нужно жить этим, а не создавать это. Не форсировать свою боль и не превращать ее в искусство. Мне нужно, чтобы все происходящее с моей семьей было реальным, а не частью истории. Я не буду пытаться контролировать свою жизнь, выискивая в ней смысл. Она не материал. Мои близкие – не персонажи. Я избавлюсь от необходимости контроля и буду жить, а не писать жизнь. Я не буду прятаться от жизни, паря над ней или ныряя в глубину. Я приземлюсь посреди нее. Дверь спальни открывается, и входит мой пес Тео. Он прыгает на мою постель и сворачивается клубочком у моих коленей. Я чувствую тепло и вес его тела. Он придавливает меня к постели, словно якорь. Я люблю Тео – здесь и сейчас. Мы вместе. Собаки и маленькие дети – это нечто особое. Мне легко любить их, потому что они не могут причинить боль. Взрослые – это совсем другое, они опасны. И все же я хочу ощутить взрослую любовь. Я хочу ощутить рискованную, истинную, страшную любовь. Я хочу позволить своему телу привести меня в любовь. Я хочу этого.

12

Я – воин

На следующее утро мне звонит подруга-писательница Келли. Когда я спрашиваю, как дела, она отвечает:

– В браке все хорошо, дети счастливы, в мире никаких проблем. Это ужасно. У меня нет никакого материала. Как твои трудности, счастливая утка?

Я рассказываю, что испытываю потребность в воссоединении. Мне кажется, она будет смеяться надо мной, но Келли говорит:

– А как насчет йоги? Именно этим они занимаются. Типа воссоединения тела, разума и духа. Почему бы тебе не попробовать прямо сегодня?

Я кладу трубку и долго сижу на кухне, уставившись в стену. Келли права. Я занималась йогой раньше. И там я слышала все эти разговоры. Вроде бы йога – это то, что мне нужно.

Я отправляюсь в ближайшую студию йоги. Вхожу в вестибюль и сразу же ощущаю запах благовоний. Он подтверждает, что Бог – здесь. Я беру напрокат коврик, на цыпочках вхожу в комнату для занятий и жду. Через несколько минут появляется инструктор. Ее зовут Ким. Она начинает давать осторожные, но очень конкретные инструкции относительно того, что нужно делать с нашими телами. Положите правую руку сюда, наклоните голову вбок, поставьте левую ногу туда. Я испытываю облегчение. Мне кажется, что я ехала по сложной и опасной горной дороге, и вдруг появилась Ким и перехватила у меня руль. Долгие месяцы я принимала решения, анализировала каждый возможный шаг, потом осторожно шагала и останавливалась, чтобы оценить ущерб, который мои шаги причиняли нашей семье. Я чувствовала себя неквалифицированным Богом, определяющим будущее моей семьи. Но здесь, в этой маленькой, теплой комнатке, отделенной от моей жизни, главная – Ким. Здесь на время можно почувствовать, что я – вовсе не Бог собственной жизни. Или перестать притворяться им. В этой комнате я не могу сделать ничего, что повредило бы моим детям или мне самой. Я хочу остаться здесь навсегда, не принимать решений, не думать, не анализировать все вокруг. Я хочу сосредоточиться только на своих руках и ногах. Мне нравится не быть Богом. Вот почему мое сердце падает, когда Ким объявляет, что занятие закончено, и перестает говорить, что я должна делать.

* * *

На следующее утро я снова на своем коврике в первом ряду занимающихся в студии. Я с восторгом ожидаю, когда Бог – Ким – снова восстановит порядок в моем мире. Я прихожу сюда каждый день. В этой комнате начинаю учиться, но не так, как училась раньше. Благодаря йоге я обретаю мудрость не с помощью разума, а с помощью тела. Ким говорит мне, что делать с моими ногами.

– Встаньте в позу Воин-2, выпрямитесь. Твердо упритесь ногами в землю, и вы не упадете. Баланс создается равными силами, воздействующими на объект.

Я встаю, упираюсь ногами и вдруг думаю: «Стойте, подождите! Я пытаюсь обрести равновесие, устраняя давление, а вы говорите мне, что давление как раз и создает его!» Оказывается, все наоборот! Тело учит мой разум.

На этих занятиях тело постоянно делает что-то новое. Ким говорит что-то новое. И неожиданно я понимаю нечто такое, чего никогда не понимала прежде. Это поразительное откровение: мое тело может быть учителем, хранилищем мудрости. Я все еще воспринимаю его как отдельную сущность, но уже начинаю его уважать. Мое тело – это новый остроумный друг, который пробуждает во мне любопытство. «Что с тобой происходит? – спрашиваю я. – А не умнее ли ты, чем я всегда считала?» Я знала, что послана на Землю, чтобы любить и учиться. Но я не знала, что для всего этого мне дано собственное тело.

Я учусь доверять своему телу и одновременно начинаю терять веру в свой разум. Мне кажется справедливым, что, чем усерднее я работаю, тем большего прогресса добиваюсь. Я отчаянно оплачиваю все долги, чтобы обрести стабильность и покой и вернуть обратно свою жизнь. Я занимаюсь йогой, регулярно встречаюсь с Лиз, каждый день выкраиваю свободное время для себя. Я делаю все, что должен делать горюющий человек, чтобы вернуться к жизни. Иногда на несколько часов я ощущаю прилив сил и надежду. Вдохновленная этой надеждой, я чувствую себя достаточно уверенно, чтобы планировать какие-то поездки с детьми или поход за покупками. Но когда я оказываюсь на игровой площадке или в большом супермаркете, словно ниоткуда возникает безнадежность, которая стоит и смотрит на меня, как злобная собака. Я замираю. Я знаю, что, если побегу, она догонит и разорвет меня. Победить или перехитрить бешеного пса безнадежности невозможно, потому что он гораздо злобнее и хитрее меня. Единственный выход – позволить ему напасть, поддаться его челюстям и подчиниться. Но я придумала один перспективный выход. Если я притворяюсь мертвой, пес перестает обращать на меня внимание. Я начинаю воспринимать пса безнадежности как препятствие, которое появляется на каждом повороте винтовой лестницы. Он всегда будет с ворчанием поджидать меня, но с каждым следующим оборотом я буду более уверенной в себе. И страх мой ослабеет. Со временем я научусь трюкам, которые позволят мне проскальзывать мимо пса. Но он всегда будет рядом. Моя винтовая лестница прогресса означает, что боль будет одновременно и позади меня и передо мной. И так будет каждый день. Мне никогда не «преодолеть» эту боль, но я клянусь быть сильнее при каждой новой встрече. Я продолжаю карабкаться наверх.

* * *

Я посещаю занятия йогой и психолога уже три месяца. Я стою на кухне, накладываю детям хлопья, а они трут глаза и пытаются проснуться. Крейг начал ходить к Лиз вместе со мной и в одиночку. Это большой шаг вперед, но мы все еще спим в разных спальнях, а дети никак не могут понять, что у нас происходит. Крейг выходит из своей спальни, и дети смотрят, как он направляется к столу. Мы пытаемся улыбаться, чтобы смягчить неловкость, но не ощутить этого невозможно. Когда я кладу на стол ложки, Крейг касается моей руки, и я отдергиваю ее. Дети замечают это. Чейз и Тиш быстро отводят глаза. Но Эмма еще слишком мала и честна, чтобы притворяться. Она начинает плакать. Я присаживаюсь на ее стульчик, сажаю ее на колени и утешаю, как маленького ребенка. Я глажу ее по голове, приговаривая:

– Все хорошо, милая, все хорошо…

Я повторяю эти слова снова и снова, словно заклинание. Я лгу. Ничего не хорошо. Я смотрю в глаза Эммы и понимаю, что она мне не верит. Теперь она все понимает. Ей уже четыре года, и она отлично знает, что я не могу сделать «все хорошо».

Я держу Эмму на руках и стараюсь не смотреть на других членов семьи. Я ничего не чувствую, кроме того, что потерпела сокрушительную неудачу. Я обещала себе хотя бы это сделать правильно. Хотела позволить детям быть детьми и защитить их сердца от боли. Это мне не удалось. Их сердца разбиты. Я вытираю Эмме слезы и вижу, что Крейг отвернулся к мойке. Он делает вид, что моет посуду, чтобы дети не видели его слез. Чейз отодвигает тарелку с хлопьями и идет ко мне. Он обнимает меня за плечи.

– Все в порядке, мама, – шепчет он.

Господи! Ему всего девять, но он понимает, что должен утешить меня. Притворство. Неудача. Полный провал, Гленнон. Боль этого момента становится невыносимой. Мне нужно избавить нашу семью от всего этого. Я трясу головой, вытираю глаза, закаляю сердце, улыбаюсь и говорю:

– Ну, ладно, ребята, давайте действовать. У нас все хорошо! Идите одевайтесь в школу.

Дети бросают тарелки и скрываются в своих комнатах. Я смотрю на них и думаю: «У нас все было. У нас была любовь, реальная, для всех – а я просто вытолкнула нас из этой любви, отправила по маленьким комнаткам, вернула к собственным напуганным, безопасным, надежным «я». Двойной провал!»

* * *

Я отвожу детей в школу, и мне хочется только одного: вернуться домой и забраться в постель. Но я не могу, потому что дома Крейг, а мне не хочется с ним встречаться. Поэтому я отправляюсь в студию йоги. Я вхожу в приемную, и секретарша говорит, что класс Ким полон. Мне хочется броситься на пол и закричать: «НЕЕЕЕТ!» Мне нужна Ким! Это последняя соломинка! Но я понимаю, что подобная истерика будет пустой тратой времени. Никто не обещал, что соломинки будут распределяться справедливо. Это последняя соломинка! Ха! Кто сказал? Мой разум подобен малышу, устраивающему бессмысленные истерики. Он попусту тратит наши силы и ведет нас в никуда. Вместо того чтобы заявлять миру, что на меня свалилось слишком много соломинок, я должна набраться сил и нести их все. Поэтому я беру свой коврик и направляюсь в другой класс. Там я сажусь и жду.

Усевшись, я замечаю, что кондиционер, похоже, сломан, потому что в комнате безумно жарко. Несмотря на это, все остальные спокойно сидят скрестив ноги и улыбаются. Я изо всех сил пытаюсь присоединиться к ним в их дзен-отстраненности. Но чем жарче становится, тем сильнее я потею и злюсь. Я не могу думать ни о чем, кроме кондиционера. Три минуты я потею, а потом решаю, что, поскольку я не настоящий буддист, мне можно возмутиться по этому поводу. Христиане любят поскандалить. Я начинаю пыхтеть и ворчать и собираю вещи, чтобы уйти. Но стоит мне встать, как в комнату входит инструктор. Она закрывает за собой дверь и говорит:

– Здравствуйте, меня зовут Энни. Спасибо, что пришли на жаркую йогу.

Жаркая йога? Что это еще за новая хрень? Уходить уже неудобно, и я сажусь на пол, вытираю пот со лба и тоскливо смотрю на дверь. Мне кажется, что стены буквально сжимаются вокруг меня. Я начинаю планировать бегство, а тем временем Энни говорит:

– Давайте определим наши планы на сегодняшнее занятие.

Она кивает женщине, сидящей впереди. Та улыбается и начинает:

– Мой план на сегодня – принять любовную доброту.

– Я хочу излучать солнечное сияние, – продолжает другая.

Я не верю своим ушам – следующие несколько женщин говорят, что хотят обрести мир, силу и ясность. О чем, черт побери, говорят все эти люди? Зачем я попусту трачу здесь время, когда вся моя жизнь летит в тартарары? ЛЮБОВНАЯ ДОБРОТА? У меня настоящие, серьезные проблемы, ребята! Наступает моя очередь. Энни смотрит прямо на меня. Я открываю рот и могу сказать только одно:

– Мой план – просто сидеть на этом коврике и заниматься чем угодно, лишь бы не уходить отсюда.

Мой голос дрожит. В комнате становится очень тихо. По выражению глаз Энни я понимаю, что только что сказала что-то очень важное.

Энни нарушает молчание:

– Да, конечно, вы можете спокойно посидеть на своем коврике. Конечно…

Она начинает занятие. Полтора часа я просто сижу на своем коврике, не имея возможности скрыться от собственного «я». Это сущее мучение. Все образы, от которых я пыталась избавиться, вновь проходят передо мной. Призраки прошлого: вот я сижу на полу ванной; вот мой ребенок рыдает над своими хлопьями; вот Крейг тащит в постель другую женщину, и они трахаются, обнимаются, целуются, смеются. А вот и призраки будущего: Крейг идет по проходу церкви с другой женщиной; Тиш несет за ними цветы – подождите-ка, это невеста заправляет локон моей маленькой девочке за ушко? Это она держит мою девочку за руку? Нет, нет, НЕТ! Это какая-то садистская игра, в которой кроты моих худших страхов один за другим выползают прямо передо мной, а у меня нет молотка, чтобы их прибить. У меня нет ничего, чтобы справиться с этими призраками, я не могу ни на минуту о них забыть, мне некуда сбежать и нечего делать, кроме как спокойно сидеть и встречать их лицом к лицу. Я утираю слезы и понимаю, что подобные чувства могут по-настоящему убить меня. Я сижу неподвижно, но мое тело болит так же сильно, как и сердце. Я чувствую себя безумно одинокой со всей этой любовью и болью.

Наблюдая за другими – все не просто сидят, а принимают позы йоги, выполняют различные асаны, – я испытываю смущение. Я напоминаю себе, что у них совершенно другие планы. Мои инструкции очень конкретны и носят личный характер: сохранять спокойствие и не бежать отсюда. Несколько раз я громко всхлипываю, и это меня смущает. Я могу лишь позволить себе ощутить смущение. Пусть меня услышат. Мы все пришли сюда по разным причинам. Я пришла, чтобы научиться сидеть на коврике и ощущать боль, не пытаясь убежать от нее. Сидеть спокойно. Перед глазами проносятся все новые образы. Слезы текут по щекам и смешиваются с потом. Пусть все будет ужасно, кошмарно и несправедливо. Я сижу и понимаю, насколько все это неприемлемо. Но пусть так и будет.

Энни каким-то чудом понимает меня. Она подходит к моему коврику, чтобы посмотреть, что со мной. На ее лице я читаю уважение. Она понимает, что я учусь чему-то важному. Я понимаю, что она уже этому училась. Возможно, она училась этому много раз. Каждые несколько минут она посматривает на меня и слегка кивает. Она хочет сказать мне: «Да, ты все делаешь правильно. Не сдавайся. Не убегай». Через полтора часа занятие заканчивается. Энни предлагает всем нам лечь. Я опускаюсь на пол и смотрю прямо в потолок. Я понимаю, что позволила себе все увидеть и почувствовать – и пережила это. Все призраки остались со мной, но теперь они пугают меня гораздо меньше. Они могут напугать меня, но не могут убить. Они пытались, но я победила. Вокруг кровавое месиво, но я цела. Я жива. Я целых полтора часа была настоящим человеком, и это было безумно больно. Это чуть не убило меня, но я выжила. И это кажется мне невероятно важным.

Я закрываю глаза. Слезы стекают по щекам прямо на коврик, и я с удивлением осознаю, что во мне еще осталась какая-то жидкость. Потом чувствую чью-то руку на своей руке, и мне немедленно становится стыдно: я потная, я плачу и шмыгаю носом, а рядом со мной кто-то есть. Кто-то совсем близко и трогает меня. Но я не отдергиваю руку. Я не вытираю глаза и нос. Я просто есть. Я открываю глаза и вижу рядом с собой Энни.

– То, что вы только что сделали, – Путь Воина. А теперь не забывайте дышать. Вы должны помнить, что нужно дышать.

Я не понимаю, почему все постоянно твердят, что я должна дышать. Я ведь жива, верно? Разве не понятно, что я дышу? И что такое «Путь Воина»?

Энни кланяется нам и говорит, что Бог в ней почитает Бога в нас. Она открывает дверь, и в комнату врывается прохладный воздух. Я выхожу в вестибюль, на солнце. У меня возникает сильнейшее ощущение дежавю. Путь Воина. Эта фраза находит отклик в моей душе, но почему? Я сажусь в машину, спешу домой и беру с полки книгу Пемы Чодрон «Когда не везет». Я листаю прочитанные страницы и веду пальцем по строчкам. Вот фраза, которую я подчеркнула, но до сегодняшнего дня не понимала по-настоящему:

«И хотя здесь царит жаркое одиночество, 1.6 секунд мы сидим в этом беспокойстве, а ведь вчера не могли высидеть и одной секунды. Таков Путь Воина».

Я сижу на полу и перечитываю эту фразу снова и снова. Я понимаю, что вся моя жизнь была бегством от жаркого одиночества. Я вспоминаю себя в десять лет, когда ощутила одиночество впервые. Тогда я поняла, что быть неправильной и иной дискомфортно и неприятно. Я поняла, что мне нужно бежать от этого чувства, перестать его испытывать, забыть о нем. Двадцать лет, когда мое беспокойство нарастало, я тянулась к кнопке, которая помогала избавиться от боли: к книге, еде, пиву, чужому телу, покупкам, странице в Facebook. Я нажимала кнопку и волшебным образом переносилась в мир, где нет боли. Я теряла связь с жизнью, немела, погружалась под воду, парила над землей. Я снова и снова бежала со своего коврика. Бежала из жизни.

О Боже, а что, если бегство не позволяет мне измениться? Что, если мое жаркое одиночество никогда не было ошибкой? Что, если, спасаясь от боли, я не усвоила свои уроки? Может быть, вместо того чтобы бежать от боли, я должна была бежать прямо к ней? Боль – это не горячая картошка, а странствующий профессор. Мне не нужно было захлопывать перед ним дверь. Я должна была распахнуть дверь и сказать: «Входи. Садись со мной. И не уходи, пока не научишь меня всему, что я должна знать».

Я никогда не позволяла себе доверять любви, потому что никогда не позволяла себе доверять боли. А что, если боль – как и любовь – это просто место, куда идут все смелые люди? Что, если все это требует присутствия? Нужно было просто оставаться на своем коврике и сидеть спокойно. Если это так, то я должна была сопротивляться не боли, а желанию нажимать простые кнопки. Может быть, бегство от боли не позволяло мне сделать то, для чего я была рождена? Я не могла учиться и любить. Я бы и дальше, до самой смерти, нажимала простые кнопки и не ощущала никакой боли. Но цена такого решения была бы очень высока: я никогда не смогла бы ни учиться, ни любить, ни жить по-настоящему.

Я начала избавляться от боли с помощью еды в десять лет. На сеансах у Лиз я узнала, что Крейг начал смотреть порно, когда ему было чуть больше. Порно приносило ему облегчение, и эти фильмы стали для него такой же простой кнопкой. Он рассказал мне, как прятался в своей комнате, смотрел пиратские видео и сначала испытывал облегчение, а потом удушающий стыд – то же самое ощущала и я после обжорства. Может быть, Крейг тоже начал ощущать свое жаркое одиночество, а порно было его способом сбежать с коврика? Как и я, он не мог понять, что его беспокойство – это проявление человечности. Я усвоила правила для девочек, а он точно так же впитал правила для мальчиков: эмоции запрещены, успешный мальчик должен собрать волю в кулак и быть мужчиной. Может быть, девочки предают собственные тела, потому что стыдятся их, а мальчики точно так же предают свои эмоции, считая их постыдными? Маленьким мальчикам говорят: «Не чувствуйте!» Маленьким девочкам говорят: «Не ешьте!»

Я вижу наши десятилетние «я»: я забилась в уголок с книгой, а Крейг носится по футбольному полю. Целыми днями он играл в футбол. А потом, когда оставался наедине со своими чувствами, появлялась порнография. А когда он стал старше, появились тела женщин. Тело к телу – только так можно почувствовать себя понятым, замеченным, любимым. А потом это стало привычным. Крейг идентифицировал себя только с собственным телом. Вся его жизнь была попыткой спрятаться в собственном теле. Вся моя жизнь была попыткой спрятаться в собственном разуме. Может быть, поэтому нам так тяжело любить друг друга? Он считает любовью соединение двух тел. Я считаю любовью соединение двух разумов. Никто из нас не вручил другому всего себя. Может быть, мы бежали друг от друга, потому что каждый из нас бежал от самого себя.

Каждый день мы получали сигналы от людей, торгующих простыми кнопками. Маркетологам нужно, чтобы мы верили в то, что наша боль – это ошибка, которую можно исправить с помощью их продукта. Они спрашивают: «Вам одиноко? Грустно? Тяжело? Не думайте, что жизнь действительно печальна и тяжела и все чувствуют то же самое. Нет, это не так! Просто у вас нет этой игрушки, этих джинсов, этой прически, этого компьютера, этого мороженого, этого напитка, этой женщины… Избавьтесь от своего жаркого одиночества с помощью ЭТОГО». И мы потребляем, потребляем, потребляем, но это не помогает. Потому что никогда не получить достаточно того, что нам не нужно. Мир рассказывает нам историю нашего жаркого одиночества так, чтобы мы продолжали покупать его простые кнопки. Вечно. Мы принимаем эту историю за истину, потому что не понимаем, что она отравляет наш воздух. Наша боль не яд, яд – ложь, которая эту боль окружает.

Мы с Крейгом всю жизнь дышали одним и тем же отравленным воздухом. И в процессе мы усвоили ложь: «Вы постоянно должны быть счастливы. Все вокруг счастливы! Избегайте боли! Боль вам не нужна, вы не созданы для этого. Просто нажмите эту кнопку!» В конце концов я успокоилась настолько, что смогла расслышать истину: «Мы не должны быть счастливы постоянно. Наша жизнь тяжела и болезненна. И не потому, что мы живем неправильно, а потому, что она болезненна для всех. Не избегайте боли. Она вам нужна. Она предназначена для вас. Относитесь к ней спокойно. Пусть она приходит и уходит. Она дает вам топливо, которое вы сжигаете, чтобы выполнить свою работу на этой земле».

Я сижу на полу. Я знаю истину. Либо мы позволяем себе чувствовать жар собственной боли, либо от этого жара сгорают те, кого мы любим. Мы с Крейгом всю жизнь отвергали свою боль, но от этого она не исчезла. Отказываясь признавать ее, мы передавали ее своим близким. Я отказывалась чувствовать свою боль – и передавала ее родителям и сестре. Крейг отказывался чувствовать свою боль – и ее ощущали мы с детьми. Но, может быть, Крейг не хотел передавать свою боль мне? Может быть, он не хотел причинить мне боль своими связями со всеми этими женщинами? Наверняка не больше, чем я близким своим пьянством. Мы оба искали простые кнопки, пользоваться которыми научились задолго до нашего знакомства.

Я вспоминаю слезы Эммы за завтраком. Утром она пыталась ощутить свое жаркое одиночество, а я не позволила ей. «Все хорошо, малышка, у нас все хорошо, все хорошо», – твердила я. Я нажимала простые кнопки притворства и отрицания – и учила этому свою дочь. Я реагировала так, потому что боялась, что боль моего ребенка означает мою неудачу. Но если мое умение принимать жаркое одиночество – это Путь Воина, то разве у Эммы не так? Мне больше всего хочется, чтобы Эмма выросла смелой, доброй, мудрой и самостоятельной женщиной. А с помощью чего человек может обрести смелость, доброту, мудрость и самостоятельность? Может быть, с помощью боли? Или борьбы? Неужели я пыталась лишить Эмму того, что может сделать ее женщиной моей мечты? Самыми смелыми из всех, кого я знала, были те, кто бесстрашно шел через огонь и выходил на другой стороне. Это те, кто преодолевал, а не те, кому было нечего преодолевать. Может быть, я, как мать Эммы, не должна защищать ее от боли? Может быть, я должна взять ее за руку и пройти этот путь вместе с ней? Мудрость, необходимая ей для этого пути, скрыта не только во мне. Она заключена в ее борьбе. Если я хочу пригласить Эмму на Путь Воина, то должна прекратить отвлекать ее от жаркого одиночества. Я должна смотреть на нее и говорить: «Я понимаю твою боль. Она реальна. Я ее тоже чувствую. Мы можем справиться с этим, малышка. Мы можем сделать трудные вещи. Потому что мы – Воины».

Поняв, что происходит с Крейгом и Эммой, я перехожу к своим друзьям. Я злилась на них за то, что, услышав Новость, они забирали у меня мою боль. Но может быть, друзья просто любили меня так, как умели – точно так же, как я пыталась любить Эмму? Может быть, мы просто неправильно понимали любовь? Нам кажется, что главная задача человека – избегать боли, главная задача родителей – защищать детей от боли, главная задача друзей – устранить боль друг друга. Может быть, поэтому мы все так часто чувствуем себя неудачниками – мы все ставим перед собой не те задачи. Ни мои друзья, ни я сама не знали, что страдающим людям не нужно, чтобы их защищали и избавляли от боли, чтобы решали их проблемы. Нам нужны свидетели – терпеливые и любящие. Люди, которые спокойно сидят и оберегают наше пространство. Люди, которые наблюдают за нашей болью.

Сидя на полу, я обещаю себе, что буду такой матерью и таким другом. Я буду скромно наблюдать за болью близкого человека. Я признаю, что у меня нет ни средств, ни сил, ни знаний. Я не буду пытаться понять его ситуацию и требовать больше, чем он может предложить. Я не позволю дискомфорту, вызванному болью близкого человека, помешать мне стать свидетелем этой боли. Я никогда не буду пытаться отнять его боль, потому что в ней – его утешение. Это все, что у него есть. Горе – это напоминание о любви. Это доказательство того, что мы когда-то любили. Горе – это расписка, которой мы машем, чтобы сказать миру: «Посмотрите! Когда-то у меня была любовь! Я любила! Вот цена, которую я заплатила». Я вспоминаю свою дочь. Я буду просто сидеть и наблюдать и никогда не попытаюсь стать для нее Богом. Я скажу: «Мне так жаль. Спасибо, что ты доверяешь мне и впускаешь в свою жизнь. Я вижу твою боль. Она реальна. Мне очень жаль».

Путь Воина. Он таков. Этот путь – понимание того, что боль, как и любовь, нечто такое, чему следует сдаться. Это священное место, куда мы можем войти вместе с другими людьми только в том случае, если пообещаем не вмешиваться. Я буду сидеть со своей болью и позволю моему сердцу рваться. Я буду любить других страдающих, позволяя моему сердцу рваться вместе с их сердцами. Я буду беспомощной, разбитой и спокойной – я сдамся своей беспомощности. Мы сдадимся друг другу – и это будет акт любви. Такая покорность – это нечто большее, чем мы сами. Это любовь и это боль. Смелость, необходимая для такой покорности, возникает из понимания того, что любовь и боль убьют нас – но не совсем.

* * *

Прижимая книгу Чодрон к груди, я откидываюсь на стену. У меня нет сил. Но мое тело выполнило свою работу. Теперь тело – мой учитель, и я многому научилась. Боль и любовь – это те места, для посещений которых мне потребуется смелость. Смелость возникнет из понимания того, что я смогу справиться со всем, что ждет меня там. Я создана не только для того, чтобы пережить боль и любовь, но еще и в процессе этого стать цельной. Я – Воин.

Неожиданно я понимаю, что мне страшно хочется есть. В доме царит тишина, и я, пошатываясь, направляюсь на кухню. Там сидит Крейг. Он изумленно смотрит на меня. Я вся мокрая от слез и пота. Я поднимаю взгляд и говорю:

– Хочу есть.

Голос мой звучит слабо и неуверенно. Я этого не планировала.

Глаза Крейга расширяются.

– Правда? – спрашивает он. – Давай я тебя накормлю. Хочешь настоящей еды?

Голос его звучит возбужденно, даже радостно.

Бросив пить, я перестала обжираться, а потом вызывать рвоту. Но я так и не научилась нормально питаться. Годы обжорства доказали мне, что мой аппетит – это нечто животное и постыдное. Доверять ему нельзя, поэтому я изгнала его прочь. К еде я относилась, как узник. Я составляла скромный рацион из крохотных порций – батончиков, коктейлей, соков, всего такого. Я ела то, что насыщало меня, не пробуждая внутреннего обжору. Относительно еды я приняла то же решение, какое фундаменталисты принимают относительно религии. Я установила множество правил, которые уберегали меня от себя самой. Но сейчас мне хочется есть, и Крейг готов накормить меня. Я начинаю испытывать реальные чувства, и мне нужна реальная пища. И я соглашаюсь.

Крейг поднимается. Я присоединяюсь к нему. Хотя всего одиннадцать часов, мы вместе делаем чизбургеры, запекаем картошку и готовим салат. Запах бургеров наполняет кухню. Я тянусь за едой, и Крейг снова касается моей руки. На этот раз я ее не отдергиваю. По крайней мере сразу же. Когда еда готова, Крейг берет мою тарелку и наполняет ее до краев.

Мы сидим за столом. Крейг произносит молитву:

– Помоги нашей семье, Господи. Аминь.

Я смотрю на тарелку и пугаюсь. Нет никаких правил, четко очерченных границ. Нет порций, упаковок, ложек, чтобы отмерить то, что я могу съесть, а что будет чересчур. Ничто не защищает меня от моего аппетита. Как я пойму, когда начать, а когда остановиться? Я смотрю на Крейга и вижу, что он уже ест. Почему это для него так просто? Я смотрю на свой салат и думаю: «Надо начать с этого». Но потом вижу бургер, и неожиданно мне становится понятно, что я должна перестать обращать внимание на требования разума. Мне нужно реагировать на желания своего тела. Я беру бургер и вонзаю в него зубы. Сыплются крошки. Сок и кетчуп текут по рукам. Мне не хочется терять ни капли, и я слизываю их. Потом я откусываю еще кусочек, пережевываю его – и чувствую себя на седьмом небе. Это вкус любви к себе. И тут же в душе рождается паника. Но я приказываю себе не поддаваться желанию отбросить бургер прочь или проглотить его целиком. Я могу съесть его медленно и получить удовольствие. Никто не отберет его у меня. Это моя тарелка, и я могу съесть все. Я откусываю еще кусочек и вздыхаю от простой радости. Если я съем слишком много, то смогу просто посидеть спокойно. Тяжесть пройдет, а я выживу.

Я замечаю, что Крейг смотрит на меня. Он – свидетель моего голода, моего бургерного экстаза. Я чувствую себя безумно виноватой и выставленной напоказ. Меня застали за непристойным занятием. Но Крейг улыбается. В его глазах нет осуждения, только радость и облегчение. Он смотрит на меня, словно никогда не видел. Я говорю себе: «Женщина может испытывать голод, Гленнон. Женщина может удовлетворять свой аппетит, получать удовольствие от еды. Помни: ты не должна быть леди – ты должна быть Воином. Воин питает все три свои «я»: разум, дух и тело». Я делаю глубокий вдох и приступаю к картошке. «Ешь, пока не насытишься. Доверяй своему телу. Оно направит тебя. Относись к себе так же, как к тем, кого ты любишь, Гленнон. Осознавай свои желания и потребности – и удовлетворяй их. Будь другом самой себе».

* * *

Тем вечером, когда дети уже уложены, я подхожу к Крейгу. Он сидит за кухонным столом, уставившись на свои руки, и явно нервничает.

– Может быть, немного потренируемся в разговоре? – предлагает он.

– Потренируемся? – удивляюсь я.

– Да. Я знаю, это звучит странно, но мне очень трудно правильно слушать и реагировать. Ты умеешь разговаривать. И каждый раз, когда ты хочешь поговорить, я боюсь, что скажу что-то не так. Поэтому я всегда уклоняюсь. Лиз говорит, что это реакция «дерись или беги». Думаю, именно поэтому я забываю, что ты рассказывала. Я просто отсутствую. Мой разум используется только в работе. Я считаю, что не умею разговаривать, но Лиз полагает, что мне нужна практика. Это странно, я знаю. Лиз считает, что мне нужно тренироваться говорить и слушать.

Я сажусь напротив него.

– Это не странно. Я это понимаю. Иногда я чувствую то же самое, когда меня касаются. Я чувствую угрозу. Мне тоже нужно тренироваться. Я тренируюсь в умении находиться в своем теле. Вот почему я пошла на йогу. Думаю, еда – это еще одна часть того же процесса. Я всегда считала, что мое тело неправильное и плохое. Но, возможно, это не так. Может быть, мне просто не хватало практики.

Крейг какое-то время молчит, а потом тихо произносит:

– Я люблю тебя. Я хочу узнать тебя по-настоящему. Я знаю, что путь к тебе лежит через твой разум. Я пытаюсь найти туда дорогу.

Я долго молчу, потом отвечаю:

– Если ты никогда не добирался туда, то откуда ты знаешь, что любишь меня?

– Я хочу любить тебя. Я хочу узнать тебя, чтобы любить по-настоящему. Ты мне нужна.

– Я это понимаю. Мне нужно научиться использовать свое тело, чтобы дотянуться до тебя. А тебе нужно научиться использовать разум, чтобы соединиться со мной. Это как в «Дарах волхвов», помнишь?

– Что? – непонимающе смотрит на меня Крейг.

– «Дары волхвов».

– Что это? Подожди-ка минутку…

Крейг отодвигает стул и выходит из кухни. Возвращается он с ручкой и блокнотом. Садится и начинает писать.

– Что ты делаешь?

– Лиз предложила мне делать заметки. Я знаю, для тебя это просто, но мне трудно. Думаю, какое-то время мне придется вести записи. Чтобы запомнить.

Я смотрела, как Крейг ест, и удивлялась, как легко это ему дается. Я училась питать свое тело. Крейг учится питать свой разум. Он накормил меня – теперь моя очередь кормить его. Я пересказываю ему «Дары волхвов» – историю о супругах, у которых было мало денег, но много любви. Она продала свои прекрасные волосы, чтобы купить ему цепочку для часов. А он продал любимые карманные часы, чтобы купить ей красивые гребни. Оба пожертвовали самым дорогим, и у них не осталось ничего, что доказывало бы их ценность миру. Но они доказали свою ценность друг другу. Они любили друг друга, и эта идентичность гораздо важнее, чем красота и статус. Они обрели истину, и истиной этой была любовь.

После моего рассказа Крейг открывает в блокноте чистую страницу.

– Я знаю, что ты устала, – говорит он, – но не могла бы ты рассказать мне какую-нибудь историю из своего детства?

И я рассказываю ему о Чуде. Я рассказываю то, что рассказывала уже много раз. Но он слышит эту историю впервые. Он наклоняется вперед всем телом, задает вопросы, смотрит мне в глаза так заинтересованно и страстно, что мне приходится отводить взгляд. Дважды мы смеемся вместе. Это настоящий, свободный смех, и он меняет атмосферу нашего дома. Воздух у нас слишком застоялся. Как мне хотелось бы, чтобы дети проснулись и услышали это. В этом смехе звучит надежда. И я понимаю, что общий смех священен, потому что это доказательство того, что два человека вынырнули на поверхность вместе – они вместе глотают воздух, и ни один из них не погружается в себя. Оба рядом и пытаются коснуться друг друга. Мы смеемся, и я думаю: «Может быть, это и есть любовь? Может быть, сейчас мы любим друг друга? Может быть, любовь проявляется только тогда, когда мы целиком присутствуем в настоящем? Как мы сюда попали? Безопасно ли это состояние для меня?»

Я смотрю на часы. Уже полночь. Крейг замечает мой взгляд и говорит:

– Пошли спать. Тебе нужно отдохнуть. Я все уберу.

Я смотрю на свое тело и думаю: «Да, это мое истинное «я». Мне нужно отдохнуть и позаботиться о себе».

– Спасибо, – говорю я Крейгу, ухожу в свою комнату, накрываюсь одеялом и мгновенно засыпаю.

13

Конец – это начало

На следующее утро я просыпаюсь и, поскольку солнце уже заливает мою комнату, понимаю, что проспала. Черт, дети опоздают в школу! Я выскакиваю из комнаты и мчусь на кухню, по пути ощущая приятный запах готовой еды. С благодарностью вижу, что дети уже собраны в школу и ждут за столом. Крейг указывает мне на тарелку, и я сажусь. Он накладывает мне омлет. Мне хочется отказаться. Я уже наелась вчера вечером. Но потом я замечаю, что девочки следят за мной, и беру себя в руки. Мое тело хочет омлета, и я его съедаю. Затем я съедаю два тоста и выпиваю стакан апельсинового сока. Я снова ощущаю восторг – я участвую в семейном празднестве, которое происходит прямо у меня под носом три раза в день. Я так по этому соскучилась! Я убираю тарелки со стола, а Крейг говорит, что отвезет детей в школу. Я целую детей на прощанье, мою посуду, усаживаюсь за стол и начинаю думать, что мне делать. Писать я все еще не решаюсь, до встречи с Лиз осталось три дня. Идти на йогу мне пока не хочется. Что же делать? Я начинаю думать о том, что говорили мне Лиз, Ким и Энни: «Тебе нужно дышать, Гленнон. Не забывай дышать». Слыша подобные советы, я каждый раз закатываю глаза. Думаю, я умею дышать. Но потом вспоминаю, что есть научилась лишь вчера. Я напоминаю себе, что только начинаю. Я начинаю жить и перестаю становиться.

Я подхожу к своему компьютеру и набираю в поисковой строке «Неаполь, дыхание». Кликаю на первую же ссылку и попадаю на страницу, озаглавленную «Трансформационные дыхательные курсы». «Вы шутите», – думаю я. Я присматриваюсь и понимаю, что курсы проходят всего в пяти милях от моего дома, в том же самом здании, где Крейг сообщил мне Новость. И мне открывается следующий шаг моего пути.

Через несколько дней я оказываюсь в застеленном коврами помещении в окружении других людей. Судя по всему, они тоже не умеют дышать. Играет тихая медитативная музыка. В каждом углу комнаты журчат фонтанчики. Стены украшены фотографиями гусениц, которые превращаются в бабочек, и табличками со словами о превращении гусениц в бабочек. На полках я вижу несколько статуэток, изображающих, как гусеницы превращаются в бабочек. В комнате тепло. Мне кажется, что я оказалась в коконе. И я за это благодарна: мне уютно и безопасно. Инструктор по дыханию сидит на полу, скрестив ноги. Ее зовут Керри. У Керри длинные волосы. Она одета в джинсы с футболкой. На шее у нее блестит крупное ожерелье. Никакой косметики. Она просит нас раскатать наши коврики и лечь. Мы ложимся. В этой небольшой комнате нас немного. Мы лежим довольно близко, чтобы слышать дыхание и ощущать запахи друг друга. Керри предлагает нам глубоко подышать.

Мы лежим и дышим, а Керри начинает говорить о Боге. По крайней мере, мне кажется, что речь идет о Боге, но понять это сразу же непросто, потому что она называет Бога «источником» и «духом». Она говорит, что мы можем называть Бога, как захотим, но ей нравится слово «источник», потому что все мы произошли от Бога, и «дух», потому что это слово означает «дыхание», а Бог всегда живет в нашем дыхании. Керри говорит, что, хотя мы и оторвались от нашего источника, всем нам хочется вернуться – и мы можем вернуться с помощью обычного дыхания. Керри смеется и добавляет:

– В мире много институтов, которые не хотят, чтобы вы знали, что для единения с Богом достаточно обычного дыхания, потому что тогда вы вырветесь из-под их власти. Дыхание бесплатно, и вам это известно. Важно знать. А для этого нужен покой.

Я открываю глаза, чтобы посмотреть на окружающих. Разве можно так говорить? Я ощущаю возбуждение и нервозность, словно мы оказались на школьной вечеринке и кто-то достал пакетик с травкой. Словно мы собираемся сами печатать деньги, а не стоять за ними в очереди в банке. Я смотрю на дверь и почти жду, что в нее войдет полицейский или священник, чтобы прервать это кощунственное подпольное занятие, пока мы еще не успели спланировать заговор. Я вспоминаю, как священник говорил мне о моей отделенности. «Убедись, что ты под защитой Господа, Гленнон». Я уверена, что эта комната не находится под защитой Господа. Так почему же я чувствую себя такой радостной? Почему я чувствую, что живу?

Бога можно называть так, как хочется… Правда? Меня учили не этому. Меня учили, что я должна называть Бога определенным образом, иначе он пошлет меня на муки вечные. Но слова Керри наводят на мысль о том, что Чейз зовет меня Ма, Тиш – Мамочкой, а Эмма – Мамой. И я не собираюсь терзать их за это. Я знаю, что все они обращаются ко мне. Вполне логично предположить, что создатель вселенной может относиться к проблеме имени так же спокойно и зрело, как и я.

Я вновь прислушиваюсь к голосу Керри.

– Хорошо, – говорит она. – А теперь задержите дыхание. Начните дышать животом. – Керри кладет руку на живот и говорит: – Наблюдайте, как ваша рука поднимается и опускается.

Я пытаюсь, но у меня ничего не выходит. У меня поднимается грудь, а живот остается неподвижным. Меня охватывает паника. Керри замечает мою борьбу и садится рядом со мной. Она кладет свою руку поверх моей и говорит:

– Вот отсюда. Не из груди. Глубже, глубже… Когда мы дышим грудью, то забираемся слишком высоко. Мы теряем связь с землей. Глубже… Дышите ниже и живите ниже…

Я снова пробую дышать животом. Керри сидит рядом со мной, положив руку мне на живот. Она сидит так долго, что мне становится стыдно. Мне хочется прекратить это, но я твержу себе: «Будь спокойна. Оставайся на своем коврике. Следуй инструкциям. Не беги отсюда». Постепенно во мне что-то происходит. Я начинаю дышать животом. Я слышу, как Керри говорит:

– Отличная работа!

Все, что происходит дальше, длится мгновение – и вечность. Я чувствую, как взмываю в воздух и вылетаю из комнаты прямо в ночное небо, наполненное звездами. Я поднимаюсь, моя грудь раскрывается и расширяется. Я теряю представление о собственных границах. Я уже не понимаю, где кончаюсь я и начинается небо. Глаза, которыми я смотрю, это глаза неба. Я огромна, бесконечна, безгранична. Впервые в жизни я ощущаю абсолютное отсутствие страха. Мне удивительно спокойно. Мне хорошо. И я понимаю, что переживаю воссоединение с Богом. Это возвращение моей души к ее источнику. Источник моей души – Бог, а Бог есть любовь. Сейчас, в этот самый момент я ощущаю идеальную любовь к Богу, и в этой идеальной любви нет страха. Может быть, это и есть вечность? Наверное, так оно и есть. Это конец. Конец – это начало. Возвращение к идеальной любви. Воссоединение во имя души. Почему меня учили бояться Бога, если Бог – это единственное место, где не существует страха? Я преисполнена почтения к этому Богу, к этой любви. Во мне живет почтение, но не страх, Страх здесь невозможен. Страх и Бог несовместимы, и теперь я это понимаю. Меня любят, и всегда любили, и всегда будут любить. Я никогда не расставалась с этой любовью. Я вспоминаю женщину, которая предостерегала меня от того, чтобы выйти из-под защиты Бога. Мне хочется вернуться и сказать ей:

– Сестра, кому нужен зонтик, если мы – это все небо?

Я возвращаюсь с небес. Я слышу, как Керри просит нас замедлить дыхание и ощутить связь с землей. Я возвращаю свое дыхание в грудь и чувствую, как возвращаюсь в собственное тело – словно моя душа скользнула в свой спальный мешок. Я медленно сажусь и смотрю на часы. Прошло полтора часа! Я просто не могу в это поверить. Я замечаю, что все мы робко улыбаемся друг другу. Мы были совершенно посторонними людьми, но теперь ощущаем странную общность, словно вместе совершили необычную, неразрешенную прогулку. Керри спрашивает, не хочет ли кто-нибудь рассказать о пережитом. Все молчат. Потом женщина рядом со мной начинает плакать.

– Я – пастор, – говорит она. – Я двадцать лет молилась, десять лет медитировала – и все, чтобы ощутить Бога. Но я никогда… Я не могу этого описать. Это было, словно… Я почувствовала себя прощенной. Прекрасной и любимой… Я так пыталась стать лучше, стать другой. Но, оказывается, меня любят. Любят такой, какова я есть. Я просто… никогда этого не понимала.

Я смотрю на эту женщину и испытываю глубокое облегчение. Мне это не приснилось. Она тоже была на небе. Я киваю ей и протягиваю руку, чтобы коснуться ее. Она накрывает мою руку своей. Я вспоминаю своего пса Тео, вспоминаю о том, как мне каждую ночь необходимо ощущать его вес на моих ногах. Тео – мой якорь. Может быть, всем нам нужны прикосновения, чтобы мы могли вернуться в свои тела, доказать себе, что мы существуем, что мы – настоящие, что мы живем на этой земле.

«Такой, какова я есть, – сказала эта женщина. – Меня любят такой, какова я есть». Она была так удивлена. Я тоже. Я неожиданно понимаю, что благодать более всего изумляет людей религиозных. Мы всю жизнь прыгали через обручи и безумно устали от этого. Но мы сами создали эти обручи. Мы забыли, что наш создатель сделал нас людьми, и мы можем – и даже должны – быть людьми, которым не чуждо ничто человеческое. Мы стесняемся образа того, кому должны поклоняться. Мы избавляемся от своих недостатков, скрываем свои сомнения, противоречия, гнев и страх, чтобы предстать перед Богом. Это все равно что красиво наряжаться и краситься перед рентгеновским исследованием. Я думаю о том, что люди, которые ближе всего к Богу, вовсе не наряжаются и не усаживаются на первых скамьях в церкви. Эти люди одеты очень просто, и сидят они в кругу на складных стульях, стараясь помочь друг другу преодолеть проблемы и трудности. Эти люди отказались притворяться и дальше. Они знают – боль привела их на дно, а дно – это начало любой честной жизни, любых достойных отношений с нашим Создателем. Эти люди понимают, что вера – это готовность предстать обнаженным перед своим Создателем и сказать ему то, что сказал мне Крейг в тот день у психолога: «Мне просто нужно знать, сможешь ли ты любить меня настоящего». Бог соглашается целиком и полностью. Нам же согласиться гораздо труднее.

Я не Бог, но Крейг все же задал мне этот вопрос. Как же мне ему ответить? Существует ли идеальная любовь? Похоже, на этот вопрос есть только два ответа – да или нет. Я думаю, что Крейг не искал моего прощения, а спрашивал у меня, сможет ли простить его Бог. Ему нужно было не просто знать, смогу ли я любить его. Он хотел знать, достоин ли он любви. Я вспоминаю, как сидела на диване в доме родителей и думала, достойна ли я любви. Я вспоминаю, как входила в маленькую церковь и думала, достойна ли я любви. Я вспоминаю. И я вспоминаю, что Мария и родители ответили мне однозначно: «Да!» И Мексиканский залив ответил мне: «Да!» И сегодняшнее небо ответило мне: «Да! Да! Да!» Перед лицом этого неба единственно возможный ответ: «Да!» Истина есть благодать, а благодать не делает исключений. Я – не то, что я сделала. И если это истина, значит, я должна принять как истину, что и Крейг – это не то, что он сделал. Мне нужно сказать ему: «Ты – не то, что ты сделал. Ты любим, и всегда был любим, и всегда будешь любимым. И ты не просто любим, ты и есть любовь. Я не знаю, останусь ли с тобой. Не знаю, смогу ли доверять тебе. Но я могу сказать тебе истину, которую ты забыл. Я могу быть беспристрастным свидетелем любви для тебя. Любовь – это то, из чего ты создан. Благодать даруется свободно всем. Благодать и достоинство твои по праву».

Благодать не делает исключений. Она истинна для всех или ни для кого. Для меня цена благодати – это благодать для Крейга. Но как только я думаю об этом, в моем разуме возникают картины, словно я – копилка, и кто-то бросает в меня монеты. Эти монеты – женские лица, символы тех, с кем Крейг спал годами. Любовь словно спрашивает меня: «Если благодать истинна для тебя, если она истинна для Крейга, значит, она истинна и для них тоже?» И тогда я понимаю, что благодать – это прекрасная, ужасная вещь. Что цена любви очень высока. Что для меня эта цена заключается в том, чтобы я прекратила притворяться иной, не такой, как Крейг и эти женщины. Мое нежелание простить – это всего лишь еще одна простая кнопка. Мы не разные. Мы совершенно одинаковые. Мы – отдельные кусочки рассыпавшегося пазла, и мы заплутали и потерялись. Все мы отчаянно жаждем воссоединения, но пытаемся найти его не там, где нужно. Чтобы положить конец нашему одиночеству, мы используем тела, наркотики и еду. Мы не понимаем, что одиноки, потому что так и должно быть. Потому что мы разбиты на части. Быть человеком – значит быть неполным существом и постоянно стремиться к воссоединению. И порой воссоединение требует времени, доброты и терпения.

Я думаю о Марии, как много лет назад она звала меня:

– Иди сюда. Иди сюда, Гленнон. Иди ко мне. Иди такой, какова ты есть.

– Но, Мария, я молода и напугана. Я не замужем, я беременна, я брошена и одинока.

И она сказала тогда:

– Я тоже. Бог любит нас такими. Иди же.

Если я всей душой стремлюсь к Богу, то и другие тоже могут. Если я хочу оказаться в распахнутых объятиях Бога, если не удовольствуюсь больше разговорами с администраторами на задворках, то как отправлю туда других? Наше искупление реально настолько же, насколько и свободно. Благодать может быть личной только в том случае, если она и универсальна. Моя свобода и свобода других людей соединены неразрывно. Наша единственная надежда ощутить это в полной мере – осознать свое право быть полностью человечными перед лицом Бога. А для этого нужно понять, что Бог уже любит нас безраздельно. И это понимание позволит мне простить Крейга и других женщин, которые любили так несовершенно. Я заплачу цену благодати. Да, благодать истинна для всех нас. Я выбираю всех: себя, Крейга, других женщин – всех нас. И во второй раз за эти несколько дней я плачу в окружении посторонних людей. Я чувствую, что спасена.

Но хотя я плачу от облегчения, словно сбросив с плеч груз всего этого мира, я понимаю, что спокойствие продлится недолго. Стоит выйти из этой комнаты, и я снова почувствую себя потерянной. Страх, гнев и паника захлестнут меня, вытеснив из моей души благодать и истину, как тучи закрывают звезды. Но страх не отменяет идеальной любви, как и тучи не отменяют существования звезд. Я знаю, как найти путь назад, к истине, любви, миру и Богу. Для этого мне нужно просто быть спокойной и дышать, и ждать, когда тучи страха рассеются. И комната начинает казаться мне слишком маленькой, чтобы вместить всю любовь, возникающую в моей душе. Я забираю свой коврик и ухожу.

* * *

Я возвращаюсь домой. Сажусь рядом с Крейгом на диван. Он выключает телевизор и встревоженно смотрит на меня.

– Послушай, – говорю я. – Сегодня со мной случилось нечто странное. Я поняла, что мы одинаковые, ты и я. Ты считал, что секс – это любовь. Я считала, что любовь – это выпивка и еда. Мы оба заблуждались. Но это не означает, что нас не любили. Нас любят. Тебя любят. Ты прощен. Ты всегда был и всегда будешь любимым. Такой, каков ты есть. Все будет хорошо. Думаю, все уже хорошо.

В глазах Крейга загорается безумная надежда, и я добавляю:

– Подожди. Это прощение пока еще не личное. Это не означает, что я простила тебя. Я говорю не о себе. Я просто знаю: истина в том, что ты прощен. Тот, кто создал тебя, понимает и любит тебя. И останемся ли мы вместе или разойдемся, с нами все будет хорошо. С тобой, мной, детьми – с нами все будет хорошо. Никто не хочет нас наказывать. Мы в полной, абсолютной безопасности. В конце любой выбранной нами дороги будет искупление – любовь всегда победит.

Крейг какое-то время молчит, обдумывая мои слова. Я смотрю на него и понимаю, что он слушал меня по-настоящему – старался понять каждое мое слово.

– Хорошо, – говорит он после минуты молчания. – Хорошо.

Я ухожу в свою комнату, ложусь на постель и дышу. Я думаю о пропасти между Богом, которого ощутила сегодня, и Богом, которого, как меня учили, я должна была бояться. Мой разум возвращается к той женщине из церкви, которая, услышав Новость, сказала: «Бог дал тебя Крейгу, чтобы ты была его помощницей. Твой долг – помочь ему в этот период». Она была права. Именно этому учили нас в той церкви: слово, которым в Библии обозначается женщина, означает «помощник». Это всего лишь религиозная версия сигнала, который я вечно получала от мира: женщина послана сюда не для того, чтобы жить полной жизнью, а чтобы помогать жить полной жизнью мужчине. Женщины в эпической истории мужчины – актеры второго плана. Я думаю о Керри. Не прыгайте в обручи. Проходите мимо посредственных мужчин и направляйтесь прямо к источнику. Мой взгляд падает на Библию, которую я спрятала после разрыва, – люди начали использовать ее как кнут, чтобы удержать меня на месте или направить туда, где им хотелось меня видеть. Я встаю, беру книгу, открываю ее и читаю с самого начала, когда Бог создал мужчину, и Бог создал женщину, и женщина была названа помощником. Мое сердце сжимается: «Неужели Бог действительно создал меня всего лишь помощницей?»

Я откладываю Библию, включаю компьютер и начинаю искать смысл этого фрагмента. Я пытаюсь найти информацию об оригинальном слове, которое снова и снова переводили как «помощник». И вот на экране появляется разъяснение.

В древнеиудейском языке это самое слово дважды используется в связи с первой женщиной, трижды – при описании мощных армий и шестнадцать раз – в связи с Богом. Это слово: Ezer.

Я ощущаю то самое острое чувство пробуждения, которое возникло на курсах дыхания. Я читаю статью за статьей. Их написали женщины-контрабандисты. Женщины, печатающие собственные деньги и не довольствующиеся ожиданием в очереди. Женщины, решившие обойти фургон с мороженым и получить леденцы бесплатно. И все они говорят мне: «Этот перевод ошибочный. Он неправильный». Я читаю: «Слово Ezer имеет два корня: сильный и благотворный. Наиболее адекватный перевод слова Ezer – Воин».

Бог создал женщину как Воина.

Я думаю о трудностях, с которыми сталкивались женщины. Каждый раз, когда заболевал ребенок, распадался брак, умирал кто-то из родителей или возникали проблемы в сообществе, весь груз на себя принимали женщины. Они забывали о собственной боли и заботились о близких. Когда падали те, кто их окружал, они ухаживали за больными и поддерживали слабых, готовили еду, облегчали печаль и тоску, сдерживали гнев, вселяли любовь и надежду. Они сражались за жизнь – свою и близких, – хотя судьба была против них. Они справлялись с грузом всего мира, лежавшим на их плечах. Они никогда не переставали воспевать истину, любовь и искупление перед лицом безнадежности. Они неутомимо и яростно творят рядом с Богом. Они создают прекрасные миры из ничего. Разве не были женщины Воинами всегда?

Слабость Крейга вызвала у меня отвращение. Он не смог исполнить роль непогрешимого героя, навязанную ему миром – и мной. Но, глядя на свое сильное, трезвое тело, я думаю: «А что, если я неправильно распределила роли? Что, если Крейгу никогда и не нужно было быть моим героем? Что, если Крейгу не нужно было быть сильным, потому что сильна я сама? Что, если Крейгу не нужно было любить меня идеально, потому что у меня и без того есть идеальная любовь? Что, если я и есть тот Воин, который мне необходим? Что, если я сама – мой собственный чертов герой?»

Исцеление – это возможность не быть. Мое исцеление – это процесс расставания с костюмами. Костюм за костюмом, костюм за костюмом. И вот я уже стою перед Богом, нагая и спокойная, раскрывшая свое истинное обличие. Я перестала быть. И вот она я – Воин. Раздевшаяся для битвы. Сильная и благотворная. Инь и ян. Полная и не нуждающаяся в дополнении. Посланная на бой за все, что стоит сражения. Я буду сражаться за истину, красоту, доброту, смелость, любовь. Я вступлю в боль и любовь с широко открытыми глазами и сердцем. Я выдержу все испытания, потому что верю в то, что моя сила, любовь и свет сильнее мрака. Теперь я знаю свое имя. Воин Любви. Я вышла из любви, и я есть любовь, и я вернусь в любовь. Любовь изгоняет страх. Женщина, осознавшая свою истинную суть, становится самой мощной силой на земле. Никакой мрак, позор и боль мира не могут победить ее.

Я думаю обо всем этом и чувствую, как выпрямляется моя спина. Я начинаю дышать животом. Я смеюсь.

14

Прощение

На следующей неделе я собираю чемоданы и отправляюсь в Мичиган на свое самое серьезное и крупное выступление. Это мероприятие планировалось за несколько месяцев, поскольку моя книга оказалась очень популярной. Я чувствую себя слишком неуверенно, чтобы выступать перед большой аудиторией. Может быть, я и воин, но весьма нерешительный. Я знаю, что на этой сцене для моей представительницы места не будет. Меня пригласили, потому что в книге я не побоялась продемонстрировать свою уязвимость, и мне придется показать слушателям свое истинное «я». Но сейчас явно не самое подходящее для этого время.

В аэропорте меня встречает сестра. И вот уже в ее руках мои чемоданы, а на плечах – вся организация нашей поездки, чтобы я могла целиком сосредоточиться на выступлении. Когда объявляют мое имя, я поднимаюсь на сцену, не обращая внимания ни на кого, кроме сестры. Ее взгляд твердый и уверенный, она высоко держит голову. «Все в порядке, – словно говорит она. – Что бы ни произошло, мы уйдем отсюда вместе». Прежде чем начать, я делаю глубокий вдох – и вместе с воздухом впитываю ее уверенность. Главное для меня сейчас – сделать так, чтобы сестра гордилась мной. А Богу я говорю то, что всегда говорила перед выходом на сцену: «Вот, я раскрылась, теперь твоя очередь».

Я рассказываю о психиатрической лечебнице, о том, как порой по ней скучаю. Я рассказываю слушателям, что оказалась в больнице из-за своей зависимости, а зависимость возникла отчасти из-за моей предрасположенности, а отчасти из-за предрасположенности нашего мира. Я говорю, что правила большого мира всегда пугали меня, и я пряталась за едой и спиртным. Я говорю, что любая зависимость – это маленькое, безопасное тайное место, где прячутся чувствительные люди. Они хотят знать, что единственными, кто может причинить им вред, могут быть только они сами. Мы можем контролировать уровень боли. Никаких сюрпризов. Конечно, главная проблема зависимости заключается в том, что она причиняет боль всем, кого мы любим, приводит некоторых из нас в психиатрическую больницу или того хуже. Я объясняю, что полюбила больницу, потому что это был маленький мир и его правила казались мне безопасными. Там были правила относительно того, как слушать и говорить. Там нам преподали уроки прощения и смелости. Люди не скрывали своих шрамов, и их положение сразу было понятно. Там не было места представителям. Я рассказываю слушателям, что плакала, когда мне нужно было уходить. Я объясняю, что и двадцать лет спустя все еще чувствовала себя потерянной и напуганной большим миром. И из-за этого искала маленькие миры с другими, более мягкими правилами. Такими мирами для меня были семья, церковь, восстановительные группы, родительство, дружба, мой блог, искусство. Там я могла исследовать свою человечность и подталкивать других людей к тому же. В таких местах всегда можно быть по-настоящему человечным.

Я говорю, что, несмотря на весь страх, горжусь собой – такой, какова я есть. Потому что наконец мне стало понятно, что я – не отброс общества, а глубоко чувствующий человек в жестоком мире. У нас есть выбор: мы можем быть либо идеальными и вызывающими восхищение, либо реальными и любимыми. Нам нужно решить. Если мы выбираем совершенство и восхищение, нам придется отправить в мир своих представителей. Это безопасный, но очень одинокий вариант. Я рассказываю, что сама выбрала реальность и любовь, хоть это и рискованно. Чтобы меня полюбили, я должна позволить узнать себя, а для этого придется выходить в реальный мир самой, выпустить свое истинное «я». Это больно, но еще тяжелее ощущение, что тебя никто и никогда не узнает. Боль от неузнанности – единственная, которую невозможно вынести.

«Спасибо, что пригласили меня», – заканчиваю я.

Я поворачиваюсь, спускаюсь со сцены и выхожу в ярко освещенный пустой вестибюль. Сестра каким-то чудом уже оказывается там. Она обнимает меня и говорит:

– Ты сделала это! Не могу поверить, что ты сделала это! Ты была такой красивой, такой настоящей, такой сильной! Они все встали! Они устроили тебе овацию стоя! Ты убежала слишком быстро и не видела этого.

Она прижимает меня к себе, и у меня начинает кружиться голова от выброса адреналина, от чувства облегчения и любви. Сестра обнимает меня, и я понимаю, что слушатели устроили овацию стоя истине. Они захотели услышать истину и поняли ее.

– Пошли, – говорит Аманда. – Нам надо что-нибудь съесть.

Сестра берет меня за руку, и мы направляемся к выходу. И тут мы слышим голос сзади:

– Гленнон! Гленнон! Подождите!

Мы оборачиваемся и видим седую женщину, которая спешит к нам. Подойдя, она говорит:

– Спасибо, что подождали меня. Я только что слушала ваше выступление. Вы были прекрасны! В программе я увидела, что вы из Неаполя. Я когда-то жила там и точно знаю, в какую церковь вам нужно пойти. В каком районе вы живете?

Я отвечаю. Лицо женщины светлеет.

– Запишите этот адрес. Это ваше место. Церковь находится всего в двух кварталах от вас. Это то самое место, о котором вы говорили. Там вы сможете быть человечной в полной мере.

– Отлично! Спасибо! – восклицаю я, но в глубине души думаю: «Ни за что на свете!»

На следующий день я возвращаюсь домой. Я медленно еду по своему району, осматриваясь вокруг. На углу, мимо которого я проезжала сотни раз, стоит церковь. Она ярко освещена и выделяется на фоне вечернего неба. Я выхожу из машины, чтобы посмотреть. Белый шпиль выше самой высокой пальмы поблизости. Я ощущаю острое, непреодолимое желание войти. Я вижу золотой свет, пробивающийся сквозь окна. Мне кажется, что за этими окнами скрывается теплая комната с мерцающими свечами. Там Мария ждет уставших ночных путников. Может быть, там я смогу снять туфли и почувствовать мягкий ковер под ногами. На парковке нет других машин. Мне кажется, что церковь, где нет людей, будет единственной безопасной церковью для меня. Но я не вхожу, потому что не могу рисковать – а вдруг меня снова пригласят в официальный кабинет. И я еду домой, разбираю вещи, залезаю в постель со своим компьютером и начинаю изучать соседнюю церковь.

Судя по интернет-сайту, эта церковь вполне безопасна, но мне нужно точно знать все ее тайные правила. В следующее воскресенье во время службы я медленно проезжаю мимо церковной парковки, изучая листовки на бамперах машин прихожан. Я вижу политические листовки обеих партий. Вижу листовки, посвященные охране окружающей среды и мирному сосуществованию. Я не вижу ни одного неприятного для меня лозунга, поэтому решаю попробовать.

В следующее воскресенье мы вместе с Крейгом идем в эту церковь. Нас встречают доброжелательные седые дамы в костюмах и туфлях на высоких каблуках. С улыбкой они вручают нам церковную литературу и провожают в зал. Крейг направляется к скамье, расположенной подальше от алтаря, но я качаю головой и смело иду вперед. Крейг неохотно следует за мной. Звучит орган, и первые же ноты заполняют мою душу. И вот выходит седовласый хор. Они поют старомодный гимн. Мне кажется, что мое сердце расширяется, как воздушный шарик. Оно вот-вот вылетит из тела. Я пытаюсь сохранить контроль, потому что мне не хочется слишком уж раскрываться в незнакомом месте. Мне нужно держать себя в руках. Но вот на кафедру выходит лысоватый священник и начинает проповедь. Он говорит так мягко и откровенно, что я отпускаю на волю свое сердце и слушаю с безграничным доверием.

Этот священник говорит о том, что он здесь не для того, чтобы создавать дополнительный барьер между Богом и людьми. Он – для того, чтобы все барьеры устранить. Он говорит о потребности в вере мягкой и открытой, а не закрытой и воинствующей. Он говорит о своих друзьях – мусульманах, атеистах и евреях. И каждый из этих друзей обладает мудростью, которая необходима всем. Он осуждает наших и мировых лидеров, которые тратят миллиарды долларов на войну и ни цента на миротворческие усилия. Он осуждает христиан, выступающих за налоговые льготы для богатых и ничего не делающих для бедных. Он рассказывает о бдении при свечах, на котором был накануне. Эта церемония проводилась в память чернокожего юноши, убитого во Флориде, когда он пришел к своей подружке. Эту смерть священник называет не трагической случайностью, а прямым результатом нагнетания страха и откровенного расизма. Он призывает своих белых прихожан задуматься над этой проблемой. Проповедь очень смелая. Я обращаю внимание на то, что священник никогда не использует местоимений, говоря о Боге. Для него Бог – не мужчина. А рассказывая о людях, он всегда говорит «она или он». Он очень тщательно подбирает слова, поскольку они являются частью его послания. Его язык я назвала бы «любовью». Любовь тщательна и любовь смиренна. Этот человек тщателен и смиренен. Своим голосом он поднимает на поверхность тех, о ком давно позабыли. Свобода дает ему возможность возвращаться и сражаться за тех, кто еще не обрел свободы. Последние становятся первыми – даже в тех словах, которые он выбирает. Я не вижу нигде образов Марии, но по речи священника чувствую, что божественная женственность в его церкви живет и чувствует себя в безопасности.

После службы мы с Крейгом выходим из церкви. К нам подходит женщина, на ее лице искренняя улыбка, в глазах сквозит любопытство. Я пытаюсь расслабиться. Здороваясь, я обращаю внимание на значок в форме запятой на ее лацкане. Женщина замечает мое внимание, поднимает руку, трогает значок и поясняет:

– Запятая, потому что Бог еще говорит. – О, – отвечаю я. – Да, конечно. Мы пришли в эту церковь, потому что в Трэверс-Сити я встретилась с одной женщиной, и она сказала, что это место идеально нам подойдет.

Я описываю женщину, и моя собеседница улыбается:

– Это Кэти! Она была здесь священником. Поразительная, блестящая, сильная женщина! Она была католической монахиней, а потом стала священником епископальной церкви. Знаете, она участвовала в марше Мартина Лютера Кинга. Добро пожаловать к нам. Я – Чарнли. Очень приятно познакомиться. – Чарнли указывает на священника: – А этот парень – мой муж.

Я улыбаюсь. Мне нравится, что она представилась не женой священника, а назвала его своим мужем. По дороге домой Крейг смотрит на меня и говорит:

– Это то, что нам надо, верно? Тебе не кажется, что это место просто создано для нас?

– Да, – киваю я. – Может быть.

На следующей неделе мы снова приходим в церковь. В конце службы преподобный Рон и преподобная Бев объявляют, что в церкви скоро будет третий священник, Доусон. Прихожане аплодируют. А я перестаю задерживать дыхание. Я решаю рискнуть и остаться в этой семье. Нет, я не думаю, что здесь никогда не испытаю боли. Но меня окружают такие люди, от которых я могу принять боль. Я доверяю правилам этой церкви. Познакомившись с новым священником, преподобным Доусоном, я официально присоединяюсь к конгрегации.

Я все еще боюсь доверить этому институту детей, поэтому договариваюсь о встрече с детским священником, Нэнси. Она несколько часов беседует со мной в своем кабинете. Я рассказываю ей о своих страхах. Меня беспокоит, что мои дети могут узнать о Боге нечто такое, что им потом придется забыть. Я говорю, что моей семье нужна церковь, которая поможет нам научиться любить себя без стыда, других – без предубеждений и Бога – без страха. Нам нужна церковь, которая даст мне и моим детям возможность дышать и развиваться и никогда не будет подавлять наше несогласие, сомнение или вопросы. Нэнси спокойно меня слушает. Она принимает меня всем сердцем и разумом. Когда я умолкаю, она спрашивает:

– А вы поможете мне учить ваших детей? Вы поможете мне учить их той любви, о которой только что говорили?

Ее слова меня поражают. Я долго смотрю на нее, обдумывая это предложение, а потом отвечаю:

– Да! Да, я готова.

Так я становлюсь проповедником Евангелия Любви.

Каждую неделю я занимаюсь с детьми наших прихожан. Я рассказываю им о Боге пола ванной. Я говорю им, что путь Иисуса – это любовь, что многие из тех, кто пользуется его именем, не идут этим путем, а те, кто никогда не произносит его, тем не менее твердо стоят на пути бескорыстной любви. Я говорю детям, что вера – это не клуб по интересам, а течение, которому следует отдаться всей душой. Я рассказываю им, что они почувствуют это течение, когда станут добрее и мягче, более благодарными и открытыми. Они должны почувствовать, что их тянет к людям, которых они боятся, и тогда в них возникнет любовь и исчезнет страх. Я рассказываю детям, что чаще всего в Библии повторяются слова «не бойся» и «помни». Наша человеческая семья расчленена, потому что всех нас научили бояться друг друга. Чтобы обрести мир, мы должны позволить любви вернуть нас друг другу. Вспомнить – и соединиться. Я рассказываю, что мы – отдельные фрагменты одного и того же пазла, поэтому, причиняя боль друг другу, мы причиняем боль себе. Я говорю, что в моем представлении рай – это собранный пазл, но они не должны ждать некоего воссоединения в ином мире. Нужно строить рай на земле здесь и сейчас – обретать Царствие Небесное прямо сегодня. А для этого нужно относиться к каждому чаду Божию как к родному человеку. Я учу детей быть смелыми, потому что они – чада Божии, и быть смиренными, потому что и все остальные люди тоже чада Божии. Мы принадлежим друг другу.

Я говорю детям, что Бог любит их – любит яростно, безумно, нежно, целиком и полностью, без каких-либо оговорок. Я говорю, что в них нет ничего, чего следовало бы стыдиться. Я становлюсь мегафоном для тихого внутреннего голоса, который наконец-то смог вырваться наружу. И этот голос говорит каждому из нас: «Ты! Я люблю тебя! Я создал тебя, и я принимаю все, кем бы ты ни был, или есть, или будешь. Ты не можешь сделать ничего, чтобы я любил тебя сильнее. И ты не можешь сделать ничего такого, что заставило бы меня любить тебя меньше. Такова жизнь. Поэтому перестань прятаться, перестань ждать и живи сейчас! Поднимайся и танцуй со мной!» Каждый раз, когда я гляжу в глаза десятилетней девочки и говорю, что она прекрасна и любима, что ей не нужно прятаться, чтобы иметь возможность дышать, я понимаю, что обращаюсь к себе десятилетней. Не прячься. Ты в безопасности. Ты принадлежишь мне, и ты драгоценна. Не бойся. Помни.

* * *

Проходят месяцы. Дети учатся в школе. И вот неожиданно приходит осень. С момента, когда я узнала Новость, прошел год. Я чувствую, что течение смягчило меня и несет по направлению к Крейгу. Я изо всех сил сопротивляюсь этому течению. Я боюсь подчиниться ему. Однажды я прихожу к Лиз и говорю:

– Я все обдумала. Похоже, я действительно не Ганди. И не Эльза. Я не помощник, и я не канарейка. Я – Воин.

Она улыбается и вопросительно поднимает брови.

– Я стала воспринимать себя как треугольник: тело, разум, дух, – поясняю я, и Лиз одобрительно кивает. – Я – троица, верно? Однажды я смотрела на этот треугольник, и мне открылась мудрость Библии, где говорится: «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим». Мне кажется, я знаю, как любить разумом и душой. Я люблю разумом, когда пишу, читаю и думаю. Это моя интеллектуальная жизнь. Я люблю душой, когда молюсь, медитирую, забочусь о других. Это моя духовная жизнь. Я создала эти жизни. Они подчиняются моим правилам, а не навязанным мне кем-то другим. Но мне трудно соединить тело с разумом и душой. Я понимаю, что должна жить и любить с помощью собственного тела. Но необходимость «любить телом» заставляет меня думать о сексе. И эта мысль меня парализует. Не могу представить, что когда-нибудь стану доверять Крейгу настолько, чтобы заниматься с ним сексом. Секс не принес мне ничего, кроме боли. Почему я должна проходить через это снова? В этом нет смысла.

– Доверие требует времени, – немного подумав, говорит Лиз. – Близость между людьми подобна горе. Секс – это вершина, а вы с Крейгом пока еще у подножия. Невозможно прыгнуть прямо на вершину – вы уже это пробовали. Вы пропустили подъем, а истинная близость формируется именно на подъеме. Вам нужно подняться вместе. Шаг за шагом. Сначала то, что нужно сделать у подножия. Давайте поговорим об объятиях и поцелуях.

– Хорошо. Мне не нравятся объятия и поцелуи. От объятий Крейга я вся сжимаюсь. Я занимаюсь какими-то важными делами, а он останавливает меня посреди кухни, хватает и прижимает к себе – слишком сильно и слишком надолго. Я воспринимаю эти действия не как любовь, а как желание контроля. Они вселяют в меня страх. Его объятия слишком уж навязчивы.

– Ну ладно. А что насчет поцелуев? О чем вы думали раньше, когда целовались с Крейгом?

– О чем я думала? Кто сказал, что это важно и приятно? – вот о чем я думала. Кто был тем первым человеком, который воскликнул: «О! У меня идея! Давайте будем засовывать языки в рот друг другу!»? Наверное, этому парню хотелось, чтобы женщина заткнулась, и с ней можно было заняться сексом. В этом для меня весь смысл поцелуев: молчание и подозрительность. Секс – это цель, а поцелуи – это средство. Поцелуи – это ступенька к следующему желанию мужчины. Меня это обижает. – Лиз смотрит на меня, и ее брови снова поднимаются. Я быстро добавляю: – Знаю, знаю. Я – безнадежный романтик.

– Все это происходит в вашей душе, – отмечает Лиз. – А вслух вы об этом говорите? Вы рассказываете Крейгу о своих чувствах и мыслях?

– Конечно же нет. Я просто жду, когда все кончится.

– Ваши чувства и мысли ценны, Гленнон. Вы имеете право на них. Они глубоки, и вы не должны их стыдиться. Но вам нужно поделиться ими с Крейгом или с человеком, который вам близок. Сразу же. В тот же момент. Вы должны доверять своим чувствам и высказывать их. Когда разум говорит одно, а тело – другое, возникает ошибка коммуникации, своеобразное расчленение. Вам нужно воссоединение, Гленнон. Только тогда ваш разум и тело смогут работать вместе. Когда вы сердиты, напуганы или чувствуете, что вас используют, не притворяйтесь другой. Скажите правду всем своим существом, всеми его частями. В ваших чувствах нет ничего плохого, но притворство никому еще не шло на пользу. Брак – это долгий процесс познания друг друга и обретения близости, минута за минутой. А вы все больше отдаляетесь друг от друга и с каждым днем чувствуете себя все более одинокой. – Лиз продолжает: – Крейг тоже упорно над этим работает. Он начинает высказывать свои потребности и чувства словами, а не только телом. Вы воспринимаете секс как нечто мрачное, постыдное, безличностное. Крейг точно так же относится к словам. Вы оба воспринимаете эти аспекты как способ использовать других ради удовлетворения своих потребностей. А вам нужно видеть в них возможность дарить и принимать любовь. Вы оба прошли через темные подвалы, через алкоголь и стыд. Вот почему в вас и сегодня живет этот стыд. Вот почему все кажется вам неправильным и ненужным. Вам обоим нужно многое забыть и многому разучиться. У вас было много секса, но ни один из вас не ощущал истинной близости друг с другом – и вы не были близки ни с кем больше. Вы оба стоите еще в самом начале. У самого подножия горы. – Лиз вздыхает и твердо говорит: – Скажите Крейгу, что он может вас снова обнимать. Оставайтесь в этой точке столько, сколько понадобится. Мы будем двигаться медленно, чтобы вы чувствовали себя в безопасности. Предлагаю вам на этой неделе поработать над объятиями. Я хочу, чтобы, когда Крейг будет вас обнимать, вы доверились себе целиком и полностью. Осознайте свои мысли и чувства в этот момент, а потом честно поделитесь ими с Крейгом.

* * *

На следующий день я стою на газоне возле своего дома и держу собаку на поводке. Напротив останавливается мусоровоз. С него спрыгивает мужчина в спецовке, направляется к мусорным бакам моего соседа и вдруг останавливается и смотрит на меня. Агрессивность его взгляда кажется мне очень интимной и в то же время угрожающей. Я задерживаю дыхание. Я уговариваю себя не делать глупостей. Я в безопасности. Конечно же я в безопасности. Нас разделяет двенадцать футов, и мы смотрим друг на друга. Я приветливо киваю. Он поворачивается к водителю, а потом они хмыкают. Я замираю. Глаза мужчины блестят. Он подносит ко рту большой и указательный пальцы, готовясь громко свистнуть. И снова смотрит прямо на меня. Но его действия не имеют ко мне никакого отношения. Это меня не касается. Я оказалась просто объектом шутки, которой обменялись мужчины. Во мне разгорается ярость. Я вне себя. Я вышла погулять с собакой на свою тихую улицу, а этот мужчина испортил мне все настроение. Я уже готова устроить скандал, но потом говорю себе: «То, что происходит с тобой, нужно выражать словами». Я вспоминаю, что нет смысла думать о том, что я должна чувствовать, а что не должна. Важны мои истинные чувства, и притворяться больше не нужно. А чувствую я страх и гнев. Я чувствую всепоглощающую ярость: женщина должна иметь возможность гулять со своей чертовой собакой, не боясь, что к ней пристанут незнакомые мужчины. Я чувствую, что устала бояться мужчин. И во мне происходит воссоединение – прямо здесь, на газоне перед моим домом. Я пристально смотрю в глаза мужчине, указываю на него свободной рукой и говорю:

– НЕТ! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Не делай этого со мной!

Я сама поражена твердостью и яростью, звучащими в моем голосе. Теперь инициатива принадлежит мне. Теперь от ужаса замирает мужчина. Он опускает пальцы. Мы какое-то время смотрим друг на друга, словно в детской игре. Я не отвожу взгляда. Взгляд отводит он.

– Простите, мэм, – бормочет мужчина.

Я перевожу дух и киваю. Мусорщик отворачивается, вываливает бак моего соседа в мусоровоз, прыгает на подножку и стучит по борту машины кулаком. Это сигнал водителю, что можно трогаться. Я провожаю машину взглядом. Вокруг все спокойно.

Я оглядываюсь по сторонам. Я по-прежнему на собственной улице перед собственным домом. Я выгуливаю свою собаку. Я не предала себя. Я отстояла свою честь. Отстояв свою честь, я отстояла и честь мужчины, и пространство между нами. Я напомнила ему, что мы оба – люди. Я посмотрела ему в глаза и сказала: «ВОТ ОНА Я. Я ЗДЕСЬ. Я – нечто большее, чем ты видишь. У меня есть не только тело, но и душа и разум. И я вся говорю тебе «НЕТ». Не делай этого со мной». Я смотрела в глаза мужчины и демонстрировала ему свою личность. И во мне он увидел себя. Вот почему он опустил пальцы. Его глаза сказали мне: «Простите. Я не понял вас». Я молча стою на улице и думаю: если я смогла поступить так с незнакомцем, нельзя ли сделать то же самое с собственным мужем?

* * *

Вечером я мою посуду. Крейг подходит сзади, обнимает меня и прижимает к себе. В его объятиях я испытываю страх и надежду. Я выжидаю несколько минут, но он меня не отпускает, и это мне не нравится. Это слишком много и слишком быстро. Я не просила обнимать меня. Я внимаю внутреннему голосу и высказываю свои чувства Крейгу. Он все еще обнимает меня, и я говорю в раковину:

– Я знаю, ты пытаешься быть любящим, но такие действия не говорят мне о любви. Я хочу, чтобы меня пригласили в любовь, а не напали из засады. Когда ты хватаешь меня, я испытываю обиду и раздражение. А потом считаю себя стервой из-за собственных чувств. Это ни к чему хорошему не приведет. Я хочу, чтобы ты понял меня и научился уважать такой, какова я есть. Нельзя просто набрасываться. И не нужно обнимать так крепко. Я чувствую себя в ловушке, и мне хочется положить этому конец. Мне кажется, что ты забираешь мои силы. Я меньше тебя и не хочу думать об этом каждый раз, когда мы обнимаемся.

Я стою, смотрю в раковину и жду, когда мир начнет рушиться, потому что я только что вслух призналась в том, что по моим венам течет ледяной холод. Я только что нарушила все неписаные правила вселенной относительно того, что мир в семье зависит от готовности женщины с улыбкой переносить малые и большие несправедливости. Я нарушила кодекс, который гласит, что я должна быть благодарна за все, что получаю, и должна притворяться в том, что любовь мне нужна больше, чем свобода. Но я стою на кухне и ощущаю не только страх, но и возбуждение. Я хотела сказать это с того момента, когда мне исполнилось пятнадцать лет. И вот я это сделала. Я только что стала самой собой. Может быть, я и стерва, но я свободна. Я выпустила свое истинное «я» и позволила себе признать, что мои внутренние чувства ценны – просто потому, что они мои.

Может быть, во мне нет ничего ужасного и неправильного. Может быть, я просто женщина, которая в силу своих личных особенностей любит, чтобы ее обнимали по-другому. Может быть, ее мужу стоит узнать эту особенность своей жены. Может быть, он даже желает это знать, потому что хочет, чтобы она чувствовала себя в безопасности, была любимой и счастливой. А может быть, и нет. Может быть, он уже знает это, но считает свои потребности более важными. Он может и обидеться на меня за то, что я только что сказала. Но когда Крейг отпускает меня, я думаю, что лучше навечно потеряю его, чем снова соглашусь потерять саму себя. Я никогда больше не предам себя. Я это твердо знаю. Эта мысль удивляет, пугает и утешает меня. Вот она я, Крейг. Это настоящая я. И настоящей мне не нравится, как ты меня обнимаешь. Лучше ты обидишься на настоящую меня, чем будешь любить ту, кем я не являюсь.

Я все еще стою лицом к раковине, когда Крейг говорит:

– Мне понятно, что ты чувствуешь себя именно так. Прежде чем обнять, я увидел тебя и испугался. Я так боюсь потерять тебя! Я каждый день боюсь, что ты уйдешь. Мне просто хотелось ощутить тебя. Мне нужно было сказать тебе о своих чувствах, а не бросаться с объятиями.

* * *

На следующее утро Крейг оставляет на моем столе записку: «Привет! Сейчас 11.30. Встретимся на кухне в 13.00, чтобы обняться перед обедом?» Поначалу мысль о том, что наши отношения свелись к этому, унижает меня. Приглашение к объятию на маленькой картонке? Но потом я испытываю глубокое облегчение от того, что мы пришли к этому. Я чувствую себя в безопасности. Я понимаю, что мои желания и потребности важны и значимы. Я иду на кухню. Крейг смотрит на меня и говорит:

– Спасибо. Я не буду требовать от тебя ничего больше. Просто побудь со мной минутку.

Он раскрывает объятия, и я погружаюсь в них. Крейг не сжимает меня, и я могу дышать свободно. Через мгновение он совсем отпускает меня, чтобы я могла сама решить, когда завершить объятие. Я тоже расслабляюсь. Ситуация довольно неловкая – но безопасная. Мы осторожны друг с другом.

Через несколько дней я нахожу на столе другую записку. Она написана на цветной бумаге, из которой дети делают аппликации, и украшена стикерами Тиш. Крейг приглашает меня на настоящее свидание. В записке говорится, что с няней он уже договорился и заказал столик в ресторане, но, если я не готова, все можно отменить. Внизу Крейг нарисовал три квадратика, чтобы я отметила нужный: «да», «нет», «может быть». Я отмечаю «да» и возвращаю приглашение на стол Крейга.

Когда мы усаживаемся за стол в ресторане, я понимаю, что Крейг научился правильно задавать вопросы. Сначала он спрашивает, как у меня продвигается работа над конкретным проектом, потом задает вопрос о моей старой подруге, которая сейчас проходит курс химиотерапии. Я отвечаю. Он слушает очень внимательно – он понимает, что я делаю ему подарок, с которым нужно обращаться бережно. Мы сидим друг напротив друга, и мы оба присутствуем здесь и сейчас. И все же домой мы оба возвращаемся с чувством облегчения, потому что любимый диван – это лучшая часть любого свидания. Мы отпускаем няню, переодеваемся в пижамы и включаем телевизор. Я лежу рядом с Крейгом. Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Мы совсем рядом, он смотрит прямо в мои глаза, и мне становится не по себе. Такой прямой визуальный контакт всегда казался мне навязчивой попыткой контроля. Мне казалось, что кто-то пытается проникнуть в мое истинное «я», не заботясь о том, готова ли я впустить его. Визуальный контакт с Крейгом заставляет меня ослабить свою настороженность. Но ощущение потери контроля пугает меня, и мне хочется нарушить контакт. Я думаю, что нужно хлопнуть Крейга по плечу и отвернуться к экрану телевизора. Это гораздо безопаснее. Но потом я вспоминаю Путь Воина. Будь спокойна. Не сходи со своего коврика. Не убегай. Если ты сможешь выдержать жаркое одиночество 1,6 секунды… Я продолжаю смотреть в карие глаза Крейга и ощущаю необыкновенную легкость. Такое бывало в тишине или когда я слушала любимую музыку. Ощущение почти невыносимо. И тут во мне что-то происходит.

Неожиданно мне хочется поцеловать Крейга. Я не могу в это поверить, но тело твердо говорит мне «да». Мой разум впадает в панику. Я точно не должна целовать Крейга, потому что поцелуй – это приглашение к чему-то большему. Поцелуй сломает все стальные решетки, которые я возвела, чтобы быть в безопасности. Я чувствую, что начинаю распадаться. Я уношусь куда-то прочь от своих глаз, от глаз Крейга, от этого уютного дивана. Я оказываюсь в собственной голове. Но я больше не теряюсь здесь в одиночестве. Я приглашаю Крейга. Я рассказываю ему собственную историю своим голосом.

– Мне хочется поцеловать тебя, – говорю я, – но я боюсь, потому что не хочу, чтобы ситуация развивалась дальше. Инициатива каждого следующего шага должна идти от меня.

– Хорошо, – соглашается Крейг. – Я понимаю, что ты хочешь сказать. Я не стану делать попыток пойти дальше, пока ты сама не предложишь. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя в безопасности.

И тогда я целую Крейга. Мы сидим на диване, в пижамах, и всего за несколько мгновений влюбляемся друг в друга.

15

Настоящая

Первый день весны. Мой тридцать восьмой день рождения. Я ощущаю теплые лучи солнца и прохладное дуновение ветерка. Прошло семнадцать месяцев с того дня, когда Крейг объявил мне Новость. Двенадцать месяцев со времени его возвращения домой. Щурясь от яркого солнца, я пытаюсь разглядеть на футбольном поле Эмму. Вот она, номер десять. Она изо всех сил старается казаться участницей игры, одновременно искусно уклоняясь от реального участия. Ее взгляд следит за мячом. Каждые несколько минут она вскрикивает: «Пас!» Но от мяча ее отделяет не меньше двадцати футов, и товарищи по команде отлично понимают, что пасовать нужно кому-то другому. Утром за завтраком Эмма призналась в том, что мы уже знали: ей вообще не нравится футбол. Я спросила ее, не хочет ли она бросить занятия, но она отказалась. Она решила продолжать заниматься – из-за закусок. Тогда я подумала, что это весьма достойная философия жизни. Закуски помогают нам выдержать множество пугающих ударов. Возможно, Крейг прав: спорт дает нам немало ценных жизненных уроков.

Тренер Крейг расхаживает по краю поля, внимательно наблюдая за своими маленькими игроками. На футбольном поле он кажется более высоким и уверенным в себе, чем где-либо еще. Он смеется, показывает большой палец игроку, который сумел забить гол в ворота противника. Он выбегает на поле, чтобы завязать трем игрокам шнурки. Он кричит:

– Дрю! Игра в разгаре! Не отвлекайся! София, играй! Обниматься будем потом!

Я смотрю на радостные лица родителей и понимаю, что все они увлечены игрой и абсолютно расслаблены. Дети на поле преисполнены гордости. Они в полном восторге – ни на одном лице нет напряжения. Я снова поворачиваюсь к Крейгу: он скрестил загорелые руки на груди, на шее на шнурке болтается свисток. «Он похож на дирижера, – думаю я. – Кругом беготня, крики, драки, нервы – полный хаос, но под чутким руководством Крейга все приходит в порядок. Это словно симфония. А тренер Крейг просто великолепен!»

В начале сезона ко мне подошла мать одной из подружек Эммы по команде.

– Это моя приятельница Джоанна, – представила она свою спутницу. – Ее дети в этой команде не играют. Она пришла просто посмотреть на тренера Крейга. Ну разве мы не самые счастливые футбольные мамочки на свете?

И она подмигнула мне. После этого я перестала подходить к Крейгу после игры, чтобы эта бедная женщина не сгорела от смущения, узнав, что тренер – мой муж. Но сейчас я понимаю, что это была не шутка. Мамочки во все глаза смотрят на Крейга. А почему бы и нет? Он красивый, добрый и обожает своих детей. Почему бы и не смотреть на него?

Команда Эммы проигрывает матч, пропустив семь мячей, но Крейг не злится. Девочки собираются вокруг него, чтобы обсудить игру. Он присаживается на корточки, а они стараются пробраться как можно ближе к нему. Маленькая девочка с блестящими черными кудрями усаживается на его левое колено. Я вижу, как Эмма плюхается на правое. Она обнимает Крейга за шею, как ревнивая обезьянка. Так она отстаивает свои права на него. Крейг целует ее в лоб, а потом обнимает – и вместе с ней нескольких других игроков. Вместе с мамочками я подхожу поближе. Одна из них ловит мой взгляд и подмигивает. Я думаю, что пора кончать с этими подмигиваниями. Я изо всех сил сопротивляюсь желанию проложить себе путь прямо в центр и отвоевать себе место на коленях Крейга. Неожиданно я представляю, как прямо сейчас притягиваю Крейга к себе и нежно целую. Меня бросает в жар. Странные ощущения бродят по всему моему телу. Потом видение и чувства исчезают, а я остаюсь стоять, изумленная и дезориентированная.

После громкого крика: «Команда, вперед!» – Эмма со своими подружками убегает в раздевалку, а Крейг готовится к тренировке команды Чейза. Со своего места я вижу, как Крейг снимает форму и переодевается в другую. Мне поразительно видеть при свете дня живот и грудь Крейга. Его кожа гладкая, загорелая, под ней перекатываются мышцы. Он стоит у всех на виду. Меня словно пронзают электрические импульсы. Мне хочется броситься к нему через все поле, положить руки на его грудь и крикнуть всем этим вытаращившимся мамочкам: «Это мой мужчина!» Стоп, стоп! Что я только что сказала? МОЙ МУЖЧИНА? А кто Я такая? Ревнивая девочка-подросток в торговом центре? Мне становится стыдно. Целый час я терзалась от ревности, от подросткового возбуждения и нежданных видений поцелуев. А сейчас… Я испытываю какое-то мощное чувство. Оно шевелится, просыпается, покалывает меня. Мне кажется, что все мое тело сжимается вокруг меня – так делают дети, когда им от меня что-то нужно. Тело словно говорит: «Мне что-то необходимо». Я уже многому научилась и теперь могу его понять. Но что нужно моему телу? Крейг?

Несколько месяцев назад Лиз спросила, что меня привлекает в Крейге. Я непонимающе посмотрела на нее, и она изменила формулировку: за что я его уважаю. Я не могла ответить ни на один из этих вопросов. Я утратила уважение к Крейгу, и он перестал меня привлекать. Покалывающее ощущение кажется мне сигналом возвращения прежних чувств. Я смотрю на мужа и думаю, за что я могу уважать его прямо сейчас? Может быть, за его тренерскую работу? На поле он абсолютно уверен в себе. Он настоящий лидер. И это заслуживает уважения. А может быть, за его доброту к детям и родителям? За его терпение и чувство юмора? Потом я смотрю на него и думаю: «Действительно ли меня привлекают его тренерские способности и доброта? А не мышцы ли живота пробудили во мне эти чувства? Но разве женщина может интересоваться мышцами?»

Я вижу, как Чейз и другие мальчишки собрались вокруг Крейга, и понимаю, что вызывает во мне уважение – он сам. Вот он. Прямо здесь. Он не сбежал. Не сошел со своего коврика. Он все преодолел, остался и продолжил бороться со своей болью, с моей болью, с болью детей. И не позволил этой боли отпугнуть его. Он тоже избрал Путь Воина – и вот он здесь, в своей жизни. Он стал героем собственной жизни. Он стал героем для себя, а я – для себя. И вот мы вместе. Два героя. Не две половинки, составляющие одно целое, но два целых, вступивших в партнерство. И это привлекает.

Мысленно я возвращаюсь в день свадьбы. Я вижу, как иду по проходу церкви к Крейгу. Он стоит рядом со священником. Он улыбается, но я вижу, что он напуган. Он не готов. Можем ли мы подготовиться к тем прекрасным дарам, которые приготовила нам жизнь? Я вижу, как он стоит в своем смокинге рядом со священником и воплощает все, что я ненавижу: неуверенность, слабость, ложь. Но в нем я вижу и все то, что люблю. Он полон надежды. Он смел. Он боится, но преодолевает свой страх. Он – человек. Я не хотела, чтобы он был человеком. Я хотела, чтобы он был идеальным, золотым мальчиком, уверенным и надежным, простым и сильным. И тогда рядом с ним я бы могла быть запутавшейся и слабой. Но мы оба сумели преодолеть свои слабости. «Я просто хочу понять, сможешь ли ты любить меня, если узнаешь по-настоящему», – сказал мне Крейг в кабинете психолога. Я вспоминаю, как родители, преданные, напуганные и измученные, сидели на диване и спрашивали меня: «Ты вообще любишь нас, Гленнон?» Да. Да, я любила их. Я лучше всех понимаю, что можно любить кого-то до боли и все же мучить снова и снова. Я знаю, что можно любить и предавать одновременно. Может быть, я шла по проходу церкви к самому нужному для меня человеку? К моему партнеру по исцелению? К себе самой?

Когда я дошла до конца прохода, Крейг взял меня за руку. Он знал все мои слабости и недостатки и все же женился на мне. Я считала его идеальным и вышла за него замуж. Кто из нас был смелее? Мысленным взором я вижу, как мы беремся за руки, и испытываю невыразимую нежность. Это та самая нежность, которой я не чувствовала так долго. Нежность и уважение сливаются в настоящую любовь.

Я злилась и стыдилась, потому что мой брак был далек от совершенства. Но совершенство означает лишь умение работать именно так, как следует. Если брак – это институт, предназначенный для развития двух людей, то неким необычным образом наш брак совершенен. И вдруг я думаю: сегодня мы с Крейгом займемся сексом. И это будет моя идея. Это решение, продиктованное моим телом моему разуму и душе. Теперь тело тоже принимает решения. Я впадаю в ужас. А что, если тело снова пытается предать меня? Могу ли я ему доверять? Что, если оно прикажет мне сдаться и снова предательски бросит меня? А потом приходит ответ разума: то, что Крейг сделает с моей любовью, это не моя проблема. Я не должна об этом думать. Мое тело хочет предлагать и принимать любовь, и я буду его слушаться. Речь идет не о доверии Крейгу. Речь идет о доверии себе самой.

Днем Крейг отпускает детей играть к соседям и возвращается домой, чтобы принять душ. Пока он моется, я проскальзываю в спальню, раздеваюсь и прыгаю в нашу постель. Я прячусь под одеялом, чтобы Крейг не заметил, что я здесь. Под одеялом я чувствую себя нелепо. Я слишком безрассудна. Услышав, что Крейг вышел из ванной и направляется в свою комнату, я выглядываю из-под одеяла и издаю тонкий писк, словно мышонок. Господи, я превратилась в пятилетнюю девочку! Крейг заглядывает в спальню, видит меня под одеялом и удивленно поднимает брови.

– Эй, что происходит?

– Не знаю, – отвечаю я. – Я здесь. Под одеялом.

«Не самый сексуальный ответ, – думаю я. – Абсолютно не сексуальный».

Но что такое сексуальность? Может быть, именно это слово сделало для меня секс ложью? Сексуально, когда взрослые женщины надевают кружевное белье. Мы так хотим получить его в подарок на День святого Валентина. И нам не важно, что это всего лишь обертка для подарка, который наши мужья захотят получить взамен. Сексуально не испытывать голода. Сексуально краситься в блондинку, ходить на шпильках, наклоняться над бильярдным столом и делать другие неудобные вещи. Сексуально иметь тело определенного типа, волосы определенного цвета и всю жизнь смотреться в зеркало, не замечая реального мира. Сексуально то, что диктуют нам маркетологи, чтобы мы покупали их товары. Я пыталась быть сексуальной целых двадцать лет. Лежа в постели, я понимаю, что все нужно изменить. Такое определение сексуальности отравило меня и моего мужа. Это не должно повториться. Я попробую заняться сексом без какой бы то ни было фальшивой, рекламной сексуальности. Может быть, я смогу перестать ненавидеть секс. Наверное, я ненавидела не секс, а определение сексуальности, сложившееся в нашем мире. Может быть, сейчас я смогу найти собственную сексуальность.

Крейг все еще стоит в дверях, ожидая ответа. Прошло полтора года с того момента, когда мы по-настоящему касались друг друга. Я вижу страх на его лице и пугаюсь сама. Я напоминаю себе, что это совершенно естественно.

– Все хорошо, – робко говорю я. – Я тоже боюсь. Иди сюда.

– Я не могу, – отвечает Крейг, указывая на полотенце. – Под ним ничего нет.

– Я знаю, и это нормально.

Крейг подходит ко мне очень медленно. Полотенце падает на пол. Он ложится рядом со мной. Мы обнимаемся. Это очень легкое, свободное объятие – словно мы тренировались. Я чувствую, что мы оба дрожим. Это честно. Может быть, дрожь – это моя форма сексуальности. Я смотрю за плечо Крейга, в открытое окно. На улице чирикают птички. Ярко светит солнце. Ничего мрачного, пугающего, зловещего или грязного. Мы открыты, нас окружает свет. Мысленно я умоляю Бога помочь мне: «Ну, пожалуйста, Господи, сделай на этот раз все по-другому. Помоги мне. Если все будет так же, то, боюсь, между нами все кончится. Пожалуйста, приди и помоги нам». Я делаю несколько глубоких вдохов. Я здесь. Я в своем теле. Я все помню. Я не боюсь. Я рождена для этого.

Мы целуемся. И сразу же происходит чудо: я перестаю думать и анализировать. Режим работы моего разума меняется. Я не Бог, и мне не нужно парить. Я – просто человек, я могу быть спокойной, жить настоящим и отдаться потоку, куда бы он меня ни завел. Я растворяюсь. Разум, тело, дух – все едино. Все это – я.

Я слышу собственные слова. Не глупые и фальшивые выражения, усвоенные из фильмов. Я не твержу: «О, мой Бог!», или: «Да, беби, да!» Я говорю реальные вещи – то, чему научилась во время тренировок объятий. Это говорит мое истинное «я».

– Помедленнее, – говорю я. – Вот здесь… Вот так…

А потом наступает ужасный момент. Крейг отстраняется и закрывает глаза. Я чувствую, что связь разорвана. Как только он исчезает, я исчезаю тоже. «Если ты оставил меня прямо сейчас, – думаю я, – если ты закрыл глаза и отстранился, значит, твой разум все еще с девушками на шпильках, а не со мной. Я поклялась, что этого никогда больше не будет. Я поклялась Господу, что, если почувствую, что ты уходишь, я…» Неожиданно я снова оказываюсь одна. Я остаюсь наедине со страхом моего разума. Я раздваиваюсь: внешняя «я» занимается сексом, а внутри царит ужасающее одиночество. Я знаю, что, если хочу остаться цельной, мне нужно озвучить историю своего внутреннего «я». Я не должна предавать себя. И я говорю:

– Нет, не надо. Вернись. Ты пугаешь меня. Останься со мной. Весь. Останься здесь.

Я притягиваю Крейга к себе, и он обнимает меня легко, но крепко. Неожиданно он возвращается, и я это чувствую. Мы оба вернулись из одиночества, и теперь мы вместе. Он не с теми девушками на шпильках, не с их вариантом сексуальности. Он здесь, со мной и с моей сексуальностью. Я думаю: «После всего этого я пытаюсь снова. Я пытаюсь. Я здесь. Вся».

И через несколько минут происходит слияние двух тел. Слияние двух разумов. Слияние двух душ, между которыми больше нет лжи.

Это я. Это ты. Вся. Весь. Здесь. В любви.

Потом мы лежим в постели и переводим дыхание. Я смотрю на Крейга. По его лицу текут слезы. Это он. Он весь на поверхности, и теперь я могу увидеть его.

– Все было по-другому, – говорит Крейг.

– Да, – киваю я. – Это была любовь.

* * *

Эмма танцует на кухне, уперев одну руку в бедро, а другую заложив за голову. Она принимает соблазнительные позы и громко кричит:

– Я сексуальна, и я знаю это. О, да, о, да!

Я узнаю мелодию популярной песни. Я с удивлением смотрю на Эмму. Где она научилась так ставить руки и трясти бедрами? Она же еще ходит в детский сад? Заметив озадаченное выражение моего лица, Эмма перестает танцевать.

– Бейонсе, мама, – с гордостью говорит она. – Я научилась этому у Бейонсе!

Я слышу, как в соседней комнате хохочет Крейг. Мы все в восторге от Бейонсе.

В комнату входит Тиш – наша полиция нравов. Словно рефери, который бросает флажок на футбольном поле, она кричит:

– Это невозможно, Эмма! Сексуальной быть неприлично!

– Нет! – возмущается Эмма.

– Да! – настаивает Тиш. – Сексуальность – это неприлично! Правда, мама?

Я замираю. Эта ссора напоминает ту гражданскую войну, которая шла в моей голове последние двадцать лет. Сексуальность – это неприлично? Сексуальность – это неправильно? Секс – это неправильно? Так не может быть, но как то, что давным-давно было извращено ради порабощения женщин, может не быть неправильным? Девочки смотрят на меня, ожидая моего вердикта. Но произнести его выше моих сил. Момент кажется мне очень значимым – словно моя реакция может определить то, какими женщинами вырастут эти девочки. Как может женщина, которая так долго ничего не понимала в своем теле, внушить дочерям здоровое отношение к сексу? Разве я подходящий человек для такого момента? И какой ответ будет правильным?

Я смотрю на замерших в ожидании дочерей и вспоминаю, что правильного ответа не существует. Есть только истории, которые можно рассказать. Каждый день мир будет рассказывать моим девочкам свою историю о сексуальности и о том, что значит быть женщиной. Моим девочкам нужно узнать мою историю. Нет, она не станет их историей. Но только так они смогут понять, что вольны писать собственные. Им нужно знать, что многое из того, что дает им мир, не является истиной. Это яд. А определить ложь они смогут только в том случае, если будут знать, как выглядит правда. Я делаю глубокий вдох и уговариваю себя расслабиться. Это только начало долгого разговора о женственности, который предстоит вести нам троим.

– Знаете, – говорю я, – мне кажется, что сексуальность – это хорошо. Просто большинство людей не понимает ее смысла. Хотите узнать, что такое сексуальность?

Девочки энергично кивают. По их широко раскрытым глазам я понимаю, что они поверить не могут в то, что мама произнесла это слово.

– Взрослые называют сексуальными людей, которые твердо уверены в том, что они таковы, какими и были созданы. Сексуальная женщина понимает себя, ей нравится, как она выглядит, мыслит и чувствует. Она не пытается меняться, чтобы понравиться кому-то еще. Она – верный друг самой себе, добрый и терпеливый. И она знает, как словами высказать тем, кому она доверяет, что происходит в ее душе. Она может рассказать о своих страхах и гневе, любви и мечтах, ошибках и потребностях. Когда она сердита, то естественно и спокойно выражает свой гнев. Когда она радуется, то поступает точно так же. Она не прячет свое истинное «я», потому что не стыдится его. Она знает, что такой ее создал Бог, и это хорошо. Она достаточно смела, чтобы быть честной, и достаточно добра, чтобы принять других людей, когда они честны. Когда два человека настолько сексуальны, чтобы быть смелыми и добрыми друг с другом, между ними возникает любовь. Сексуальность – это умение вывести свое истинное «я» из тени и обрести любовь. Такая сексуальность прекрасна, по-настоящему прекрасна, потому что все мы хотим любви и нуждаемся в ней, как ни в чем другом.

Фальшивая сексуальность, – продолжаю я, – это нечто совсем иное. Это прятки. Истинная сексуальность заключена в том, чтобы скинуть все свои маски и стать собой. Фальшивая сексуальность – это еще одна маска. Множество людей продает фальшивые сексуальные маски. Компании знают, что люди безумно хотят быть сексуальными, потому что желают любви. Они знают, что любовь нельзя продать, поэтому устраивают совещания с психологами и спрашивают их: «Как заставить людей купить наши товары? Знаем! Пообещаем, что все это сделает их сексуальными!» А потом они придумывают сексуальность, которую можно продать. В рекламе мы постоянно видим придуманные истории, которые должны убедить нас в том, что сексуальность заключена в новой машине, туши для ресниц, лаке для волос или диете. Мы страдаем, потому что у нас нет того, что есть у них. Мы страдаем, потому что не можем выглядеть так, как они. Этого-то они и хотят. Они хотят, чтобы мы страдали и покупали больше. И это почти всегда срабатывает. Мы покупаем их товары, носим их, водим их, и трясем бедрами, как нам говорят. Но все это не приносит нам любви, потому что это не настоящая сексуальность. Люди еще сильнее прячутся за фальшивой сексуальностью, а, спрятавшись, невозможно обрести любовь. Невозможно купить сексуальность. Сексуальной можно стать, научившись любви, дарованной нам Богом. Сексуальными мы становимся, полюбив себя такими, какими создал нас Бог, и поняв, кого Бог создал для нас.

Девочки слушают очень внимательно. Я смотрю на их лица, а они смотрят на меня. Эмма склоняет голову набок и говорит:

– А, я поняла! Сексуальный – значит красивый.

– Ну, не совсем. Красота – это еще одна вещь, которую можно продать. Люди, собирающиеся на совещания, решают, что и кого будут считать красивым. Это понятие постоянно меняется. Если вы хотите быть красивыми, то должны постоянно меняться – и со временем вы перестанете понимать, кто вы есть на самом деле. – Я смотрю на своих девочек и продолжаю: – Я хочу быть прекрасной, то есть «полной красоты». Красота – это не ваша внешность. Красота – это то, из чего вы созданы. Прекрасные люди долго думают над тем, что такое истинная красота. Они хорошо знают себя, чтобы понять, что они любят. И они любят себя так сильно, что могут каждый день сиять собственной, неповторимой красотой.

– Как я, когда танцевала! – восклицает Эмма, начиная кружиться и пританцовывать вокруг меня.

– Да, как ты, когда танцевала. Как все то, что я делаю каждый день на ваших глазах. Многое из этого я делаю, чтобы быть прекрасной. Поэтому я нахожу время, чтобы пообщаться с друзьями. Поэтому читаю и смотрю на картины. Поэтому в нашем доме всегда звучит музыка. Поэтому я в каждой комнате зажигаю свечи. Поэтому смотрю, как вы лазите по баньяну в нашем дворе. Поэтому катаюсь по полу с собаками. И поэтому всегда вдыхаю запах ваших волос. Поэтому каждую неделю тащу вас любоваться закатом. Я просто наполняю себя красотой, потому что хочу быть прекрасной. Вы, девочки, тоже моя красота. Когда вы мне улыбаетесь, я чувствую себя счастливой.

Девочки переглядываются, хихикают и смущаются.

– Вы еще встретитесь с массой людей – красивых, но не научившихся быть прекрасными. Они будут выглядеть должным образом, но в них не будет сияния. Прекрасные женщины сияют. Когда вы окажетесь рядом с прекрасной женщиной, то не станете обращать внимание на ее волосы, кожу, фигуру и одежду, потому что будете думать только о том, что чувствуете в ее присутствии. Она будет настолько переполнена красотой, что вы почувствуете, как эта красота передается и вам тоже. Рядом с ней вам будет тепло и спокойно. Она пробудит в вас любопытство. Ее глаза будут слегка мерцать. И она увидит в вас главное. Потому что прекрасным, мудрым женщинам известно, что самый легкий способ обрести красоту – это погрузиться в другого человека. Другие люди – это красота, красота, красота. Самые прекрасные женщины всегда общаются с другими людьми. Это питает их душу.

Те же, кого волнует лишь внешняя красота, думают о том, как они выглядят. Но женщины, которые по-настоящему прекрасны, думают о том, на кого они смотрят. Они все впитывают. Они живут в цельном, прекрасном мире и делают его красоту своей, чтобы поделиться ею с другими людьми. Разве это не замечательно?

– Конечно, – кивает Тиш. – Так бывает, когда просыпаешься утром, мамочка. Утром выглядишь очень плохо – волосы спутаны, лицо помято. Но когда ты смотришь на меня, глаза у тебя сияют. Это потому, что ты считаешь меня прекрасной?

– Да, малышка. Ты наполняешь мою душу, потому что я хочу быть прекрасной.

Дети кивают и делают вид, что поняли каждое сказанное мной слово. Потом их зовет Чейз, Эмма щиплет Тиш, и они убегают. Я стою у стойки, и в моих ушах еще звучат слова, которые я только что сказала своим девочкам. Я думаю о том, что всю жизнь была права и ошибалась. Я была права, когда хотела быть прекрасной и сексуальной. Я ошибалась, веря в чужие определения этих понятий. Мне становится ясно, что я должна выбросить навязанный миром толковый словарь, где разъясняется, что значит быть матерью, женой, верующим человеком, художником, женщиной и писателем. Я наконец-то забыла все эти определения. Я перестала быть, и теперь я готова начать все снова.

Я наливаю чай и остаюсь в кухне. Смотрю на свои руки, обхватившие кружку, на свой живот, прижавшийся к стойке. Я говорю телу: «Прости. Это я во всем виновата. Теперь я буду любить тебя, потому что ты – сосуд, с помощью которого мир наполняет мою душу красотой, любовью и мудростью. Мои глаза впитывают красоту залива, мои легкие наполняются воздухом свободы, мой рот и желудок принимают жизнь из еды и напитков, мои руки ощущают любовь детей, моя грудь, ноги и руки принимают любовь мужа и возвращают ее. Ты – корабль, который несет мне любовь других существ. Раньше я была островом. Я не знала, как вырваться самой и как впустить к себе других. Спасибо тебе! Спасибо за то, что принимаешь всю эту любовь и красоту и даришь ее моей душе. Спасибо за то, что было так терпеливо со мной».

И вдруг я чувствую, что хочу больше красоты, больше любви… Неожиданно чувство благодарности расширяет корабль, создает в нем пространство для чего-то большего. Я выхожу из кухни и направляюсь в спальню. При взгляде на постель мне становится тепло. Я спрашиваю свое тело, что ему нужно, чтобы почувствовать себя в безопасности и любви. Я думаю о своих чувствах и ощущаю запах благовоний. Этот аромат напоминает мне о священном, и секс – это нечто священное. Я открываю окна, чтобы птичье пение напомнило мне о том, что все сущее было создано Богом и получило благословение Бога. И любой стыд – это ложь.

Я вхожу в ванную и смываю боевую раскраску с лица. Я останавливаюсь, чтобы посмотреться в зеркало, и замечаю седую прядь в своих коротких волосах. Мне кажется, что седые волосы и лицо без косметики делают меня молодой. Свежей. Хрупкой и неуверенной. Женщина в зеркале кажется мне незнакомой, но я точно знаю, что она не притворяется. Она мне нравится. Я отступаю назад и смотрю на свое тело. Я смотрю на растяжки, оставшиеся после беременности, на мягкую грудь, потерявшую форму из-за кормления. Это отметины Воина. Это то, что создала природа. Это я. Нагая, не испытывающая стыда, настоящая я. Просто я. Это то, что я смогу предложить другим людям. Спасибо, Господи. Я – это то, что нужно Крейгу.

Я ложусь в постель и зову Крейга. Он ложится рядом со мной, медленно, осторожно, почтительно. И мы начинаем танец покорности. Я позволяю своему телу инстинктивно реагировать на тело Крейга. Мое тело, душа и разум движутся синхронно, словно стая рыбок, которые волшебным образом одновременно и гармонично плывут по течению или разворачиваются в другом направлении. Они просто знают, что делать. У них есть вера. И у меня тоже. Я здесь, вместе с Крейгом. Разум, тело, душа – все едино. Все здесь, на поверхности. Здесь я – и я полна любви.

Послесловие

Мы с Крейгом стоим на пляже и смотрим на Мексиканский залив. Солнце садится, и небо окрашено в пурпурные и оранжевые тона, а вода переливается всеми оттенками синего. На мне легкий сарафан, волосы собраны в хвост. На Крейге футболка и шорты. Мы вышли босиком. Сверху песок теплый, но в глубине притаился холод. Мы погружаем в песок босые ноги, поворачиваемся друг к другу и беремся за руки. Мы смотрим друг другу в глаза и улыбаемся. Рядом с нами никого нет. Ни священника, ни родителей, ни детей. Это не шоу. Это просто мы. И мы даем друг другу новые обеты.

– Это я, Крейг, – говорю я.

– Это я, Гленнон, – с улыбкой говорит Крейг.

Мы целуемся. Это мы.

Примечания

1

В США можно вернуть в магазин любой товар в течение месяца после покупки. Американцы часто пользуются этим – например, покупают сезонные вещи, пользуются ими, а потом сдают в магазин и получают деньги обратно. – Прим. ред.

Content

Гленнон Дойл Мелтон
Воин любви. История любви и прощения

Прелюдия

Часть первая

1 Притворщица

2 Аборт

3 Встреча с Богом

4 Трезвость

5 Миссис Мелтон

Часть вторая

6 Самый главный человек

7 Откровение

8 Лжец

9 Океан боли

10 Начать все заново

Часть третья

11 Любовь

12 Я – воин

13 Конец – это начало

14 Прощение

15 Настоящая

Послесловие

Примечания