Второй фронт

От тундр до пустыни, где плещет Арал,

Разлегся седой, легендарный Урал.

С вершины его, где кипят облака,

Стекает Миасс — золотая река!

А ниже, меняя Урала лицо,

На бархате леса — заводов кольцо.

Тут делали все — от орудий до пуль —

Магнитка, Миасс, Златоуст, Чебаркуль…

И куда б ты ни кинул взор,

Всюду сизые цепи гор

Выплывают за горизонт,

Что, от зарева домен, ал…

В дни вторженья второй фронт

Не в Европе, а здесь пролегал…

Г. Н.

Глава первая

1

Семья Клейменовых долго не садилась за стол — ждали отца — старого литейного мастера. Зинаида вернулась из Москвы напуганная, плакала в своей комнате и никому ничего не говорила.

«Вот клейменовская-то порода, — вздыхала мать, — слова из нее не выжмешь… А видать, дело-то плохо. Должно, Николай порассказал страшное, да велел держать язык за зубами… Вот она и дожидается отца…»

В дому был заведен строгий порядок — без отца за стол не садиться. Жили старыми устоями. За этим строго следил дед Никон. Ему перевалило за восемьдесят, но он был еще бодр, крепок и все хозяйство держал в руках. Коренной уралец, дед вырос в потомственной рабочей семье, на железоделательном заводе. Сызмальства взятый в кузницу, он прошел все виды «огненной работы» и мог бы о многом порассказать, да от природы был молчалив и скрытен.

Сам Гаврила Никонович характером пошел в него, переняв и суровость, и замкнутость, и многие другие привычки. Он, как и дед Никон, «терпеть не мог — ездить в автобусе». Там было ему и низко, и тесно, и душно. С завода после работы всегда возвращался пешком. Выйдет за город, снимет сапоги и полями да луговыми тропинками идет босиком до самого дома.

Варвара Семеновна не раз упрекала:

— Ты бы, Гаврила Никонович, посовестился людей-то. Эким босяком ходишь. Ведь знатным мастером слывешь на заводе. Сын — инженер! Хорошо ли?

— Аль я ограбил кого, Варвара? Чего совеститься-то мне? Чай, не купец первой гильдии… У меня и родитель, и дед всю жизнь босиком проходили. Только когда в «огненную работу» шли — пеньковые бахилы обували да кожаными фартуками заслонялись…

Варвара Семеновна умолкала, думая про себя: «Все они такие Клейменовы. Что втемяшится в башку — дубиной не выбьешь. Ишо батюшка-покойник упреждал: «Не лезь, девка, поперек этого варнака — башку тебе свернет». Все они Клейменовы одним лыком шиты. Не даром их деды-прадеды были каторжниками клеймеными на казенном заводе. От этого, сказывают, и фамилия Клейменовы пошла… Нет, уж я лучше промолчу — от греха подальше…»

Сынишка Федька — белобрысый подросток, доглядывая за самоваром, гонял вокруг стола, врытого в землю, футбольный мяч. Гонял ловко, но все же мяч ударился о ножку стола и отлетел на клумбу.

— Ты что же это делаешь, сорванец? — закричала, высунувшись в окно, бабка, кривя морщинистое лицо под черным платком. — Вот ужо выворотится отец с завода, он тебе перья-то пересчитает.

«У-у-у, баба-яга!» — выругался про себя Федька, но, побоявшись, что бабка опять оттаскает за вихры, виновато сказал:

— Я нечаянно, баушка, больше не буду.

— Гляди у меня! — прикрикнула старуха.

Хлопнула калитка. «Отец», — догадался Федька и, схватив мяч, бросил его в кусты.

Гаврила Никонович — седоусый, рослый, жилистый, неся на палке за спиной сапоги, размашисто шагнул во двор. Сразу все в доме забегали. Зинаида выскочила его встречать. Подбежав, протянула руку, потупив большие карие глаза:

— Здравствуй, папа!

— А, приехала? Ну, здравствуй! — сказал отец, пожав ей руку, и легонько похлопал по спине. Дети не были приучены к нежности. — Повидалась?

— Повидалась. Спасибо…

Как только отец помылся, переоделся, сразу же сели за стол. Девки: Зинаида и сноха Ольга — крупная, голубоглазая, с русыми волосами, уложенными в венчик, принесли закуску и дымящиеся пельмени в большом деревянном блюде. Ольга уселась рядом с мужем Максимом — широкоплечим, смуглым, как и сестра, с темной, еще не просохшей после купанья шевелюрой. Худенькая Зинаида примостилась рядом с ней, напротив деда Никона.

Варвара Семеновна — крепкая, дородная женщина, с добрым веселым лицом — вытерла фартуком запотевшую в погребе бутылку, поставила на стол и присела сама.

Гаврила Никонович сам разлил водку и, дождавшись, когда поднял лафитник дед Никон, глуховато сказал:

— Ну, стало быть, за возвращение Зинаиды!

Чокнулись и выпили молча. Закусили грибами, солеными, хрустящими на зубах, огурцами и тут же принялись за пельмени. Когда «заморили червячка», дед Никон колючим взглядом из-под густых бровей уставился на Зинаиду:

— Ну, что, Зинуха, повидала свово солдата?

Зинаида знала, что Никон спрашивал за всех, что его никто не прервет, не остановит и не ответить ему нельзя.

— Да, дедушка, повидала, — учтиво ответила внучка. — Три денька пробыли вместе у тетушки Анфисы.

— Что же он бает? Верно ли, что германец войско подводит к нашей границе?

— Верно, дедушка. Танки грохочут по ночам и самолеты кружат над нашей территорией.

— Чего же наши глядят? Али не могут сбить?

— Говорят: нет приказа — начальство боится провокации.

— Чаво? Чаво? — положив ложку, переспросил дед.

— Ну, чтобы немец не подумал, что мы первыми лезем в драку.

— Вон что… Мозгуют, однако… А как же солдата-то твово отпустили, коли германец у границы стоит?

— Его в командировку в Москву послали.

— Это зачем же? Чай, не генерал?

— Закупать культимущество. Волейбольные мячи, сетки, литературу. Он же замполит.

— Темно говоришь, девка. Ох, темно… Германец пушки подвозит, а наши мячи гонять собираются?.. Должно, путаешь?

— Не путаю, дедушка. Наши не верят, что немцы нападут. Есть же договор о ненападении. Будто бы сам Сталин сказал, что войны не будет. Многих командиров в отпуск пустили.

Пока дед Никон расспрашивал Зинаиду, строго смотря в ее большие, полные слез глаза, все молча слушали, почти не ели. Максим сгибал и разгибал ложку.

— Да будет вам разговоры-то разговаривать, — не вытерпела хозяйка. — Поели бы сперва. Ведь пельмени остынут.

— Погоди, мать! — остановил Гаврила Никонович. — Дело-то, видать, неладно. Бедой пахнет… Про што ишо рассказывал Николай?

— Про многое… Я уж не помню, — замялась Зинаида, испугавшись, что разволновала всех. Ее лицо вдруг побледнело, из глаз скатились слезинки. — Боится, что скоро война.

— Ой, неужели? — вскрикнула Ольга и, задрожав, прижалась к мужу.

— Болтовня все это! — резко отодвинув тарелку, вскочил Максим. — Болтовня, говорю! — почти закричал он. — Слухи распускают трусы и паникеры.

На его смуглом, загорелом лице проступили пунцовые пятна, карие глаза вспыхнули. Он шагнул к этажерке, взял газету, с укором взглянул на сестру:

— Нечего нюни распускать раньше времени. Вот послушайте, что пишут в «Правде» от четырнадцатого числа. — Он уткнулся в газету: — Всего и читать не буду… а вот главное: «…Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать Пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы». Это же сообщение ТАСС, все равно что правительства.

— Значит, войны не будет! — весело закричал Федька. — Значит, утром идем на рыбалку!

— Цыц, ты, постреленок! — прикрикнул отец. — Марш сейчас же спать!

Федька, боясь затрещины, юркнул в комнаты. Присевший было Максим тоже поднялся, взял под руку Ольгу. Бабка из-под платка взглянула неодобрительно. Отец жестом остановил их.

— Погодь, Максим. Сядь. Больно ретив стал… С такими делами торопиться нельзя. Николай, чай, не чужой нам. Зря болтать не станет.

— Это от страха, отец. Кабы были какие опасения — мы бы первые знали.

— А ведомо тебе, — переходя на шепот, продолжал отец, — что ночью танк на завод привезли?

— Какой танк?

— Самый агромадный — КВ. Я сам его видел в механосборочном… Как думаешь, это зачем?

— Может, ремонтировать?

— Да танк-то новешенький. Видать, только с завода.

— Вона какие пироги… — вздохнул дед Никон, теребя бороду. — Ты сам-то, Гаврила, как мозгуешь? Зачем эту танку привезли на Урал?

— Думаю, не затем, чтобы на него глазеть!

— Во, во! И я этак же кумекаю, — нахмурился дед. — В народе говорят: чего не чаешь, то скорее и сбудется.

— Уймись, старый! — дернула его за рукав бабка. — Хватит бога гневить — беду накликать.

— Шабаш! — угрюмо и властно сказал Никон. — Это не нашего ума дело. Вели-ка, старуха, убирать со стола.

2

Разговор за ужином разволновал всех, особенно впечатлительную Зинаиду. Она долго не могла уснуть, все думала о Николае, вспоминая короткие дни замужества и еще более короткую встречу в Москве.

«Такой хороший парень достался: не пьет, не курит, добрый, работящий… А как любит меня… Только бы жить да радоваться, и вдруг этот досрочный призыв…»

Грезя о счастливых днях, Зинаида задремала и увидела страшный сон: ночью фашистские самолеты, как огромные черные птицы с ястребиными носами, налетели на казармы и начали бомбить. В вспышках разрывов, в пламени пожаров заметались фигурки перепуганных красноармейцев. «Нет! Нет! Не может быть!» — закричала она и проснулась.

Было уже утро. Солнечные лучи огненными иглами прокалывали темную листву, слепящими зайчиками трепетали на стене.

Надев халат и сунув ноги в босоножки, Зинаида вышла к озеру с полотенцем, умылась студеной водой. Вернувшись, причесала каштановые, слегка вьющиеся волосы на крыльце у зеркала, выровняла расческой в ниточку темные брови и, отметив про себя, что глаза не припухли и не покраснели, сбежала с лесенки.

Во дворе никого не было. «Спят», — подумала она и направилась в лес. Солнце уже поднялось высоко, но трава была еще влажная от росы, и на листьях капельки мерцали разноцветными бисеринками. Лес был величав и торжественно дремотен, хотя птицы звенели безумолчно. От леса веяло прохладой, а от просыпающихся лугов тянуло тонким пьянящим запахом раннего цветения.

Зинаида шла по глухой, заросшей муравой дорожке, в тонком халатике, облегавшем ее стройное, по-девичьи упругое тело, приятно ощущая бодрящий ветерок.

Гнетущие мысли постепенно рассеивались, и сердце наполняло ощущение радости бытия.

Побродив в лесу часа три, она подошла к дому и остановилась в изумлении: на террасе, вместе с отцом и Максимом, сидел второй ее брат Егор — светлокудрый, сероглазый здоровяк, похожий на мать.

— Егорка! — радостно крикнула она и, взбежав на террасу, обняла и поцеловала брата. — С приездом! Надолго ли? В отпуск?

— Всего на день, Зинуха! Здорово! Садись с нами завтракать.

— Спасибо! Сейчас, только переоденусь.

Зинаида побежала в комнаты и через минуту-две промелькнула во дворе.

Мужчины, выпив еще по одной, продолжали разговор, который был начат еще вчера и не давал покоя отцу.

— Так ты говоришь, Егорша, что этот танк вы привезли? — переспросил Гаврила Никонович.

— Да, нас целая бригада. Меня взяли как механика-водителя. А есть и инженеры. Я ведь на Ленинском заводе с финской войны.

— Это мы знаем. А вот зачем танк? Неужели у нас такие делать собираются?

— Вернее всего. Наш завод не успевает. А в армии таких танков — кот наплакал.

— Неужели не успели наделать?

— Старые-то есть, и немало… Да все эти БТ-семь и Т-двадцать шесть ящики из-под папирос! Броня десять — пятнадцать миллиметров — любой снаряд пробивает насквозь. Я в финскую воевал на таком. Двое моих товарищей сгорели… Они же на бензине работают. А КВ — с дизельным двигателем. Совсем другое дело. И броня — орудия не пробивают.

— А КВ были на финской? — спросил Максим, и в его глазах мелькнул огонек, губы плотно сжались.

— Были опытные. Их ведь только начали делать.

— И ты видел их в бою?

— Мне даже пришлось один спасать!

— Как спасать? — придвинулся к нему Максим. — Ты об этом не рассказывал.

— А орден за что же мне дали?

— Нет, я не помню… Разве за танк?

— За этот самый КВ!

— Ну-ка расскажи, — попросил отец.

— Я тогда раненый был… Ногу мне задело. Однако в госпиталь отказался — не сильно царапнуло. Был в своей части вроде бы как в запасе. А тут как раз поступил к нам один КВ — должны были штурмовать «линию Маннергейма». Нашим танкистам было интересно взглянуть на новую машину. Мне разрешили залезть в танк, попробовать, как он ходит. Прошел я метров десять туда-обратно, развернулся. Ничего, слушается. Вот, думаю, машина!

— И что? Что же потом? — нетерпеливо перебил Максим.

— Пошли наши на штурм. Я не видел — был в блиндаже. Только слышал грохот и ощущал, как дрожала земля. Вдруг этак через полчаса — меня к командиру. Так и так, спрашивает, можешь доползти до танка и вывести его в укрытие? По радио сообщили, что водителя ранило, танк встал. Я говорю: «Согласен. Могу». Командир приказал: «Готовься! Поползешь на лыжах под укрытием броневого щитка» — и дал мне свой пистолет.

— Неужели решился? — спросил отец.

— А чего? Пузом на лыжи лег и пополз… Финны заметили — открыли огонь. А я ползу и ползу. Обогнул бугорок, а тут уж рядом. Вижу и финны поползли к танку. Задумали его захватить. Им хотелось знать нашу новую технику. У них ведь и немцы были. Ну да наши из танка — пулеметным огнем всех уложили.

— А ты что же?

— Я уж под прикрытием КВ оказался. Быстро подполз, стучу пистолетом. А им сообщили обо мне. Сейчас же открыли нижний люк, впустили. Я сел за рычаги, а по танку бьют снаряды, он аж дрожит. Что говорит командир, не слышно. А он мне показывает на рукав в крови. Оказывается, руку мне прострелили, а я и не почувствовал сгоряча.

Ну, перевязали, помогли усесться. Вижу в смотровую щель — два танка приближаются. Стрельба прекратилась. Командир говорит: «Подпусти поближе — раздавим». Я жду. А они свернули в сторону и, слышим, цепляют нас тросом. А нашей батарее из-за бугра не видно. Что делать? Командир торопит: «Ну, что у тебя?» А уж финские танки гудят, стараются нас тащить, но не могут сдвинуть. Я включил двигатель. Говорю: «Порядок!». — «А ну, рвани!» — кричит командир, а сам к пушке.

— Как же ты, Егорша? — заторопил отец.

— Я рванул и почувствовал — волоку финские танки. Развернулся — да к своим. И приволок оба танка, которые оказались немецкими.

— Ну, чудеса! — усмехнулся Гаврила Никонович. — Чего же ты раньше-то об этом молчал?

— Я думал, вы знаете. В газетах писали… Тут меня в госпиталь, а потом на Ленинский завод.

— Да, лихо! — восхищенно вздохнул отец. — И ты, Егорка — герой. И КВ ваши, видать, сила!.. Должно, придется их и нам делать. Ты как смотришь, Максим?

— Будем делать, если прикажут. Это интересней, чем тягачи. Только мы с ними в запарке… Вы-то, Егор, быстро освоили КВ?

— Какое… До сих пор бьемся… Старого директора отстранили, а новый, молодой, только кричит да грозит. А народ у нас знаешь какой? Зимний брали! С этими не поорешь… Да тут, спасибо, парторга прислали. Этот — голова! Пошел к рабочим, все растолковал. Все объяснил душевно. Ну и дело пошло совсем по-другому.

— Егор, Зинка идет! — остановил брат.

— Знаю. Не маленький…

— А ты, Егорша, ишо не женился? — спросил отец, переводя разговор на другое.

— Вроде еще нет, — замялся Егор. — Но подумываю…

Зинаида принесла самовар. Расставила чашки, достала из буфета варенье, домашние шаньги, печенье, сухари.

— Вы тут чаевничайте сами, а мы с мамой будем Ольге помогать купать малышей.

— Ладно, управимся. Иди! — сказал Гаврила Никонович и стал разливать чай. Но только Зинаида ушла, он опять подвинулся к Егору.

— Что про войну у вас в Северограде слышно?

— А ничего. Все тихо-спокойно.

— А на заводе?

— Жмут на танки — и все! Крикун передыху не дает. Выслуживается перед большим начальством, перед Москвой…

Попив чаю, братья собрались купаться. А отец ушел во двор, сел на лавочку под сиренью. «Да, верно пословица говорит: «Пока гром не грянет — мужик не перекрестится».

3

Только ушли купаться старшие братья, в калитку, локтем открывая ее, протиснулся Федька, таща под мышкой огромную, завернутую в лопухи, перевязанную лыком, рыбину.

Следом вошел, неся ведро с рыбой и удочки, дед Никон. Напрягаясь всем телом, измученный Федька, добрел до стола, плюхнул на него рыбину и сел на траву под куст.

— А, рыбачки явились! — сказал Гаврила Никонович, вставая со скамейки. — Как улов?

— Слава богу! — глуховато ответил Никон. Он поставил на траву ведро и пошел с удочками в сарай.

Отец подошел к столу, удивленно воскликнул:

— Экого кита выловили! Как это вы управились с ним? — спросил Федьку.

— Вымучили, потом подсадчиком поддели. Мы ловкие…

— Сиди уж… ловкие… Еле домой приволоклись, — и, перевернув рыбину, снял лыко, лопухи, приподняв ее на руке, положил вдоль стола.

— Ну и линь! Загляденье!.. Эй, бабы! — крикнул в сторону кухни. — Глядите, какой вам подарок с утра пораньше!

Первой выбежала Варвара Семеновна, всплеснула руками:

— Батюшки, золотой!

За ней подошла бабка, потрогала линя кривыми пальцами:

— Жирнющий! А агромадный — не приведи бог. Я такого отродясь не видывала.

— Волоките на кухню, и чтобы к обеду был готов! — приказал отец.

— Я сам, я сам понесу! — вскочил Федька и, схватив скользкую, изогнувшуюся на руках рыбину, прижал ее к груди, потащил к кухне. За ним пошли мать и бабка.

В кухне на плите стояли чугуны, кастрюли. Пахло гарью и паром. Было жарко. Федька неуклюже положил линя на стол, перекатил подальше от края. Тотчас замяукал, учуяв запах рыбы, большой сибирский кот.

— Брысь! Тебя ишо не хватало! — сердито прикрикнула бабка, отпихнув его ногой.

— А как же, маманя, мы его чистить-то будем? — озабоченно спросила Варвара Семеновна. — У него чешуя как медная.

— А вон чугун дымится. Как забурлит — бери ковш и обдай его крутым кипятком. Тогда чешуя-то размякнет.

Заглянул дед Никон:

— Ну, что, хозяйки? Небось довольны?

— Ой, пребольшущее спасибо вам, батюшка! — бойко заговорила Варвара Семеновна. — Обед будет знатный! И кстати! Ведь у нас ноне гость.

— Кто таков?

— Разве не знаете? Егорушка приехал.

— Вот те на! Да как же? Вроде не собирался?

— Так, с оказией. Сейчас купаться пошел.

— Ладно. Повидаемся ужо. Вот вам, бабы, ишо ведро с рыбой.

— Спасибо, батюшка, спасибо! — приняла ведро Варвара Семеновна.

— А и ты тут, Федька, — взглянул Никон на внука. — Ну-ка, айда со мной, я тебе уши надеру.

— Это за что? — удивился Федька.

— А банку с червями на озере оставил…

Только Никон с Федькой ушли, бабка подошла поближе к снохе:

— Ты, Варвара, не слыхала, о чем Гаврила с Егоркой разговаривали?

— Зинка сказала, что про войну отец спрашивал.

— Вот то-то, что про войну… Я нонче глаз не сомкнула, все об этом думаючи. Ведь она, война-то, вот-вот и нагрянет, а у нас не у шубы рукав. У тебя припасено ли что на черный день?

— Какие у меня припасы, маманя, чай, семья-то — десять ртов. Только что на шубу деньги накоплены.

— До шубы ли теперь, Варвара? Вот-вот воронье налетит… И сразу, как в финскую, все лавки опустеют. Ты завтра с утра поезжай в город и потихоньку ходи по магазинам. Покупай соль, муку, крупу, сахар, мыло. Да помаленьку, чтобы в глаза не бросалось. И все это прячь. Денег ишо я прибавлю. Ведь у нас мелкоты-то сколько! Да, не дай бог, еще Зинка принесет дите. Мужикам что? Они и в ус не дуют. Нам мыкаться-то придется. Вот и надо что ни то на черный день приберегать.

— Как же, как же, маманя, не приберегать. У меня давно об этом сердце болит. Спасибо, что надоумила. Завтра же чуть свет я и в город подамся…

Только братья вернулись с купанья и, повесив полотенца и плавки на веревку, сели в холодке под сиренью, вошел председатель завкома Холодов — упитанный, рыжеватый человек с веснушчатым лицом, в белых брюках и темном пиджаке. Еще от калитки, увидев Максима, он приветливо крикнул:

— А, Максим Гаврилыч! Здорово!

Максим вскочил, пошел навстречу, удивленный приходом столь важного гостя.

— Здравствуйте, Сергей Николаич! Вам, наверное, отца?

— Угадал… Дома, что ли?

— Пройдемте на террасу, я его сейчас позову, — пригласил Максим.

Только уселись за стол, вошла Зинаида, поклонилась гостю, поставила на стол на подносе жбан с квасом и стаканы.

— Вот холодненького кваску не желаете ли, Сергей Николаич?

— Угадала, Зинаида Гавриловна. В самую точку попала. Спасибо!

— Пожалуйста! — сказала Зинаида и, увидев входившего в другую дверь отца, тотчас вышла.

— Вон, оказывается, какой гость пожаловал, — удивленно приподнял густые брови Гаврила Никонович и, протянул руку Холодову: — Опять что-нибудь стряслось в литейном?

— Нет, нет, Гаврила Никонович, я с хорошей вестью. Премию принес… Вчера в парткоме совещались и директор был… Решили послать тебя отдохнуть на Черное море. Вот путевка в лучший дом отдыха в Сочи.

«Наверное, кто-нибудь отказался, вот и решили всучить мне», — подумал Гаврила Никонович, но все же спросил:

— А когда ехать?

— Надо завтра. А еще лучше — сегодня вечером.

«Определенно кто-то отказался, потому и волынили до последнего дня. Надо как-то отбиться».

— Почему такая спешка? Я и смену передать не успею.

— Все согласовано с директором. Даны указания… Учти, что путевка бесплатная и деньги на дорогу даны, как лучшему мастеру завода.

— Спасибо за заботу, за честь, Сергей Николаич, только время-то сейчас больно тревожное.

— Кто сказал, что тревожное? Ты, Никонович, видно, газет не читаешь. Все у нас хорошо, благополучно. На днях главный инженер и главный технолог едут на море.

— Право, не знаю, что и сказать, — задумался старый мастер. — Уж больно неожиданно все это…

— Поезжай, отец, — вступился Максим, — ведь ты никогда не был на море.

— Это верно, что не был… Охота бы поглядеть, да как-то не ко времени пришлось.

— Почему же? Погода стоит отменная. Сейчас самое купанье… и фрукты пошли, — улыбнулся председатель. — Ну, что, Гаврила Никонович? Договорились?

— Спасибо за заботу, Сергей Николаич, — глубоко вздохнул мастер, — а только я того, не поеду.

— Да почему же?

— Видишь, лето ныне какое, Сергей Николаич. Все цветет. Разве здесь плохо? Возьму отпуск и буду ловить рыбу. Сам знаешь: «От добра — добра не ищут».

— Да ведь пропадет путевка-то. На твою фамилию оформлена.

— Не пропадет, Сергей Николаич. Я поеду! — решительно заявил Максим.

— Ты? — опешил председатель. — Ничего придумал… Ишь, прыткий какой. А у тебя губа-то не дура, Максим Гаврилыч, ха-ха-ха! Ловок!

— А что, разве я не заслужил?

— Бесплатную, может, и не заслужил, а вообще-то, пожалуй…

— Да ведь я же выручить вас хочу, — напирал Максим. — Вместо отца поедет сын. Чего же плохого? Инициалы переправим, и все.

— Верно! — обрадовался председатель. — Ты на заводе на хорошем счету. Я согласен.

— Вот только отпустят ли меня? Я тут одну рационализацию задумал…

— Это не уйдет. Приедешь — сделаешь! А насчет отпуска не думай. Я все улажу. Значит, решено?

— Погоди, Сергей Николаич, — вдруг спохватился старый мастер. — Больно круто ты повернул… не мешало бы наперед отца с матерью спросить, с женой посоветоваться. Ведь на нас ее с двумя детьми оставляет… и другое прочее.

— Да ведь второго случая не будет, отец. Кто мне даст, бесплатную путевку? И неужели не поможете моим?

— Это само собой, однако…

— И мы в беде не оставим, — поддержал, председатель.

— Ох, обошли вы меня, лешего полосатого. Ладно уж, пишите…

— Исправляйте путевку, — сказал Максим, подавая ручку.

Председатель исправил инициалы, подписался, достал из серого мешочка печать, подул на нее, припечатал.

— Вот, получай, Максим Гаврилыч. Билет получишь в кассе «брони». Я позвоню. Поезд в двадцать один ноль-ноль. Ну, будьте здоровы!

Он поднялся, крепко пожал руку мастеру, потом сыну:

— Тебе, Максим Гаврилыч, хорошего отдыха! — и ушел.

Сейчас же в другую дверь вошел Егор.

— Слышал, Егорша, какое дело? Максим-то на курорт собрался…

— Слышал, отец. Одобряю. Дурак бы и тот от бесплатной путевки не отказался.

— Да ведь война на носу! — насупился отец.

— Войной уж год пугают… — усмехнулся Егор, ероша выгоревшие кудри. — Ежели бы опасность была — Североград бы первый готовился к обороне, до границы — рукой подать. А у нас все тихо, спокойно.

— Ну, глядите, робята, — погрозил пальцем отец, — ежели что — вам первым придется в пекло лезть…

4

Максим боялся слез, упреков… Но неожиданное известие не испугало Ольгу.

— Раз такой случай — надо воспользоваться. Да и отдохнуть тебе не мешает. Очень много работаешь, — сказала она спокойно и тут же, как это бывало при командировках, начала собирать мужа в дорогу.

Зато мать и бабка расплакались, запричитали. И если б не Зинаида, твердо заявившая, что она будет помогать Ольге ухаживать за малышами, дело бы осложнилось.

За обедом мать и бабка молчали и лица у них были заплаканные. Чувствовалось, что их беспокоили не заботы по уходу за малышами. Дед тоже не проронил ни слова. И даже Федька как-то притих, растерялся…

Только к вечеру, когда настало время братьям собираться в дорогу, в дом как бы пришло успокоение. Все опять сошлись на террасе и даже выпили за отъезжающих.

На автобус братьев провожали всей семьей. Ольга несла на руках двухгодовалого Митю, а Павлик, которому только исполнилось три года, шел, держась за руку отца.

Прощание было коротким и сдержанным, как во многих уральских семьях.

Братья пожали всем руки. Максим поцеловал Ольгу, поднял на руки Павлика и, передав его сестре, вслед за Егором вскочил в автобус.

Автобус, в котором почти никого не было, взревел и тронулся. Бабка перекрестила его. А Федька, вдруг вспомнив, что забыл передать братьям узелок с зажаренной курицей и пирожками, закричал: «Подождите!» — и бросился догонять автобус. Шофер притормозил на повороте и Федька успел передать узелок высунувшемуся в окно Егору…

Домой шли невеселые. Зинаида взяла у Ольги тяжелого Митю, а шустрый Павлик все забегал вперед, и Федька за ним еле успевал. Бабка, натянув на глаза черный платок, брела со снохой. Дед Никон и отец несколько приотстали, чтоб поговорить наедине, но долго ни тот ни другой не начинали, как бы обдумывая случившееся. Наконец дед, откашлявшись, вздохнул:

— Вот и улетели наши орлы. Н-да… А Максима-то, слышь, не следовало пускать.

— Иди-ка, удержи его, — отмахнулся Гаврила Никонович, хотя в душе был согласен с отцом. — Теперь не те времена.

Дед взглянул на сумеречное небо и потянул сына за рукав:

— Глянь, глянь, Гаврила, что деется.

Гаврила Никонович увидел, как из-за тучи метнулся коршун и камнем пал в кусты у дачного забора.

— Должно, курицу заприметил. Ах, разбойник! Вот я его.

Схватив сухой ком, Гаврила Никонович швырнул его в кусты и сам кинулся туда. Дед заторопился следом. Когда, раздвинув кусты, он приблизился к забору, сын стоял у примятой травы, обсыпанный перьями.

— Растерзал, разбойник?

— Должно быть. Вон перья.

— Худая примета! — вздохнул дед. — Ох, худая! — повторил он как бы сам себе и побрел к дому впереди сына…

Рабочая неделя прошла в заботах и хлопотах, и вот опять наступило воскресенье. После рыбалки дед, отец и Федька спали на раскладушках под навесом. Вдруг Федька приподнял голову, стал вслушиваться.

— Ты чего это уши-то навострил, Федюшка? — добродушно спросил давно проснувшийся дед.

— Кажись, музыка играет, дедушка.

— Да откуда она возьмется тут? Может, граммофон али радио?

— Нет, шибко играет. Вроде духовая… Может, красноармейцы шагают за лесом по шоссе?

— Откуда им взяться-то тут?

— А из лагерей…

Дед вспомнил, кто-то говорил ему, что в Чекуле, верстах в пятидесяти от города, облюбовали место для военных лагерей. «Уж не оттуда ли гонят солдат? — подумал он. — Это похоже».

— Ты вот что, Федюшка. Ты сбегай взгляни, — и сейчас же домой. Понял?

— Понял, дедушка, — Федька вскочил и помчался к калитке.

— Тебе чего не спится, отец? — спросил, повернувшись к нему, Гаврила Никонович.

— Федька музыку услыхал. Подумали, что войско из лагерей идет. Может, на отправку. Послал его взглянуть.

Гаврила Никонович приподнялся, послушал.

— Верно, музыка играет. Явственно слышно…

Не выказывая тревоги, он поднялся, оправил рубаху, стал застегивать пуговицы.

— Чего это вам не спится, не лежится? — заглянула под навес Варвара Семеновна.

— А слышишь, музыка играет? Вроде войско идет.

— Бог с тобой, Гаврила Никонович. Не пугай раньше времени.

Стукнула калитка, влетел сияющий Федька.

— Мама! Дедушка! На поляне у леса народу пропасть! Музыка духовая. Говорят, будет народное гулянье.

— Да кто? Откуда наехали? По какому случаю гулянье? — спросил отец.

— Говорят, наши, заводские. Там дяденька командует, что к нам приходил.

— Вот тебе и войска идут! — усмехнулась мать. — Верно говорят, что «у страха глаза велики». Пойдемте лучше поглядим, что там деется.

— Пожалуй, сходим… Надо девок позвать. Федь! А Федь!.. Не откликается… Видать, уже убег. Ну, скажи, мать, чтобы собирались, да и мне дай чистую рубаху.

Принарядившись, вся семья Клейменовых короткой тропинкой через лес вышла к большой поляне, где кипело веселье.

Облюбовав местечко на бугре, откуда была видна заполненная народом поляна, расстелили старые одеяла, расселись.

— Это откуда помост-то там взялся? — указал дед Никон.

— Видать, за ночь сколотили, — удивленно поглядывая, ответил Гаврила Никонович. — Боль-шой! Гляди, сколько народу-то выстроилось. И все в белом.

— Это заводской хор! — пояснил, словно из-под земли выросший, Федька. — Я бегал туда. Сейчас петь будут.

— Ну, ну, послушаем, — добродушно сказал отец. — Ты больше не убегай, Федька, а то ишо задавят. Видишь, сколь понаехало!

— Не, я тут буду.

— Гляди-ка, мать, сколько киосков настроили. Видать, пиво продают. Может, сходить?

— Сходи, пока они выстраиваются. На вот плетенку, в нее бутылок десять войдет.

Пока отец ходил за пивом, на бугре расселось еще десятка два семей и небольших компаний. Он еле отыскал своих, поставил плетенку с бутылками на траву, отер платком лоб, уселся.

Вскоре музыка смолкла и выстроившийся на дощатой эстраде хор могуче затянул: «Широка страна моя родная!..»

Все притихли. Маленький Павлик, прижавшись к матери, от удивления высунул кончик языка.

За этой песней последовала другая, за ней третья, повеселей. Хор пел хорошо, и ему дружно хлопали.

Потом на помост вышел конферансье с пестрым бантом и, пересыпая объявления шутками, умело и весело повел концерт. Выступали чтецы, певцы, фокусники, акробаты.

И когда заводские, подкрепившись пивом, развеселились, забыв о житейских делах, военный оркестр заиграл трепака и на сцену высыпали плясуны, отрывая такие коленца, что многие удивленно крякали, подбадривая плясунов задорными выкриками.

В самый разгар веселья по берегу озера с треском промчался мотоцикл. Развернулся за кустами ивняка и остановился.

На помост выскочил встревоженный человек с взлохмаченными волосами, с выбившейся из брюк рубашкой. Жестом остановил плясунов и музыку. Вначале послышался смешок, но скоро все поняли — что-то случилось. Человек откашлялся и нервно вскинул правую руку:

— Това-ри-щи! — Горло перехватило. Он снова кашлянул в кулак и опять крикнул: — Товарищи, беда! Только сейчас выступал по радио Молотов… Немцы нарушили соглашение… Одним словом — война!..

Глава вторая

1

В то воскресное утро, когда Клейменовы, всей семьей, пошли смотреть на народное гулянье, их сын Егор добивал ночную смену. Второй механосборочный цех Ленинского завода работал круглосуточно и без выходных — в нем собирали тяжелые танки. После возвращения из Зеленогорска Егора снова поставили бригадиром на один из самых трудных участков — сборку фрикционов.

Закончив смену, он вспомнил, что сегодня воскресенье, и, выйдя на воздух, пронизанный солнцем, расправил плечи, жмурясь, сел в сквере под деревьями. «Эх, хорошо бы сейчас в Малино на дачу. Окунуться в пруду, поспать на травке. Танюша, наверное, ждет…»

Он откинулся на спинку скамейки, вытянул ноги и почувствовал, что все тело ноет от усталости, глаза слипаются. «Ладно, часок-другой посплю — и тогда двину…» Он встал и, размашисто шагая, влился в шумный поток ночной смены.

У него была своя комната с балконом, предоставленная заводом, минутах в двадцати ходьбы. Дома он помылся, переоделся в лыжный костюм, выпил залпом бутылку кефира и развалился на кровати. «Танюша, наверное, заждалась. Надо бы сразу поехать. Там бы поспал», — подумал он и, закрыв глаза, тут же захрапел…

В Зеленогорске, когда отец спросил: «Ты ишо не женился, Егорша?», — он на мгновенье смутился и ответил, шутя: «Вроде еще нет, но подумываю…» Ему не хотелось тогда мимоходом рассказывать родным о необычайном и трудном повороте в своей судьбе. Уж скоро год, как он познакомился с Татьяной, но их отношения все еще были какими-то неопределенными…

Прошлым летом он поехал в Малино, чтобы навестить товарища по финской войне, вернее по госпиталю — Ваську Логинова. Логинов работал сварщиком на знаменитом Малинском заводе, где делали для них корпуса танков. Как раз он в этот день уехал в Североград. Возвращаясь на станцию, Егор решил пройтись дачным поселком. Забрел далеко к пруду и попал под ливень. Бросился к ближайшей даче, встал под козырьком на крылечке у двери на террасу.

Услышав шаги, на террасу вышла молодая женщина с распущенными волосами в вязаной кофточке и длинной юбке.

Егор взглянул в стеклянную дверь и остолбенел — такой красивой показалась ему незнакомка.

А та, приоткрыв дверь, приветливо улыбнулась синими глазами:

— Пройдите, пожалуйста, на террасу, тут вы промокнете.

— Спасибо. Большое спасибо… Только боюсь, как бы не устроить наводнение, с меня течет, — улыбнулся Егор, и его обаятельная, задорная улыбка тронула незнакомку.

— Ничего, ничего, проходите, садитесь, — сказала хозяйка мягким, приятным голосом, пропуская его вперед и незаметно окинув взглядом крепкую фигуру и простоватое, добродушно-приятное лицо с мокрой шевелюрой.

Егор присел на краешек стула.

— Вы, очевидно, из Северограда?

— Да, приезжал к товарищу, да не застал. Он здесь на заводе работает.

— Кто такой? Может, я знаю?

— А Логинов Василий…

— Электросварщик?

— Да.

— Так он же у нас знаменитый человек на заводе. О нем чуть не каждый день в газете пишут.

— Смотрите! А я и не знал… Мы с ним по финской знакомы. Вместе в госпитале лежали.

— Вы воевали с белофиннами?

— Да, привелось…

— А на каком фронте вы были?

— На самом главном — на «линии Маннергейма».

На глаза незнакомки навернулись слезы. Это заметил Егор.

— У вас кто-нибудь из близких воевал?

— Да… Муж у меня был на центральном фронте.

Дверь из комнаты приоткрылась, на террасу заглянула седоватая женщина с бледным, осунувшимся, но все еще красивым лицом.

— А… ты здесь, Танюша?

— Мама, зайди пожалуйста. У нас неожиданный гость… Ливень загнал. И оказалось — воевал в финскую.

— Здравствуйте, — поклонилась женщина, приглядываясь к незнакомцу. Его простоватое, немного скуластое лицо с густыми мокрыми волосами показалось ей добрым и симпатичным. — Ой, да на вас места сухого нет. Ведь простудитесь… Как ты-то, Танюша, не видишь? Сейчас, сейчас я вам что-нибудь сухое принесу. Пойдем со мной, Татьяна! — Это было сказано так неожиданно, что Егор не успел опомниться и возразить. Женщины вышли, и скоро вернулась мать — принесла майку, рубашку, пиджак.

— Это Сережино все. Вам впору будет. Переодевайтесь, а потом поговорим.

— Спасибо! — поблагодарил Егор и, когда мать ушла, быстро переоделся. Пиджак был тесноват, но он не стал его застегивать. Скоро она вернулась.

— Ну вот и хорошо. И тепло будет. Пойдемте в комнаты пить чай. А ваше мокрое я в кухне над плитой повешу, быстро высохнет. Пойдемте!

— Спасибо… Но как же? Ведь я с вами почти незнаком?

— А ничего, познакомимся… мы же свои, русские люди… Вас как зовут?

— Егор… Егор Клейменов.

— А меня — Полина Андреевна. А дочку — Татьяна… Пойдемте.

Егор смущенно, на цыпочках, пошел за хозяйкой. Ему неудержимо хотелось еще раз взглянуть на ее дочку.

В большой комнате стол был накрыт. Егора усадили как доброго гостя. Татьяна расположилась рядом, мать у чайника, наискосок.

— Так вы, говорите, воевали? — продолжила прерванный разговор мать, подавая Егору стакан чаю, подвигая пирожки.

— На том же фронте, что и Сергей, — пояснила Татьяна.

— А не доводилось, не слыхали про политрука Паладина Сергея Васильевича?

— Нет. Я ведь танкистом был. А что? До сих пор нет вестей?

— Убили… — тяжело вздохнула Полина Андреевна. — Думала, может, доводилось видеться. Хотелось знать, где похоронили…

— Может, еще объявится… Всякие случаи бывают.

— Нет, мы точно знаем, что убит. Мальчик остался.

— Жалко. Очень сочувствую вам… Это его портрет? — спросил Егор, глядя на фотографию в рамке.

— Да, его. Уж такой славный был, такой… — Полина Андреевна заплакала. — А ученики как его любили…

— Успокойся, мама, что же теперь… — сказала Татьяна и, взяв пустую тарелку, выбежала на кухню.

Егор передвинулся на стуле, не зная, как и что говорить.

«Сейчас бы побежать за ней, успокоить. Но ведь я совершенно чужой… Вроде неловко…»

— А вы сами-то откуда родом? — видя его смущение, спросила Полина Андреевна, отирая слезы.

— Я с Урала. У нас большая семья в Зеленогорске, отец мастером на тракторном. Брат — инженер. Сестра тоже выучилась, а я вот только до механика дотянул. Теперь бригадиром работаю. Правда, получаю хорошо и вообще-то уважают…

Татьяна вошла незаметно и села на свое место, стала слушать.

— Не женаты еще?

— Нет, как-то не до этого было…

— А почему же вы не стали учиться?

— Ленив был, больше в футбол гонял, — откровенно признался Егор. — Потом на заводе меня взяли в оборот, заставили в школу взрослых ходить.

— Кончили? — спросила Татьяна.

— Кончить-то кончил, а тут армия. Там сделался танкистом, закончил курсы механиков. И вот теперь на заводе.

— И не думаете учиться? — опять спросила Татьяна, разглядывая его большие, сильные руки.

— Не знаю, как придется…

Хлопнула дверь на кухне, и в комнату заглянула пожилая женщина в плаще.

— Ой, что же это! — всплеснула она руками, уставясь на Егора. — Никак Сергей объявился?

— Что ты, что ты, Егоровна. Это гость, — остановила ее мать. — Промок под дождем, вот и надел Сергеев пиджак.

— Ой, Андреевна… Уж ты прости, извини меня, дуру старую. Сослепу, что ли, я обозналась. А только верно, гость-то ваш шибко на Сергея смахивает.

Вздрогнувшая от ее слов Татьяна взглянула на Егора пристальней. И этот взгляд ему показался совсем другим. Совсем не похожим на тот, которым она окинула его на террасе. В этом взгляде было что-то необъяснимое, проникающее в самую душу. «Любит!.. — подумал Егор. — Любит и не может забыть…»

— И ты, Танюша, извини, что сболтнула я по глупости. Нечаянно вышло. Верно, он чем-то похож на Сергея… Ну, я побежала… Ужо потом загляну.

Она ушла, и опять наступила какая-то неловкость. Егор почувствовал себя лишним и поднялся.

— Благодарю вас за угощение, за заботу. Моя одежда, наверное, высохла. Да и дождь уже перестал.

— Сейчас, сейчас, — поднялась Полина Андреевна, — я взгляну.

Она вышла на кухню и тут же вернулась, неся пиджак, рубашку и майку Егора.

— Вот, пожалуйста. Все высохло.

— Спасибо, — сказал Егор, беря одежду. — Я сейчас на террасе переоденусь.

Минуты через три Полина Андреевна и Татьяна вышли к нему.

— Вот я повесил на гвоздь, — указал Егор на пиджак и рубашку Сергея. — Большое спасибо. Побыл у вас, как у родных. Даже уходить не хочется.

— Заходите, как будете в Малино, — пригласила Полина Андреевна.

— Постараюсь, — ответил Егор и взглянул на Татьяну. По ее сдержанной улыбке понял, что она не против. Это обрадовало его. Он протянул ей руку:

— До свидания!

— Я провожу вас. А то заблудитесь в наших переулках.

Он с благодарностью взглянул в ее синие глаза и, пожав руку Полине Андреевне, вышел первым…

После дождя дорожка была скользкая, приходилось перешагивать через лужи, и Егор раза два поддерживал Татьяну под руку. Потом остановились перед большой лужей, в которой лежало несколько кирпичей.

— Я, пожалуй, тут не пройду, — сказала Татьяна задумчиво и вдруг почувствовала, что Егор, словно девочку, приподнял ее под локти и ловко перенес по кирпичам.

— Ой, спасибо!.. Какой вы сильный…

— Я бы вас до вокзала нес, если б можно.

Татьяна потупилась…

Когда выбрались на шоссе, пошли рядом. С Татьяной почтительно раскланивались встречные мужчины, удивленно посматривая на Егора.

«Должно, ухажеров у нее полно, а вот пошла со мной… — с гордостью подумал Егор. — Может, правда, я ей напоминаю мужа?»

Шли молча. Татьяне было приятно, что этот большой, сильный парень теряется, как ребенок, и не пытается, как другие, приставать с ухаживаниями и говорить комплименты. К станции подошли вовремя. Только Егор купил билет, показался поезд.

— Вот и приходится уезжать, — вздохнул Егор.

— Сожалеете, что не повидали друга?

— Какое… Он никуда не денется. Сожалею, что уезжать надо. А вообще-то мне здорово повезло.

— Это в чем же? — с полуулыбкой спросила Татьяна.

— А в том, что я познакомился с вами. Так мне сегодня хорошо, что высказать нельзя. Можно, я к вам еще как-нибудь приеду?

— Конечно… Будем очень рады.

— Эх, черт! — прошептал Егор, увидев мальчишку с ведром пионов, бросился к нему, сунул пятерку, забрал все цветы и к Татьяне. — Это вам, от души! — сказал он и, бросившись к поезду, на ходу вскочил в вагон…

— Танюша! — удивленно воскликнула мать, увидев дочь на террасе. — Откуда у тебя такой роскошный букет?

— Егор подарил! — улыбнулась Татьяна. — Скупил все, что было, и говорит: «Это вам, от души». Уж не влюбился ли он с первого взгляда? Говорят, так бывает?

— Ох, еще как бывает-то, Танюша. Я, когда была в расцвете, сколько пережила… Из-за меня один телеграфист под поезд бросился.

— Да что ты, мама? Я об этом не знала. Почему ты не говорила?

— Потому и не говорила, что стыдно было. Меня до сих пор совесть мучает. Играла я с ним, глупая была… Этот Егор, видать, тоже бесхитростный. Открытая душа. Этот не слукавит, не обманет. Не то что твои ухажеры… Обещал ли приехать?

— Спрашивал: можно ли?.. Обещал…

— Ты поласковей с ним. Парень-то, видать, золотой… Да и на Сергея походит… Уж больно улыбка у него хороша…

Отец у Татьяны умер лет пять назад. Он был главным бухгалтером завода — известным и уважаемым человеком. Жили в достатке. Татьяну учили и музыке, и языкам. Она кончила технологический институт и с тех пор работала в заводской лаборатории. В поселке она была очень приметной невестой и у нее было немало поклонников. Однако Татьяна держала их на почтительном расстоянии.

Приезжавший на завод по делам еще не старый профессор-вдовец предлагал ей руку и сердце, сулил райскую жизнь в Северограде, но она отказала. Зубной техник откровенно и цинично не раз говорил: «Татьяна, выходи за меня — озолочу!» — но Татьяна только улыбалась в ответ. Солидный врач, бросивший вторую жену, буквально не давал ей проходу, но Татьяна вежливо отклонила его ухаживания. Она продолжала любить Сергея, и когда мысленно сравнивала претендентов с ним — они меркли в ее глазах…

Причиной, заставлявшей ее быть особенно разборчивой, был сын Вадик. Ему исполнилось восемь лет. Чтоб хорошо воспитать его, нужна была мужская рука. Татьяна, пережившая потерю отца, а потом и мужа, и мало приспособленная к жизни, хотела такого мужа, на которого можно было бы опереться. Чтоб он стал и хозяином в доме и главное — отцом ребенку. А эти ухажеры казались ей «хлюпиками» и эгоистами, искавшими только удовольствия. Мать тоже разделяла ее суждение, и когда неожиданно появился Егор, обе стали к нему присматриваться.

Егор приезжал каждое воскресенье, и раза два Татьяна встречалась с ним в Северограде. Что-то было в нем от Сергея, и это что-то, пока еще неясное Татьяне, влекло ее к Егору. Однако отношения их были на редкость целомудренными.

«Черт возьми, — ругал себя Егор. — Столько времени провожу с ней и даже ни разу не поцеловал. Боюсь, и все тут. Ну, что я из себя представляю? Специальность самая рабочая. Образование, можно сказать, низшее. То, что заучил в школе взрослых, — давно забыл. Хоть бы внешность была видная, так и того нет. Морда — самая обыкновенная. А она — красавица! Инженер. Языки знает. Куда лезу?.. А все же не гонит. Значит, что-то и во мне есть… Выложу-ка я ей все начистоту. Пусть решает…» И вот однажды Егор позвал Татьяну в сад к столетним березам и, стоя перед ней в простой полосатой футболке, облегавшей его крепкую, литую фигуру, заговорил смело, решительно:

— Таня! Или прогоните меня сразу, или выслушайте. Больше я не могу так…

— Что с вами, Егор? Вы сегодня так возбуждены…

— Нет, все нормально, — твердо продолжал Егор, откинув рукой густые шелковые вихры, а его небольшие серые глаза сверкнули отливом стали. — Или выгоните меня сейчас же, или дайте честный ответ. Я полюбил… И полюбил так, что готов идти врукопашную хоть на медведя. Я буду любить вас всю жизнь и ни в какой беде не брошу. Я буду любить вашего Вадика, как своего собственного сына. Я буду ему настоящим отцом, а матери — сыном. А если я не люб — прямо скажите. Я уйду… и все равно не перестану вас любить.

— Егор, голубчик, зачем же так сразу? Ведь мы еще мало знаем друг друга. Ведь вы еще не видели Вадика. Он скоро приедет из лагеря. Я вас очень прошу… Ну, какая-нибудь неделя…

— И тогда? — взяв ее за руку, властно спросил Егор.

— И тогда все решится.

— Ох, Таня. Если только… Дайте хоть я вас поцелую, — и он мягко, но сильно притянул ее к себе.

— Нет, нет, не сейчас… у меня губы накрашены, — схитрила Татьяна. — Только не сейчас, — повторила она, — и слышите — хлопнула калитка? К нам кто-то идет. Пойдемте скорее в комнаты.

Егор, войдя в столовую, сел на стул у окна. Татьяна выскочила на террасу. Оттуда долетели радостные крики, и скоро Татьяна вошла, ведя за руку белокурого, загорелого мальчика.

— Вот, Вадик, познакомься. Это мой троюродный брат, Егор. Зови его просто: дядя Жора.

Вадик подошел к Егору и, протянув руку, сказал:

— Здравствуйте, дядя Жора.

— Ох, ты какой вырос! — добродушно улыбнулся Егор, заглянув в доверчивые голубые глаза. — Большущий! — приподнял его и посадил к себе на колени. — Ну как, хорошо отдохнул?

— Хорошо!

— За ягодами ходил?

— Ходил…

— А за грибами?

— Тоже.

— А купался?

— Только с вожатым.

— А здесь мы с тобой без вожатого покупаемся.

— А вы умеете плавать?

— Я-то? Да я же на реке вырос. И по-матросски, и саженками, и столбиком, и кролем, и брассом.

— А меня научите?

— Обязательно! Будешь со мной дружить?

— Буду.

— По-настоящему?

— Да, дядя Жора.

Егор достал перочинный ножик со множеством всяких предметов:

— На, владей! Это тебе на дружбу, — и так тепло улыбнулся, что Татьяна почувствовала его родным.

— У-у, настоящий! Спасибо! — Вадик обнял Егора и поцеловал в щеку.

Татьяна, боясь расплакаться, выскочила за дверь…

После ужина Егора оставили ночевать. Татьяна и мать легли с Вадиком в спальне, а ему постелили в комнате отца.

Вадик уснул сразу, а мать долго ворочалась на диване, вздыхая.

Татьяна не могла уснуть — она думала о Егоре. «Кажется, совсем простой парень, но есть в нем какое-то обаяние. Он мне напоминает лихого богатыря Ваську Буслаева. И еще — Сергея. Правда, Сергей был более интеллигентный и хрупкий. Но что-то в них есть общее. Даже соседка заметила… Что же это такое неуловимое, что меня влечет?» — думала Татьяна, трогая кончиком языка горевшие губы, и не могла понять. А это было подсознательное влечение к молодому, сильному мужчине, по которому соскучилось, истосковалось все ее существо.

Татьяна долго не спала, прислушиваясь к порывистому дыханию матери. А когда та уснула, она встала и, накинув халатик, босиком ушла к Егору.

2

Совершенно ошалев от нежданного счастья, Егор утром не поехал в Североград — ему нужно было заступать во вторую смену. Помывшись в кухне, он вышел на участок и, увидев Татьяну, поливавшую цветы, подхватил ее на руки и стал носить по дорожке, целуя и шепча восторженные слова. Этим чуть не испортил все дело, так как Вадик, привыкший в лагере рано вставать, вышел на крылечко и увидел бы их, если б не бьющее в глаза солнце. Татьяна, заметив сына, вырвалась и, пока Вадик тер глаза, спряталась в кустах.

Егор, осознав свою оплошность, бросился к ребенку и увел его в дом в свою комнату…

Татьяна ушла в глубь сада. Она чувствовала себя необыкновенно счастливой и в то же время страшилась этого счастья. Ей было хорошо, радостно и в то же время как-то грустно, тревожно, и кружилась голова. Чтоб прийти в себя, собраться с мыслями, разобраться в чувствах, она стала помогать матери готовить завтрак…

После завтрака Егор с Вадиком, накопав червей, ушли с удочками на пруд, а Татьяна, сказав матери: «Я пойду почитаю» — уселась в гамаке под березами и, положив книгу на колени, задумалась.

«Как же я решилась пойти к нему сама? Что это было: влечение или боязнь? Боязнь, что он уедет и не вернется? А что будет теперь? Что он подумает обо мне?..» Татьяна задавала себе вопрос за вопросом, но ни на один не отвечала, стараясь докопаться до самого главного.

«Впрочем, он так ошеломлен случившимся и так счастлив, что едва ли способен думать о чем-нибудь, кроме как о следующей встрече в папиной комнате… А я? Не поторопилась ли я? — спрашивала она себя. — Увлекшись, не потеряла ли я голову? Не совершила ли роковой ошибки? Сейчас он, будучи увлечен, привязан ко мне и к Вадику. Но надолго ли? Вдруг его чувства остынут и перейдут в привычку, опростятся? Духовный подъем сменит будничная обыденность. Что тогда?

Вдруг его снова потянет к футболу, к друзьям? Как я об этом не подумала?.. Ведь я часто вижу, как некоторые рабочие собираются группами и пьют где-нибудь в кустах. Вдруг и у него окажется такая наклонность? А духовная жизнь? Вряд ли он читает книги, ходит, в театр или интересуется музыкой. Чем же мы заполним время?..

Конечно, если б он стал учиться, я бы взялась ему помогать, и тогда у нас бы возникли общие интересы. Но захочет ли он?

Но даже если он окажется таким, каким показался в первые месяцы, как же быть с Вадиком? Как его подготовить? Он так любит отца…

Да и будет ли он так любить Вадика? Вдруг ребенок явится помехой? Вдруг он вызовет ревность и раздоры? Да, все очень сложно. Я, кажется, поторопилась…

А его родители? Едва ли они одобрят женитьбу сына на женщине с ребенком, которая на четыре года старше?.. И возраст рано или поздно скажется. Сейчас, пока я молода и красива, он не будет чувствовать разницы в годах. А потом?..

Да, очень возможно, что мне придется раскаиваться в своем поступке. А что было делать? Выходить за профессора, который на двадцать три года старше? Я бы не смогла его любить. Нет, не смогла бы…

А доктор и зубной техник — эгоисты! Даже думать о них не могу. А другие, пытавшиеся ухаживать, вообще не имели серьезных намерений…

Нет, Егор хотя и простой человек, но в нем есть порядочность, и благородство, и настоящая мужская привлекательность! Этот не способен обмануть. И он любит искренно, горячо. Очевидно, Сергей не любил меня так. Такая любовь не часто выпадает на долю женщины. Это нужно ценить…

Конечно, сейчас мы еще не можем жениться. Это вызвало бы пересуды и в поселке и на заводе. Ведь так мало времени прошло, как погиб Сергей».

Больше всего ей было неприятно, что Егор не получил образования и ей будет неудобно показаться с ним у родных и старых знакомых. Она прошлась по дорожке, опять вернулась к гамаку. «А все же он лучше какого-нибудь хлюпика-интеллигента. На него я могу опереться в трудную минуту. А ведь у меня сын и мама-старушка».

У калитки послышались голоса. Татьяна сразу узнала звонкий, веселый голос Вадика, пошла навстречу.

— Вот, мама, посмотри, сколько мы карасей наловили!

— Да, славно! Будет хорошая уха. Беги, Вадик, на кухню, отдай бабушке.

Вадик убежал, а Егор, подойдя, взял Татьяну за руку:

— Танюша, дорогая! Едем сейчас же в загс. Распишемся, и я усыновлю Вадика. Он замечательный парнишка!

— Егор, милый! Я очень ценю твое благородство, но надо повременить. Еще мало времени прошло после смерти Сергея. Начнутся пересуды. Нам с мамой будет неприятно… И тебе бы родителям надо написать. Вдруг они будут против?

— А я и спрашивать не буду. Мне — двадцать шесть! Не маленький. Вот поженимся — тогда напишу. И карточку пошлю с тебя и Вадика. У меня старики хорошие. Сразу позовут в гости. Раз я полюбил — для них закон!

— Хорошо, хорошо милый. Но сейчас, особенно сегодня, мы не должны выказывать свои чувства. Особенно Вадику? Понял?

— Ага. Согласен…

— Татьяна! Егор! — послышался голос матери. — Пожалуйте обедать.

— Идем! — крикнула Татьяна. И, поцеловав Егора, первая побежала на террасу.

Татьяна и Егор несколько месяцев жили порознь: то Егор приезжал на дачу, то Татьяна — к нему в Североград. Может быть, поэтому каждая их встреча была радостью, и, может быть, поэтому они все больше и больше нуждались друг в друге. И вопрос регистрации был для них решен окончательно. Татьяна выразила желание, чтобы это произошло, когда будет цвести сирень и тюльпаны. Но Егора неожиданно командировали в Зеленогорск. Вернувшись, он заглянул на одну ночь и сказал, что в воскресенье приедет с документами, в понедельник они зарегистрируются, — в субботу сыграют свадьбу…

После ночной смены Егор прилег, надеясь встать в десять утра, а когда проснулся — часы показывали два. Егор быстро оделся, вышел на балкон. По улице шли и бежали люди. Он узнал заводских ребят из ночной смены.

— Эй, черти! Что случилось? — закричал он.

— Ты что, с луны свалился? Война! Немцы напали на нас. Идем записываться в добровольцы.

Егор посмотрел им вслед оцепенело, не в силах осознать весь ужас случившегося. Потом вбежал в комнату, сунул в карман документы, забрал скопленные для свадьбы деньги и помчался на вокзал…

Татьяна и мать уже все знали. Они сидели на террасе заплаканные. Рядом с Татьяной, на маленьком стульчике, прикорнул притихший Вадик.

— Ой, Егор! — обрадовалась Татьяна. — А мы думали, что тебя уже призвали… Прямо не знаем, что и делать…

— Не волнуйтесь. Я для того и приехал, чтоб вас успокоить. Немцев остановят. Они далеко не пройдут.

— Да ведь Североград близко от границы.

— Все равно. В Североград немца не пустим! Голову на отсечение даю. Такие танки мы делаем — куда ему!.. Вадик, ты как думаешь, расколошматим мы немца?

— Расколошматим! — оживился Вадик.

— Вот видите! — улыбнулся Егор. — Как, Таня, говорится: «Устами младенца — глаголет истина».

— Да. Правильно, Егор.

— Так и будет! И нечего волноваться…

Утром Егор и Татьяна отправились в загс. Вернулись с цветами и бутылкой шампанского. Хоть и тревожно было на душе — немного выпили, пожелав друг другу счастья.

— Ну, Вадюша, иди сюда, — позвала Татьяна сына. — Я тебе говорила, что скоро мы с дядей Жорой поженимся! Сегодня это случилось. Он усыновил тебя. Понимаешь?

— Как же вы поженились? Ведь он твой брат?

— Троюродный!.. Это можно… Вот если бы родной был — тогда нельзя.

— Да, Вадик, — вмешалась мать. — У меня сестра Катя тоже была замужем за троюродным братом. Теперь дядя Жора — твой папа. Иди, поцелуй его.

Вадик удивленно взглянул на Егора, но подошел.

— Я сам его поцелую, — сказал Егор. — Он замечательный сынишка! — И, обняв, поцеловал Вадика. — Теперь мы будем еще больше дружить.

— А когда пойдешь воевать, дядя Жора, возьмешь меня в танк?

— Обязательно возьму. Будем вместе бить фашистов.

— Егор, разве тебя призывают? — побледнела Татьяна.

— Не знаю… Думаю, что пока не будут. Ведь мы делаем танки…

— Вадик! Сбегай на участок, кажется, калитка открылась, — сказала Татьяна.

Вадик убежал.

Егор подошел к Татьяне, обнял.

— Не убивайся, Танюша. Я пока с вами. Но на всякий случай вот тебе адрес родителей и телефон, по которому справляться обо мне. В случае, если меня призовут, а немец подойдет близко — уезжайте на Урал, к моим. Вас примут по-родственному. Я сегодня же напишу.

— Егор, а как же…

— Погоди, Таня… Вот тут в бумажнике деньги — шесть тысяч. Все, что я накопил. Бедствовать не будете… Не унывай…

— Да откуда у тебя столько, Егор?

— Я же зарабатываю вдвое больше инженера.

— Вдруг тебе понадобится?

— Не надо. Это все вам… Однако уж мне пора.

Татьяна кликнула Вадика. Все присели. Притихли. Но это молчание было так тягостно, что Егор не выдержал и первый поднялся:

— Прощайте, мама! — он поцеловал тещу. — Не унывайте! Я дам о себе знать…

Татьяна и Вадик пошли его провожать…

3

К вечеру, измученные вконец, сборщики бригады Егора Клейменова с трудом «добивали» вторую смену.

Вдруг в широком проходе между сборочными стендами показалось начальство. Человек двенадцать, одетых в полувоенные костюмы защитного цвета, приближались к тому месту, где работал Егор.

— Вот этот участок режет, — послышался густой бас.

Группа остановилась. Вперед шагнул маленький, чернявый человек в сапогах, в гимнастерке из добротной шерстяной ткани, перетянутой широким ремнем. Его смуглое, молодое лицо с орлиным носом и черной шевелюрой казалось строгим и озабоченным.

— Бригадира ко мне! — крикнул он громким металлическим голосом.

Егор, вытирая руки паклей, вышел к проходу:

— Я бригадир.

— Опять недодали фрикционы? Ты что, на фронт захотел?.. Смотри у меня, живо загремишь…

В другой раз Егор бы сдержался. Ему всякое случалось слышать от начальства, но сегодня он как-то особенно устал, работая за четверых, и был раздражен, что пятый день не мог вырваться к своим в Малино, а его, слышал, бомбили…

— Вы бы, чем кричать, выяснили, в чем дело, — сказал обозленно.

— Что? Кричать?.. Загремишь, как миленький, у меня.

— Я в финскую воевал… Мне не страшно.

— А я спрашиваю, — взвинтил голос чернявый, — почему недодали фрикционы?

— Потому что в бригаде трое осталось, пятеро ушли добровольцами. Понятно теперь?

Егора дернул за рукав худощавый мастер:

— Это же директор! Соображаешь?

— Мне все равно. Я правду говорю.

— Сегодня приказываю работать вторую смену! — резко крикнул директор.

— Мы и без вашего приказа пятые сутки вкалываем по две смены.

— Что? Как фамилия?

— Клейменов! — с достоинством ответил Егор.

— Запи-сать! — выкрикнул директор и снизу вверх взглянул на рослого начальника цеха. — Добавить людей! Наверстать! Спрошу строго!

Он повернулся и, не взглянув больше на Егора, пошел вдоль цеха. Сопровождающие выстроились веером, заговорили, перебивая друг друга.

Мастер, приотстав, укоризненно взглянул на Егора, покачал головой и побежал догонять начальство.

Отработав две смены подряд, Егор еще чувствовал себя бодрым и хотел сразу ехать в Малино, но, оглядев замасленный комбинезон, подумал: «Нет, надо переодеться, так нельзя». Он пришел домой, взглянул в зеркало и поморщился. Глаза были красные, и веки припухли. Он завел будильник, определив на сон два часа, и, не раздеваясь, плюхнулся на диван. Прошло, может быть, часа полтора, как в дверь резко застучали.

— Кто там? Что нужно? — сердито спросил Егор. — Неужели опять воздушная тревога?

— Посыльный из штаба обороны завода. Вас срочно вызывают. Приказано явиться со мной.

«Это директор мне устроил какую-то каверзу. Говорят — злопамятный».

Егор открыл дверь, пригласил посыльного:

— Посиди тут, я сейчас, только умоюсь.

Посыльный — военный, с наганом в кобуре и с красной повязкой на рукаве, устало присел, уставясь на большую фотографию Татьяны над диваном.

Егор вошел с полотенцем на плече:

— Не знаешь, по какому меня делу?

— Слышал, что сколачивают ремонтные бригады — будут посылать на фронт в танковые части.

«Определенно мне директор подстроил», — подумал Егор.

— Это что за артистка у тебя? — спросил посыльный, рассматривая фотографию над диваном.

— Жена.

— Иди ты…

— Что, непохожа?

— Больно хороша для нашего брата.

— Через полчаса хотел ехать к ней в Малино — не виделись с первого дня войны, а тут — ты пожаловал.

— Эх, черт, — вздохнул посыльный. — Так ты поезжай! На завод придешь потом. Скажу — не застал дома.

«Может, правда махнуть? Парень, видать, свойский, не выдаст».

— Ну, что думаешь? — спросил посыльный.

— Спасибо, друг! — вздохнул Егор. — Спасибо за человечность, за сочувствие, но не могу — война!..

— Да ведь могут отправить — не повидаешься.

«Верно говорит парень, — подумал Егор. — А если опоздаю, — может, останусь на заводе. Буду рядом».

— Ну, так я пойду? — поднялся посыльный.

— Нет, нет! — спохватился Егор. — Присядь, я только письмо напишу… Всего несколько слов.

Он черкнул Татьяне, что его посылают на фронт с танкистами. Что напишет подробней оттуда, и просил, если немец подойдет — ехать на Урал. Заклеив конверт, он написал адрес и взялся за другое письмо — родителям. Написав и заклеив второе письмо, он стал писать адрес, но вдруг в ручке кончились чернила.

— Вот черт… у тебя нет ручки или карандаша? — спросил посыльного.

— Нет, не взял…

— Ладно, потом допишу адрес, — Егор быстро надел кожаную куртку, кепи и, сунув письма в карман, кивнул посыльному: — Ну, пошли, друг.

4

Пять бригад составили ремонтный отряд под начальством мастера Подкопаева — пожилого, рябоватого человека. Бригады были оснащены инструментами, походными приспособлениями и главными запасными частями к танкам.

Рабочих накормили, выдали вещевые мешки и сухой паек. Скоро за ними приехал представитель танкового полка, все расселись в грузовике на ящиках с инструментами и запчастями. Перед проходной остановились. Начальник приказал сдать заводские пропуска. Егор, вспомнив, что не успел отправить письма, подбежал к почтовому ящику, сунул в щель оба конверта.

По затемненному и, казалось, пустынному городу, в мутном небе которого висели похожие на китов аэростаты, они выбрались на товарную станцию, где стоял состав с танками, укрытыми зелеными ветками. Ремонтники разместились в отдельном товарном вагоне, где были устроены нары. Туда же перетаскали ящики с инструментами и запчастями.

Рабочие почти все знали друг друга. Сложенные в углу тюфяки они расстелили на нарах и расположились на ночлег. Только Егор долго стоял у щели не полностью задвинутой двери и внимательно следил за местностью. Ему хотелось увидеть станцию Малино. Вспомнилось то первое прощание с Татьяной, когда он подарил ей пылающий букет пионов. Сердце щемило. Но вот и промелькнула знакомая станция. «Прощай, Танюша! Прощай, моя милая! — прошептал Егор. — Прощай, может быть, навсегда…» Он задвинул вагонную дверь, лег на нары.

Утром в приоткрытую дверь замелькали пригородные станции и дачные домики столицы. Но эшелон, обогнув Москву по окружной дороге, взял курс на запад.

Мчались без остановок. Ремонтники догадывались, что на фронте дела плохи. Понимали, что танки были нужны войскам больше, чем другое вооружение.

Навстречу попадались составы с красными крестами — это везли раненых. На душе было невесело…

Чем дальше продвигались на запад, тем больше была забита дорога. Под откосами валялись разбитые, обгорелые вагоны, искореженные паровозы. Попадались сгоревшие станции с торчащими остовами печей и труб.

Ночью в лесу, заслышав гул вражеских самолетов, эшелон остановился. Самолеты прошли мимо на большой высоте. «Наверное, летят бомбить Москву?»

Ранним туманным утром вдалеке на холме обозначились контуры Смоленска. В нескольких местах взвивались языки пламени. Особенно сильный пожар был, как казалось, на линии железной дороги. Судя по яркому, высоко вздымавшемуся пламени, горели цистерны или баки с бензином.

Паровоз сбавил ход. Эшелон остановился на какой-то станции. Залязгали двери вагонов — танкисты попрыгали наземь.

Вскоре был получен приказ — выгружаться и двигаться к фронту своим ходом…

5

Ремонтным бригадам выделили грузовик, который сопровождали несколько красноармейцев, вооруженных автоматами и ручным пулеметом. Машина двинулась Следом за ушедшими к фронту танковыми экипажами.

Шоссе было забито машинами, везущими снаряды, хлеб, горючее, идущими войсками, встречным потоком беженцев, гуртами скота. Над ним висел несмолкаемый гул.

Танки, чтоб выиграть время, шли обочинами, проселками вблизи шоссе, пашнями. Машине пробиваться было трудней. Пристроились к какой-то воинской колонне — стали двигаться быстрей. Уже в сумерки выехали из потока и увидели два остановившихся недалеко друг от друга танка.

— Что случилось, товарищи? Почему остановились? — спросил начальник ремонтного отряда. — Мы с Ленинского завода, ремонтники. Может, помочь?

— Да вот загораем. Вас ждем. Встали наши машины — ни взад, ни вперед, — смущенно ответил танкист в кожаном шлеме, очевидно командир танка.

— Клейменов! — крикнул Подкопаев. — С Сидоровым и Ермаковым останешься здесь, а мы поедем дальше. Возьми инструменты и ящик с запчастями. Организуй ремонт. Пришлем за вами машину.

— Есть, организовать ремонт! — по-военному ответил Егор и, окликнув своих ребят, приказал сгружать инструменты и запчасти.

Осмотр танков произвели с танкистами. Выяснилось, что малоопытные водители пережгли фрикционы. Только начали ремонт — прибежали два танкиста, сказали, что за лесом, на проселке, еще три танка остановились.

— Должно быть, у вас такая же история, — сказал высунувшись из танка Егор.

— А что? Какая история? — спросил запыхавшийся танкист.

— Наверное, фрикционы сгорели.

— Похоже… Что-то в коробке скоростей…

— Скажите своим, что мы придем! — сказал Егор и вылез из танка.

Открыли ящик с запчастями, но нашли только четыре диска.

— Эти два танка постараемся отремонтировать, — сказал он командиру, — а те не сможем…

По шоссе, со стороны фронта, мчались две легковые машины. Заметив стоящие танки, танкистов и людей в комбинезонах, они остановились.

Из второй машины, сопровождаемый молодыми командирами, вышел пожилой военный в плаще. По большим пушистым усам все узнали Буденного.

— Здравствуйте, товарищи! Почему стоим? — строго спросил он.

— Машины остановились, товарищ Маршал Советского Союза, — вытянувшись, доложил командир танка. — И там, за лесом — встало еще три. Вот ремонтная бригада с Ленинского завода, а запчастей нет.

— Два танка мы отремонтируем, товарищ Буденный, — приблизился Егор, — а для других не хватит запчастей.

— Почему мало взяли?

— Были еще, да машина ушла вместе с танками к фронту. Там еще четыре ремонтные бригады.

— Какие запчасти нужны?

— Сейчас я напишу. — Егор стал искать в кармане книжечку и карандаш. Адъютант подал блокнот и ручку. Егор записал.

— Постараюсь вам помочь, — сказал Буденный. — Пока ремонтируйте эти. Попробуем связаться с Североградом. Желаю успехов!

Он приложил руку к козырьку и направился к машине.

Ночь Егор и его товарищи работали в танках. Им помогали механики-водители. Утром чуть свет на полянке у леса приземлился самолет У-2. Танкисты побежали спросить: «Не авария ли?» — и, поговорив с летчиком, вытащили из кабины два ящика с запасными частями. Принесли ремонтникам.

— Это товарищ Буденный позаботился. Спасибо ему! — весело сказал Егор, заглянув в ящики. — Теперь живем!..

Скоро оба танка загудели и отправились в сторону фронта. Егор с товарищами перенес свою «мастерскую» за лес, где с нетерпением ждали ремонтников экипажи других трех машин… Ремонт затянулся. Были серьезные поломки. По радио запросили помощь. Лишь на четвертые сутки подкатил на полуторке начальник отряда Подкопаев и с ним еще трое рабочих.

— Еле разыскали вас, Клейменов. Как дела? — спросил Подкопаев, пожимая руку Егору.

— Те танки отремонтировали, а с этими туго. Спасибо, Буденный помог. Из Северограда самолетом доставили два ящика дисков и тормозных лент.

— Ясно! А наши танкисты давно воюют. Разгромили фашистскую танковую группу. Правда, до десятка КВ тоже вышли из строя. Но немцев отбросили, а КВ ремонтируем. Работы много. Приехал за вами.

— Если поможете — мы готовы! Вон тот танк еще не начинали.

— Ясно! За дело, товарищи! — крикнул Подкопаев приехавшим с ним рабочим. — Идите в третий танк…

Утром третий танк был отремонтирован. И ремонтники и танкисты собрались посмотреть машину на ходу. Танк развернулся, прошел несколько метров, дал задний ход, дважды развернулся.

— Хорошо! Отлично! — крикнул командир и сделал знак водителю остановиться.

— Воз-дух! — раздался пронзительный крик.

— Ложись! — крикнул командир, и все попадали в траву.

Над поляной, где стоял танк, на бреющем полете, строча из пулемета, промчался немецкий истребитель и скрылся за лесом.

— Кажется, пронесло, — сказал, вставая, Подкопаев, оглядывая своих.

— Ой, братцы, я не могу встать, — приподнявшись на локте, простонал механик-водитель с другого танка. К нему подбежали, перенесли в лесок, положили на траву. Кто-то бросился к шоссе, остановил санитарную машину. Раненого забрали.

В это время радист, высунувшись из танка, позвал командира. Тот, выслушав его, сказал озабоченно:

— Что будем делать, товарищи? Получен приказ: немедленно всем трем танкам идти с ходу в бой, а у нас нет водителя… Может, выручите?

— Ребята, кто отважится? А? Надо выручать танкистов, — сказал Подкопаев.

Егора будто кто подтолкнул в спину. Он решительно шагнул к командиру танка:

— Я заменю водителя.

— Как фамилия? — спросил командир.

— Клейменов Егор.

— Спасибо, товарищ Клейменов. Действуем не по уставу, но что же делать…

— Этот парень не подведет! — сказал Подкопаев. — В финскую воевал в танке.

— Верю. Садитесь в семнадцатую машину.

— Есть! — козырнул Егор и, обнявшись с друзьями, побежал к семнадцатой. Тотчас все три танка, а за ними и грузовик ремонтников, двинулись к фронту, откуда доносился гул канонады.

6

Остановились в лесу у штаба полка, километрах в трех от передовой, куда сопроводили их два красноармейца из отделения, охранявшего дорогу. Поставив машину в кусты, Подкопаев пошел доложить дежурному, остальные улеглись на траве и сразу уснули, не слыша грохота канонады.

На широкой луговине, с боков огражденной лесом, начиналась новая, четвертая за сутки, атака немцев, получивших подкрепление.

Пехотная дивизия держала оборону вдоль извилистой речки, пересекавшей луговину. Дивизии был придан тяжелый танковый полк, в котором осталось всего девять танков и противотанковая батарея из четырех орудий. Ожидая утром новой атаки, командир дивизии приказал за ночь отрыть новые окопы, подальше от речки, и хорошо замаскировать их кустами. Красноармейцы валились с ног от усталости, однако приказ был выполнен. Бойцы дивизии еще затемно перебрались в новые окопы, оставив в старых лишь истребителей танков, вооруженных бутылками с горючей смесью, да некоторые хорошо оборудованные пулеметные гнезда.

За ночь переменила позицию противотанковая батарея, и танки укрылись в кустах на взгорье, господствовавшем над луговиной.

Расчеты командира дивизии оправдались. Утром немецкие самолеты бомбили старые, покинутые окопы. На них же сосредоточила огонь и артиллерия. Только одна батарея, укрывшаяся справа в низине, била по опушке леса, где вчера стояла наша противотанковая батарея, а теперь были спрятаны уцелевшие танки.

А как только смолкли пушки, сразу же из-за бугра, на котором темнели остатки сожженной деревни, тремя колоннами выползли танки с крестами, и, на ходу развернувшись, стреляя ринулись на наши окопы. Их было больше пятидесяти. Девять советских танков открыли огонь одновременно и подбили несколько машин. Остальные, обходя вспыхнувшие машины, мчались вперед.

Вот уже они, утюжа брустверы, прошли через первые окопы. И тут сразу вспыхнуло несколько машин, подожженных смельчаками с бутылками. Другие танки шли на той же скорости. И еще не успели они дойти до новых окопов, как одновременно с КВ ударила наша батарея. До десятка передних машин вспыхнули. Задние замедлили ход, развернулись, стали уходить. Тогда вдогонку бросились КВ. Обходя наши окопы, они переползли речку, круша уходящие машины врага, и тут попали под губительный огонь двух тяжелых батарей, выдвинутых на открытую позицию. Четыре наши машины загорелись. У двух перебили гусеницы, они завертелись на месте и все же приладились стрелять.

У трех машин снарядами заклинило башни. Они поворачивались, но вели огонь по батареям. Один танк, стреляя, стремительно бросился на ближнюю батарею, раздавил одну пушку, но тут же взорвался.

Уходившие немецкие танки вдруг развернулись и, обходя слева горящие машины, снова устремились к нашим окопам. За ними с громким криком, стрекоча автоматами, бросилась пехота.

Как раз в это время слева мелким овражком вышли три КВ, отремонтированные рабочими Ленинского завода, и ударили во фланг танковой колонне.

Немецкие танки замешкались, потом развернулись и сосредоточили огонь на трех КВ. Но их снаряды отскакивали от брони КВ. Снаряды же наших тяжелых танков пробивали немецкие почти насквозь.

До десятка танков с крестами вспыхнули ярким пламенем. Остальные развернулись и пошли обратно. Преследуя их, наши машины вышли из овражка, стреляя вслед, и попали под огонь тех же тяжелых батарей. Сразу один танк был подбит и загорелся, у другого заклинило башню.

Танк Егора бил по батарее врага, пятясь к лощине. Страшный удар оглушил его и сорвал с сиденья… Очнувшись, он увидел над головой синее небо, явственно услышал грохот боя и понял, что с танка сорвало орудийную башню. Он огляделся и оцепенел. Заряжающий сидел без головы, а в луже крови лежали чьи-то ноги…

Егор ощупал себя и понял, что он уцелел. Сразу к нему вернулись силы. Выбравшись из танка через нижний люк, он приполз в овражек, огляделся и, пригнувшись, побежал по танковой колее к лесу… Там его остановили бойцы и привели к штабу, где в траве спали его товарищи.

В этот миг из блиндажа выскочил командир и закричал:

— Все в ружье! Все на оборону!

— А как же нам? — вскочил Подкопаев. — Мы же должны ремонтировать танки.

— Немедленно прорывайтесь к шоссе. Нет больше у нас ни одного танка. Нет больше для вас работы. Немцы обходят дивизию…

Подкопаев, увидев окровавленного Егора, схватил его за плечи:

— Жив? Уцелел?

— Вроде бы… — все еще не осознавая случившегося, сказал Егор.

Рабочие втащили его в кабину полуторки, сами вскочили в кузов. Подкопаев сел за руль, и машина, развернувшись, помчалась к шоссе…

Глава третья

1

В тот ясный, солнечный день, оглушенные вестью о войне, Клейменовы вернулись домой, забыв на косогоре и пиво, и корзинку с провизией.

Гаврила Никонович, стараясь подать домашним пример мужества и самообладания, сказал: «Нечего киснуть! Коль беда — надо взять себя в руки…» — и на попутной машине уехал на завод.

Остальные ходили как неприкаянные, не находя себе места…

Дед Никон, закрывшись в сарае, долго курил и кашлял. Потом, сердито кряхтя, стал чинить рассохшуюся после дождя тачку, которая никому не была нужна.

Следом за ним немного опомнились Варвара Семеновна и бабка Ульяна. Взялись хлопотать на кухне, но из рук все валилось…

С большим опозданием разогрели щи, достали из духовки забытого там пережарившегося линя. Охая и вздыхая, собрали обед на террасе. Но за стол никто не садился.

Дед по-прежнему сердито стучал в сарае, Зинаида, достав из почтового ящика вместе с газетами долгожданное письмо от Николая, закрылась в своей комнате…

Ольга, напоив малышей козьим молоком, посадила их на ковер, обложила игрушками, а сама бросилась на тахту и, еле сдерживая рыдания, уткнулась лицом в подушку…

Даже Федька, проходя по двору, со злостью пнул в кусты любимый мяч и, забравшись на поветь, притих, по-своему думая о случившемся…

Рыжий соседский щенок, забежавший во двор, как обычно, и ничего не найдя в корыте для поросенка, пожевал травы и вдруг, подняв вверх морду, жалобно завыл.

— Кыш! Кыш, окаянный! — закричала в окно надтреснутым голосом бабка. — Ишо тебя не хватало тут… Пошел! Пошел отседа…

— Федьш-ка! — послышался густой, сильный голос матери. — Прогони собаку и зови всех обедать!

— Сейчас! — отозвался Федька и бросился выполнять поручение…

За обедом все понуро молчали. Ели как бы нехотя, старались не глядеть друг на друга и быстро разошлись по своим углам.

Зинаида опять закрылась в своей комнате и тихо плакала над письмом Николая, перечитывая в десятый раз особенно поразившие ее строки:

«Как я приехал из Москвы, на границе стало еще тревожней. Немцы летают над нами и днем и ночью. Если немцы нападут внезапно — будет плохо… Нам дан строгий приказ: «В случае провокации противника — огня не открывать…»

Зинаида отерла слезы, тяжело вздохнула: «Да что же это такое? Где же это видано, чтоб тебя били, а ты не имел права защищаться?.. Очевидно, так и случилось: немцы напали ночью, неожиданно, когда наши спали. Разбомбили, расстреляли их из пушек. Недаром мне приснился тогда этот ужасный сон. Бедный, бедный Коля. Конечно, тебя уже нет в живых… И как ты чувствовал беду, прощаясь со мной в Москве. Как же я не поняла?.. Надо было удержать тебя на эти десять дней. Удержать всеми силами. Пойти к военному коменданту, броситься в ноги. Он отпустил бы тебя на Урал, к родным. Всего на неделю — и ты бы уцелел… Впрочем, что я говорю… Совсем ум за разум заходит…»

Ольга, выплакавшись, нервно ходила по комнате, думая о Максиме. «Как же я так легко согласилась его отпустить? Сколько было разговоров о том, что война вот-вот разразится. Даже танк привезли на завод… Отец наотрез отказался ехать. А мой — в момент соблазнился. «Море, горы, я отдохну, наберусь свежих сил». А чего ему отдыхать? Ведь не сталеваром работает… Глупо вышло. Глупо! Но я-то, я-то о чем думала? Ведь двое ребят на руках… Это все председатель Холодов! Пришел разболтался…

По радио передавали, что Севастополь бомбили… Может, и Сочи тоже… А вдруг он попал там под мобилизацию? Его год призывной. Долго ли?.. Вместо курорта-то сейчас, наверное, едет на фронт…

Если что — ведь я тут сразу окажусь чужой. И так уж бабка глядит на меня как сыч. Кому нужна такая обуза?.. Ну, месяц-два подержат для приличия, а потом покажут на дверь. Ведь одна, в целом мире — одна!.. Кому я нужна с двумя крошками? Как буду жить?..»

Тяжелые думы не оставляли и Варвару Семеновну. Отправив бабку передохнуть, она перемывала в кухне посуду, а слезы так и катились из глаз и падали в широкий медный таз.

Зинаида и Ольга думали и плакали только о своих мужьях — у нее же сердце болело о всех.

«Максимка-то непутевый! Даже не спросился у меня, пускаясь в этакую дорогу. А разве я могу его осуждать? Разве не жалко его, сердечного? Где он мыкается сейчас? Может, уж тысячу раз раскаялся, что не послушал отца. А о Егорке и подумать страшно. Наверно, как в финскую, посадили в танк да сразу на фронт… Простофили мы, простынищи настоящие, с отцом. Парня-то своими руками отпустили на верную гибель. Что бы отцу-то пойтить к директору. Егора бы с радостью взяли на завод. Ох, простынищи мы, простынищи и есть…» — вздохнула она, выплеснула из таза воду и стала вытирать посуду.

«А Зинушка-то как тень ходит. Федька сказывал — письмо получила. Должно, плачет о Николае. Да и как не плакать? Парень достался редкостный. А, видать по всему, попал в самое пекло. Может, уж убитый лежит… Тоже не сладко вдовой-то оставаться. Да ишо, не дай бог, приплод принесет…»

Варвара Семеновна вымыла руки, вытерла их суровым полотенцем, подобрала выбившиеся из-под косынки седоватые пряди, опять вздохнула.

«И Ольга убивается, места себе не найдет. Да и легко ли ей, коли два младенца на шее? Вернется ли, нет ли Максим-то, один бог ведает… Наверно, ребятишки сидят не кормлены?.. Пойду-ка я к ней, проведаю да подсоблю. А то бог знает что может про нас подумать…»

Гаврила Никонович вернулся поздно, хмурый и усталый. Ужинать сели, когда уже стемнело. Да и погода хмурилась, усугубляя и без того тягостное состояние духа.

На ужин подали все того же пережаренного, пригоревшего линя.

Гаврила Никонович ел, фыркая, однако не высказывал, как бывало, упреков. Все его мысли были сосредоточены на другом: как дальше жить? Что делать? Все ждали от него советов и указаний. А он, устремив взгляд в тарелку, жевал сосредоточенно, сердито.

Молчание становилось невыносимым. Варвара Семеновна раза два взглядывала на него, но спросить не решалась…

Наконец дед Никон не вытерпел и, облизав ложку с крупинками гречневой каши, положил ее на стол.

— Что, Гаврила, видать, доигрались наши с германцем-то? Не сумели задобрить?.. Надо было помнить старую пословицу: «Сколь волка ни корми — он все в лес глядит…»

— Теперь уж что толковать, — вздохнул старый мастер. — Теперь надо думать о другом: как устоять, выдюжить… Завод с завтрашнего дня начинает работать в три смены. Мне, стало быть, надо подняться в пять утра. Некогда разговоры-то разговаривать.

А что же было с Максимом?

Утром, еще не успели разнести в вагоне чай, как синеглазый мальчик восторженно закричал:

— Море! Смотрите — море!

Максим спрыгнул с верхней полки и, глянув в окно, застыл, пораженный голубизной и безбрежностью простора. Море плескалось совсем близко. Волны, заметные, зеленовато-прозрачные, лениво накатывались на прибрежный песок и, ударяясь о бетонные глыбы, рассыпались стеклянными брызгами.

Максим, которого всю дорогу мучили сомнения и тревожные предчувствия, вмиг забыл все треволнения и с упоением смотрел вдаль, где море переливалось радужными оттенками.

Отдыхающих ждали автобусы. Максим быстро доехал до своего дома отдыха, получил отдельную комнату и, переодевшись, сразу спустился к морю.

Скинув рубашку и брюки, он подставил грудь под ласковое солнце и, немного постояв, бросился в упругую, прохладную воду, поплыл, взмахивая сильными руками. Потом распластался на воде, ощутив необычайную легкость и успокоение…

Вечером после ужина он вышел в парк и на мгновение остановился, вдыхая пьянящий аромат цветов и необыкновенно сильный запах хвои, исходящий от голубых елей.

На аллее было много гуляющих, беззаботных людей. По радио кто-то пел сладковатым голосом:

Утомленное солнце

Тихо с морем прощалось…

Максим присел на скамейку. Мимо прошли, весело щебеча, нарядно одетые молодые женщины. И эти женщины, как и все, что было вокруг, показались ему необыкновенно красивыми…

Несколько дней пролетели в полной отрешенности от забот и тревог. Максиму казалось, что он попал в какой-то иной, неведомый и непонятный, но манящий, чарующий мир…

В воскресенье утром отдыхающих повезли на автобусе на Красную поляну. Скалистые, высокие горы со снежными вершинами захватывали дух. «Вот это действительно, хребты! — восхищался он вслух. — Куда наш Урал…» Он жадно смотрел в окно и думал, как опишет родным все увиденное.

В распахнутые ворота дома отдыха въехали с песней. Навстречу бежали, поспешно шли люди с чемоданами. Слышались тревожные выкрики. Автобус остановился.

— Что? Что случилось? — высунулись в окна экскурсанты.

— Немцы бомбили Севастополь!.. Война!..

Максим выскочил из автобуса одним из первых и побежал в контору. Там толпились напуганные отдыхающие, и из-за гомона нельзя было расслышать, что говорил директор. Максим протиснулся поближе.

— Еще раз повторяю: вокзал заявки на билеты от нас не принимает. Бронь отменена. Кто желает уехать срочно — спешите на вокзал, записывайтесь в очередь…

Максим потребовал паспорт и через полчаса уже был на вокзале. Там стоял невообразимый гвалт. В густой хор грубых мужских голосов вплетался детский плач и отчаянный женский крик. Пробиться к дежурному по вокзалу, к кассе было невозможно.

Двое хорошо одетых людей ходили с ученическими тетрадями, кричали:

— Кого еще записать на билеты?

Максим подошел.

— Прошу меня.

— Фамилия?

— Клейменов!

— Запомните очередь: четырнадцать тысяч двести сорок два…

Максим пробился на платформу, где тоже было много народа. Проводив глазами четыре поезда, набитых как трамваи в часы пик, он вернулся в дом отдыха затемно и сразу лег спать. Но разве можно было уснуть?

«Сколько разговоров было о войне! И отец и дед предостерегали… Видимо, предчувствовали, что она вот-вот обрушится. А я, как дурак, поверил этому балаболке из завкома. Ему просто надо было кому-то всучить «горевшую» путевку. Да еще Егор поддакнул: «У нас в Северограде все спокойно…» В такое тревожное время бросил я и работу и семью…»

Он вскочил, вышел на балкон. Сразу пахнуло в лицо дурманящим запахом цветов и растущей у балкона туи. «Черт знает что тут за запахи, — подумал он, — прямо в голову ударило».

Сел в качалку и взглянул на темное небо, усыпанное звездным бисером.

«Чернота какая-то. У нас на Урале только поздней осенью увидишь такое небо. Даже жутко становится… А многие рвутся сюда. Я тоже поначалу как-то растерялся — от моря, от красоты гор. Нет, Ольга-то, Ольга-то почему меня не удержала? Теперь, наверное, локоть кусает. И я сижу тут, как карась на мели… От этого запаха даже голова закружилась. Пойду спать. Завтра нужно подняться чуть свет…»

На второй, на третий, на четвертый день походы на вокзал ни к чему не привели…

В четверг после завтрака он отправился в горисполком. Просидел до обеда в очереди, попал к заместителю председателя — пожилому человеку с осунувшимся лицом.

Тот, взглянув на его документы, тут же отдал обратно:

— Ничего не могу сделать. Военных не успеваем отправлять. Семьи наркомов и генералов ждут очереди…

Ночью Максима разбудили гулкие громоподобные удары.

«Должно быть, гроза, а у меня балконная дверь настежь».

Он спрыгнул с кровати, подошел к балкону и увидел звездное небо.

— Бах! Бах! — снова загрохотало, как гром. «Уж не налет ли?» — подумал Максим и, прислушавшись, явственно услышал гул самолетов и стрельбу зениток. «Очевидно, бомбят город», — он стал в проем двери. Гул самолетов стихал, удалялся. Скоро и стрельба прекратилась. «Видимо, отогнали, — подумал Максим и снова лег на кровать. — Надо что-то делать… Если завтра не уеду на пассажирском — влезу в товарняк или уйду пешком…»

Утром он пошел в город, чтоб купить на дорогу продуктов, но длинные очереди его отпугнули. «Наверное, и у нас то же самое… Как там Ольга с малышами?..» Опять заныло сердце, как бы подгоняя его с отъездом. Зашел в пустующий спортивный магазин, выбрал рюкзак и, вернувшись в дом отдыха, выпросил на три дня сухой паек.

Сложив в рюкзак хлеб, колбасу, сыр и консервы, засунул туда плащ, вязаную фуфайку, а все остальное запер в чемодан, отнес в камеру хранения и ушел на вокзал.

Потолкавшись на платформе, он по тормозным отсекам перебрался на третий путь, где стоял товарный состав с дымящим паровозом. У одного вагона он заметил двери без пломбы. Осторожно откинул щеколду, отодвинул дверь. Вагон был забит тюками с хлопком. Оставался лишь небольшой проход, очевидно, для вентиляции. Максим легко подтянулся на руках, проскользнул в щель и осторожно задвинул дверь. Ощупью забрался под потолок и растянулся на мягкой постели…

Ночью стало душно. Он распорол тюк, закрывавший окно, выбрал из него половину хлопка, слегка приоткрыл железную заслонку. Пахнуло свежестью. Поезд притормозил, приближались к станции. Припав к заслонке, Максим увидел надпись на хорошо освещенном здании вокзала: «Ростов».

Поезд остановился. Максим прикрыл окно, послышались шаги и голоса. У вагона остановились какие-то люди.

— Смотри, Омельченко, этот вагон без пломбы и дверь не закрыта. Может, обворовали?

— А тебе шо за забота? Накинь щеколду и айда дальше. Нехай в Москве разбираются.

Звякнула щеколда. Люди ушли. «Заперли меня. Ну, черт с ними. В крайнем случае — в окно вылезу. Хорошо, что везут в Москву…»

На пятые сутки ночью поезд из Сочи остановился в Москве. Максим понял это по крику около его вагона.

— Эй, патруль! Шагайте сюда — здесь вагон без пломбы. Может, прячутся дезертиры.

Послышались гулкие шаги, и дверь, лязгнув, откатилась.

— Кто прячется — выходи! — закричал грубый голос.

Максим, держа в руке рюкзак, спустился по тюкам, прыгнул наземь.

Его привели к военному коменданту.

— Документы имеются? — строго спросил тот.

— Вот, пожалуйста, — протянул Максим.

— Инженер Клейменов? — переспросил комендант, с недоверием оглядывая задержанного, заросшего густой щетиной. — Вы что же это, гражданин Клейменов, от призыва уклоняетесь?

— Не уклоняюсь, а пробираюсь из Сочи на Урал… Билет достать невозможно…

Комендант усмехнулся в усы:

— Посадить в камеру, а днем отправить на сборный.

Максим понял, что здесь ничего не докажешь, и покорно пошел с патрулем…

На сборном пункте в Лефортово, в старинном казарменном доме, обнесенном забором, было много новобранцев. Молодые парни, лежа на траве, дожидались своей очереди, другие, постарше, громко крича, переговаривались через забор с родными.

Максима патруль сдал дежурному под расписку, и тот сразу же повел его на комиссию, заседавшую в большой комнате.

Ему приказали раздеться. Сидевший за большим столом пожилой человек в белом халате, очевидно главный врач, взглянул на него с прищуром:

— Жалобы есть?

— По линии медицины — нет.

— Пишите: годен! — сказал главный врач и наклонился к военному в очках, сидевшему рядом. — Парень здоровенный! Может, в артиллерию?

— Пожалуй… Дайте-ка мне документы.

Ему подвинули документы Клейменова.

— Вы инженер?

— Да. Работал в Зеленогорске на тракторном. Делал гусеничные тягачи.

— Для пушек?

— Да.

— Плохие тягачи делали. Плохие! — поморщился военный. — Трактором управлять умеете?

— А как же, могу.

— А танком?

— Не знаю… Танки только собирались делать.

— Только собирались, — недовольно фыркнул военный. — Надо было давно сообразить…

— Так куда же его? — спросил писарь с конца стола.

— В танковые войска! — нахмурясь, сказал военный. — Пусть повоюет, инженер… Это пойдет на пользу…

Максима остригли наголо, сгоняли в баню, одели в военную форму и вместе с другими призывниками отправили в казарму.

2

В пятницу, на шестой день войны, по цехам Зеленогорского тракторного ходила важная комиссия из Москвы, сопровождаемая директором завода Шубовым, главным инженером Спириным и секретарями обкома партии Сарычевым и Усовым.

Рабочие опознали среди приехавших наркома Парышева — седого человека с черными бровями — остальные были им не знакомы.

В комиссии выделялся своей живостью и любопытством самый маленький из всех, черноволосый и чернобровый человек с орлиным носом и жгучими глазами. В сапогах, в гимнастерке защитного цвета, он все время вырывался вперед и, вскидывая голову с густой шевелюрой, задавал вопросы долговязому, худому, раздражительному Шубову.

Если ответ не удовлетворял его, он тотчас обращался к наркому, словно они были друзья или равные по должности. Секретари обкома были рядом, но почти не вступали в разговор.

Следом за ними шел молодой военный в фуражке, из-под которой озабоченно смотрели карие блестящие глаза. С ним рядом шли главный инженер и главный технолог.

Члены комиссии и сопровождающие их лица обошли весь завод и, отказавшись от обеда, вместе с секретарями обкома уехали в город. После беседы с первым секретарем Сарычевым их пригласили обедать и тотчас увезли на аэродром, где дожидался самолет, на котором они прилетели.

Это была правительственная комиссия, прилетевшая с особым заданием. Помимо наркома Парышева в нее входили: директор Ленинского завода Васин — маленький, чернявый и шустрый человек, и молодой военный — главный конструктор Колбин, один из создателей тяжелого танка КВ, и заместитель наркома строительства, тучный, молчаливый человек, — Самсонов.

Им было поручено осмотреть Зеленогорский тракторный и определить, можно ли его приспособить для массового производства тяжелых танков. Комиссия должна была доложить, сколько времени займет демонтаж оборудования Ленинского завода, перевозка его и многотысячного коллектива рабочих и специалистов на Урал, а также установка оборудования на новом месте и налаживание массового производства.

Всю дорогу в самолете члены комиссии с карандашами в руках делали прикидки, подсчеты, вычисления…

— Выходит, эвакуация и становление производства займет не меньше трех месяцев? — спросил Парышев.

— Раньше не уложиться, — подтвердил Колбин. — Да еще могут в дороге разбомбить…

— И за эти три месяца мы не выпустим ни одного танка, — сердито скривил губы Васин. — Я считаю, что завод должен продолжать работу в Северограде.

— Но ведь его могут разбомбить, — высказал сомнение Колбин.

— Попросим усилить зенитную оборону.

— В спокойной обстановке на Урале мы сможем быстро наверстать упущенное, — настаивал Колбин.

— Через три месяца? — приподнял густые брови Парышев. — Немцы как раз и рассчитывают на нашу медлительность. А чтоб их остановить — нужны танки. И не через три месяца, а именно сейчас! Ведь каждая ваша машина стоит пяти немецких танков.

— Да, военные говорят так, — согласился Колбин, и на его строгом лице мелькнула улыбка гордости.

— Завод должен работать и днем и ночью, все время наращивая темпы, — решительно сказал нарком. — Иначе мы не спасем Северограда.

Оба взглянули на суровое лицо наркома и поняли: он твердо решил пока не перевозить североградцев.

— Но как же мы будем организовывать производство на Урале без нашего оборудования? — спросил Колбин.

— Часть станков годится, остальные возьмем с других заводов.

— Если так — тут двух мнений быть не может. Я тоже за то, чтоб пока оставаться в Северограде.

Из-за испортившейся на Волге погоды в Москву прилетели только ночью. С аэродрома Парышев позвонил в приемную Молотова.

— Товарищ Молотов ждет вас завтра в двенадцать, — сказал дежурный помощник. — Просил согласовать вопрос со смежными наркоматами…

— Сейчас вас завезут в гостиницу, а завтра в девять — у меня, — сказал нарком. — Я приглашу представителей наркоматов строительства, черной металлургии и Госплана. Надо хорошо обосновать наши выводы…

3

У Молотова в приемной ждали две-три минуты. Он, здороваясь, дважды снимал и протирал замшей пенсне.

— Что-то плохое стряслось, Вячеслав Михайлович? — осторожно спросил Парышев.

— Да, — вздохнул Молотов. — Наши оставили Минск… Сейчас дорога каждая минута. Прошу доложить, и как можно короче. Говорите прямо: годится ли Зеленогорский завод? Когда думаете начать эвакуацию?

— Собственно, да… Завод великолепный! — присев, заговорил Парышев. — Но мы считаем, что эвакуацию надо отложить.

— Как отложить? Ведь немцы рвутся к Северограду?

— Вот поэтому мы и предлагаем отложить эвакуацию, а все силы Ленинского завода бросить на производство танков. Да! Да! А там, на Урале, будем начинать параллельно производство танков, используя в основном местное оборудование.

Парышев, воодушевившись, стал приводить примеры, подкрепленные расчетами.

— Неужели надо три месяца, чтобы перевезти завод? — переспросил Молотов.

— Чтобы перевезти, смонтировать и пустить! Мы подсчитали, Вячеслав Михайлович.

— Много. Очень много… Это невозможно… Я согласен, что надо отложить эвакуацию. Однако этот вопрос мы не можем решить без товарища Сталина… Он почти не спал нынче… Но я сейчас позвоню.

Молотов снял трубку и, услышав голос Сталина, спросил, можно ли зайти с танкостроителями. Ответ был утвердительный. Молотов поднялся, опять протер пенсне и сказал:

— Пойдемте, товарищи.

В большом кабинете, с высокой ореховой панелью, за широким столом сидел человек в белом кителе, с жесткими, зачесанными назад волосами и держал в руках трубку. Его рябоватое лицо с густыми усами казалось бледным. Глаза с покрасневшими веками словно округлились. Волосы, тронутые сединой, были зачесаны небрежно и кое-где свисали на невысокий лоб. Кивком ответив на приветствие, он жестом указал на длинный стол, глухо сказал:

— Садитесь, товарищи. Сейчас придут военные.

И почти в ту же минуту вошли Ворошилов, Тимошенко, Жуков и еще несколько генералов. Сталин кивнул им, жестом пригласил садиться. Все быстро расселись.

— Докладывайте, товарищ Парышев! — сказал Сталин и, взяв из коробки несколько папирос, размял головки, стал этим табаком набивать трубку.

Парышев, поднявшись, начал четко рассказывать о Зеленогорском заводе.

Сталин, слушая, продолжал набивать трубку, пальцы его слегка дрожали.

Люди, видевшие Сталина каждый день, знали, что он не мог обрести равновесия с той зловещей ночи, когда его разбудила война.

А сегодня ночью, узнав о падении Минска и об окружении двух наших армий, он снова разволновался и пока еще не мог прийти в себя.

Набив и закурив трубку, он поднялся и стал ходить по ковру между окнами и столом, слушая Парышева, но мысли его то сосредоточивались на падении Минска и окружении наших армий, то опять переносились к той роковой ночи и ко времени, предшествовавшему ей…

Он встряхнулся, сунул в карман потухшую трубку и стал слушать окончание доклада Парышева.

Тот еще раз повторил выводы комиссии и сел довольный, видя по лицам собравшихся, что выводы комиссии ни у кого не вызывают сомнений.

— Скажите, товарищ Васин, — остановился Сталин против директора. — Сколько вы делаете танков ежесуточно?

— Пока у нас еще нет потока, товарищ Сталин. Собираем по два-три танка. Но мы костьми ляжем, а будем выпускать по десять.

Парышев кашлянул в кулак и даже привстал, чтобы возразить, но Сталин, уже сосредоточившись, поднял палец.

— Значит, за три месяца вы дадите около тысячи танков?

— Да, около тысячи, товарищ Сталин! — выпалил Васин.

— Это довод! Танки сейчас определяют исход сражений. И если фашисты не помешают, мы многое выиграем… Эвакуировать надо лишь самое важное из оборудования, а людей не трогать. Ленинский завод должен работать!

На этом заседание закончилось.

4

Никто не мог подумать, что немцы будут продвигаться так стремительно. Ведь прошла всего лишь неделя войны, а немцы заняли Минск… В тот день, когда об этом стало известно, Гаврила Никонович вернулся с работы поздно, угрюмый и злой.

Ни с кем не разговаривая, он один поел на террасе и, выйдя за калитку, сел на скамейку, где, покуривая трубочку, дожидался его дед Никон.

— Чего-то припозднился ты, Гаврила, сегодня?

— С сегодняшней смены стали работать по двенадцать часов. С трех смен перешли на две.

— Это зачем?

— Много рабочих в армию призвали… и добровольцами порядочно ушло.

— Стало быть, нашли выход? — спросил дед, высоко пуская дым.

— Это не только у нас. Это по всем заводам…

— Так, так. Понятно… А мы и не знаем ничего. Верно ли бают, что немцы Минск захватили?

— Верно, отец, — с глубоким вздохом подтвердил Гаврила Никонович. — У нас теперь сводки в цеху читают.

— Да, дела… Как же дальше-то будет?

— Наши сражаются упорно. Дают Гитлеру сдачи. Но, видать, главные силы ишо не подошли… Да и техники у нас маловато…

— Вона что. Выходит, дали себя обскакать?

— На немца вся Европа работает. Чуть не десятки стран.

— Да эти страны в кулаке можно зажать. Разе сравнятся они с Расеей! Что простору у нас, что народу — оком не окинешь. Двунадесять языков шло на Расею, в двенадцатом году, и то одолели. Ежели наш народ поднять, он не то что германца, он кого хочешь сокрушит.

— Все так думаем, отец, — потому и работать стали по двенадцать часов.

— Ну, а эти самые танки начали делать али ишо раскачиваетесь?

— Была комиссия из Москвы. Походили по заводу и уехали, ничего не сказав.

— Должно, ишо скажут… А та танка, что перед войной привезли, так и стоит?

— Недавно чехлом прикрыли.

— Чтобы, значит, не запылилась, — усмехнулся дед Никон. — Эх, работнички… Хоть бы ты, Гаврила, как старый мастер, пошел бы к начальству со своими дружками-рабочими, да раскостили бы его как следует. А то бы телеграмму прямо Сталину махнули: мол, так и так — наши голыми руками воюют, а тут готовая танка стоит, по которой можно тысячи сделать. И мы-де готовы взяться.

— Пожалуй, ты дело говоришь, отец. Завтра поговорю с рабочими…

— Ну, а от Максимки все нет вестей?

— Нет… Уж не знаю, что и подумать…

— Дело известное — забрили и на фронт? И он и Егорша, наверное, воюют. Ты бы хоть справился, как ни то, через начальство.

— До этого ли теперь начальству? Миллионы на фронте! — поднялся Гаврила Никонович. — Ну, я пойду спать, а ты тут баб успокой, дескать, мол, я обещался поразузнать… А может, тем временем и получим какую весточку…

Прежде чем говорить с рабочими, Гаврила Никонович, как старый коммунист, решил посоветоваться в парткоме. Там он бывал редко, лишь на собраниях, но его все знали, и когда он вошел, сразу же доложили Сочневу.

Сочнев был сравнительно молодым человеком, попав на эту должность случайно, два года назад, заменив старого секретаря, который был в дружбе с бывшим директором…

До этого Сочнев всего полгода пробыл главным энергетиком завода и совершенно не знал партийной работы. Однако за два года он освоился, привык и почувствовал себя вполне уверенно. Сочнев обладал способностью чутьем угадывать людей и сразу определял к ним свое отношение. Будучи человеком добрым, он научился напускать на себя строгость, суровость и мог отчитать кого угодно. Но в то же время он бывал приятельски внимателен, добродушен, заботлив.

Увидев старого мастера, Сочнев выскочил из-за стола, поспешно пошел навстречу:

— Гаврила Никонович! Вот так гость! Я очень, очень рад! Присаживайся! — держа Клейменова за руку, он довел его до стола и, радушно улыбаясь, усадил.

Гаврила Никонович даже удивился такому вниманию в такое суровое время. И, глядя на молодое, упитанное лицо Сочнева, подумал: «Должно быть, дело на фронте не так плохо».

— Ну, с чем пожаловал, дорогой Гаврила Никонович? — усевшись в свое кресло, через стол спросил Сочнев.

— Да вот пришел посоветоваться… Мы — литейщики задумали послать телеграмму товарищу Сталину. Чтобы, значит, скорее начать производство танков. А то стоит у нас этот КВ, а дело не двигается. Душа изболелась…

Округлое, приветливое лицо Сочнева вдруг омрачилось, даже посуровело, сероватые глаза испуганно уставились на Клейменова.

— Телеграмму товарищу Сталину? — приподнявшись, спросил он. — А что напишете? Хотим быстрее делать танки, а нам не дают чертежи?

— Вроде этого, — подтвердил мастер.

— Да ведь это же будет разглашение государственной тайны, — переходя на шепот, но четко, чтоб было слышно и в приемной, заговорил Сочнев.

Придвинувшись, он пронзительно посмотрел в открытые, не моргнувшие под его взглядом глаза старого мастера и сел.

— Так как же тогда… товарищ Сочнев? — вздохнул Гаврила Никонович.

— Была комиссия здесь. Осмотрела завод и, наверное, уже доложила правительству.

— Так ведь танк-то стоит…

— Такие дела решаются на высшем уровне! — повысил голос Сочнев, все так же осуждающе глядя на Клейменова. — Пока не имеем указаний, а получим — от вас не скроем. Идите, товарищ Клейменов, и забудьте о телеграммах и о том, что видели на заводе танк, если не хотите попасть в тюрьму. Это я говорю вам дружески, так как знаю вас и верю вам.

Гаврила Никонович помолчал в раздумье, повертел в руках фуражку и, нахлобучив ее, вышел, не простившись…

5

В сумерки, когда людные улицы Москвы опустели, а окна в домах, заклеенные крест-накрест полосками бумаги, закрылись темными шторами, по гулкой булыжной мостовой прогрохотала изрешеченная пулями и осколками, с оторванным бортом, полуторка. Она остановилась у ворот дома военного коменданта. Из кабины и из кузова устало выбрались люди в пилотках, в изорванных комбинезонах, перепачканные соляркой и железной пылью. Один из них, что постарше, предъявил часовому какую-то бумажку. Тот, прочитав, зашел в будку и вызвал по телефону дежурного с красной повязкой на рукаве. Дежурный провел приехавших в пустую гулкую переднюю с высоким лепным потолком, где сидел военный с двумя «шпалами» в петлицах.

— С фронта? Ремонтный отряд? — спросил он и, получив утвердительный ответ, исчез за тяжелой резной дверью.

Минуты через две ремонтников ввели в огромный кабинет старинного барского дома, где за массивным столом сидел моложавый генерал с седыми усами.

Обтрепанная одежда, осунувшиеся, запыленные, заросшие густой щетиной лица тронули генерала. Он встал, каждому пожал руку, пригласил сесть.

— Просим вас, товарищ генерал, помочь нам добраться до Северограда, — охрипшим голосом от крика на дорогах сказал Подкопаев. — И кому сдать машину и ящики с запчастями для танков.

— Вы были призваны в танковый полк?

— Нет. Мы были прикомандированы от завода для ремонта танков.

— Так… понимаю.

— В полку не осталось ни одного танка, и нам приказали ехать домой.

— Вы уверены, что не осталось ни одного танка?

— Так точно. Вот бригадир Клейменов, он участвовал в последнем танковом сражении. Спросите его.

— Вы участвовали в сражении? — удивленно посмотрел генерал на Егора.

— Так точно, товарищ генерал! При бомбежке убили механика-водителя. А танк мы только отремонтировали. Командир, узнав, что я был танкистом в финскую, попросил выручить.

— Так, так, — одобрительно поощрил генерал. — Рассказывайте дальше.

— Вот мы на трех КВ и двинули овражком, и подоспели вовремя. Бой был в самом разгаре. Из овражка и ударили во фланг. Накрошили и зажгли много. Немцы бросились удирать. Наши пустились вдогонку. Я же немного замешкался, не расслышал команды. Грохот стоял страшный, по машине били снаряд за снарядом… Только выскочил из овражка, как шарахнет тяжелым снарядом — я сознание потерял. Очнулся, гляжу — башню сорвало и всех убило.

— Как же вы выбрались?

— Вылез через нижний люк и овражком бежать к лесу, где были наши.

— Вам же награда полагается за этот бой!

— Какое там… — отмахнулся Егор. — Уцелел, и на том спасибо…

— Нас на заводе ждут, товарищ генерал, — перебивая Егора, опять заговорил Подкопаев. — Ведь мы танки делаем.

— Понимаю вас, товарищи. Понимаю. Но и здесь вы оказались на редкость вовремя. На Энский завод свезли больше ста подбитых, обгоревших танков, а ремонтировать некому. Нет ни одного специалиста по танкам. Очень прошу вас, товарищи, — выручите! Поможете, наладите ремонт — на самолете отправлю вас в Североград. Мог бы призвать вас по всем правилам, но, полагаю, вы сами…

— Ясно, товарищ генерал, — вскочил Подкопаев. — Раз надо — поможем.

— Спасибо, товарищи! Я и не ждал другого ответа. Как вы кстати приехали…

Он что-то написал на бланке, вызвал дежурного.

— Сейчас же, в сопровождении патруля, отправьте товарищей в стройбатальон на Энский завод. Скажите, чтоб разместили в казарме, выдали полное обмундирование и, с сегодняшнего дня, взяли на довольствие.

— Есть! — козырнул дежурный.

Генерал поднялся, снова пожал всем руки и проводил до двери.

Глава четвертая

1

Приоткрыв полированную дверь, в кабинет директора тракторного заглянул массивный человек и басом спросил:

— Можно, товарищ Шубов?

Директор недовольно скривил тонкие губы. Он не любил, когда к нему входили без доклада, и отбрил бы всякого заводского за такую вольность, но этот был ему незнаком, к тому же обращался по фамилии. «Может, какая шишка?» — подумал он и, смерив глазами могучую фигуру гостя, сказал, сдерживая раздражение!

— Входите! По какому делу?

Тот, не отвечая, прошел к столу, грузно сел в старое, взвизгнувшее под ним кресло, сердито сказал:

— Ну и секретарша у вас. Уж минут двадцать держит в приемной, говорит — совещание.

Директор опять поморщился, но ничего не сказал, желая вначале выяснить, что за птица к нему залетела.

Гость достал из кармана большой залоснившийся бумажник, вынул вчетверо сложенную бумагу, расправил и уже тогда протянул директору:

— Вот, взгляните! Тут написано, кто я и зачем сюда прислан.

Шубов взял бумагу небрежно, двумя пальцами, но, увидев герб, красные буквы: «Совет Народных Комиссаров СССР» и подпись Молотова, сразу как-то подобрался.

Прочтя, он более внимательно взглянул на незнакомца, на его простое, но властное лицо с прямыми бровями и крупным подбородком, слегка потянулся к нему, возвращая бумагу:

— Тут какое-то недоразумение, товарищ Махов. У нас есть главный инженер, и я им вполне доволен. Придется вам подождать, пока я свяжусь с Москвой.

— Немцы не будут ждать, товарищ Шубов, пока вы уточняете и согласовываете. Они прут и прут… Прошу выделить мне помещение, помощника и секретаря. Я должен немедленно приступить к работе.

Шубов опять недовольно скривил тонкие губы и позвонил. Вошла секретарша.

— Откройте для товарища Махова кабинет главного конструктора. Скажите, чтобы к нему явились инженер Копнов и Ольга Ивановна.

— Будет сделано, Семен Семенович. Но ведь Николай Афанасьевич может не сегодня-завтра вернуться из Крыма.

— Делайте то, что вам приказано.

— Хорошо. Пойдемте, товарищ…

Махов устало поднялся.

— Еще к вам просьба, товарищ Шубов. Прошу сегодня же отдать приказ, что я приступил к работе и что все мои распоряжения по заводу должны выполняться беспрекословно и немедленно.

— Как — ваши распоряжения? — вскочил Шубов, и клок редких рыжеватых волос на его лбу поднялся дыбом. — Пока директор тут я.

— Вот поэтому я и прошу вас отдать соответствующий приказ. И еще, — усилил голос Махов. — Прикажите, чтоб меня срочно связали с Москвой, с товарищем Парышевым. — Он повернулся к секретарше и, уступая ей дорогу, сказал: — Ну-с, ведите меня в отведенный кабинет…

2

— Разрешите? — послышался молодой голос.

Махов приподнял голову и, увидев стоящего у двери худенького русоволосого человека, спросил:

— Вы Копнов?

— Да. Направили к вам в помощники.

Махов внимательно посмотрел на бледное, худое лицо с серыми, спокойными, умными глазами, доверительно сказал:

— Садись, Копнов. Меня зовут Сергей Тихонович. А тебя?

— Валентин Дмитриевич.

— Давно здесь?

— С тридцать пятого, как кончил технологический в Северограде. Работаю у главного технолога.

— Значит, знаешь завод, — раздумчиво сказал Махов. — А в Северограде на Ленинском не бывал?

— Как же… Проходил практику… Да и еще мальчишкой с отцом бывал. Он работал в пушечной мастерской.

— Женат?

— Да, двое детей и теща…

— Член партии?

— Еще с института…

— Отец жив?

— Умер от ран, полученных в гражданскую. Мать нас троих одна вырастила.

— Значит, познал, почем фунт лиха?

— Довелось… Даже пороху понюхал в финскую. Был в лыжном батальоне.

— Это хорошо, что обстрелянный. Мне такой и нужен, — приветливо улыбнулся Махов, и его суровое лицо приняло выражение отеческого добродушия. — Знаешь, что будем делать?

— Очевидно, танки?

— Угадал. Я приехал с заданием правительства — подготовить завод к серийному производству. Понял, почему учинил тебе такой допрос? — Махов взглянул опять строго и, не дожидаясь ответа, продолжал: — Дело важнейшее! Даны жесткие сроки. Придется работать день и ночь.

— Я готов! Давайте задание.

— Погоди. Не горячись. Тут, брат, одного рвения мало. Предстоит многое обмозговать… Сведения об энергетических ресурсах я получил в Москве. Они обнадеживают. А вот что представляет из себя завод — знаю мало. Мы с тобой обойдем его, осмотрим, но пока мне нужен генеральный план и документация по всем цехам. Я должен знать производственные площади всех цехов и недостроенных помещений. Должен иметь перечень всех станков и механизмов и схемы их размещения.

— Эти материалы хранятся в особом сейфе. Тут надо только через директора.

— Хорошо. Я возьму сам. А вот о чертежах и всей документации по КВ прошу позаботиться тебя. В Северограде сказали, что документация вам доставлена.

— Да. Точно. Еще в прошлом году на Ленинский завод ездили три наших инженера, знакомились с производством танков. Тогда и документацию привезли.

— Они работают сейчас?

— Да. У нас в отделе. Правда, двое в отпуске в Крыму, а один, Смородин, здесь.

— Отлично. Как его зовут?

— Иван Сергеевич.

Махов записал, поднялся.

— Не знаешь, эта дверь куда ведет?

— Рядом небольшая комната. Была приемной, когда в этом кабинете сидел заместитель директора.

— Так вот тебе сразу два задания, Валентин Дмитриевич. Попробуй сегодня же отвоевать эту комнату для себя. Мне нужно, чтоб ты был всегда под рукой. А завтра к двенадцати приведи ко мне Смородина.

— Есть, Сергеи Тихонович.

— Если будут затруднения с комнатой — скажи, чтоб звонили директору.

Вторично зайдя в приемную директора, Махов кивнул на дверь кабинета:

— Тут?

— Здесь, но очень занят, — привстала секретарша. — У него товарищи из Москвы.

— Когда спрашиваю я — забудьте слово «занят», — глядя ей в глаза, резко сказал Махов и прошел в кабинет.

В креслах у стола директора сидели двое хорошо одетых незнакомых людей. Одни — пожилой, тучный, с черными усиками, другой — молодой, с пушистыми баками.

— Извините, товарищи, срочное дело! — обратился к ним Махов и перевел взгляд на Шубова: — Дозвонились товарищу Парышеву?

— Его нет в Москве. Улетел в Горький и Сталинград.

— Звоните Молотову.

Такое предложение обескуражило Шубова. Он никогда не звонил Молотову и тот не слыхал о нем. «Что я скажу Молотову? — подумал он. — Еще отчитает за беспокойство…»

— Ну, что же вы, товарищ Шубов? — с легкой усмешкой спросил Махов.

— Да зачем же беспокоить?.. Я же читал ваш мандат.

— Тогда распорядитесь, чтобы мне срочно принесли генеральный план завода и всех цехов с картами производственных площадей, схемами оборудования и перечнями всех станков и механизмов.

— Но ведь это… На это нужно специальное разрешение наркома.

— Товарищ Шубов, не шутите! Я не для пикировки с вами приехал. Если документы не будут у меня через двадцать минут, буду рассматривать это как саботаж и вам придется отвечать по законам военного времени.

— Да нет, что вы нервничаете? — поднялся Шубов. — Я же не против… Я только хотел выполнить формальности.

— Пришлите документы, я дам расписку. — Махов вышел из кабинета.

Сидевшие в кабинете переглянулись.

— Что это за личность, Семен? — спросил тот, что был постарше.

— Назначен главным танкового завода. Приехал с мандатом, подписанным Молотовым.

— Ты, Сеня, не задирай.

— Ладно, друзья. Вы пройдите в приемную. Посидите там. Я скоро освобожусь.

Выпроводив родичей, приехавших из Москвы с семьями, Шубов заходил по кабинету, сутуля плечи: «Нехорошо получилось… Надо было сдержаться. Я же на другом могу прижать этого варнака. А на рожон нельзя… Нет! Сейчас такое время, что в два счета можно угодить под трибунал…»

Просидев над изучением генерального плана и других материалов по заводу часов до четырех, Махов вдруг вспомнил, что сегодня ничего не ел. И как только вспомнил — в животе заурчало.

«Как же это я забыл о еде? Ведь столовые давно закрылись. Да и едва ли накормили бы без карточек… Странно, что директор даже не спросил: как я устроился с жильем, с питанием?.. Когда ко мне приезжал кто-нибудь, я первым делом давал указание приютить, организовать питание. А ведь тогда и так можно было пообедать в любом ресторане… Этот, конечно, осмысленно не спросил и не позаботился. Ему поперек горла мой приезд. Сразу понял, что скоро его попросят из директорского кресла. Тягачи не смог наладить как следует, а тут — танки… Ну, да черт с ним! Как-нибудь перебьюсь…»

В дверь, постучав, заглянул Копнов:

— Можно, Сергей Тихонович?

— Заходи. Садись. Что у тебя?

— Все в порядке. Комнату добыл. Обосновался. Смородина пригласил завтра на двенадцать. Вот и пришел доложить, — отирая платком вспотевшее лицо, заключил Копнов.

— Молодец! А ты обедал сегодня?

— Так, на ходу… Но в общем — сыт… А вы?

— Я вот не успел, — смущенно признался Махов, — увлекся материалами. Даже предположить не мог, что здесь такой заводище отгрохали. И оборудование новейшее.

— Завод у нас отличный. Вы еще не были в цехах?

— Нет, не успел… Потом вместе осмотрим.

— Да, да, потом. Сейчас надо о еде… Карточка у вас есть?

— Нет… Я ведь с Украины вылетел в Москву, потом в Североград. Оттуда опять в Москву… А из Москвы, не заезжая домой, — сюда. Почти три недели мотался…

— Сейчас, Сергей Тихонович, я что-нибудь соображу. — Копнов вскочил и мгновенно исчез за дверью.

— Подожди, Валентин Дмитриевич! — крикнул вслед Махов. — Уже убежал… Зря я ему сказал. Не умер бы с голоду за ночь… Неловко получилось. Черт знает что может подумать. Скажет: «Какой это главный, который пропитание себе не может добыть…»

Дверь, слегка скрипнув, приоткрылась, в щель просунулась чья-то нога и тут же, бочком протиснулся Копнов, неся бутылку молока, стакан, тарелку, на которой лежала горка хлеба.

— Вот, Сергей Тихонович, кое-что раздобыл. Уж вы не обессудьте, пожалуйста.

— Где взял? Наверное, у детей отрываешь? — сердито спросил Махов.

— Нет, нет, не беспокойтесь. Молоко хорошее, козье. Одна старушка приносит. Сегодня лишнюю бутылку принесла. Вот оно и уцелело… А хлеб мой. Я на ходу заскочил в столовую. Забыл. А возвращаться не захотел. Поел каши — и хорошо.

— Ох, заливать ты умеешь, Валентин, — дружелюбно сказал Махов. — Однако спасибо, что выручил. Иди к себе, я постучу…

Оставшись один, Махов запер дверь и, сев к столу, задумался. «Голоден я, как бездомная собака, а кусок в горло не идет. Как там мои на Украине? Ведь немец к Киеву подходит… Может, голодают еще больше… Или под бомбы попали… Ведь ничего не знаю, не ведаю… Все же надо перекусить, иначе ноги протянешь…»

Он выпил молока с хлебом и постучал в дверь Копнову:

— Валентин Дмитриевич, заходи. Пойдем осматривать завод.

3

Зеленогорск известен своими колючими ветрами. Бывает, в жару, при безоблачном небе, вдруг налетит с гор этакий «баргузин», взовьет такие тучи пыли, что носа не высунешь из дома. Так было и на этот раз. С утра стояла ясная, тихая погода. Варвара Семеновна вместе с мужем уехала в город, проветрила квартиру и принялась просушивать на балконе шубы.

Большой многоэтажный дом ИТР тракторного завода, где жила семья Клейменовых, был построен квадратом в виде сруба. Только с южной стороны просвет, наподобие огромных ворот, чтобы во двор проникало солнце.

Развесив теплые вещи на балконе, она и сама присела там же на стуле, развернула свежую газету. Прочитав сводку Совинформбюро об оставлении Красной Армией Смоленска, она тяжело вздохнула. Перед ней, как на экране, встали оба ее сына — Максим и Егор, какими она их видела перед отъездом. На глаза навернулись слезы. Варвара Семеновна отложила газету и, поднеся к глазам платок, тихо заплакала. «Что-то с ними? Где-то они теперь, бедные? Сколько времени прошло, и хоть бы какая весточка…»

Во дворе, засаженном тополями, березами и акациями, было тихо. От жары даже кошки попрятались в тени кустов. Только дворничиха Пелагея нарушала тишину всплесками воды, поливая асфальтовую дорогу.

Вдруг внизу послышались чьи-то шаги. Варвара Семеновна привстала, взглянула за перила и встретилась взглядом с соседкой.

— Ты чего это, Семеновна, выволоклась на балкон с шубами-то? Али не чуешь, что на улице-то деется?

— А что такое, Ефимовна?

— Ветрище метет-кутет — не приведи бог! Мне и глаза и рот пылью забило, пока из бани плелась. Не видать ничего, еле свой дом нашла.

— А здесь тихо, спокойно.

— Вот ужо и здесь завьюжит. Гляди, небо-то как потемнело.

— И верно! — всплеснула руками Варвара Семеновна. — Поднимайся, Ефимовна, поможешь мне управиться. Я всю одежу на балкон вытащила.

— Иду, иду! — заторопилась соседка. Войдя, она перекрестилась и, поставив на пол кошелку, из которой торчал черенок веника, спросила:

— Нет ли у тебя кваску, Семеновна? Опять свой проклятущий радикулит парила. Вроде чуток полегчало, пить охота — спасу нет.

— Чайком напою, милая, только ты помоги мне сначала.

— Давай, давай! Как же не помочь…

Перетаскав вещи в комнату, они притворили двери на балкон.

— Погодь, Семеновна, никак машина к кому-то? Видишь? А за ней грузовик с сундуками да чемоданами.

Варвара Семеновна всмотрелась.

— Это чьи-то чужие приехали. Видишь, из легковой вышли женщины, одетые не по-нашенски.

Три женщины: одна пожилая, а две молодые, нарядные, взяли за руки девочку-толстушку и мальчика лет восьми — пошли в дом. Их сопровождал мужчина в шляпе и белых брюках.

Из кабины грузовика выскочил здоровяк с черными усиками, в легком картузике, стал распоряжаться. За ним — молодой, схватил чемодан и ушел вслед за женщинами.

— Глянь-ка, глянь-ка, Семеновна. Пионину привезли. Видать, богатые. Э, да я догадываюсь, Семеновна, что это за гости, — зашептала Ефимовна, сняв с седой головы платок. — Это сродственники директора. Приехали из Москвы. На днях комендант сказывал, что для них готовили квартиру, отгородив две комнаты от детского сада.

— Что, работать сюда? — спросила Варвара Семеновна.

— Какое… Просто от войны бегут..

— Вакуированные?

— Вот, вот! Это самое… Только не похожи на настоящих-то вакуированных.

— Почему не похожи?

— Да совсем не родня. Тех я видела около станции — табором обосновались, как цыганы. Что женщины, что ребятишки — страшно смотреть. Худющие. Прямо — одни глаза. Одеты во что попало. Узелки при них и боле ничего.

— Вроде как беженцы?

— Беженцы они и есть. Под бомбами убегали от немца. Прямо одни слезы. А эти, ишь! Гладкие да разодетые… Может, и войны-то не нюхали.

Во двор ворвался ветер, зашумел, засвистел, запушил пылью. Здоровяк в светлом картузике, шофер и грузчик принялись таскать чемоданы. Скоро их совсем не стало видно в пыльной коловерти…

— Я думала, что война для всех война! А оказывается, кое-кого и она минует, — вздохнула Ефимовна и села к столу. — У тебя-то, Семеновна, ладно ли с сыновьями?

— Вот уж скоро месяц, как ни слуху ни духу.

— Вот и мой Мишенька будто в воду канул. И как я не удержала — понять не могу. Будто у меня в те поры руки-ноги отнялись… Надо было броситься на шею и не пускать. Ведь только школу кончил.

— Что ты, Ефимовна, да разе мыслимо было удержать… Чай, не старое время.

— Этак, этак, голубушка.

— Ой, да что я заболталась? У меня же чайник поставлен, — спохватилась Варвара Семеновна, ушла в кухню и вернулась с кружкой квасу.

— Пока чайник не закипел, попей-ка кваску домашнего. Я с дачи прихватила.

— Спасибо, голубушка. Спасибо! У меня от бани да от ветрища все внутри пересохло.

Выпив полкружки, она передохнула и допила все.

— Ох и квасок, аж шибает в носок! Давно такого не пивала.

— Свой, домашний…

В дверь резко постучали.

— Батюшки, уж не телеграмма ли?

Варвара Семеновна поспешила в переднюю, впустила коменданта и с ним еще троих.

— Это комиссия с завода, — сказал комендант, поздоровавшись, — учитываем жильцов и площадь. Скоро должны приехать эвакуированные из Северограда.

— Чего у нас-то учитывать? — сказала Варвара Семеновна. — Чай, сами знаете — десять ртов.

— Четыре комнаты занимаете? — спросил пожилой, в чесучовом пиджаке.

— В одной мы с мужем, в другой сын с женой и двумя малышами, в третьей дочь-солдатка и сынишка, а в проходной старики.

— Знаем, запишите! — сказал угрюмый, в очках, с красной папкой. — Придется вас, гражданка Клейменова, потеснить.

— Об этом вы с Гаврилой Никоновичем толкуйте. Я тут маленький человек.

— И с ним поговорим. Записали?.. Ну, будьте здоровы! — сказал тот, что был с папкой. — Пошли, товарищи…

Когда стукнула дверь, Ефимовна вдруг бойко поднялась, забыв про свой радикулит, и подхватила кошелку с веником.

— Слышала, дела-то какие, Семеновна? Вакуированные едут. И нас, должно, потеснят. А у меня дома один старик хворый. Старшой-то ишо на работе. Уж ты извини, голубушка, разве до чаю теперь? Война-то, видать, никого не милует…

4

После того, как они расписались, Татьяна целую неделю ждала Егора, боясь отлучиться от дома, чтоб с ним не разминуться. Многократно звонила по оставленному телефону, но на звонки никто не отвечал. Наконец, потеряв надежду на его приезд, она сама поехала в Североград, хотя электрички были забиты, ходили «как придется». На завод ее не пустили, а по телефону сказали, что Клейменов отправлен на фронт.

Татьяна вернулась в Малино. Домой шла, не видя дороги — слезы застилали глаза. У калитки остановилась, чтоб достать из ящика газеты, и тут из газеты выпало письмо. Подняла и по твердому мужскому почерку догадалась — весточка от Егора. Тут же распечатала и прочла. Это было беглое письмо, в котором Егор сообщал, что едет на фронт временно, с ремонтным отрядом. В этом письме Егор снова настаивал, чтобы она вместе с Вадиком и матерью ехала на Урал, что он предупредил стариков и их примут, как родных.

Известие, что Егор уехал на фронт временно, несколько успокоило Татьяну, и она поспешила поделиться радостью с матерью.

Усадив Полину Андреевну в старинное дедовское кресло, Татьяна вслух перечитала письмо.

— Ну, что ты скажешь, мамочка? Ведь Егор временно поехал. Он должен вернуться.

— Дай бог! Дай бог! — утирая уголком косынки вдруг выступившие слезы, сказала мать, все еще не веря, что Егор — их надежда и опора — отыскался.

— А что ты скажешь о его настоятельной просьбе — ехать на Урал?

— Право, не знаю, милая. Ехать страшно, а оставаться еще страшнее. Сосед говорил, что немцы продвинулись далеко. До нас осталось каких-нибудь километров сто… Что будет, если их не остановят? А эти налеты каждую ночь? А надвигающийся голод?..

— Вот я об этом и говорю, мама. Ведь у нас же Вадик… Детей давно вывозят, а мы сидим и сидим.

— Может, с заводом поедем? Все-таки будут знакомые. Не так страшно…

— На заводе только сейчас, после большой бомбежки, заговорили об эвакуации. А успеют ли — не знаю…

— Так что же делать, милая?

— Я вчера видела доцента Черского, у которого училась в Технологическом. Он теперь директор Малинского филиала. Сказал, что завтра эвакуируются в Зеленогорск. Очень звал ехать с ними. Обещал взять в свой вагон.

— Неужели? Что же ты? Ведь другого случая не будет…

— Сказала, что подумаю.

— Когда же раздумывать, Танюшка, если завтра отправка? Беги к нему. Прямо сейчас же беги. Проси, умоляй, чтобы он не передумал.

— И ты согласна бросить все?

— Боже мой! Да как ты можешь спрашивать? Ведь все погибнем… Беги, сейчас же беги, Танюша, родная.

— Хорошо, иду. А вы с Вадиком начинайте укладываться. Берите только самое необходимое…

Утром Татьяна взяла справку на заводе, что она с семьей эвакуируется в Зеленогорск. Отпустили без разговоров и даже обещали прислать машину, чтоб перевезти вещи на станцию.

Ровно в двадцать один час, как и было условлено, ее встретил у запасного пути Сергей Сергеевич Черский — еще не старый человек в пенсне.

— Вот наконец и вы, Татьяна Михайловна. Здравствуйте! Очень рад. Еще есть время. Пойдемте, я вас познакомлю с женой, с дочками, с нашими сослуживцами.

Татьяна поднялась по лесенке в товарный вагон, где на нарах сидели сотрудники института. Представив им Татьяну, Черский подвел ее к жене — худощавой женщине со злыми глазами, и дочкам.

— Это мои домочадцы, Татьяна Михайловна.

— Очень рада познакомиться.

— И я тоже! — сказала Черская, но руки не подала. Черский поспешил отвести Татьяну в другую сторону. Указал место на нарах, справа от двери.

Шофер перетаскал и рассовал под нары вещи. Помог взобраться матери и Вадику. Татьяна спустилась, чтоб попрощаться с друзьями, пришедшими ее проводить. Ей передали цветы и корзинку с ягодами. Кто-то сунул пакет с пирожками.

— По ваго-нам! — раздалась команда.

Татьяна поднялась в вагон. Залязгали, застучали буфера, и паровоз потащил пять вагонов института прицеплять к проходящему составу.

С запада надвигалась огромная свинцово-бурая туча. Быстро темнело. Только поезд тронулся — пошел дождь. Пришлось прикрыть дверь. Сразу стало и темно и тоскливо. Разговоры начали стихать — люди укладывались спать.

Татьяна еще засветло, расстелив волосяной наматрасник и ватное одеяло, уложила мать и Вадика, прилегла сама.

Поезд, набрав скорость, стучал колесами на стыках рельс, громыхал и лязгал буферами. Старые деревянные вагоны скрипели, и слышно было, как по их крышам барабанил дождь. Сон не шел. Его отгоняли тяжелые раздумья о будущем и настоящем. Все рисовалось смутно, словно в густом дыму…

Прошло часа четыре, а может, и больше. Дождь кончился. В приоткрытую дверь пробивался чуть брезживший, розовый свет. Мелькнули синие огоньки приближавшейся станции. Поезд замедлил ход. И вдруг отчетливо, все нарастая, послышался тяжелый гул самолетов, свист бомб и оглушающие взрывы. Вагон рвануло, и он запрыгал по шпалам. Кто-то отчаянно закричал. Татьяна увидела в правой стене вагона зияющий пролом и, оглушенная грохотом, стонами, криками, бросилась к Вадику, прижала его к груди. Поезд остановился. Кто-то соскочил с верхних нар, распахнул двери. У вагона собирались какие-то люди.

— Раненые, убитые есть? — крикнули снизу и, не дожидаясь ответа, четверо с красными крестами на рукавах влезли в вагон, втащили двое носилок.

Татьяна, оцепенев от страха, прижимала к груди сонного Вадика и, ощупывая его, спрашивала:

— Вадик, Вадюша, ты жив?

— Да, да, мама. Как страшно…

— Мама, а ты, мама?

— Жива, Танюша, жива, слава богу, — шептала мать, тоже ощупывая Вадика…

Четверых убитых и несколько человек раненых вынесли из вагона, положили на траву. Раненым стали делать перевязки. Подошел дежурный в красной фуражке.

— Уцелевших разместить по другим вагонам! — и поспешно пошел в конец поезда к перевернутому вагону. Оттуда доносились стоны. Подошли военные. Несколько человек влезли в вагон, стали помогать увязывать и выбрасывать вещи.

Всех уцелевших и легко раненных разместили по разным вагонам. Состав рассортировали. Клейменовы и Черские снова оказались вместе. Черский попросил Татьяну Михайловну присмотреть за своими, а сам побежал на станцию узнать о судьбе других четырех институтских вагонов и вернулся очень встревоженный. Оказалось, что эти четыре вагона прицепили к другому составу и он уже отправился в путь…

Состав из товарных вагонов, обогнув Москву, остановился в Бирюлеве. Платформа была забита людьми и скарбом.

— Осади! Осади от вагонов! — надрывно кричал начальник в красной фуражке. — Состав переполнен! Посадки не будет.

Командир с красной повязкой на рукаве и с ним несколько военных с винтовками останавливались у вагонов. Двое влезали в открытые двери и проверяли документы. Командир, заглянув в дверь, где ехали Татьяна и Черские, крикнул:

— Тут еще можно поместить человек пять. Эй, Федоренко! Давай матроса, что отстал от санитарного, и ту старуху с внучатами.

— Есть! Сейчас приволоку!

Здоровенного матроса в бушлате поверх тельняшки, с забинтованной головой впустили в вагон. Он сразу забрался на верхнюю полку. Старушку с детьми разместили в левом углу.

— Товарищ начальник! Видите, я без ног. Прикажите и меня впустить.

Командир посмотрел на небритого, мордастого парня со щербатым ртом, стоявшего на костылях, махнул рукой:

— Федоренко, пропусти!

Тот вскарабкался в вагон и уже оттуда закричал:

— А бабу? Она за мной ухаживает. Лушка! Скорей!

Краснощекая девка с узлами протиснулась к двери.

— Ладно, пусть лезет, — сказал командир и, оставив у вагона часового, пошел дальше…

Поезд выбрался на Рязанскую дорогу только вечером — приходилось пропускать воинские составы. Новички, готовясь к ночлегу, стали устраиваться поудобней. Бабка с ребятишками прикорнула на полу, матрос, расстелив бушлат, развалился на верхних нарах над Клейменовыми. Щербатый, усевшись справа на нижних нарах, долга курил, косясь на Татьяну.

Тронув за ногу пожилого с седоватой бородкой соседа, развязно сказал:

— Ты, профессор, подвинься чуток, я тут лягу. А не желаешь — иди наверх. Там просторнее.

— Позвольте, я на этом месте еду от самого Северограда.

— Цыц! Я инвалид войны. Не видишь, что ли? Вот хвачу костылем — зачешешься.

«Профессор», кряхтя, забрал плед, подушку, саквояж и вскарабкался на верхние нары.

— А ты, поп, чего тут разлегся? — ткнул Щербатый пальцем длинноволосого, в роговых очках.

— Я не поп, а известный музыкант. И вам же освободили место.

— Вот и ложись туда, а я интересуюсь устроиться поближе к этой крале, — кивнул он на Татьяну.

— Вы там полегче в выражениях! — крикнул Черский.

— Заткнись, доктор! Ты не в собственной вилле! — прохрипел Щербатый.

Музыкант, видя, что он сжимает костыль, сдвинул свои пожитки влево и снова лег.

— Ага, одумался, музыкант… А то у меня живо получишь. Иди, Лушка, располагайся…

В этот миг с верхних нар свесилась забинтованная голова матроса. Рука в полосатой тельняшке с огромным кулаком придвинулась к носу Щербатого.

— Видишь это? Так прикуси язык. А то я на твоей щербатой морде изображу такую виллу, что домашние не узнают.

Щербатый проглотил вскипевшую слюну. Молча лег, пустив справа Лушку. В вагоне сразу стало тихо. Лишь слышалось, как стучат колеса…

До Рязани ехали в тревоге: раза два над головой гудели немецкие бомбардировщики. Зато, когда перевалили за Волгу и увидели электрические огни, все воспрянули духом.

Татьяна, видя, что матрос вторые сутки ничего не ест, позвала его перекусить.

Он сбегал за кипятком и жадно съел два бутерброда и несколько пирожков. Матрос сразу повеселел и стал рассказывать Вадику, как он был на фронте, как ходил к немцам в тыл за «языком». Его слушали все, затаив дыхание, только Щербатый сердито кряхтел и фыркал…

Ночью матрос, отоспавшийся днем, долго не мог уснуть. Он лежал и думал, где бы ему сойти. И решил ехать до Уфы, там у него были родные.

Уже перед рассветом, когда все крепко спали, он услышал сердитый шепот.

— Чего цепляешься, холява? Двигайся сюда.

— Знаю, куда ты лезешь.

— Молчи, стерва, а то двину…

Матрос насторожился. Шепот утих. Прошло, наверное, с полчаса, и вдруг раздался испуганный крик:

— Ой, кто тут?

— Молчи, а то зарежу! — прохрипел сиплый голос.

— Пустите! Пустите!

Матрос узнал голоса. Он мигом спрыгнул, чиркнул зажигалку и, увидев Щербатого, зажимавшего рот Татьяне, одной рукой сдернул его на пол.

Тот, забыв про костыли, вскочил, но тут же рухнул от страшного удара. Матрос откатил дверь. Ворвавшийся ветер задул зажигалку. Он сунул ее в карман и, подняв Щербатого, выбросил под откос…

Многие проснулись и ждали, что будет дальше.

Матрос подошел к Лушке:

— Ты жена ему? Говори честно, а то, как его, выкину из вагона.

— Какая жена? Вот так же запугал и заставил ехать с собой.

— Кто он? Откуда?

— Разбойничал на вокзалах… Едет с чужими документами… А костыли так, для обмана.

— Я так и подумал… Смотри и ты если что — голову оторву.

— Я, господи! Да я пикнуть не смею! — взмолилась Лушка.

— Баста! Ложитесь спать! — сказал матрос и, прикрыв дверь, забрался к себе на нары…

На другой день о случившемся никто не говорил, но матроса угощали наперебой. После завтрака он, усевшись поближе к Клейменовым, где был его главный слушатель Вадик, опять стал рассказывать про войну, про лихие подвиги морской пехоты…

Вечером долго стояли на какой-то станции, пропуская эшелоны с войсками.

Матрос принес полное, ведро кипятку. Все напились чаю и легли спать…

Утром кто-то отодвинул дверь и закричал:

— Смотрите, горы! Приехали на Урал…

Татьяна разбудила мать и Вадика. Оба залюбовались серыми дикими утесами, которые то отступали, меняясь в очертаниях, то приближались к самому поезду. Потом потянулись мохнатые горы, лесистые увалы, голубовато-лиловые дали, гребни гор.

— Смотри, Вадюша, это и есть Урал!..

— Ух, и горищи! Вот это да! — восхищался Вадик.

Однако он скоро устал от созерцания гор и, зевая, спросил:

— Мама, а где же дядя матрос?

И тут все заметили, что матроса нет.

— Батюшки, да не отстал ли он от поезда? — спросила Полина Андреевна.

— Он сошел в Уфе, — сказал Черский. — Осторожно открыл дверь и спрыгнул.

— Матрос — а какое благородство. Никого не разбудил, не обеспокоил.

— А какой смелый! Как он этого бандита! — воскликнул Вадик.

— Ты разве видел? — с испугом спросила бабушка.

— Я все видел. Я только притворился, что сплю.

Все захохотали. А Татьяна подумала: «Славный матрос. А я даже не успела его поблагодарить. Ведь этот бандит действительно мог меня зарезать…»

Поезд вдруг резко затормозил. Остановился.

— Берите кипяток! — закричали внизу. — Будет стоять долго.

Черский встал, выглянул в дверь и подошел к Татьяне.

— У вас чайник побольше, Татьяна Михайловна. Давайте я схожу за кипятком.

— Пожалуйста, Сергей Сергеевич, будем очень признательны.

Черский ушел и скоро вернулся с пустым чайником, бледный, с капельками пота на лбу.

— Извините, Татьяна Михайловна. Я так разволновался, что и про кипяток забыл.

— А что? Что вас разволновало?

— Оказывается, поезд наш идет прямым курсом в Сибирь и в Зеленогорске не остановится.

— Что вы? Почему же так?

— В больших городах не останавливается, они уже забиты эвакуированными.

— Как же быть? Ведь многие туда едут?

— Право, не знаю… Может, еще раз к начальнику станции сходить?

— Он ничего не сделает, — вмешался «профессор». — Надо идти к машинисту и попросить его, может, он остановит, где скажете.

— А ведь, пожалуй, верно. Кто желает сойти в Зеленогорске?

Человек семь подняли руки. Черский отправился к машинисту. Его не было довольно долго, но зато вернулся он сияющий.

— Все в порядке, товарищи. Сказал, что остановит обязательно.

На другой день днем, когда все вещи были сложены и увязаны, показались дымные трубы Зеленогорска.

— Какой неприглядный город! — присмотревшись, сказал музыкант. — Я, пожалуй, поеду дальше. Омск! Новосибирск! — это города!

— Да и мы тоже не будем сходить, — откликнулись соседи слева. — У нас в Сибири родичи…

Город приближался быстро. Поезд все замедлял ход и наконец остановился.

— Видите! Машинист сдержал обещание! — воскликнул «профессор».

Черский выглянул в дверь.

— Вот так сдержал — стоим у семафора…

Послышался смешок.

— А что, не воспользоваться ли нам этой остановкой?

— Конечно, Сергей Сергеевич, — вскочила Татьяна. — Помогите нам сойти.

Татьяна спустилась. Кто-то из мужчин, спрыгнув, помог матери и снял Вадика.

— И мы сойдем! Пошли, девочки, — сказал Черский и помог спуститься жене, девочкам. Поднявшись в вагон, стал сбрасывать вещи.

Паровоз пронзительно засвистел.

— Прыгайте! Мы вещи сбросим! — сказал коренастый мужчина, помогавший Татьяне.

Черский спрыгнул уже на ходу.

Вслед полетели вещи, и поезд ушел…

Перетаскав всю поклажу на травянистый бугор, Черский, тяжело дыша, присел на чемодан.

— Сергей Сергеевич, смотрите, какая-то лошадь едет.

— Это ломовик! Как раз то, что нам надо.

Он пошел к дороге, остановил подводу. За три рубля бородатый возчик согласился довезти до города и, подъехав, молча стал укладывать, вещи. Когда погрузил, велел залезать всем, указывая, кому и куда сесть. Все расселись.

— А куда ехать-то, хозяин? — спросил возчик.

— Собственно, да… Может, в гостиницу?

— Давно забита. И соваться нечего.

— Может, к вашим, Татьяна Михайловна? — спросил Черский.

«А вдруг не примут?» — подумала Татьяна с испугом. Однако сказала:

— Конечно, к нашим. В дом ИТР, тракторного завода.

— Но, но, — крикнул возчик и хлестнул лошадь вожжой…

Звонко цокая копытами по асфальту, лошадь остановилась у седьмого подъезда. Татьяна спрыгнула с телеги.

— Вы побудьте здесь, а я схожу. Вдруг они на даче…

Сдерживая волнение, она поднялась на третий этаж. Немного отдышалась, соображая, как и что сказать. «Наверное, письмо Егора получили и ждут». Позвонила.

Дверь открыла дородная, седоватая женщина с приветливым лицом и серыми, как у Егора, глазами.

— Здравствуйте! Вы мама Егора? — спросила Татьяна, одобренная ее ласковым взглядом.

— Да, да, проходите, — сказала Варвара Семеновна, окинув взглядом молодую, показавшуюся ей очень красивой женщину, одетую просто, но изящно. «Наверное, из Северограда», — подумала она, и сердце тревожно екнуло. — Присаживайтесь. Вы знаете Егора?

— Боже мой! Разве вы не получили его письма?

— Нет, не получили. А что с ним? Жив ли?

— Не беспокойтесь. Все хорошо. Он на фронте, но должен скоро вернуться.

— А вы как же?.. Вы из Северограда?

— Да. Я — Татьяна! Его жена. Мы расписались в первый день войны.

— Милая вы моя… дорогая… Да как же мы-то не знаем, — Варвара Семеновна поднялась, обняла и поцеловала невестку. Они сели на диван, и обе заплакали…

— Егора послали на фронт ремонтировать танки. Он должен скоро вернуться. А мне писал, чтоб ехала к вам…

— А как же иначе-то, милая? Ведь к Северограду супостаты подходят.

Татьяна достала из сумочки письмо Егора, протянула Варваре Семеновне.

— Читай сама, милая. Я из-за слез ничего не разгляжу.

Татьяна стала читать, волнуясь и сдерживая слезы.

— Он, он! Узнаю по слогу. И мне так же писал, касатик. Читай, читай скорее.

— «Я скоро вернусь. А ты поезжай к нашим, они примут, как родную…»

— Батюшки, да как же иначе-то, — вздохнула Варвара Семеновна…

Татьяна помедлила и, набрав полную грудь воздуха, прочла до конца:

— «Поезжай и бери с собой маму и Вадика. Будешь жить, как дома. Я приеду вместе с заводом. Поезжай, не беспокойся. Родителям я напишу».

Варвара Семеновна несколько секунд молчала, словно что-то соображая. Потом отерла слезы и спросила с участием:

— Вадик — это сыночек ваш?

— Да. Отец погиб в финскую…

— А сколько ему?

— Восемь лет, — сказала Татьяна, почувствовав растерянность свекрови.

— Моему Федюшке товарищем будет. Мы любим детей… А где же он, где мама ваша?

— Внизу дожидаются.

— Вот тебе на! Да как же это мы-то тут сидим? Пойдемте, пойдемте встречать дорогих родичей.

— С нами еще профессор с семьей, у которого я училась. Но они на денек, на два. Им дадут квартиру… Сможете их приютить?

— Еще как сможем-то, милая. Али у нас места мало? Приютим, обогреем, накормим, как самых дорогих гостей…

Глава пятая

1

Утром в кабинет Махова, постучав, вошла миловидная женщина в темном платье с русыми волосами, уложенными в пучок.

— Здравствуйте, Сергей Тихонович, разрешите представиться: Ольга Ивановна Полозова — назначена к вам секретарем.

— Здравствуйте! Очень рад! — удивленно приподнял Махов уставшие глаза. «Она симпатичная и, видимо, воспитанная. Не сравнишь с той шубовской секретаршей». Подумал и спросил: — Мне никто не звонил, Ольга Ивановна?

— Нет, не звонили. Но есть письмо и правительственная телеграмма. Вот, пожалуйста.

— Хорошо, спасибо.

Махов распечатал телеграмму и стал читать, губы его сжались, между бровями пролегла высокая прямая складка.

— Никаких указаний не будет?

— Пока нет, — ответил Махов, поглощенный охватившими его мыслями.

Секретарь неслышно вышла, оставив в кабинете легкий запах недорогих духов.

Махов еще раз перечитал телеграмму и, не выпуская ее из рук, стал ходить по кабинету, грузно ступая на всю ступню.

«Я еще не успел прикинуть, где и как размещать танковое производство, а тут — новый сюрприз! И почему меня, человека, который много лет занимался средними танками, послали налаживать производство тяжелых КВ? Ведь я только в Северограде на Ленинском заводе впервые увидел их. Взглянул на производство мельком и почти ничего не запомнил. Понял лишь то, что их делают почти кустарно, малыми сериями…

А может, потому и остановились на мне, что я противник кустарщины и сразу возьму курс на организацию крупносерийного производства?.. Если так, то должны были мне помочь, дать возможность сосредоточиться на этом главном и не дергать, не отвлекать подобными телеграммами. Так недолго и с панталыку сбиться…»

Заглянул Копнов:

— Можно, Сергей Тихонович?

— А, Валентин Дмитриевич! Входи. Как раз нужен. Вот, полюбуйся, как меня огорошили сейчас.

Копнов взял телеграмму и, как бы продолжая разговор, прочел вслух:

— «Будьте готовы принять и разместить на территории тракторного в течение сентября-октября Приднепровский завод дизельных моторов со всем оборудованием, штатом рабочих и специалистов. Днями выезжают представители завода, со всей документацией. Парышев».

— Ну, что ты скажешь, Валентин?

— Известие обязывает… Вы бывали на этом заводе?

— Не раз. Мы же получали от них двигатели. Завод новый. Оснащен импортным оборудованием. А главное — делает отличные дизельные моторы.

— Значит, нам без этого завода не обойтись?

Махов взъерошил густые волосы, вздохнул:

— Давай присядем, подумаем вместе.

Махов достал папиросу, протянул коробку Копнову. Несколько секунд оба курили в молчании.

— Конечно, было бы идеально, — заговорил Махов. — Было бы идеально, если б такой завод оказался под боком. Потребовалось двадцать моторов — пожалуйста! Нужна сотня — попроси поднажать — дадут и сотню.

— А если загонят моторный куда-нибудь в Сибирь? — спросил Копнов.

— Нет, этого нельзя допустить! Наверное, Парышев, прежде чем послать такую телеграмму, немало перечеркал бумаги… Без моторного нам не обойтись, но и размещать его негде. В Москве мне сказали, что здесь на тракторном будут строить огромный танковый корпус. Уже принято решение правительства и дано задание проектному институту… И для моторного помещений не хватит.

— А что, Сергей Тихонович, если нам для сборки моторов взять недостроенный корпус ширпотреба.

— Корпус огромный, но ведь надо устанавливать портальные краны. И вообще достраивать капитально!

— Зато мы выйдем из затруднения с площадью.

Махов, потушив папиросу, со свистом выдохнул воздух из могучей груди.

— А ты голова, Валентин! Пожалуй, нашел выход. Пойдем-ка еще разок осмотрим этот недостроенный корпус…

Махов и Копнов вернулись повеселевшие. Достройка и приспособление корпуса ширпотреба под цех сборки моторов позволяли все помещения моторной группы тракторного и часть вспомогательных цехов отвести под дизельный завод и, следовательно, решить, казалось бы, неразрешимую задачу — на одном заводе разместить еще два завода-гиганта.

Махов, вольготно усевшись за столом, увидел еще не распечатанное письмо и стал глазами искать ножницы, но в этот миг вошла Ольга Ивановна:

— Сергей Тихонович, к вам инженеры с Ленинского завода. Только сейчас прилетели из Северограда.

— Это важно. Просите! — сказал Махов и опять отложил письмо.

Вошли трое, в помятых костюмах, небритые, уставшие.

— Извините, товарищ Махов, мы только с самолета, — заговорил, протягивая Махову руку, узколицый человек с запавшими глазами, остриженный под машинку. — Я технолог производства танков Лосев. Мы с вами встречались на Ленинском.

— Да, да, припоминаю, — приподнялся Махов, пожимая сухую руку, хотя ему казалось, что видит этого человека впервые.

— А это — заместитель главного конструктора, Леонид Васильевич Ухов, — представил Лосев плотного человека с большой лысиной, на которую были зачесаны от уха липкие от пота волосы.

— Очень рад! — сказал Махов, пожимая крепкую, слегка влажную руку.

— А это тоже технолог — Иван Иванович Карпенко — специалист по литью.

— Очень кстати, Иван Иванович, — с легкой улыбкой сказал Махов. — Разрешите и вам представить моего помощника — Валентин Дмитриевич Копнов. Здешний инженер.

Копнов встал, поклонился.

— Ну-с, присаживайтесь, товарищи, — пригласил Махов. — Но прежде всего скажите: ели вы что-нибудь сегодня?

— Признаться, еще нет.

— Так и подумал… Ну, это мы поправим… Вы приехали вовремя. Мы как раз прикидываем, где и как разместить танковое производство. Но об этом будем говорить завтра. А сейчас Валентин Дмитриевич проводит вас в столовую и потом — в гостиницу. Там помоетесь, отоспитесь, а завтра прошу звонить. Вот вам телефон, — он, поднявшись, подал квадратик бумаги Лосеву.

Инженеры тоже поднялись.

— К вам только один вопрос, товарищи. Что в Северограде? Жив ли еще завод?

— Немец близко. Город бомбят. Но завод продолжает работать. Танки из цехов уходят прямо на фронт.

— Как с эвакуацией?

— Частично демонтируем и грузим оборудование. Кое-что уже отправили.

— Спасибо, друзья! Спасибо! Все ясно. Больше не смею задерживать…

Только ушли инженеры — секретарь доложила о Смородине.

Среднего роста, плотный, с покатыми плечами и выхоленным, горбоносым лицом, он с достоинством уселся в кресло, пытливо посматривая на могучую фигуру Махова, как бы оценивая, что из себя представляет новый главный.

— Ну-с, давайте знакомиться, — сказал Махов, взглянув тоже оценивающе из-под темных бровей. — Расскажите коротко о себе, Иван Сергеевич.

— Что рассказывать? Я тут с основания завода. Каждый мальчишка знает… После института был послан в Америку. Работал на заводе «Катерпиллар». Изучал тракторное дело. Потом около года был в Англии. Работал на станке. Здесь участвовал в становлении тракторного производства. Завод знаю как таблицу умножения.

— Перед войной изучали танковое производство на Ленинском заводе? — прервал Махов.

— Изучал, — сказал Смородин и отвел взгляд. Это заметил Махов.

— Что — не понравилось?

Смородин на мгновенье задумался. «Скажешь невпопад — пожалуй, попадешь в беду». Решил уклониться от прямого ответа.

— Я в Америке побывал на многих заводах. Был в Цинцинатти, где делают замечательные станки. Был и в Детройте, на автомобильных заводах.

— Так, так, интересно, — поощрил Махов.

— Там дело поставлено… с технической точки зрения, весьма продуманно… — Он немного помедлил, боясь сказать лишнее, и продолжал так: — И у нас, на тракторном… вы, очевидно, познакомились, производство организовано с учетом новейшей технологии, с массовым выпуском, конвейерно.

— А на Ленинском?

— Там, видите ли… Там немного иначе. У них же отменные мастера, они работают малыми сериями.

«Хорошо соображает, — подумал Махов, — но боится говорить откровенно».

— Перед нами поставлена задача — организовать крупносерийное производство танков, — прервал тягучие объяснения Махов, — что предлагаете?

Этот вопрос как бы подхлестнул Смородина, он интуитивно почувствовал, что Махов враг кустарщины, и твердо сказал:

— Я сторонник того, чтоб производство сразу ставить на поток.

— Ага! Именно этого от нас и ждут! — громогласно поддержал Махов. — Сегодня приехали технологи танкового производства и заместитель главного конструктора с Ленинского завода. Завтра осмотрите с ними завод и попробуйте найти единую точку зрения на технологию.

— Боюсь, что нам не столковаться.

— Почему?

— У них, как я уже говорил, другой метод работы.

— Метод может быть другой, но цель должна быть одна. Мы должны выпускать по двадцать тяжелых танков ежесуточно. Шестьсот штук в месяц — и ни на один меньше! Вот от этого и танцуйте! Я назначаю вас главным технологом.

— Позвольте, Сергей Тихонович. Меня же не утвердят, — решил уклониться от ответственности Смородин. — Я же беспартийный…

— Ничего не значит. Сейчас и партийные и беспартийные воюют плечо к плечу. А если будет нужно — примем вас в партию.

— Не знаю, сумею ли возглавить такое трудное дело.

— А я знаю. Поэтому и назначаю вас. Возьмите горячие цехи под особый контроль. С них и надо начинать. Заготовки для механических цехов — прежде всего!

— Понимаю, Сергей Тихонович.

— Коробку скоростей, фрикционы — тоже! Это наиболее уязвимые места в танке. Идите, сколачивайте технологические группы вместе с североградцами. В случае недоразумений и споров — приходите ко мне. У меня же возьмете всю документацию. Помните, что Государственным Комитетом Обороны нам дано твердое задание — двадцать танков каждые сутки. От этого зависит спасение Родины…

Проводив Смородина, Махов сел в кресло и, разорвав конверт, достал вчетверо сложенный листочек бумаги:

«Дорогой Сережа! Только села за письмо — опять тревога! Надо бежать в убежище. Я совсем извелась. Позавчера призвали Митю и, говорят, уже отправили… А где ты и что с тобой — не знаем… Если жив — откликнись и забери нас, иначе погибнем.

Ксения».

Махов откинулся на спинку кресла, скрипнул зубами. «Что же Охрименко? Ведь обещал отправить с первым эшелоном… А может, уже перерезали дорогу?..»

Резко зазвонил телефон. Махов снял трубку.

— Что? Вызывает Парышев? Соединяйте!.. Да, да, я, Алексей Петрович. Слушаю. Да, обосновался. Все хорошо. Готовимся к размещению танкового производства с учетом крупносерийного выпуска. Телеграмму о дизелемоторном? Да, получил. Будем размещать. Подробно доложу днями… Все хорошо, но беспокоят корпуса… Что? Пришлют из Малино на первое время? Хорошо. Спасибо! Будем ждать… Понятно. Обязательно доложу. До свидания…

Махов положил трубку и, поднявшись, опять стал ходить.

«О чужих забочусь, готов голову положить за товарища, а о своих заикнуться стесняюсь. Сказать бы сейчас Парышеву два слова — и была бы спасена Ксюша с девочками. Так нет, совестно было. Ему-де не до моей семьи — вершит государственные дела… А мне? Я совсем закрутился… сына не уберег. Ясно, что он убежал от матери. Многие десятиклассники сейчас так. Кабы дома был — выпорол бы вояку, и баста… Какая польза от них на фронте? А теперь вот думай о нем, о Ксюше, о девочках. Мучайся… Надо было сказать Парышеву. Эх, пентюх я, пентюх неразумный. Верно в народе-то говорят, что русский мужик задним умом крепок… Так и есть…»

Он подошел к столу и, вырвав листок из блокнота, написал крупно:

«Москва, танкопром, Парышеву. Прошу приказать Охрименко эвакуировать мою семью с первым эшелоном. Махов».

Вызвав секретаря, он смущенно протянул ей листок:

— Ольга Ивановна, если можно, пожалуйста, отправьте это молнией.

Та взглянула и сразу поняла все.

— Не беспокойтесь, Сергей Тихонович. Сейчас же снесу на почту…

2

Приезд Татьяны и обрадовал, и обескуражил Варвару Семеновну. Она и приехала-то с дачи всего на один день, чтобы отоварить карточки да узнать, нет ли каких писем на городской квартире. И вдруг такое…

Отведя невестке комнату Зинаиды, а Черских поместив в столовой, Варвара Семеновна напоила всех чаем, уложила отдыхать, а сама принялась готовить обед. Хорошо, что было мясо и другие продукты — только что купленные по карточкам.

Хлопоча у плиты, Варвара Семеновна потихоньку охала и вздыхала, смахивая ребром ладони радостные слезы. Сердце сладостно постукивало. «Ох, Егор, Егор! Как настрадалась я о тебе. Совсем отбился от дома. Думала, уж и в живых-то нет тебя. И вдруг — батюшки мои! Даже не верится… И жив, и женился, и собирается приехать!..»

Варвара Семеновна сняла шумовкой пену с кипевшего супа, подкинула в плиту дров. «Жену выбрал — всем на загляденье! И собой пригожа, и характером добрая да ласковая, а по уму, по учености, видать, цены ей нет. А все же как-то тревожно у меня на душе. В народе испокон веков говорят: «По себе дерево руби…» Может, несчастье заставило ее за Егора-то выйти? Как бы дальше-то раздоров у них не было. Опять же, и ребенок у нее. Привыкнет ли? Признает ли Егора за отца? Не просто, ох не просто все тут… Из-за ребенка могут быть неурядицы. Теща-то, видать, покладистая. О Егоре больно вздыхает. С этой стороны опасаться нечего. Ну, а сама-то хоть и ласковая — это видать по ребенку, а, должно, с характером. Да и похоже — в его годах, а может, и чуток постарше. Как бы он, Егорша-то, под каблуком не оказался… Хотя это отчасти и не мешало бы. Она женщина, видать по всему, самостоятельная. Может, возьмет его под уздцы да учить будет. Это уж на что бы лучше… Да, видать, Егорша не промахнулся… Это, как клуша, сидеть на его шее не будет. И, кажется, заботливая. Чего же ишо желать? Только бы воротился Егорша с войны — я бы не нарадовалась на них…

Мне-то сразу и невестка, и сватьюшка, и мальчишечка по душе пришлись. А вот как взглянет Гаврила Никонович — ума не приложу. Крутенек он бывает на поворотах-то. Как бы не рассердился, что без упреждения нагрянули. Попадет вожжа под хвост — не приведи бог!.. Знаю я их — клейменовскую породу. Может сгоряча Егору всю жизнь порешить. Тут надо как-то ловчее обойтись. Придется мне сегодня на дачу выворачиваться. Да с Зинушкой вдвоем его как ни то и упредить…»

Осторожно, чтоб не разбудить Вадика и Татьяну, Полина Андреевна вышла из комнаты и заглянула в кухню:

— Варвара Семеновна, не могу ли я вам чем помочь?

— Что вы, что вы, сватьюшка, у меня уж все готово. Как только ваши поднимутся — будем обедать.

— Тогда минуточку, я сейчас, — сказала Полина Андреевна и, выйдя в коридор, вернулась с корзинкой. — Вот тут у нас колбаса копченая осталась и консервы.

— Что вы, что вы, обойдемся.

— Нет, нет, пожалуйста, возьмите, а то Татьяна обидится.

— Ну разве уж так, немножко, — согласилась хозяйка и, взяв круг колбасы, стала нарезать тоненькими ломтиками…

После обеда, который приезжим показался «божественным», Черский, принарядившись, отправился отыскивать свой институт, а Татьяна с Вадиком пошли посмотреть город, захватив на всякий случай авоськи.

Жена Черского, узнав у Варвары Семеновны, что баня находится рядом, вместе с девочками ушла мыться.

Полина Андреевна стала помогать хозяйке убирать со стола и мыть посуду.

— Уж вы извините нас, Варвара Семеновна, что такой компанией нагрянули. Черские скоро уедут. А мы, если будем стеснять, тоже переберемся. Танин завод скоро приедет — ей комнату дадут.

— Что вы, что вы, Полина Андреевна, — замахала руками хозяйка, — и слушать не хочу такие речи. В тесноте — не в обиде! Как ни то, разместимся. И товарищи ваши пусть пока живут. У нас застолицы-то побольше бывают…

Раздался звонок. Варвара Семеновна, открыв дверь, удивленно попятилась, пропуская Татьяну и Вадика с полными авоськами белых грибов.

— Гляньте-ка, Полина Андреевна, сколько накупили!

— Так это же замечательно! — воскликнула сватья. — И засушим, и замаринуем на зиму.

— Мама мариновать грибы большая мастерица, — улыбнулась Татьяна.

— Ну, стало быть, слава богу! — сказала Варвара Семеновна. — Однако где же вы это купили? У нас белые бывают не часто.

— А тут, около вас, на рынке. Один дедушка продавал. Говорит, приехал издалека.

— Стало быть, повезло. Ну, давайте перебирать.

Грибы под восторженные восклицания Вадика: «Вот это так гриб! А это, наверное, боровик!» — стали раскладывать на большом столе, отбирая, которые для сушки, которые для засола.

Пока грибы разобрали, почистили, вернулись из бани раскрасневшиеся девочки и с чуть-чуть порозовевшим, но с таким же озлобленным лицом Черская. Варвара Семеновна собрала чай. У хозяйки нашлись ванильные сухари и свежее, только привезенное с дачи клубничное варенье. Полина Андреевна достала уцелевшую коробку ленинградского печенья. Стол получился «праздничным».

В самый разгар чаепития заявился Черский. Пот с него катился не столько от жары, сколько от волнения. Но этого не заметила жена.

— Ну, что, Сергей, нашел институт? — спросила она с раздражением, недовольная тем, что он опоздал к чаю. — Я спрашиваю: нашел институт?

— К сожалению, нет… — растерянно ответил Черский, отирая платком пот.

— Как это нет?

— Оказалось, что институт переадресовали в Томск. Зеленогорск переполнен…

— Как? И где же сейчас институт?

— Проехал прямо в Сибирь.

3

Зинаида работала в технической библиотеке. Варвара Семеновна позвонила ей после обеда и попросила приехать, помочь отвезти продукты на дачу.

Ничего не зная, Зинаида приехала и, поднимаясь по лестнице, столкнулась с Татьяной и Вадиком, которые пошли погулять.

Зинаида видела, что они вышли из их квартиры, и поэтому, пропуская мимо себя, внимательно посмотрела на Татьяну, особенно на ее крепдешиновое платье и хотя не новые, но модные резные туфли из белой кожи.

«Уж не подселили ли к нам эвакуированных?» — подумала она и, подождав, пока незнакомка с мальчиком вышли из подъезда, негромко позвонила. Ей открыла мать, поднеся палец к губам, поманила в кухню, плотно притворила дверь и шепотом рассказала все.

— Не она ли с мальчиком встретилась мне на лестнице? — спросила Зинаида.

— Она, она! Только сейчас вышли.

— Симпатичная… и одета по моде. Егорша, наверное, на седьмом небе.

— Да ты, видать, ничего не поняла, Зинуха. Егорша-то ишо на фронте, а ее прислал к нам. Я их поместила пока в твоей комнате.

— Ну, так что же… Не на улице же им жить.

— Это так, Зинушка. Ведь не чужие… Да как отцу-то скажешь? Женился без благословения и даже не оповестил… Ведь обидел отца-то…

— Да когда ему было оповещать? Сама говоришь, что в первый день войны расписались.

— Верно, верно, Зинушка, а все ж отцу-то обидно. Как я буду с ним говорить?

— А ты и не говори, я сама познакомлю.

— Неужто и тещу повезем?

— А чего? Раз рубить — так надо разом. Бах! — и делу конец!

— Больно ты шустра, Зинаида… А вот как шуганет их отец — тогда что?

— Я все на себя беру. Знакомь меня с ними, и сразу поедем!

— Ну, коли так, я сбегаю покличу. Они должны быть во дворе…

Татьяна, войдя в столовую, остановилась перед смуглой Зинаидой в некоторой растерянности и смущении.

— Что, не похожа на Егора? — с улыбкой спросила Зинаида.

— Вы, очевидно, двоюродная сестра?

— Самая родная! Я — клейменовская, черная, в отца, а Егор белый — в мать. Здравствуйте, дорогая невестушка. Рада с вами познакомиться.

— И я очень рада, Зина. Можно мне вас так называть?

— Что вы, конечно. Я очень рада.

Зинаида взглянула в синие ласковые глаза Татьяны и, протянув руки, бросилась к ней, как к старой подруге, заплакала.

— Зина, Зиночка! Что с вами?

— Ой не спрашивайте… У меня тоже муж на фронте. И, наверное, уже нет в живых. Был на самой границе, под Брестом.

— Сейчас никто ничего не знает, милая. Поэтому не надо убиваться раньше времени.

— Да, да, я понимаю…

— Зовите меня просто — Таня. Мы ведь не только родня, но и подруги по несчастью.

— Да, да, Таня. Спасибо. — Зинаида смахнула слезы и, увидев входившего в столовую Вадика, бросилась к нему. — Здравствуй, Вадик! О, как ты похож на маму. А я твоя тетя, тетя Зина.

— Здравствуйте, тетя Зина! — сказал Вадик без всякого смущения и протянул руку.

— Поедешь с нами на дачу? Там Федька! А у него лисенок и еж.

— Живые?

— Конечно, живые!

— Где же он взял?

— В лесу поймал. Он у нас бедовый.

— Ой, мама! — крикнул Вадик. — Я очень хочу на дачу. Поедем?

— Поедем, Ваденька. Поедем! Беги сейчас к бабушке — позови ее сюда.

Километрах в семи от Зеленогорска спряталось в лесу озеро Тихое, называемое в книгах «Голубая жемчужина». С севера его окаймляют дикие скалы, поросшие соснами, с юга — золотистые пески и лиственный лес с зарослями черемухи, малины, черной смородины.

От множества других уральских озер его отличают «тихий нрав» и почти морская, горьковато-соленая вода. В народе его еще называют «Соленым озером» или «Лесным морем». Последнее название сохранилось с незапамятных времен, когда озеро разливалось на десятки километров и действительно было похоже на море. С веками от него осталась только глубокая чаша, защищенная лесом.

В тридцатые годы, когда в Зеленогорске строили тракторный гигант, у озера были срублены дачи для иностранных специалистов. Потом вдоль пологого берега в лесу построили дачный поселок, где летом жили семьи рабочих и служащих тракторного завода…

Здесь проводила лето и семья Клейменовых.

Зинаида и мать решили гостей привезти пораньше. Хотелось, чтоб они отдохнули на свежем воздухе, покупались в озере, попили чайку в саду.

Татьяна, обрадованная радушным приемом Варвары Семеновны и Зинаиды, несколько успокоилась. Те сомнения, что мучили ее перед отъездом, рассеялись. Дорогой в автобусе она даже успела перемолвиться с матерью: «Ты боялась, мамочка, что нас родные Егора примут плохо, а видишь, какие они добрые, отзывчивые?»

Полина Андреевна, умудренная житейским опытом, взяла ее руку в свои.

— Мать у них добрая, а вот как примет отец — неизвестно. По-моему, побаивается его Варвара-то Семеновна. О чем-то долго шепталась на кухне с дочерью. В крайнем случае найдем убежище в другом месте. Скоро приедет наш завод. — Мать вздохнула: — Это я так, Танюша. Может, мне только показалось…

Приехав в дачный поселок, Зинаида и мать провели гостей на террасу, где сидела бабка за вязаньем и Ольга кормила малышей.

— К нам гости из Северограда! — весело объявила Зинаида. — Знакомьтесь! Это — Татьяна — жена Егора, а это ее мама Полина Андреевна и сынок Вадик.

— Очень приятно! — сказала Ольга, но ее серые большие глаза испуганно округлились. «Ну, теперь совсем мне будет плохо», — подумала она и, поднявшись, поздоровалась за руку со всеми.

— Это Ольга, — представила ее Зинаида, — наша невестка, жена старшего брата Максима.

— Очень рады! — сказала Татьяна, пожимая ей руку, и, взглянув на малышей, воскликнула: — Какие славные дети? Оба ваши?

— Мои! — ответила Ольга и опять села на свое место.

— А это наша бабушка — Ульяна Веденеевна, — указала Зинаида на бабку.

— Очень приятно познакомиться, — сказала Полина Андреевна, стоявшая ближе к бабке.

Бабка кивнула головой в черном платке и, не сказав ни слова, ушла.

Полина Андреевна со смущением и укором взглянула на Татьяну. «Я же тебе говорила», — прочла этот взгляд Татьяна.

Но Варвара Семеновна поспешила исправить неловкость:

— Не обращайте внимания на бабушку, она у нас с причудами. Пойдемте-ка я покажу вам вашу комнату.

Татьяна и Полина Андреевна ушли в комнаты. Видя, что Вадик остался один, Зинаида, подойдя к двери, крикнула:

— Федька! Федька, иди сюда!

А когда лохматый Федька в одних трусах и босиком влетел на террасу, указала ему на Вадика:

— Вот, Федь, познакомься Это Вадик. Он приехал из Северограда.

— Из самого Северограда? — удивленно спросил Федька, вытирая ладонь о трусы и с недоверием оглядывая голубоглазого, белокурого мальчика.

— Да, из самого! — с гордостью сказал Вадик.

— Ишь ты! — не то от радости, не то от детской зависти воскликнул Федька. — Ну, пойдем, я тебе лисенка покажу, — и, схватив Вадика за руку, потащил его во двор…

Гаврила Никонович приехал только в десятом часу. Как всегда помылся во дворе, переоделся в своей комнате и только тогда вышел на террасу, где сидели Татьяна с матерью, Ольга и были наготове Зинаида и Варвара Семеновна.

Только Гаврила Никонович вошел, к нему сразу же бросилась Зинаида.

— Папа! У нас радость — Егор объявился! Он жив-здоров и скоро должен приехать.

— Знаю, знаю, Зинуша, был дома, — добродушно взглянул отец и, погладив усы, сказал: — Ну-ка, знакомь меня с невесткой.

Все оторопело переглянулись. Татьяна же поднялась и неторопливо пошла навстречу свекру.

— Здравствуйте, Гаврила Никонович!

«Королева! Право слово, королева!» — подумал Гаврила Никонович, но почему-то нахмурился и опять, погладив усы, сказал:

— Ну, здравствуй, дочка! — и взял ее руку в свою огромную ладонь. — С приездом!

— Спасибо! — Татьяна хотела его поцеловать, но Гаврила Никонович, отвернувшись, шагнул к матери. — Стало быть, здравствуйте, сватьюшка! — сказал, пожимая руку. — Как доехали?

— Спасибо, хорошо, Гаврила Никонович.

— Вот и ладно. Будем жить вместе. У нас хоть разносолов не бывает, но чем богаты — поделимся. Рассаживайтесь, будем ужинать. Ты, дочка, — кивнул Татьяне, — садись поближе, хочу порасспросить про Егора.

Татьяна села рядом. Тотчас вбежали Федька с Вадиком.

— Что, нашел себе товарища? — спросил с усмешкой Гаврила Никонович.

— Да, пап, мы уже подружились.

— Ну, подойди к деду, сынок.

Вадик приблизился.

Гаврила Никонович потрепал еще не просохшие волосы, спросил:

— Купался?

— Да. У вас так хорошо.

— Вот и живи здесь, коли хорошо. Будешь с Федькой да с дедом на рыбалку ходить.

— Это я люблю.

— Молодец, коли так. Садись с нами ужинать…

Не увидев за столом деда с бабкой, Гаврила Никонович кивнул Зинаиде. Та быстро сбегала и, вернувшись, сказала:

— Они уже поужинали, легли спать…

— Ладно, — сказал отец. — Несите ужин.

Пока подавали еду Варвара Семеновна и Зинаида, Гаврила Никонович легонько тронул за плечо Татьяну:

— Ну, дочка, скажи, что слышно про Егора?

— Перед самым отъездом я получила от него письмо. Он на фронте с танковым полком. Послан временно с ремонтным отрядом, от завода. Должен вернуться в Североград.

— И все?

— Да, к сожалению, больше писем не получала.

— Немного же ты, однако, знаешь… А у меня в цеху сегодня были инженеры из Северограда. Они сказали, что ремонтный отряд вернулся в Москву. Там ремонтируют танки.

— И Егор в Москве?

— И Егор там. Но их будто бы уже отзывают в Североград.

— А потом? — взволнованно спросила Татьяна.

— Собираются сюда. Говорят, что начали эвакуацию. Должно, теперь уже скоро.

— Неужели? — радостно воскликнула Татьяна. — Ой, Гаврила Никонович, вы так меня обрадовали.

Она достала платок, смахнула нахлынувшие слезы.

«Должно, любит», — подумал отец, и на душе у него потеплело…

Дед Никон не пошел знакомиться с новой родней, но через Федьку, которого подзывал дважды, узнал все.

— Ну, что — выведал? — спросила бабка. — Видно, Егорша-то оженился на вдове с приплодом?

— Чай, сама видела, — сурово откликнулся дед.

— Как не видеть, видела… А только в толк не возьму — зачем ему это? Али девки на свете перевелись?

— Вот и я тоже… это самое… смекаю… Опять же, без согласья родительского… Эх, если бы моя воля — я бы с него шкуру спустил…

— Она-то, видать, баба тертая. Слышно, анжинером работала. Как бы его не заарканила да на шею не села вместе с тещей. Шуточное ли дело, по нонешним временам, когда вот-вот голодуха начнется, кормить три лишних рта? Ведь со своими-то двенадцать будет… Мало того, что Максимовых трое, ишо этот троих прислал… Боюсь, оседлает она его. Ох, оседлает…

— Егорша, небось, клейменовский. На этого хомут не наденешь. Но парень, видать, поторопился. За него бы любая девка пошла.

— Этак, этак. А что про Егорку-то бают?

— Вроде бы должен сюда приехать.

— Стало быть, жив?

— Это и радует, старуха. А коли приедет — пусть держит ответ перед Гаврилой. Нам в это дело мешаться не след…

На другой день было воскресенье, и Татьяна проснулась очень рано, прислушалась и сразу вскочила от испугавшей ее тишины.

Такая тишина, когда останавливалось движение и замирало все живое, — бывала только перед бомбежкой. Татьяна, накинув халатик, принялась трясти мать:

— Мама! Мама, скорей! Воздушная тревога! — и тут же бросилась к Вадику.

— Вадик, Вадюша, вставай! Надо идти в убежище.

Мать, спросонья не понимая в чем дело, стала торопливо одеваться. Вадик сладко потянулся, приподнялся и, закрыв глаза, опять развалился.

— Вадюша, милый, скорей. Вот-вот налетят немцы.

Вадик вдруг приподнялся и, протерев глаза, взглянул удивленно:

— Мамочка, что с тобой? Какое убежище? Мы же в Зеленогорске.

— Ах, да! — вмиг опомнилась Татьяна и, громко засмеявшись, бросилась на кровать, ощутив блаженство незыблемой тишины и покоя.

Усталость от бомбежки, недосыпание, нервное напряжение, тяжесть дороги и все другие несчастья и невзгоды вдруг словно отхлынули, растаяли. Дышалось легко, привольно. Она ощутила молодость, упругость во всех мышцах, даже румянец, выступивший на щеках. Она сладко потянулась, и первый раз за два месяца войны ей захотелось ласки. Вспомнился Егор. Его первые робкие и горячие прикосновения. Та незабываемая ночь, когда она, набросив халатик, первая пришла к нему… Татьяна сомкнула веки и сладко уснула…

Мать, услышав ее ровное, спокойное дыхание, тоже легла и тут же приглушенно захрапела…

Прошло около часу, и вдруг Татьяну снова разбудил резкий, задорный, заливистый звук. Этот звук не испугал ее, а лишь заставил прислушаться. Он напомнил что-то очень знакомое, далекое и милое ее слуху.

Она открыла глаза и минуты две-три лежала, ждала, не повторится ли этот звук снова.

И вдруг опять заливисто, зовуще, восторженно прозвучало:

— Ку-ка-ре-кууу!..

Татьяна улыбнулась, приподнялась. Было уже светло. Радостный петушиный крик утих, но тотчас послышалось звонкое многоголосие других петухов, откуда-то издалека, из-за леса.

Татьяна встала, распахнула окно. Прохладный, напоенный ароматом цветов и свежего сена воздух ворвался в комнату. Вздохнув полной грудью, Татьяна быстро оделась и с распущенными волосами вышла во двор.

Там на травке на старом одеяле играли двое малышей. Татьяна подошла, присела.

— Какие вы хорошенькие. Как вас зовут?

— Меня Павлик, а его — Митя! — сказал тот, что побольше.

— Славные! — сказала Татьяна и, побежав к себе, вернулась с маленькими шоколадками. — Вот, кушайте. Это сладко.

— Спасибо, — сказал старший и, засунув в рот шоколадку, стал сосать.

— Балуете вы их, — сказала Ольга, сидевшая за книгой у окна.

— Доброе утро, Оля! Вы так рано встаете?

Ольга удивленно взглянула на нее и захлопнула книгу:

— Что вы, уже скоро двенадцать. Наши давно позавтракали и разошлись кто куда.

— Двенадцать? Значит, мы эту первую «мирную» ночь спали как убитые.

— И как, отоспались?

— Не могу передать, как хорошо! Кажется, впервые в жизни я ощутила истинное блаженство тишины и покоя. Ведь у нас не прекращались налеты…

Ольга, тронутая добротой Татьяны к детям, как-то смягчилась.

— Я понимаю вас. Знаю, как вы настрадались, намучились… Мы вот в тылу, а и нас война измотала. Я как вспомню про Максима, так и зальюсь слезами… Ведь двое на руках, и мал мала меньше. Здесь живу, как у чужих…

— Да ведь они, кажется, славные люди.

— Характеры у них тяжелые. Все молчат. А что думают — не знаю.

— Мы получим комнату и уедем — стеснять не будем.

Это известие еще больше успокоило Ольгу.

— И уезжайте. Спокойнее будет. Ведь они, Клейменовы-то, из каторжников клейменых. И дед и бабка — волками смотрят. А тут еще Максим пропал…

— Слышала я… А есть ли от него известия?

— Только одно письмецо. И то на днях получила. Старикам пока не говорю… На курорте он был. Сама, своими руками его проводила. Пробирался к дому товарняком. Если хотите, я прочитаю вам письмо, оно здесь, в книге.

— Да, да, обязательно прочитайте.

Ольга стала листать книгу, и оттуда выпала фотография.

Татьяна подняла. Взглянула на узкое волевое лицо с орлиным взглядом из-под тонких бровей.

— Это он?

— Да, Максим.

— Совсем не похож на Егора. Но такой интересный…

— Он клейменовский. На деда похож. Но характером добрый, в мать. А вот и письмо.

Ольга развернула его и стала читать вслух:

— «Из Сочи я уехал на товарняке, в вагоне с хлопком. А в Москве была облава. Поймали и на сборный пункт, как дезертира. Теперь я в танковой части. В город не выпускают. Учат. По всему видно — скоро пошлют на фронт. Но ты, Олюша, не унывай. Не всех убивают. Я еще вернусь! Я непременно вернусь! Мне предстоит еще многое сделать. Береги детей. Целую и обнимаю. Твой Максим».

— Хорошее письмо. Мужественное. Я думаю, Оля, что он вернется. Когда начнут здесь делать танки — его обязательно отзовут. Такие люди будут очень нужны.

— Вы думаете, вызовут его? — Обязательно.

— Ой, как бы я рада была! — вздохнула Ольга, и ее неприязненное чувство к Татьяне вдруг исчезло. Напротив, она почувствовала, что в этой женщине, независимой от Клейменовых, она может найти друга. — Спасибо вам за утешение, за доброту. Я так рада, что вы приехали. Теперь будет с кем отвести душу…

4

Смородин, слывший человеком осторожным, медлительным и упрямым, долго раскачивающимся в новом начинании, вдруг взялся за дело с такой энергией и смелостью, что даже Копнов, знавший его много лет и получивший задание следить за работой технологов и конструкторов, был поражен.

Прошло не больше десяти дней, а по горячим цехам технология была почти полностью разработана. Докладывая об этом Махову, Копнов смущенно пожимал плечами.

— Знаете, Сергей Тихонович, я прямо не верю собственным глазам. Да, да. Смородин вдруг вцепился в дело руками и зубами. Сам ночует на заводе и всех технологов, расчетчиков, чертежников заставил работать по одиннадцать часов. У него вдруг, что никогда не бывало, возник какой-то необычный, невероятный подъем!

— Держали человека в «черном теле», вот он и работал через пень колоду. А как дали ему инициативу, свободу действий — его не узнать!

— Вот-вот! Такой тихоня был — воды не замутит, А тут при мне сцепился с Шубовым — любо глядеть!

— Как это сцепился? — заинтересовался Махов.

— Тот не хотел ему давать людей из отдела главного конструктора. Отказался подписать составленный Смородиным приказ. Мы, говорит, производим тракторы, и нам эти люди нужны. — «Неверно, — буквально закричал Смородин. — Они там баклуши бьют. Им нечего делать…» Шубова, конечно, заело. «Я знаю, кто что у меня делает, — вспылил он. — Не получите ни одного человека. Идите к своему Махову и требуйте людей у него».

— Любопытно. Что же Смородин? — нахмурясь, спросил Махов.

— Смородин покраснел от гнева да как хлопнет по столу: «Вы что, Шубов, под расстрел захотели попасть? Хотите сорвать задание ГКО? А? Сейчас же подписывайте приказ, иначе я немедленно пошлю телеграмму прямо Сталину».

— Это хватил! — усмехнулся Махов. — Подобного и я от него не ожидал… Как же поступил Шубов?

— Вначале обалдел, будто его неожиданно дубиной по голове хватили. Но скоро пришел в себя. Сам закричал, затопал ногами. Однако подписал приказ и швырнул Смородину.

— Выходит, добил, — усмехнулся Махов.

— С Шубовым только на басах и можно разговаривать.

— А я, знаешь, как-то сразу поверил, что Смородин потянет. Характер у него упрямый… А как он с североградцами и приднепровцами? Ладит?

— Со скрипом, Сергей Тихонович. Со скрипом… Приднепровцы, правда, не очень артачатся. Скорее, соглашаются с предложениями наших технологов, а североградцы спорят. Отстаивают свою точку зрения, свои методы. Сейчас уже начинается разработка технологии по механическим цехам. Боюсь, что тут возникнут серьезные споры.

— Пусть спорят! В спорах, говорят, рождается истина.

— А иногда и драка! — заметил Копнов.

— Этого не допускай! Если что — немедленно докладывай. Всякие попытки ссоры и грызни будем пресекать…

Махов хотел ехать в обком просить помощи в достройке цеха ширпотреба, но его остановила Ольга Ивановна:

— Сергей Тихонович, приехал заместитель наркома строительства Самсонов. Он сейчас у Шубова, — хочет зайти.

— Очень кстати! Скажите: я жду, — ответил Махов и, проводив взглядом секретаршу, подумал: «Вот перед ним и поставлю вопрос о достройке цеха ширпотреба».

Вошел Самсонов — тучный человек небольшого роста, с приятным полным лицом, которое оживляли подвижные кустистые брови и быстрые карие глаза. Вошел в распахнутой кожанке, держа в руке пыжиковую шапку.

Махов вышел из-за стола, приветствуя важного гостя.

— С вашим директором у меня разговора не получилось, — сказал Самсонов, здороваясь.

— А у нас, уверен, получится! — сказал Махов, пожимая пухлую руку. — Присаживайтесь! Вы, очевидно, приехали в связи с предстоящим строительством нового корпуса?

— Именно! Прибыл по заданию Государственного Комитета Обороны. Проект делают днем и ночью. Занят целый институт. Он будет готов днями.

— Рад слышать это, товарищ Самсонов. Очевидно, нужна помощь завода?

— Вот именно! Необходимо срочно расчистить и выровнять площадку под строительство. А Шубов говорит, что не может выделить людей, все-де работают на войну.

— Он, видимо, думает, что немецкие танки можно остановить тракторами, — усмехнулся Махов.

— Должно быть… — нахмурив кустистые брови, сказал Самсонов и достал пачку папирос. — Курите?

— Спасибо! — Махов взял папиросу, чиркнул зажигалкой, поднес Самсонову и стал закуривать сам.

Самсонов внимательно посмотрел на Махова, и его кустистые брови удивленно приподнялись.

— Вы не работали на Украине?

— Работал… — Махов всмотрелся в лицо Самсонова… — Я вас тоже узнал. Вы возводили у нас большой сталелитейный корпус?

— Да, да, именно!

— Рад! Рад снова пожать вам руку, Осип Назарович! — поднялся Махов и крепко пожал мягкую, теплую руку Самсонова. — Вы тогда за полгода отгрохали такую махину! Всех изумили! Ведь за полгода!..

— А теперь собираемся махнуть за два месяца корпус, который будет вчетверо больше сталелитейного. Но нужна ваша помощь.

— Тракторы, бульдозеры, людей дадим сколько потребуется. Сами ощущаем нужду, но вам дадим. Танковый корпус для нас — главное! Присылайте инженеров, завтра же начнем работу… А кто будет руководить?

— Поручено лично мне, — вздохнув, сказал Самсонов, не то с гордостью, не то с сожалением.

— А где будем строить? Надо облюбовать место.

— Площадку выбрала комиссия во главе с Парышевым. Я тоже был с ними… Она уже размечена.

— Тогда пойдемте и на месте определим, что и как делать.

— Люблю деловых людей! — вскинул кустистые брови Самсонов и, поднявшись первым, стал застегивать кожанку…

Осмотрев пустующее пространство в глубине огромного заводского двора, поросшее бурьяном и крапивой, загроможденное разным заводским хламом: старыми, заржавевшими, поломанными станками и верстаками, изогнутыми рельсами и балками, стружкой, залитыми известкой, брошенными балками и досками, — они опять вернулись в кабинет.

Самсонов разделся и четким почерком написал, сколько требуется тракторов, бульдозеров, грузовиков, разнорабочих. Махов, внимательно прочтя, сказал твердо:

— Все это будет обеспечено, но у меня к вам серьезная просьба; помогите достроить цех ширпотреба под сборочный цех для моторов.

— А, это тот, мимо которого мы проходили?

— Да, — подтвердил Махов.

— Поможем. Я поручу инженерам…

Махов тут же вызвал Копнова и передал ему заявку Самсонова:

— Составьте телеграмму Парышеву. Надо послать молнией.

— Слушаюсь! — Копнов тотчас вышел…

Тут же попрощался и Самсонов.

Вошла секретарша.

— Сергей Тихонович, извините. К вам настойчиво просятся Смородин и двое североградцев.

— Легки на помине! — усмехнулся Махов. — Пусть войдут.

Смородин, учтиво пропуская их вперед, вошел последним. Он старался казаться спокойным, но на его полном, ухоженном лице выступили красные пятна.

Увидев, что вошедшие сильно взволнованны, Махов сделал вид, что не заметил этого, и спокойно сказал:

— Присаживайтесь, товарищи.

Все трое присели, но никто не начинал разговора. Лосев вытирал платком стриженую потную голову и худющее лицо. Его коллега хмуро смотрел в пол и тихонько-в кулак покашливал.

— Ну, что у вас, товарищи? — примиряющим тоном спросил Махов.

— Да вот не сошлись во мнении с местными товарищами, — глухо сказал Лосев, пряча в карман платок и подавая Махову чертеж с каплями пота на нем. — У нас на Ленинском эту деталь вытачивает любой токарь за четыре часа. А товарищ Смородин поддерживает предложение местных технологов, считает, что технологию обработки детали нужно разукрупнить. Это предложение необоснованное, и мы протестуем.

Махов внимательно рассмотрел чертеж и протянул Копнову:

— Вот, товарищи, нейтральный инженер, который проходил практику на вашем заводе. Давайте спросим, что он скажет… Ответьте, Валентин Дмитриевич, сможет ли здешний токарь средней квалификации обточить эту деталь за четыре часа?

Копнов взглянул на чертеж, отрицательно покачал головой.

— Думаете, не уложится в четыре часа? — спросил Лосев.

— Думаю, что средний токарь у нас вообще не сможет обточить такую деталь. А если и обточит, то лишь после того, как запорет до десятка деталей. Да, да. А о времени вообще говорить не приходится…

Североградцы переглянулись, но не выразили удивления.

— Неужели у вас нема настоящих умельцев? — снова спросил Карпенко.

— Есть и настоящие, но не так много. — Зеленогорцы потупились.

— Послушайте, товарищ Лосев, — все так же спокойно заговорил Махов, — вы не скажете, сколько лет существует ваш завод?

— Кажется, около полутораста лет.

— Вот видите! У вас же потомственные умельцы. Целые династии первейших литейщиков, кузнецов, инструментальщиков, мастеров своего дела, которые переняли искусство и опыт от отцов и дедов. А здесь токарей собирали с бора по сосенке. Заводу-то всего восемь лет. Где же здешним токарям тягаться с вашими? Тут больше половины людей работает на штампах или на освоенных операциях. И, кроме этой операции, ничего не умеют делать.

— Танки же будут делать североградцы! — возразил Лосев. — Они вот-вот приедут.

— Я верю, что североградцы приедут, товарищи. Мы их ждем с нетерпением. Но их мы поставим на сборку, на самые ответственные узлы. А рядовую работу должны делать местные мастера. Даже может случиться и так, что придется ставить мальчишек-фабзайчат.

Лосев и Карпенко взглянули на Махова, как бы спрашивая: «Так как же быть?»

— Я думаю, — продолжал Махов так же спокойно и твердо, — вы теперь понимаете, товарищи, почему Смородин поддержал местных технологов?.. Надо производство сложных деталей разукрупнить. Мы должны обеспечить крупносерийный выпуск.

— Понятно, товарищ Махов, — поднялся Лосев. — Мы снимаем свои претензии.

— Спасибо, товарищи! Я рад, что вы отнеслись с пониманием. Только разукрупнив операции, мы добьемся потока!..

Смородин сидел и слушал, не вмешиваясь, но пятна на его лице постепенно таяли. Когда Махов поднялся, подчеркивая этим, что разговор окончен, его лицо опять дышало спокойствием и энергией.

— Идите, товарищи. Желаю вам успехов! — заключил Махов. — И старайтесь лучше притереться друг к другу.

Глава шестая

1

В ту самую ночь, когда Татьяна на даче у Клейменовых проснулась от испугавшей ее тишины, в Северограде и пригородах выли сирены, люди разбегались по убежищам.

Поезд из Москвы, в котором ехали рабочие из ремонтного отряда, остановился в лесу, пережидая налет. Пассажирам было приказано покинуть вагоны.

Егор, спрыгнув наземь, не побежал в лес, а остановился у бровки дороги, даже несколько прошел вперед, к паровозу, вслушиваясь в далекую пальбу зениток и в глухие разрывы бомб. Впереди, в мутно-темном небе, на самом его горизонте, были видны блуждающие голубовато-белые лучи прожекторов и похожие на вспыхивающие звезды разрывы снарядов. «Бомбят Североград», — подумал он и еще ближе подошел к паровозу, где стояли машинист с помощником, тоже всматриваясь в далекие разрывы.

— А по-моему, бомбят заводы в Заречье, — сказал машинист. — Видишь, разрывы-то слева от дороги…

Послышался стук поезда со стороны Северограда. Егор поднялся на пригорок, встал под березой. Мощный паровоз тащил длинный состав из платформ, на которых стояли длинные приземистые танки с башнями без пушек.

«Что это? Подбитые, что ли везут?» — подумал Егор и стал напряженно всматриваться. Состав приблизился, и он по хорошо знакомым контурам опознал КВ. Только они стояли не на гусеницах, а прямо на платформах, отчего и казались приземистыми. «Не танки, а корпуса везут, — догадался Егор. — Очевидно, с Малинского завода». Он стал считать платформы и насчитал сорок.

«Неужели наш завод разбомбили и корпуса отправляют на Урал?» — явилась тревожная мысль. Но тут же ее под сомнение поставила другая: «А может, наши не успевают, и часть корпусов отправляют в Зеленогорск? Да, это тоже возможно. Должны же там, на Урале, налаживать производство… А может, и наш и Малинский заводы уже эвакуируют?.. Ведь, судя по сводкам, бои идут на подступах к Северограду».

— Эй, товарищ! Вы что там размечтались? — послышался зычный голос коменданта поезда. — Идите к своему вагону — скоро поедем.

Егор подошел к своему вагону и, никого не увидев, направился в лес, возвышавшийся в десяти шагах. Там, на вырванной взрывом сосне, курили его товарищи, пряча цигарки в рукава.

— Неужели приедем к разбитому корыту? — спросил, присаживаясь рядом, Егор.

— Почему так думаешь? — спросил Подкопаев, заросший за два месяца колючей густой бородой.

— Я к паровозу ходил. Оттуда хорошо видно… Бомбят Североград.

— Эка невидаль!.. Не первую ночь его бомбят.

— Состав мимо прошел — танковые корпуса повезли на Москву. Как думаешь, почему?

— Да, невесело, если так… — кашлянул Подкопаев. — Может, и верно разбомбили завод… Нам все же надо пробираться к своим. Там товарищи, видно, в большой беде.

— Налет сильный. Таких в Москве не было, — сказал кто-то из темноты. — Вдруг мосты разбомбят и поезда встанут?

— Пешком пойдем. Отсюда не так далеко, — спокойно ответил Подкопаев.

— Подождите… Кажется, летят, — сказал Егор, прислушиваясь.

— Ло-жись! — крикнул Подкопаев и сам бросился на землю рядом с сосной. Все кинулись в лес — попадали наземь.

Самолеты шли низко. От их железного рева дрожала земля.

«Отбомбили, сволочи, сколько людей погубили… И летят, как у себя дома, ничего не боясь, — подумал Егор, скрипнув от злости зубами. — А их бы сейчас можно из винтовки достать…»

За первой громовой волной прокатилась вторая, затем третья… Потом еще пролетело несколько одиночных самолетов, на большой высоте, очевидно, остатки разбитых эскадрилий. Грохот утих.

Поезд дал три коротких гудка. Ремонтники бросились по вагонам. Говорить не хотелось. Егор пробрался к окну, надеясь опять увидеть дорогие сердцу Малинские места. «Может, Татьяна еще не уехала? А может, грузятся сейчас… прошел же эшелон с корпусами…» Сердце сжималось от ноющей боли. Но вот что-то знакомое… Большая развесистая сосна… но вместо станции лишь обгорелые остовы печей… В сумеречном небе за деревьями ничего нельзя было рассмотреть. «Может, и поселок сожгли… Где же наши? Вдруг погибли под бомбами?..»

Егор прошел к своему месту, присел. Тревожные мысли стали вытесняться более обнадеживающими. «Если отправляют корпуса, значит, завод еще работает. А если работает, значит, не так сильно бомбили. Может, Татьяна и жива. Теперь уж недолго. Как приеду — сразу же буду разыскивать…»

Поезд пришел в Североград на рассвете, но из вагонов никого не выпускали — был комендантский час. Егор и его друзья томились — спать никто не мог. Хотелось скорей попасть домой, к семьям, узнать, живы ли близкие. Одни хоть изредка да получали письма, а Егор, сколько ни писал Татьяне — ответа не было. Два письма отправил старикам на Урал, но и оттуда не отвечали… Других тоже мучила неизвестность…

Подкопаев старался ободрить товарищей. Ероша густую, пропыленную бороду, он глухо заговорил:

— Как разрешат движение — не разбредаться! Мы, хоть и мало нас осталось, есть рабочий отряд, как бы отделение роты. Должны явиться на завод все вместе и доложить о выполнении задания…

Ремонтники на трамвае добрались до Ленинского, потребовали в проходной свои пропуска и явились к дежурному по заводу.

Дежурный — незнакомый, сурового вида человек, в сапогах, в полувоенном костюме, выслушав их, задумался:

— Что же делать с вами, товарищи?

— Мы пойдем по своим цехам, — сказал Подкопаев.

— Верно! — согласился дежурный и, записав в журнал фамилии прибывших, добавил: — Идите по своим цехам и доложите начальникам или мастерам, что вы вернулись. Пусть поставят на работу и на довольствие. А вы, товарищ Подкопаев, задержитесь. Напишите рапорт на имя директора о выполнении задания.

— Будет сделано! — сказал Подкопаев, остальные вышли из кабинета.

Егор, попрощавшись с товарищами, подтянул свой рюкзак и направился во второй механосборочный.

Вся левая часть завода была окутана дымом, сквозь который еле просматривались корпуса. Вдруг завыла сирена. Егор отскочил. Мимо промчались две пожарные машины. «Видать, ночью бомбили наш завод, — подумал Егор. — Наверное, еще тушат пожары…»

Шагая к своему корпусу, он не увидел помещений модельного и ремонтного цехов. Исчез колесный цех и стоявшие на пути деревянные постройки. «Неужели разбомбили и сожгли?» Место под ними было выровнено, и по нему протянулись железнодорожные пути к большим корпусам.

А дальше Егор увидел деревянные эстакады у корпусов и большие проломы в кирпичных стенах. «Очевидно, через них выволакивали и с эстакады грузили станки…»

Пройдя еще дальше, он увидел длинный железнодорожный состав. На платформах, прикрученные проволокой, стояли станки и другое заводское оборудование, штабелями были уложены грубо сколоченные ящики, очевидно, с инструментами, приспособлениями и с деталями танков.

«Видать по всему — идет эвакуация», — подумал Егор и зашагал еще быстрее…

Второй механосборочный цех, где собирались танки, уцелел. Только слева, в крыше, зияла дыра — светилось дымное небо — след недавней бомбежки. Однако цех шумел, гудел, работал. Этот ровный, ритмичный гуд, так привычный его уху, обрадовал Егора. Он сразу направился на участок сборки фрикционов, где должна была трудиться его бригада.

— А, чертушка, вернулся! — встретил его улыбкой мастер Никонов. — Здорово! — он облапил Егора длинными жилистыми руками. — Ишь, прокоптел как! Должно, понюхал пороху?

— Всего хлебнул, — усмехнулся Егор. — А вы как? Все живы-здоровы?

— Из твоей бригады только Васька шестипалый остался… и тот в ночную работает. Кого на фронт забрали, кого поранили… Но я рад-радешенек, что ты вернулся, Егор. Будешь опять бригадиром.

— Ладно, договорились…

— Пойдем, я тебя определю в общежитие. Мы ведь теперь на казарменном положении. Тут и спим при цехе. Карточки у тебя имеются?

— Есть, московские. Я ведь там на заводе ремонтировал танки.

— Потом расскажешь. А теперь — айда! Надо уладить с койкой, со жратвой — и тут же за работу!

Егор попросил, чтоб его поставили в ночную смену: надеялся днем съездить в Малино, узнать, что с Татьяной.

Оформив все дела по бригаде, он пошел домой помыться, побриться, привести себя в порядок и на полу, под дверью своей комнаты, увидел письмо от Татьяны.

«Дорогой Егор! Сегодня мы неожиданно уезжаем на Урал. Берут в свой вагон знакомые из института, который эвакуируется в Зеленогорск. Едем в неизвестность и очень боимся… Если ты вернешься — напиши родным. Очевидно, мы пока остановимся у них. Так тяжело оставлять родное гнездо. Мама плачет… Я очень боюсь за тебя. Целую и обнимаю. Твоя Татьяна».

— «Твоя Татьяна», — повторил Егор последнюю фразу и улыбнулся. Оттого что Татьяна жива и теперь вне опасности, ему захотелось плясать. Он тихонько притопнул и тут же сел за письмо, решив описать все, что с ним было. В эти минуты Егор и подумать не мог, что все случившееся, все пережитое им за эти два месяца — только прелюдия к тому, что предстояло ему испытать…

Когда, помывшись и часа два поспав, он снова пришел на завод, пред ним предстала страшная картина разрушений, которая утром была не видна из-за дыма.

Свернув чуть вправо, он пошел к главным корпусам и сразу же остановился: на месте ремонтного цеха, где он когда-то работал, высились опаленные огнем, закопченные стены с черными провалами окон. В них были видны искореженные взрывом балки перекрытий, остовы бетонных колонн…

Постояв, он пошел дальше и скоро снова вынужден был остановиться. На месте перед войной возведенного нового корпуса торчали остатки стальных ферм и дыбилась груда мусора из обломков бетона, стекла, железа.

Там копошились люди, работали два крана, стояли машины с красными крестами.

«Должно, пытаются еще спасти погребенных под обломками», — подумал Егор и торопливо пошел ко второму механосборочному. У двери, в напряженных позах, задрав головы стояли рабочие.

— Да это же наш СБ — скоростной бомбардировщик.

— Чего же он снижается и делает круг над заводом?

— Верно, верно, смотрите…

— Может, заблудился…

— Вот непутевый… Надо на фронт лететь, а он в Североград приперся.

Самолет еще больше снизился и пошел над главными корпусами.

— Наш! Наш! — закричала какая-то женщина. — Красные звезды на нем.

В этот момент люк самолета раздвинулся и оттуда выскользнуло что-то черное, остроносое.

— Бомба! Бомба! Ложись! — взвился чей-то голос.

Егор видел отчетливо, как бомба скользнула вниз и исчезла из глаз. Он бросился на землю, закрыл глаза, ожидая взрыва.

Секунды летели томительно. Люди лежали, как приговоренные к смерти. Вдруг вздрогнула земля от глухого удара и стало тихо.

Егор первый вскочил и побежал туда, где должна была упасть бомба. Пришлось огибать большой корпус. Когда Егор прибежал, пространство между корпусами уже было оцеплено военными. За ними толпились рабочие, обсуждая случившееся.

— Неужели среди наших летчиков есть подлецы и предатели?

— При чем тут наши летчики? — густым басом отвечал старик в кожаном фартуке. — Ясно, что это немцы прилетали на захваченном самолете.

— А бомба-то умнее их оказалась. Не взорвалась. Не захотела своих убивать.

— Не захотела? — усмехнулся старик-рабочий. — Видите, угодила в кучу песка, который привезли для тушения зажигалок.

— Верно. Так и есть. Выходит, не рассчитали фрицы. Думали, пройдет номер.

— Он бы и прошел, если б не песок, — сердито проговорил басовитый голос.

— Куда глядят наши противовоздушиики?

— То-то и оно! — назидательно сказал старик-кузнец. — Война не забава. Тут надо глядеть в оба…

2

С той поры, как на заводе появился Махов, Шубов все острей ощущал ложность своего положения. Он был директором огромного завода, который продолжал выпускать тракторы и артиллерийские тягачи и должен, обязан был выполнять план, о чем беспрестанно напоминали из Наркомата. В то же время на заводе командовал другой человек, распоряжения которого должны были выполняться беспрекословно. «Глупо получилось, — размышлял Шубов. — Я сам же отдал приказ, чтоб его распоряжения выполнялись безоговорочно, и сам себя поставил в дурацкое положение… Из-за этого двоевластия порой моя роль сводится к нулю. Смородин, который раньше пикнуть не смел, нахамил мне. Дважды я пытался говорить с Парышевым, а у него одни ответ: «Надо помогать Махову». Я скрепя сердце терпел этого узурпатора, думал, что пройдет какое-то время и меня назначат директором танкового завода. Но Парышев молчит, а Махов все больше и больше забирает в свои руки власть. Сегодня пришел и потребовал двести такелажников и двадцать тракторов, чтоб перетаскивать станки. Я сказал, что подумаю… Он ушел недовольный и, очевидно, будет жаловаться или самовольно возьмет людей. Парышеву звонить бесполезно. Поеду-ка я в обком, все расскажу Сарычеву, может быть, он позвонит в Москву…»

В приемной первого секретаря обкома партии было много народа. Все терпеливо ждали. Но Шубов, привыкший к тому, что его принимали вне очереди, кивнув всем, направился прямо к двери.

— Извините, Семен Семенович, — остановил его помощник, — у товарища Сарычева — уполномоченный ГКО.

«Черт возьми! — выругался про себя Шубов. — Еще одного командира прислали на нашу голову». Но не единым мускулом не выдав возмущения, неторопливо подошел к дивану и сел. Ждать пришлось порядочно. Шубов еле сдерживал себя, чтоб не уйти. И здесь, казалось ему, он был поставлен в унизительное положение. Он нервно сжимал и разжимал пальцы: «Черт меня дернул ехать — надо было позвонить, договориться. Совсем забыл, что война…»

Наконец дрогнула дверь, и взгляды ожидающих устремились к ней. Каждому хотелось увидеть грозного уполномоченного ГКО. Но из двери вышел весьма неприметный человек среднего роста и средних лет в поношенном штатском костюме. Подойдя к помощнику, спросил глухим голосом:

— Меня кто-нибудь проводит на завод?

Помощник вскочил и по-военному отчеканил:

— Так точно, товарищ Черепанов! У подъезда вас ждет с машиной заведующий промышленным отделом Юрезанцев.

— Благодарю вас! — негромко сказал Черепанов, взглянув на помощника голубыми глазами, и неторопливо вышел.

Помощник юркнул в кабинет.

«Ну, теперь меня», — подумал Шубов и приготовился встать.

— Товарищи с Украины! — объявил помощник, выходя из кабинета.

Поднялись сразу трое и скрылись за дверью.

Помощник извинительно взглянул на Шубова и развел руками, как бы говоря: «Что я могу поделать — война!..»

Шубов, скрипнув пружинами дивана, встал, прошелся и, взглянув на генералов у двери, опять сел.

Его вызвали только четвертым.

Шубов, войдя в просторный кабинет, увидел, что Сарычев что-то пишет, остановился. Но Сарычев тут же положил ручку, вышел из-за стола. Небольшого роста, смуглый, с вьющимися волосами, он встретил Шубова почти на середине кабинета и, пожимая руку, сказал:

— Извини, Семен Семенович, что заставил ждать. Неотложные дела с эвакуирующимися заводами. Прошу садиться.

По приветливому тону и доброжелательности Шубов понял, что Сарычев к нему не изменил отношение, и начал сразу о деле:

— Осложняется положение на тракторном, Семен Николаевич. Махов сегодня потребовал двести такелажников и двадцать тракторов. Будут перетаскивать станки… Скоро совсем перестанем делать тракторы.

— Знаю. Только вчера был у вас.

— Так как же быть? — озабоченно спросил Шубов.

— Делайте отдельные узлы, запчасти, детали.

— Ведь рушат такой завод.

— Не рушат, а перестраивают в танковый. И ты должен помогать всеми силами. Теперь главное — танки. Этому должно быть подчинено все!

Шубов шевельнулся на стуле и вмиг понял, что ему нужно резко изменить свое поведение. Не только понял, но тут же заставил себя перестроиться.

— Разве я не понимаю, Семен Николаевич. Ведь война! Но старая любовь, говорят, сильнее новой, — переходя на шутливый тон, заключил он. — Мы жили тракторами.

— Теперь надо полюбить танки, — не принимая шутливого тона, продолжал Сарычев. — Поезжай на завод и помогай Махову. — Шубов поднялся и протянул руку Сарычеву.

— Все, Семен Николаевич. Буду как проклятый создавать танковый завод…

Вернувшись на завод, он тут же выделил Махову двадцать тракторов и требуемых людей и приказал в кузнице готовить стальные листы для перетаскивания станков. Он надеялся, что Парышев, увидев такое рвение, изменит свое отношение и назначит его директором танкового завода.

3

Владимир Павлович Черепанов был ученым-металлургом и занимал высокий пост в Наркомате черной металлургии. До войны он почти пять лет прожил в Германии, работал на заводе Круппа, хорошо изучил процессы выплавки и проката качественных сталей, в том числе и броневой.

Именно это обстоятельство еще до войны сблизило его с танкостроителями. Как один из руководителей треста он участвовал в разных комиссиях по испытанию танков. Случалось ему бывать на танковых заводах, а на заводах бронекорпусов он был своим человеком.

Очевидно поэтому в конце августа он был вызван к Сталину, который его знал.

— Мы тут посоветовались, товарищ Черепанов, и решили послать вас уполномоченным ГКО на Урал, — сказал Сталин. — Надо наладить массовый выпуск бронекорпусов тяжелых танков.

— Когда ехать, товарищ Сталин? — спросил Черепанов, чувствуя, что вопрос о нем уже решен.

— Не ехать, а лететь! И лететь немедленно. Сегодня. Сейчас…

— Хорошо, товарищ Сталин. Я вылетаю немедленно, — поднялся Черепанов.

— Желаю успеха! — вдогонку сказал Сталин…

Черепанов вылетел в тот же день, не успев попрощаться с семьей, которая была на даче, и даже не получив мандата, так как никто в секретариате не решился без времени нести его на подпись к Сталину.

Прилетев в Зеленогорск, Черепанов вышел из самолета с набитым портфелем и пошел к остановке автобуса, надеясь поймать такси, чтоб добраться до города.

— Вы, случайно, не товарищ Черепанов? — остановил его белобрысый человек.

— А вы кто? Почему интересуетесь?

— Я из обкома партии, — он показал удостоверение. — Поручено встретить… Я с машиной.

— Спасибо! — сказал Черепанов, удивленный такой заботой.

— Заедем в гостиницу, для вас приготовлен номер. А оттуда прямо к товарищу Сарычеву. Он ждет…

— Спасибо! Поехали, — Черепанов зашагал рядом с встречающим…

Пробыв у Сарычева около часу, он вышел к машине и увидел того же белобрысого человека.

— На завод? — спросил Юрезанцев.

— Да, на завод…

Пропуск был уже заказан. Юрезанцев провел Черепанова на второй этаж, представил директору и, поклонившись, ушел.

Директор завода имени Куйбышева, Петр Афанасьевич Шумилов, несмотря на свою фамилию, был весьма тихим человеком. Худощавый, смуглый, с пышными, свисающими на лоб волосами, он смотрел из-под темных бровей голубовато-серыми грустными глазами, словно война уже успела нанести ему тяжелую рану.

— Я знаю о вашем назначении, товарищ Черепанов, — пожимая протянутую руку, негромко сказал директор. — Присаживайтесь. Рад познакомиться.

Черепанов за свои сорок с небольшим повидал много разных директоров. Все они были чем-то похожи друг на друга.

Несмотря на разные характеры, манеры, привычки, каждый из них сохранял в себе особенные черты хозяйственного руководителя большого размаха. По осанке, по обращению и манере говорить, наконец, по одежде и даже по походке Черепанов мог бы узнать директора среди сотни других людей.

Шумилов же своей простотой и скромностью больше напоминал провинциального учителя средней школы.

— Вы давно директорствуете, Петр Афанасьевич?

— Третий год всего. А до этого был начальником цеха.

— Вы, очевидно, информированы о цели моего приезда, Петр Афанасьевич?

— Да, меня известили.

— Тогда позвольте узнать, как обстоят дела с производством корпусов? Сколько вы свариваете в сутки?

— Мы ведь только получили такое задание, — смущенно заговорил Шумилов, — и еще не начинали…

— Как не начинали? — удивленно, с тревогой во взгляде, спросил Черепанов.

— Мы еще не получили ни одного листа броневой стали.

— А оборудование? — спросил, бледнея, Черепанов.

— Неделю назад привезли из Донбасса штамповочный пресс.

— И что же?

— Мы сразу начали делать под него фундамент. Он давно готов. Сохнет… Но у нас нет специалистов, которые бы могли смонтировать такой пресс. Наш завод другого профиля. Вот механическую обработку деталей и сварку корпусов мы сможем освоить.

— А башни? Как же башни?

— Сваривать и отливать сможем. У нас есть замечательные литейщики, — так же просто и спокойно продолжал Шумилов, словно речь шла об отливке утюгов. — Смущают лишь детали в танковой башне. Их надо штамповать… Без мощного пресса не обойтись…

— Да, скверно, — тяжко вздохнул Черепанов. — Я этого не ожидал. Ведь сюда вот-вот приедут североградские танкостроители. Спросят про корпуса. Как будем выходить из положения?

Тревога, охватившая Черепанова, передалась и Шумилову. Он, облизав сухие губы, заговорил слегка задрожавшим голосом.

— Я звонил на соседние заводы, но пока ничего не удалось… Послал также телеграмму в Наркомат, в трест, что брони не шлют…

— Что же ответили?

— Ответили, что принимают меры.

Черепанов в волнении тихонько постучал пальцами по столу:

— Придется лететь в Магнитку. Как вы смотрите?

Шумилов растерянно пожал плечами, как бы говоря: «Где мне об этом знать…»

— Давайте договоримся так, Петр Афанасьевич, — придвинулся к нему Черепанов. — Я сегодня же лечу в Магнитку, а вы едете в обком и просите помочь срочно найти монтажников для пресса. Ведь приезжают же заводы с людьми. Без этого мы не сдвинемся с мертвой точки.

— Согласен с вами полностью, товарищ Черепанов. Но очень прошу — заедемте в обком вместе. Вы своим авторитетом очень поможете делу.

— Машина есть?

— Есть, есть! Стоит у подъезда.

— Тогда едемте сейчас же.

Черепанов поднялся и торопливо пошел к двери.

4

Сарычев одобрил решение Черепанова лететь в Магнитку, хотя предупредил, что задание прокатывать броневую сталь там получено. «Если вы поторопите — будет хорошо, — сказал он, — однако лучше поезжайте поездом — самолета сегодня не будет».

Оставив Шумилова в обкоме, где ему обещали навести справки о монтажниках на эвакуированных заводах, Черепанов поехал на вокзал — до поезда оставалось меньше часа.

Купив билет в кассе брони, он вышел на перрон, забитый народом, и поспешно пошел к третьему вагону. Вдруг на него налетел, чуть не сбив с ног, человек с забинтованной головой, с чайником в руке.

— Извините! Не скажете ли, где кипятилка?

Черепанов хотел было выругаться, но, взглянув на колючее лицо с большим сизым носом, радостно воскликнул:

— Антипин! Неужели ты?

— Я, я, Владимир Павлович! Уж извините, чуть не сбил вас.

— А, пустяки… Ты как тут оказался?

— Еду с бригадой, а куда и сам не знаю. Сказали в Зеленогорск, а здесь, говорят, не принимают…

— Где ваш состав?

— На третьем пути стоим.

— Идем скорее, пока поезд не ушел — вы до зарезу нужны.

— Да как же? Говорят, семьи наши отправили в Сибирь?

— Вернем семьи. И вас устроим, как надо. Пойдем скорей!

Антипин знал Черепанова как большого начальника и очень обрадовался, что встретил его. Они перебрались по тормозам на третий путь, и Антипин бегом бросился к своему вагону:

— Ребята, нам повезло! Скорей выкидывайте манатки — остаемся здесь!..

Обвешанные рюкзаками, узлами, чемоданами, двадцать заросших бородами, изможденных людей гуськом потянулись к трамваю. Пока ехали к заводу, Антипин успел рассказать, что они выехали с Малинского завода последними. Демонтировали и грузили оборудование, и вдруг приказ — немедленно уезжать!

— И что же, не разбомбили?

— Хуже! В дороге попали под артиллерийский обстрел. Треть поезда пришлось бросить. Людей, правда, забрали.

— Ваших, малинских?

— Нет. Наш вагон прицепили к североградскому поезду. У нас двоих убило, а меня вот царапнуло осколком.

— Ладно, потом расскажешь, приехали! — сказал Черепанов. — Давайте разгружаться.

Двадцать человек, где были и пожилые рабочие и молодежь — Черепанов со всем скарбом привел в приемную.

— Вещи сложите на пол, сами со мной к директору!

— Айда, ребята, раз такое дело, — сказал Антипин и вслед за Черепановым вошел в кабинет, ведя за собой остальных.

— Вот, Петр Афанасьевич, принимайте гостей! — с улыбкой сказал Черепанов. — Говорят, на ловца и зверь бежит. Лучшая монтажная бригада с Малинского завода. Случайно встретил на вокзале — пробирались в Сибирь.

— Малинцы же едут к нам. Многие уже приехали.

— Вот так штука. А нам сказали, что наши эшелоны ушли в Сибирь, — ближе к столу шагнул Антипин.

— В этом мы разберемся, товарищи, — остановил Черепанов. — А сейчас о деле. Нужно срочно смонтировать большой пресс — от этого зависит производство танков. Фундамент уже готов. Как, возьметесь?

— Надо взглянуть, Владимир Павлович, — профессионально заговорил бригадир. — Вы ведь, наверное, срок определите?

— Самый жесткий. Немец подходит к Москве.

— Тогда тем более…

— Хорошо. Пойдемте в цех.

Директор вышел из-за стола и повел бригаду через другие цехи, где делали снаряды.

— Арестованных, что ли, привезли? — спросил кто-то из рабочих. — Прямо доходяги из доходяг.

— Это североградцы приехали, дура! — прикрикнул на него сосед.

Кузнечный цех, через который они проходили, содрогался от железного стука и грохота. Справа, выстроившись по ранжиру, пылали нагревательные печи и работали шесть паровых молотов. Слева, в углу, было пустое место.

— Здесь, что ли, будет стоять пресс? — спросил Антипин, крикнув в самое ухо директора.

— Нет, в сварочном цеху, рядом! — прокричал директор.

Они вошли в огромный корпус, где почти не было никакого оборудования, кроме двух массивных портальных кранов. Вдалеке виднелся провал в полу и в нем — серая глыба фундамента. Вокруг лежали громоздкие стальные детали пресса. Туда и подвел директор монтажников и Черепанова.

— Вот, Антипин, все хозяйство перед тобой, — указал Черепанов… — Прикинь, посоветуйся с ребятами, и выходите во двор. Мы будем там.

— Хорошо! — кивнул Антипин.

Черепанов взял под руку Шумилова, и они вышли на воздух.

— Ну, что скажете, Петр Афанасьевич? Нравятся ребята?

— Я удивляюсь, как вы просто и здорово с ними говорите.

— Много лет работали, можно сказать, вместе.

— А позвольте спросить, Владимир Павлович, сколько обычно дается времени на монтаж такого пресса? Для меня это дело совсем новое.

— До войны планировали четыре — шесть месяцев.

— Что вы? Это же зарез…

— Теперь, я надеюсь, они сделают вдвое, а может, и втрое быстрее.

— Да ведь они еле на ногах стоят…

— Ваше дело их поддержать. Подправить.

— Об этом что говорить, все отдадим, лишь бы…

Железная широкая дверь с лязгом отошла, и монтажники вышли во двор.

— Ну, что надумали, Антипин? — сдвинув легкие брови, спросил Черепанов.

— Кое-что надумали… Но есть к вам условия.

— Выкладывай!

— Ежели поставите рядом, в бытовках, топчаны или койки, чтоб мы могли иногда соснуть…

— Ясно! Поставим!

— Ежели обеспечите едой, чтобы носили прямо сюда.

— Принято! Сделаем! — отрубил Черепанов. — Что дальше?

— Если позаботитесь, чтоб разыскали и привезли сюда наши семьи… то мы обещаем работать день и ночь и смонтировать пресс, — Антипин остановился и, набрав в грудь воздуха, выдохнул разом: — За три недели!

На лице Черепанова выступил румянец, глаза заблестели. Он хлопнул по плечу Шумилова:

— Ну, что скажешь, директор?

Шумилов отер ладонью со лба пот:

— Я даже не смею верить…

— Вот это напрасно, Петр Афанасьевич. Если малинцы дают слово — они не подведут.

— Сведите нас пожрать, — нарочито грубо сказал Антипин, — и готовьте казарму. Мы сейчас же приступим к работе…

5

Пустырь, на котором можно было разместить до шести стадионов, огородили забором, осветили прожекторами, и он превратился в гигантский человеческий муравейник. Десятки экскаваторов и кранов, беспрерывный поток машин, тракторов с тележками, лошадей, железнодорожных составов с материалами, тысячи землекопов, каменщиков, плотников, опалубщиков, бетонщиков, монтажников железных конструкций копошились на этом развороченном пространстве круглые сутки. Даже в обеденные перерывы работы не прекращались ни на одну минуту — обедать ходили по очереди.

Махов раза два приходил на строительство и, постояв, уходил, никому не сказав ни слова: боялся своим вмешательством помешать делу, которое буквально кипело.

Помимо длинных котлованов под фундаменты стен, копались ямы под фундаменты станков, под термические печи, под опоры могучих портальных кранов. Рылись траншеи под различные коммуникации. Десятки инженеров с чертежами в руках строго следили за работой на своих участках, не допуская путаницы, неразберихи, хаоса.

Как только застывал фундамент, в который укладывали и бут, и куски гранита, и булыгу, и глыбы известняка, — все, что было поблизости, — каменщики сразу же начинали возводить стены, а монтажники устанавливать опорные колонны и перекрытия. Таких темпов работы, такого неистового старания нигде и никогда не видели даже ветераны-строители, бывшие героями первых пятилеток. Гигантский танковый корпус с каждым днем рос, как трава по весне, вздымаясь все выше и выше.

Махов, боявшийся поначалу, что строители не управятся до зимы, теперь поверил Самсонову и почти ежедневно звонил ему, справлялся, как идут дела, спрашивал: не нужна ли помощь.

— Готовь производство, Махов. Мы не подведем! — слышался в ответ уверенный голос.

— Неужели справитесь одни?

— Вот именно! — отвечал Самсонов.

Все же Махов заглядывал на строительство, подолгу стоял, любовался, всматривался в простые, грубоватые липа каменщиков, бетонщиков, монтажников.

«Упрямый, несгибаемый народ. Как работают! А! Таких никакая беда не сломит…»

Как-то вечером, вернувшись со строительства, постучал в дверь Копнову.

— Ты, Валентин, не заглядывал на строительство танкового корпуса?

— Как же? Только сегодня там был. Вот это работают!

— Видел? То-то же… А читал о них стихи в многотиражке?

— Нет, еще не заглядывал…

— Вот газета, ну-ка почитай.

Копнов развернул газету.

Вот они — в стремительном наброске,

В беглых, но решительных штрихах;

В телогрейках, съеденных известкой,

В кирзовых разбитых сапогах.

— Верно! Такие они и есть. Вали дальше!

Вот они — отечества утеха:

Вятичи, рязанцы, туляки,

Те, которым горе не помеха,

Те, которым робость не с руки.

Сколько их с Московья, с Украины

На Урал забросило войной,

Чтобы враг за русские руины

Поплатился дорогой ценой.

— И поплатится! Еще как поплатится-то! — воскликнул Махов. — Только бы побыстрей возвели танковый корпус и дали бы развернуться нам… Только бы побыстрей…

6

Шубову врезались в память слова Сарычева: «Теперь главное — танки! Этому должно быть подчинено все!..» «Да, он прав: немцы подходят к Москве, не сегодня-завтра падет Киев, а Сарычев спокоен. Очевидно, верит, что мы устоим. И Махов верит! А я как-то растерялся… Естественно, меня ототрут с тракторами. Чтоб быть на виду — нужно жать на танки. А ведь я вполне мог бы возглавить это дело. Я знаю завод! Кому же еще руководить? Покажу себя, и Парышев поймет, что нужно опираться на меня. Надо делать так, чтоб ни одно указание Парышева не проходило мимо». Он позвонил. Вошла, как всегда, накрашенная секретарь. Она была сестрой его жены, и Шубов был с ней откровенен.

— Ты опять, Матильда, намазалась? Должна понять, что война и это неприлично. Разные люди бывают у меня.

— Понятно, Сеня. Что еще?

— Все телеграммы Махову просматривай и прежде показывай мне.

— Понятно. Что еще?

— А теперь иди и смой краску.

Матильда фыркнула и ушла, но минут через двадцать явилась снова.

— Что, смыла?

— Нет. Телеграмма Махову. Правительственная.

— Давай!

Шубов развернул телеграмму:

«Приднепровцы телеграфировали, эшелон пятнадцатитонным молотом попал под бомбежку. Уничтожен шабот молота — стопятидесятитонная стальная отливка. Срочно примите меры отливки шабота на месте. Сегодня вылетает нарочный с чертежами. О результатах сообщите незамедлительно.

Парышев».

Прочитав, Шубов даже присвистнул.

— Ну, что? — спросила Матильда.

— Сейчас же снеси телеграмму секретарю Махова. Поняла?

Матильда пожала плечами, взяла телеграмму и ушла.

Шубов, поднявшись, заходил по кабинету, потирая руки. «Очевидно, Махов сейчас сам прибежит ко мне. Тут без меня не обойтись. Вот именно здесь-то я и должен себя показать…»

Шубов целый день просидел в кабинете, поджидая Махова, но тот не пришел.

«Странно. Неужели решил обойтись без меня?» — подумал Шубов, уезжая домой. Но утром, когда приехал на завод, Махов уже сидел в приемной. Шубов поздоровался с ним за руку, назвал по имени-отчеству, любезно пригласил в кабинет.

— Вот, взгляните, — тоже называя его по имени и отчеству, — сказал Махов, кладя на стол телеграмму и чертежи.

Шубов внимательно прочел телеграмму, словно видел ее первый раз, взглянул на чертеж.

— Да, дело серьезное, Я сейчас вызову главного металлурга и лучшего литейного мастера. Посоветуемся, — сказал Шубов, нажимая кнопку.

— Да, пожалуйста.

Вошла Матильда Ивановна, старательно стерев краску с губ.

— Срочно ко мне Случевского и Клейменова из второго литейного.

— Слушаюсь!

Почти тотчас вошел высокий и худой, как Шубов, горбоносый Случевский, с седой, торчащей шевелюрой.

— Вызывали, Семен Семенович? — спросил, осклабясь.

— Да, садитесь, Вадим Казимирович, есть важное дело.

По первым словам: «Вызывали, Семен Семенович» — Махов уже составил о нем нелестное мнение. Однако когда Шубов представил его как главного металлурга завода, Махов пожал его худую, длинную и холодную руку.

— Очень рад.

Шубов, отодвинув телеграмму, сказал, что нужно срочно отлить шаблон, и показал Случевскому чертеж.

Тот, шмыгая большим горбатым носом, долго рассматривал чертеж, думал, наконец спросил:

— Вес отливки сто пятьдесят тонн?

— Да, — подтвердил Шубов.

— Не выйдет, Семен Семенович. У нас и ковшей таких нет, и оборудование не приспособлено. Надо переадресовать заказ Уралмашу.

— Да ведь война! — не выдержал Махов. — Когда тут заниматься переадресовкой и перевозками?

В дверь протиснулся большой, седоусый, в брезентовой куртке литейный мастер Клейменов.

— А, Гаврила Никонович! — поднялся Шубов. — Проходите, присаживайтесь… Это потомственный литейный мастер, — обратился он к Махову. — Отец и дед его прошли «огненную работу» на казенных заводах. Такие мастера, как Гаврила Никонович, у нас на Урале наперечет. Познакомьтесь!

— Мы знакомы! — привстал Махов. — Здравствуйте, Гаврила Никонович.

— Здравствуйте! — Клейменов поздоровался с Маховым, с директором, с Случевским и сел, гулко вздохнув.

— Скажите, Гаврила Никонович, — начал издалека Шубов, — вам не приходилось отливать большие детали?

— Случалось и большие, а что?

— Надо срочно отлить стопятидесятитонный шабот для молота. Как вы думаете, возможно это в наших условиях?

— Ежели война заставит — мы черта с рогами отольем, — усмехнулся старый мастер.

— Нет, серьезно, Гаврила Никонович. Без шабота мы не сможем пустить молот. Встанет все танковое производство.

— Коли такое дело — надо помозговать. Вроде у вас чертеж на столе?

— Да вот, взгляните.

Махов внимательно следил, как старый мастер, развернув чертеж, измерял что-то своим циркулем. Все напряженно ждали, что он скажет. Клейменов, рассмотрев чертеж, положил его на стол.

— По чертежу-то штука нехитрая, — сказал он неторопливо и перевел взгляд на Случевского. — А что вы скажете, Вадим Казимирович?

Случевский не ожидал от мастера такого заключения, тем более он не ожидал, что тот после этого спросит его мнение. Он заерзал на стуле, взглянул на Шубова, как бы ища поддержки. Его опередил Махов:

— Главный металлург сказал, что на заводе нет больших ковшей и что вообще здесь шабот отлить невозможно.

— С ковшами обойдемся. Можно заливать сразу из двух, ну а вообще-то надо прикинуть…

— Вы скажите прямо — беретесь за отливку или нет? — заторопил Шубов. — Мы должны дать ответ наркому.

— Погоди, Семен Семенович, — забасил старый мастер, — шаботы отливать — не блины печь. Тут надо не семь, а десять раз примерить. Надо и место присмотреть, и с модельщиками, и с формовщиками, и с инженерами посоветоваться. Надо все обмозговать. Не всякая опока выдержит сто пятьдесят тонн стали.

— Сколько вам, Гаврила Никонович, надо времени, чтобы все обдумать? — спросил Махов.

— Я так понимаю, что надо пошевеливаться.

— Да, времени у нас мало, — подтвердил Махов.

Гаврила Никонович достал из кармана старинные часы на цепочке, открыл крышку.

— Что скажете, если послезавтра в это же время?

— Хорошо, — сказал Махов. — Послезавтра здесь, в двенадцать вы должны дать ответ… Идите, думайте…

Был конец августа, а на Урале все еще стояла жара. Еще на той неделе, когда Татьяне, как эвакуированной, дали хлебные и продуктовые карточки, Гаврила Никонович сказал ей: «Ты, Татьяна, не торопись с работой. Пока держится тепло — побудь на даче. Пусть внучонок и мать погреются на солнышке. Да и тебе после такой встряски передохнуть не мешает. Зима будет тяжелая…»

Татьяна, поблагодарив, осталась со своими на даче, хотя беспокоилась о работе и о Вадике, которого надо было определять в школу.

В тот день Гаврилу Никоновича отпустили с работы раньше. Он, как и в мирное время, пошел домой пешком, сняв сапоги, и обулся только перед дачным поселком — было совестно перед невесткой.

Все домочадцы, кроме стариков, сидели на террасе и который раз перечитывали вслух длинное и страшное письмо от Егора. Гаврила Никонович, помывшись, тоже стал слушать, но, уловив главное, что Егор жив и, вернувшись в Североград, работает на заводе, он опять, как в дороге, стал думать о шаботе, о том, как его отлить…

После ужина Гаврила Никонович ушел во двор и сел на скамейку под сиренью.

— Отец чем-то обеспокоен, а может, и заболел, — шепнула Варвара Семеновна невестке. — Ты бы, Татьянушка, поговорила с ним.

— Хорошо, поговорю, — сказала Татьяна и вышла во двор.

— Что-то вы сегодня рано, Гаврила Никонович? — сказала она, подходя. — Уж не заболели ли?

— Нет, не заболел, дочка. Раньше отпустили потому, что велели подумать… Ты присядь. Поговорим.

— Спасибо. — Татьяна присела. Осторожно спросила: — О чем же подумать просили?

— А о шаботе. Шабот нам поручили отливать для большого молота. Выбрали меня. А наш завод никогда не занимался крупным литьем. Вот и думай… А в шаботе-то сто пятьдесят тонн. Каково?

— У нас на Малинском, когда я только начала работать, отливали станины для блюминга по двести тонн каждая.

— Так ведь у вас, наверное, завод приспособлен?

— Нет, нет… Ковши были по сто тонн. А габариты станин не позволяли их отливать в литейном. Ковши нельзя было поднять выше.

— Так как же вы обошлись?

— Один мастер придумал выкопать яму и в яме поместить опоку.

— Ловко! — воскликнул Гаврила Никонович. — И как же?

— Выкопали яму, а утром в ней чуть не до краев вода.

— Грунтовая?

— Да. Там же кругом болота.

— И наш завод на болоте. Тоже может оказаться вода, — как бы размышляя вслух, сказал Гаврила Никонович. — Как же обошлись?

— Выкачали воду, а яму забетонировали. Как тогда говорили — спустили в нее бетонную кастрюлю.

— В этой кастрюле и поместили опоку?

— Да.

— Хитрецы у вас мастера. Ох, хитрецы! Эта кастрюля предохранила опоку. Ловко! А что, если и нам так поступить?

— Использовать хороший опыт не возбраняется. Только вам надо узнать подробней про блюминг. Об этом писали во всех газетах.

— Это я Зинаиду настропалю. Она сыщет все газеты.

— Вот и посмотрим вместе. Ведь я все-таки инженер.

— Верно, дочка, верно! Ты прямо мне глаза открыла на это самое… Теперь я знаю, как все оборудовать, А уж литью учить меня не надо.

— Значит, решились взяться за отливку, Гаврила Никонович?

— Возьмусь! Формовщики сомневались, выдержит ли опока. А если в яму — бояться нечего! Баста! Завтра пойду к директору и объявлю, что берусь! Ведь на этом самом шаботе будут ковать детали для танков.

— Подождите еще денек. Зина достанет газеты — посоветуемся.

— Ну, денек еще могу. Мне дали срок два дня…

Глава седьмая

1

Черепанов вечером уезжал в Магнитогорск, чтобы принять меры к ускорению проката броневой стали. Хоть и расхвалил он вчера Шумилову малинских монтажников, а все же побаивался за них. «Люди изнурены бомбежками, голодом, тяжелой дорогой, волнениями о судьбе близких. Вдруг переоценили свои силы?»

Утром, вызвав машину, он приехал на завод и, не заходя к директору, направился прямо в цех, где должны были монтировать большой пресс. Он обошел кузнечный корпус и зашел в сварочный с тыла, в ту железную дверь, которая была близко от фундамента пресса.

На фундаменте уже было укреплено массивное основание, и теперь портальный кран спускал на него громоздкую деталь.

Антипин стоял в сторонке и рукой подавал крановщице знаки. Деталь снижалась плавно. Несколько монтажников повели ее чуть влево и опустили в гнездо.

— Стоп! — крикнул Антипин и резко махнул рукой вниз. Деталь плотно осела.

— Хорошо! Крепи! — крикнул Антипин.

Стальной канат отцепили. Стали крепить деталь болтами. Двое рабочих с канатом бросились к другой детали, которая уже была подготовлена к подъему.

Все работали с азартом и упоением. Черепанов залюбовался. И лишь когда стали поднимать вторую деталь, он взглянул вправо и увидел директора, который, стоя в стороне, так же сосредоточенно наблюдал за работой монтажников. Он подошел, молча тронул Шумилова за плечо, кивнул на дверь. Оба тихонько вышли во двор.

— Ну, Петр Афанасьевич, как шуруют монтажники?

— Работают как одержимые. Я не ожидал.

— Значит, пресс будет к сроку, — улыбнулся Черепанов. — Теперь дело за броней. Я сейчас еду в Магнитку. Ночью звонил наркому черной металлургии, он сказал, что броневую сталь варят и отливают в слитки.

— А как с прокатом?

— Сказал, что из Донбасса привезли бронепрокатный стан. Просил поторопить на месте с монтажом. Днями прилетит сам.

— Видимо, до прокатки еще далеко, — вздохнул и как-то поежился Шумилов. — Вы не спешите обратно, Владимир Павлович. Добивайтесь быстрейшего налаживания проката. Здесь я управлюсь.

— За тем и еду, Петр Афанасьевич! Ну, будьте здоровы! Желаю успеха! — Он пожал руку директору и быстро зашагал к проходной.

Утром, выйдя из вагона, Черепанов остановился, задумался: «Черт возьми, я не могу даже вызвать машину. До сих пор не получил мандата. У меня нет и обыкновенной командировки, чтоб получить место в гостинице. Как же я буду требовать, чтоб быстрей прокатывали броневую сталь?..»

На площади Черепанов расспросил, как проехать к комбинату, и почти на ходу вскочил в трамвай. В дороге его тревожили те же мысли. «Даже если и пропустят меня на завод по старому служебному удостоверению, то как же я буду говорить с директором? На пальцах, что ли, доказывать ему, что я уполномоченный ГКО?.. Просить позвонить Сарычеву — тоже неловко. Да, попал я в положение…»

Однако наркоматовское удостоверение в бюро пропусков произвело впечатление. Ему выдали пропуск на пять дней во все цехи.

Черепанов сразу же пошел в заводоуправление, надеясь встретить кого-нибудь из наркомата и уже через них представиться новому руководству.

Поднимаясь по лестнице, он внимательно присматривался к проходившим, но знакомых не попадалось. На втором этаже вдруг кто-то потянул его за рукав:

— Не узнаете?

Черепанов взглянул на невысокого человека с рыжеватой бородкой, в очках.

— Сбитнев? Не может быть…

— Я, я, Володя. Здорово! Ты, взлетев высоко, уже перестаешь узнавать старых друзей. Наверное, забыл, как меня зовут?

— Ленька! Дружище! Да разве тебя забудешь? Здорово!

Они крепко обнялись.

— Давно ли ты здесь?

— Да уж лет шесть. После академии работал в Донбассе, а потом перевели сюда. А ты? Как же ты здесь оказался? В командировке?

— Назначен уполномоченным ГКО по танкам. А вы броню не даете… Вот и приехал ругаться.

— Узнаю старого студенческого комсорга, — усмехнулся Сбитнев. — В цехах был?

— Нет, иду к начальству. Но я так срочно вылетел, что даже мандата не успел получить.

— Что за беда. Тебя же все знают.

— У вас же новое руководство…

— Не с неба же оно свалилось. Все металлурги… Проводить тебя, что ли? Представить?

— А ты куда идешь?

— В блюминговый. Хочешь взглянуть? Там кое-что новое.

— Пойдем, пойдем, интересно…

Они спустились на первый этаж, прошли длинный коридор. Сбитнев отпер дверь своим ключом, и они оказались в большом громыхающем цеху.

Миновав несколько пролетов, вошли в пышущий жаром корпус. Сбитнев потащил Черепанова по железной лестнице. Там подвел к перилам и, повернув за плечо, сказал:

— Теперь смотри!

Черепанов увидел, как навстречу ему из огромной машины, из ее черного зева выползали и катились по валкам длинные, широкие, раскаленные добела листы стали.

Опытным глазом Черепанов сразу определил — начали прокат. На лице его появилась радостная улыбка.

— Неужели катаете броневую? — спросил он.

— Ее! — весело подмигнул Сбитнев. — Ее, голубушку.

— Подожди, да уж не разыгрываешь ли ты меня, Леонид? — вдруг посуровев, спросил Черепанов. — Когда же успели смонтировать бронепрокатный? Разве вы давно получили стан?

— Присмотрись, Володя! Неужели не видишь — катаем на блюминге.

— Черт возьми! Это невиданная дерзость! Никто в мире не пробовал катать броневую на блюминге.

— А мы попробовали и освоили новый метод. Да еще как катаем!

Черепанов отер платком как-то сразу вспотевший лоб и стал всматриваться в громоздкую машину, стоящую посреди цеха на двух толстых лапах, напоминающую какого-то доисторического страшного молоха, который с тяжким грохотом выплевывал из своего зева огнедышащие листы.

«Конечно, это блюминг. Как же я не узнал его сразу?» — подумал он и взял Сбитнева под руку.

— Как же вы отважились, Леонид? Ведь могли загубить блюминг? А?

— Знали, что в случае неудачи, нас ждет тюрьма. А что оставалось делать? Ведь бронепрокатный стан только привезли. Месяца два-три уйдет на монтаж. А фронт ждет танки. Как бы ты поступил?

Черепанов снова взглянул на проплывающие мимо толстые, массивные, дышащие жаром листы, и уже более спокойно спросил:

— Сделали усовершенствования?

— Поставили гладкие валки, и, пожалуй, больше ничего.

«Хитрит, — подумал Черепанов. — Не хочет открывать тайну. Ладно, сделаю вид, что поверил». Он опять взял Сбитнева под руку.

— Скажи, Леонид, только как на духу: качество брони проверяли?

— А как же. Я сам был на испытаниях. Стреляли бронебойными с разных расстояний.

— И как?

— Комиссия дала высокую оценку.

— Ну и изумил ты меня сегодня, Леонид. Пойдем, посидим в холодке.

Они вышли во двор, сели под липами. Черепанов достал коробку папирос.

— Закуривай, дружище.

— О, довоенные, спасибо!

Молча курили, посматривая друг на друга, стараясь отрешиться от дел и вспомнить хоть и трудные, но счастливые годы юности.

— Ишь ты, каким бородачом стал. Наверное, детишек полная квартира?

— Трое растут, — не без гордости сказал Сбитнев, поглаживая бородку, — а у тебя?

— Сын и дочка. Уже большие.

— Отстаешь, Володя. Отстаешь, — усмехнулся Сбитнев, — зато вон куда поднялся! Скоро наркомом будешь!

— Наркомом не наркомом, а дело поручили ответственное. А ты, Леонид, кем же работаешь?

— Да тут в цехе, сменным инженером, — потупившись, сказал Сбитнев.

— Ну, заводище у вас! — восхищенно поглядывал на корпуса Черепанов.

— Вот с нас и требуют, как с богатого дяди. И то дай, и это подай! Только успевай поворачиваться.

— Леонид Иванович! Леонид Иванович! — выбежала на аллейку девушка в пестрой косынке. — Вас срочно к телефону — вызывает парком.

— Сейчас иду! — крикнул Сбитнев и, кинув папироску в урну, подмигнул Черепанову: — Ты посиди тут, Володя, я скоро вернусь.

Черепанов, погрозив ему пальцем, поднялся и тоже пошел в заводоуправление.

2

Смуглая, стройная, похожая на цыганку, с карими, живыми глазами и темными, чуть вьющимися волосами, Зинаида Клейменова нравилась многим. Когда она впервые появилась в технической библиотеке, туда зачастили молодые специалисты. Брали книги, которые им совершенно не были нужны, пытались завести разговор, познакомиться поближе. Зинаида вышла замуж, и читателей в библиотеке стало меньше. На это обратила внимание даже заведующая. Но после, когда мужа Зинаиды Николая призвали в армию, опять появились читатели. То приглашали ее в кино, то покататься на лыжах.

Зинаиде льстило это ухаживание, но она держалась строго, как исстари было заведено у них в семье. Да и мысли ее были там, на границе, где служил Николай.

Вспыхнула война, и многие из ее поклонников ушли на фронт, и библиотека совсем опустела. Изредка заглядывали за справочной литературой солидные, занятые инженеры и тут же уходили.

Зинаида целые дни проводила в грустных раздумьях, в тоске. «Хоть бы какая-нибудь весточка от Николая. Хоть бы одно слово… Ведь и Ольга, и Татьяна наконец получили известия от своих. Почему же мне так не везет…»

В Зеленогорске несколько школ оборудовали под госпитали и привезли раненых, и Зинаида вместе с девушками из центральной библиотеки организовала для них библиотечки-передвижки. Иногда она читала раненым воинам веселые рассказы Чехова и О’Генри, искала фронтовиков, которые в первые дни войны были под Брестом. Хотелось хоть что-нибудь узнать о Николае или его части. Но таких не находилось… И когда Татьяна поручила ей подобрать газеты для отца, Зинаида с радостью взялась за это дело.

Ей удалось найти в газетных подшивках несколько статей и даже брошюрку: «Как создавали блюминг».

Аккуратно вынув из подшивок газеты со статьями, она положила их в большой конверт вместе с брошюрой и, отпросившись у заведующей, приехала домой пораньше.

— Это именно то, что нам нужно, милая Зинуша, — воскликнула Татьяна, взглянув на газеты. — Ты и представить не можешь, какую помощь оказываешь заводу.

— Да, может, в этих газетах и нет ничего такого?

— Есть, есть!.. А вон, кажется, и Гаврила Никонович идет! Зови его скорей.

Зинаида бросилась навстречу отцу, но тот, выслушав ее, усмехнулся в усы.

— Раз газеты привезла — они никуда не денутся. Вот помоюсь, переоденусь, тогда и почитаем.

Татьяна и Зинаида нетерпеливо ждали его на террасе.

— Погоди, мать, не до еды! — послышался глуховатый бас, и Гаврила Никонович вышел на террасу.

Зинаида тут же принялась читать вслух, иногда останавливаясь на непонятных словах, которые поясняла Татьяна.

— Ну, башковит у вас народ на заводе! — ласково поглядывая на Татьяну, басил Гаврила Никонович. — Ловко они удумали — в яме отливать. А ведь литейка-то, поди, похуже нашей была?

— Не знаю, но наш завод очень старый. Хотя его и реконструировали, но все же с новыми не сравнится. А вот мастера у нас замечательные.

— Что говорить, раз такую штуку удумали. Молодцы! Я так смекаю, дочка, что нам свою работу по их модели надо строить. Вот только не пишут, как охлаждали отливки. Ведь экие махины должны долго остывать. А литейщиков тоже, должно, подгоняли.

— Пишут, что к Первому мая брали обязательство.

— Вот, вот! Может, студили холодным воздухом?

— Этого я не знаю, Гаврила Никонович, — озабоченно сказала Татьяна. — Но думаю, что искусственное охлаждение могло повлиять на качество отливки. Его вряд ли применяли. Трудно было добиться при холодной струе равномерного остывания.

— Вот и я опасаюсь этого. А все же в яме-то будет похолодней, чем наверху?

— Конечно, Гаврила Никонович. Вы же сами, очевидно, отливки из качественной стали остужаете в колодцах?

— А как же? Как же… Обязательно. Стало быть, и в этом отношении в яме отливать выгодней?

— Безусловно!

— Ну, спасибо, дочки, что просветили, надоумили старого мастера. Дайте-ка мне эти газетки, я ишо сам почитаю. Завтра мне надо ответ давать.

В последние дни на завод стали прибывать эшелоны с оборудованием и семьями рабочих и специалистов. Оборудование сгружали прямо на землю, иногда в грязь, в лужи. А людей надо было расселять, устраивать.

Махов почти не бывал в своем кабинете. Надлежало следить за перетаскиванием и монтажом станков, сортировать прибывающее оборудование, на ходу внося коррективы в расстановку станков и механизмов. У него не оставалось ни сил, ни времени, чтоб заниматься эвакуированными, и он договорился с Шубовым, что тот заботу о них возьмет на себя.

Шубов был дружен с городскими властями, которым до войны немало содействовал в благоустройстве города; а сейчас они взялись энергично помогать заводу. Уральцы радушно встречали приезжих, охотно уступали им комнаты, делились посудой, мебелью. Размещение первых эвакуированных шло хорошо, и Шубов даже позвонил Парышеву и доложил о приеме нескольких эшелонов с оборудованием и людьми. Парышев похвалил и просил всемерно помогать Махову с организацией производства.

— Помогаю. Всеми силами помогаю, Алексей Петрович. Нашел редкостного мастера — решили сами отливать шабот.

— Хорошо, молодцы. Желаю успеха! — сказал Парышев. — Я скоро прилечу сам.

Эти слова наркома ободрили Шубова. Он положил трубку, взглянул на часы: «Ого! Уже одиннадцать. Через час совещание по шаботу. Решится ли Клейменов?» Он позвонил во второй литейный, напомнил.

Совещание по шаботу началось ровно в двенадцать. Кроме тех, кто был в прошлый раз, на него были приглашены ведущие инженеры и мастера из литейных цехов и модельщики.

Гаврила Никонович явился вместе с молодой, красивой женщиной, что вызвало любопытство на лицах собравшихся. Однако ни директор, ни Махов не спросили его, кто она и зачем приглашена на совещание.

Шубов, открывая совещание, обрисовал катастрофическое положение с тяжелым молотом и необходимость изготовления стопятидесятитонного шабота. Иначе сорвется производство танков.

— Товарищи, мы уже говорили с ведущими специалистами здесь, у меня. Все считают, что отливку шабота может произвести только наш лучший мастер товарищ Клейменов. Мы дали ему время подумать и сегодня ждем окончательного ответа. Пожалуйста, Гаврила Никонович.

Сегодня Гаврила Никонович явился в костюме и даже повязал галстук, который все время сползал набок и конфузил его.

Поднявшись, Гаврила Никонович откашлялся, чтоб преодолеть смущение, и заговорил своим глуховатым басом:

— В прошлый раз тут наш главный металлург Вадим Казимирович высказал сомнение насчет отливки шабота. Может быть, с точки научной это и невозможное дело. Но мы глядим по-рабочему, практически. И выходит, что можно отлить.

Инженеры недоуменно переглянулись.

— Конечно, есть некоторые опасения. Опока получится очень высокой, к ней неудобно будет подступиться. Формовщики побаиваются, как бы ее не разорвало. Сто пятьдесят тонн расплавленной стали — не шутка…

Гаврила Никонович опять кашлянул в кулак, собрался с мыслями и продолжал решительно:

— Мы поступим так. Будем отливать не в литейном, а в мартеновском. Там больше ковши. Выкопаем в цеху яму. Забетонируем, чтобы оградить от почвенных вод. В ней поместим опоку и из двух ковшей одновременно произведем заливку.

— Находчиво! — воскликнул Махов. — Право, находчиво.

— Это я не сам выдумал, — смущенно закашлялся старый мастер. — Этак на Малинском заводе двухсоттонные станины для блюминга отливали. Со мной пришла моя невестка, инженер с Малинского завода Татьяна Михайловна. Она вам подробней обскажет.

Шубов давно поглядывал на красивую, синеглазую женщину, не понимая, где ее нашел Клейменов и зачем привел сюда. Теперь, поняв все, он оживился:

— Пожалуйста, Татьяна Михайловна. Мы рады послушать вас.

Татьяна поднялась и без всякого смущения очень просто и ясно рассказала, как отливали станины для блюминга, и даже прочла два абзаца из газеты.

— Благодарю вас, Татьяна Михайловна. — Шубов обвел взглядом собравшихся: — Ваше мнение, товарищи?

Все молчали.

— Что вы теперь скажете, Вадим Казимирович? — обратился он к Случевскому.

— Я придерживаюсь своего старого взгляда, — потирая горбатый нос, невозмутимо ответил Случевский. — Я за то, чтобы не рисковать.

— Позвольте мне! — попросил слово Махов и, встав, грозно взглянул на Случевского: — Может, вы предпочли бы вообще ничего не делать и спокойно дожидаться, пока кто-то выручит… А ведь к нам с неба не упадет новый шабот. На Уралмаше справлялись — у них дел по горло… Вы боитесь рисковать? Чем? Своей репутацией? А на фронте наши братья каждый день жизнью рискуют. Да, жизнью! Надо наконец понять, что идет смертельная война и никто не имеет права благодушествовать. Это не только стыдно и позорно. Это сегодня — преступно! Есть ли у кого-нибудь серьезные возражения против отливки шабота на нашем заводе? Нет! Вы как смотрите, товарищ директор?

— Я одобряю, — поднялся Шубов. — Я решительно одобряю предложение товарища Клейменова.

— Тогда вопрос решен, — заключил Махов. — Ответственность за отливку я беру на себя. А вас, Семен Семенович, прошу специальным приказом запретить главному металлургу вмешиваться в это дело.

Гаврила Никонович с Татьяной вышли из кабинета одними из первых и на мгновение остановились в приемной, соображая, куда идти. Вслед за ними вышел и Махов.

— Ну, поздравляю с победой, Гаврила Никонович, — заговорил он, пожимая ему руку.

— До победы еще далеко, — возразил старый мастер.

— Ничего, она придет. И очень скоро. А вас, Татьяна Михайловна, я благодарю. Буду рад, если вы согласитесь работать на танковом.

— Спасибо. Большое спасибо. Но я считаюсь эвакуированной и должна вначале показаться на своем заводе.

— Верно, верно, согласен. Но в случае чего — милости просим. Нам смелые инженеры нужны…

Подошел Копнов:

— Извините, Сергей Тихонович. У вас в кабинете эвакуированные. Хотят видеть вас лично.

«Уж не с нашими ли беда?» — подумал он и, попрощавшись с Татьяной и Гаврилой Никоновичем, пошел по коридору, обгоняя Копнова.

В кабинет вошли вместе. Махов, увидев женщину в выгоревшем плаще и двух ребятишек, сидящих к нему спиной, вздрогнул, остановился. «Неужели мои? — мелькнула мысль, но тут же отхлынула. — Нет, непохожи… Может, ехали с нашими?»

В это мгновенье женщина повернулась.

— Ксюша! Ксюшенька! — закричал Махов и, бросившись к ним, обнял всех троих, стал целовать, приговаривая: — Живы? Приехали! Голубчики вы мои…

Копнов, считавший Махова строгим, даже суровым человеком, умилился его нежности и, попятившись, незаметно вышел из кабинета.

3

В конце августа Клейменовы переехали в город. На даче остались лишь старики, решившие зимовать в сторожке. И им война прибавила дел. Надо было заготовить впрок грибов, получше оборудовать подпол для картошки, насолить огурцов и капусты.

Предвидя голодную зиму, дед еще летом купил поросенка и кроликов, выменял на Максимов велосипед козу, чтобы обеспечить малышей молоком. А бабка Ульяна, сверх того, обзавелась курами…

Пока Федька и Вадик были на даче, они пасли козу, носили из леса траву кроликам. Дед, вставая чуть свет, уходил в лес с косой и помаленьку заготовил козе сена на всю зиму.

Картошка и капуста были свои, да Гаврила Никонович надеялся еще прикупить в подсобном. Вот и рассчитывали перезимовать, не голодая…

Перебравшись в город, Татьяна сразу же отправилась на завод, куда, по слухам, приехали малинцы. Главным инженером завода оказался малинский главный — Федор Степанович Колесников, всегда с подчеркнутым вниманием относившийся к ней… Выше среднего роста, подтянутый, изящно одетый, с седой прядью в темных, зачесанных назад волосах, он был кумиром малинских женщин и, как рассказывали, не раз уезжал на юг от своей строптивой и злой жены с другими женщинами.

Когда Татьяна вошла в кабинет, он сразу заметил легкий загар на ее красивом, отдохнувшем лице и, встретив ее улыбкой и теплым рукопожатием, усадил в кресло.

— Я рад! Очень рад видеть вас, Татьяна Михайловна, все такой же очаровательной. Как вы доехали? Как устроились?

— Спасибо, Федор Степанович. Все хорошо. Я у родственников… Вот только еще не работаю.

— А я вспоминал о вас, Татьяна Михайловна. И даже приберег для вас место старшего инженера в отделе главного технолога, — сказал он, хотя давно забыл, что Татьяна эвакуировалась в Зеленогорск. Но Татьяна произвела на него сейчас еще большее впечатление, чем раньше, и он ни за что не хотел отпустить ее от себя.

— Спасибо, Федор Степанович. Но я бы хотела работать в цеху. Сейчас такое время, что нельзя сидеть в кабинетах.

— Помилуйте, Татьяна Михайловна! — воскликнул, изобразив на лице испуг, Федор Степанович. — Послать вас в цех, где зимой будет лютый холод, отравленный воздух, грязь, матерщина. Вас, такую изящную утонченную женщину? Нет, у меня рука не поднимется написать вам направление в цех. Лучше того места, что я приберег, — нигде не найти.

— Право, мне бы хотелось в цех.

— Потом будет видно, — с улыбкой сказал Федор Степанович, по опыту зная, что никогда нельзя наотрез отказывать хорошеньким женщинам в их капризах. (А он побуждение Татьяны рассматривал не иначе как каприз.) — Потом, Татьяна Михайловна, когда наладится дело, можно и в цех. Но сейчас это равносильно самоубийству, — играя бровями, сказал он, а сам подумал: «Я был бы круглый идиот, если бы отпустил с завода такую красавицу».

— Ну, что ж, я согласна, — сказала Татьяна с легким вздохом, — но прошу вас, Федор Степанович, не забыть о моей просьбе…

— Конечно, Татьяна Михайловна, мы будем видеться; и как только возникнет необходимость, ваша просьба будет исполнена немедленно.

Тут же Татьяна была оформлена на должность старшего инженера. Колесников сам представил ее главному технологу и сотрудникам отдела, среди которых оказались знакомые малинцы.

Татьяне выдали постоянный пропуск и рабочие карточки на хлеб и продукты…

С устройством Вадика дело несколько осложнилось. Самая близкая школа, где учился Федька и куда Татьяна хотела определить Вадика, оказалась занятой под госпиталь. Федькину школу соединили с Четвертой школой, находящейся далеко, за улицей с большим движением и трамвайными путями. К тому же им предстояло учиться во вторую смену.

Была еще возможность устроить Вадика в железнодорожную школу, в первую смену, но туда бы пришлось ходить ему одному, а школа тоже была не близко.

Для Татьяны устройство сына в школу было очень важным делом, и она решила обсудить его вечером на семейном совете, в присутствии Федьки и Вадика.

Выслушав разные мнения, Гаврила Никонович заговорил последним, зная, что его слово будет решающим.

— Вы тут все правильно обсудили, но забыли о главном, что мальчишки — есть мальчишки. Они не любят, когда к ним приходят «чужаки». Я по себе знаю. Неизбежны драки и потасовки. Поэтому надо, чтобы Федька и Вадик учились вместе. Вместе ходили в школу. Федька у нас заводила. При нем Вадика пальцем никто не тронет. А улицу будут переходить на перекрестке. Слышите, огольцы! Если замечу или кто скажет, что переходите на середине, — уши надеру.

Все притихли. И это молчание было согласием с мнением отца. Вадик стал ходить в школу вместе с Федькой…

Измучившись за два года ухода за малышами, Ольга позавидовала Татьяне, которая по возвращении в город сразу пошла работать. Ее тянуло в коллектив, к людям, где легче было отрешиться от тяжелых раздумий о судьбе мужа.

Как-то поздно вечером, когда дети уже спали, Ольга заглянула в комнату Татьяны, поманила ее к дивану:

— Танюша, мне надо поговорить.

— Пожалуйста, Оля, — усадила ее Татьяна, и сама присела рядом.

— Неловко мне, что я с двумя ребятишками сижу на шее у свекра. Хочу пойти работать, а отдать малышей в сад и ясли боязно. Да и дома оставить не на кого. Бабка отказалась приехать, а у Варвары Семеновны сколько забот! Разве она с ними справится? Вот я и хотела спросить, не согласится ли Полина Андреевна присматривать за ребятами, пока я на работе?

— Ты хорошо надумала, Оля. Во всех отношениях хорошо. Будешь чувствовать себя независимо. И семье помогать, и легче тебе будет в коллективе. А с мамой? С мамой мы сейчас поговорим… Впрочем, и говорить нечего. Она без разговоров согласится. Я попрошу ее… А ты не откладывая поезжай на завод. Ведь ты, кажется, там раньше работала?

— Да, я чертежницей была у главного механика. Меня знают и сразу возьмут.

Татьяна поговорила с матерью, с Варварой Семеновной, и те, без колебаний, отпустили Ольгу на завод…

Только перебрались Клейменовы с дачи в городскую квартиру, к Варваре Семеновне в кухню сразу же пожаловала соседка Ефимовна, пожилая, словоохотливая женщина, с круглым, добрым лицом, та самая, что помогала ей убирать с балкона одежду во время пыльной бури.

— Ну, Семеновна, заждалась я тебя. Прямо заждалась, — заговорила она, здороваясь и садясь на табуретку. — Новостей целый ворох тебе принесла.

— Ну, ну, рассказывай, Ефимовна, я тоже по тебе соскучилась.

— Первейшая новость — от Мишеньки два письма получила. Первое с фронта, а второе из Казани. В военную школу его направили. Теперь учится на командира.

— Ну, слава богу! — облегченно вздохнула Варвара Семеновна. — Я радешенька за тебя.

— Ой, и не говори, Семеновна. Полжизни у меня отняли эти месяцы. Но теперь вроде успокоилась.

— Какие же еще новости?

— Старший-то мой, Андрюшенька — в гору пошел! Председателем райисполкома назначили. Теперь и дома не ночует — все дела. Все дела!

— Радость к радости, как деньги к деньгам, Ефимовна. Вот и тебе бог дает за твои страдания.

— А главнейшая-то новость — вот она! — подмигнув, сказала Ефимовна и, достав из кармана фотографию фронтовика, протянула Варваре Семеновне.

— Ой, кто же это?

— А Зинкин кавалер — Никита. Племянник мой. Помнишь, позапрошлым летом гостил у меня?

— Он, он, узнаю… Тоже воюет, сердешный?

— Был раненный в ногу. В Томском госпитале лежал, а теперь приехал ко мне. Нога-то срослась неудачно. Слегка прихрамывает. Вот комиссия и списала в чистую. Белый билет выдали.

— Навестить, стало быть, приехал?

— Мечтал к родителям на Украину, а там немцы. Где родители? Живы ли, нет ли — никто не знает. Вот пока у меня и обосновался.

— Славный парнишка. Я его помню.

— Да уж на что лучше! Выучился на техника в армии. Работать собирается. Но главная-то новость не в этом, а в том, что воевал он под Брестом, где ваш Николай.

— Ой, неужели, Ефимовна?

— Вот я и пришла сказать… Может, Зинушка придет да поговорит с ним. Вдруг что про Николая узнает.

— Сейчас же прибежит. Ночи не спит — все думаючи про свово Николая.

Варвара Семеновна еще раз взглянула на фотографию и протянула соседке.

— Возьми, Ефимовна. Парень видный. Кабы не уехал тогда — может, и сосватали бы за него Зинку.

— Что было, то уплыло, — вздохнула, хитровато взглянув, Ефимовна. А сама подумала: «Может, и сейчас еще не поздно сосватать. Парень-то сохнет по ней. Видать, и приехал-то за тем, чтобы повидаться».

— Ну, я пошла, Семеновна. До свиданьица. Ты не забудь Зинуше-то сказать. Мы дома будем.

— Что ты, что ты, Ефимовна, мигом прибежит…

Едва Зинаида вошла в переднюю, мать выскочила из кухни, огорошила:

— Зинушка! У Ефимовны племянник приехал из госпиталя — ждут тебя. Он воевал под Брестом. Может, что знает про Николая.

— Под Брестом? — переспросила Зинаида и замерла, глядя на мать неверящими глазами.

— Ну, чего примерзла к полу-то? Иди же скорей. Ждут.

— Иду, иду! — сказала Зинаида, не в силах собраться с мыслями, и, подталкиваемая матерью, вышла за дверь.

«Племянник из госпиталя… значит, раненый, — подумала она, остановившись на лестничной площадке. — Мне бы переодеться надо и привести себя в порядок. И какой племянник? Уж не Никита ли Орехов? Разве у нее есть еще племянники?.. А вдруг Никита? Как же я пойду?»

Зинаида вспомнила, как тихими летними вечерами она с Никитой гуляла в городском саду. Как после, в ночной темноте, здесь, во дворе под деревьями, они целовались, обещая друг другу писать, чтоб через год, когда Никита закончит техникум, встретиться и уже никогда не разлучаться.

Она первая написала ему, но не получила ответа. Уже потом, зимой, когда она встретила Николая, пришло несколько писем с Дальнего Востока. Но тогда ее сердце уже было полонено другим, и она решила не отвечать…

«Как же я теперь к нему приду? Как буду спрашивать про Николая?..»

В этот миг распахнулась дверь, и Ефимовна, увидев ее, воскликнула:

— Зина! Ну иди же! Иди скорей. Он ждет.

Отступать было поздно. «А может, это и не Никита совсем? Ведь мама же не сказала, что Никита!» — подумала она и, поздоровавшись с Ефимовной, вошла в переднюю.

Тотчас в дверях столовой показался наголо остриженный, исхудавший парень в гимнастерке и сапогах. Только большие голубые глаза сказали ей, что это он, Никита.

Ефимовна тотчас выскользнула за дверь, оставив их вдвоем.

Никита глядел сурово и гневно. Под этим взглядом у Зинаиды похолодели руки. «Он приехал, чтобы мне отомстить», — подумала она, не зная, как себя вести.

Но вдруг суровость на лице Никиты сменилась робкой улыбкой и глаза засветились радостью и теплотой. По этому взгляду Зинаида поняла, что все прощено, что он по-прежнему любит.

Она тоже ласково улыбнулась, как улыбаются милому другу, с которым давно не виделись, и, быстро идя к нему, протянула руку:

— Здравствуй, Никита!

Он и не ожидал большего. Тетка уже успела ему рассказать, что Зинаида вышла замуж. Что муж ее был под Брестом и от него ни слуху, ни духу. «Может быть, судьба нас еще сведет?» — подумал Никита и, ласково пожав протянутую руку, сказал:

— А ты все такая же, Зина.

— Ну, какое… И ты и я переменились…

— Я-то конечно… На моем месте другой бы давно загнулся. Пробирался лесами, питался одними ягодами. Потом воевал в партизанах. Раненого меня вывезли на самолете. А ты еще лучше стала… Слышал — замуж вышла?

Это было сказано спокойно. Без малейшего намека на упрек, но Зинаида почувствовала, увидела по дрогнувшим губам, что ему было трудно и больно спросить об этом.

Ей стало жаль Никиту. В ней обострилось сознание вины перед ним. Хотелось как-то смягчить его страдание. Хотелось сказать хоть одно ласковое слово, но чувствовала, что сейчас это неуместно и может прозвучать фальшиво.

— Так получилось… — сказала она и прикусила нижнюю губу. Глаза ее потемнели от внезапно нахлынувших слез. — Ты ведь не ответил на мое письмо…

— Я его не получил. Меня же призвали в армию. А потом отправили на Дальний Восток. Я ведь писал тебе…

— Это было уже зимой, — сказала Зинаида и покраснела.

— Меня везли туда больше двух месяцев. И был карантин…

— Ну, что же об этом, — вздохнула Зинаида. — Теперь уж ничего не изменишь.

— Может, ты и не любила меня совсем? — сурово спросил Никита.

В душе Зинаиды вмиг воскресли, в одно мгновение пронеслись воспоминания счастливых дней. Она незаметно смахнула слезу и гордо выпрямилась:

— Нет, Никита. Я очень, очень тебя любила.

— А потом вдруг… — едко, со злостью заговорил он и осекся.

— Потом… какое-то наваждение… Нет, ты лучше не спрашивай… Не могу тебе объяснить… Не могу…

— Я только хотел знать: любила ты или это просто была игра?

— Никита! — вспыхнула Зинаида. Глаза ее сверкнули. — Как ты можешь? Я немедленно уйду.

— Ну, ну, извини, Зина… Не буду… — И, немного помолчав, сказал: — Ты ведь пришла не за тем, чтоб повидать меня, а спросить о муже?

Зинаида рванулась, чтоб уйти, но он удержал ее, схватив за руку:

— Извини, Зина. У меня от войны и от всего пережитого уже не те нервы. Все же я скажу: если он был под Брестом, дело плохо… Я спасся чудом. Больше сказать нечего… Извини…

Зинаида закрыла лицо руками и так стояла несколько секунд.

— Зинуша, милая… — потянулся к ней Никита, слегка коснулся плеча. — Я не мог сказать ничего другого, не сердись.

— Я не сержусь… Мы оба наказаны. Я рада была увидеть тебя.

— Правда, Зинуша? — обрадованно воскликнул Никита и опять посуровел. Зинаида, взглянув, поняла, что в нем боролись два чувства: любовь и осуждение.

— Заходи к нам, — сказала она и, повернувшись, быстро вышла…

4

В лагере под Москвой, где проходил обучение Максим Клейменов, в один из ночных налетов на столицу были сброшены две бомбы. Очевидно, это были случайные бомбы, сброшенные уходящими от погони «юнкерсами». Они почти не причинили вреда и никого не убили, но произвели впечатление на начальство части, которое тут же отослало рапорт в Москву. Был получен приказ о переброске обучающихся в другие места, удаленные от фронта.

В то время, когда на Урале шли споры о шаботе, Максим вторично остриженный под машинку, в выгоревшем, потертом обмундировании второго срока, со своими новыми товарищами трясся в товарном вагоне. Куда их везут — сообщено не было. Все были убеждены, что на фронт, и, примостясь на нарах, писали домой «прощальные» письма.

Максим стоял у приоткрытой двери вагона, пытаясь разобраться в местности, по названиям станций определить направление. «Очевидно, везут на формирование, куда-то недалеко. А уже оттуда двинут к фронту», — думал он, так как отправляли всего один батальон.

«Очевидно, немцы, которых на месяц задержали наши войска восточнее Смоленска, опять поперли на Москву, — размышлял он, поглядывая в дверь. — Иначе нас бы не сорвали с обучения. Видимо, дело плохо…»

Эшелон продвигался медленно, кружа где-то около Москвы. Когда стемнело — поехали быстрей. Даже во время очередного налета, когда в небе заходили голубые столбы прожекторов, взвились пунктирные нити трассирующих пуль, поезд не сбавил скорости…

Мелькали разъезды, станции, но вокруг — ни единого огонька. Ехали в полном неведении. Максим, устав от стояния у дверей, лег и быстро уснул.

Утром кто-то узнал знакомую станцию и радостно закричал:

— Вставайте, хлопцы, едем в Саратов!

Настроение, сразу переменилось. На стоянке дневальный сбегал за кипятком. Чай пили с шутками-прибаутками. Каждый думал: «Что бы там ни было, а все-таки не сразу под пули и бомбы…»

На четвертую ночь поезд остановился на станции, где ярко горели электрические фонари. Через составы, забившие все пути, от вокзала доносился гомон человеческих голосов.

Максим, выглянув из вагона, спросил проходивших мимо смазчиков:

— Где стоим, товарищи?

— В Сталинграде!..

— Зачем же это нас сюда? — спросил, подойдя к двери, сосед-красноармеец.

— Не знаю… — ответил Максим, а сам подумал: «Очевидно, тракторный завод переключен на производство танков. Может, еще до войны освоили. Похоже, что здесь и будут формировать танковую дивизию».

Пронзительно завопил паровоз:

— Наш подает голос, — сказал красноармеец и ушел к себе на нары. Максим продолжал стоять у двери — хотелось увидеть Волгу. Он был любознателен с детства. Его влекло в незнакомые места. Хотелось многое увидеть, многое узнать. Не раз он переезжал Волгу у Сызрани, но какая она в нижнем течении — видеть не доводилось.

Максим долго всматривался в смутные очертания города, заводов, поселков, а Волга не показывалась. «Да ведь она же с другой стороны, — догадался Максим и лег на нары. — Да, жаль, не увидел Волгу. Наверное, здесь она широченная… Вот бы сплавать на ту сторону. И чего меня так тянет узнать, осмотреть всю страну, хотя бы самое примечательное? Ведь и в Сочи из-за этого поехал — хотелось увидеть море. Ведь, кажется, изъездил, исходил весь Урал, а все мало. Почему такая ненасытность? Может быть, подсознательно чувствую, что меня скоро убьют, поэтому и хочется больше увидеть?.. Кто знает… Если бы не дернуло меня в Сочи, может быть, сидел бы сейчас на заводе, налаживал производство танков и не думал бы, что убьют. Конечно, по-глупому меня «забрили в солдаты». Обидно, что так вышло. Но ведь и дома могли забрать. А вернее всего — сам бы ушел добровольцем. Егорша, наверное, давно воюет… Ему, конечно, полегче, — ни жены, ни детей. А я как вспомню, — слезы из глаз… Таких крошек оставил. И Ольгу жалко. Хорошая она у меня. Ласковая, преданная. В двадцать четыре года остаться вдовой не сладко… Конечно, родители не бросят, а все же страшно подумать. А если немцы придут? Если попадет в кабалу? Если все, что мы создавали, будет порушено, растоптано, отец-коммунист расстрелян, детишки убиты, с Ольгой будет потешаться какой-нибудь обнаглевший эсэсовец… Нет, нет, нет! Правильно я сделал, что пошел воевать! Если мы — Клейменовы — потомственные рабочие не сядем в танки, кто же тогда защитит Родину?..» — с этими мыслями Максим уснул…

Растолкали его на рассвете. Поезд стоял на маленькой станции. Быстро, по команде, все выгрузились из вагонов и, построившись, пришли в лагерь, находившийся недалеко, в голой, выжженной степи за колючей проволокой. Лагерь еще спал.

Прибывших построили в шеренгу, пересчитали и разместили в длинном, приземистом бараке.

Утром вновь прибывший батальон подняли по трубе вместе со всеми и объявили, что он вливается в состав формирующейся здесь Особой танковой бригады. Эта Особая бригада формировалась в основном из уцелевших, обстрелянных танкистов двух танковых дивизий, понесших в боях тяжелые потери.

После завтрака ротный, построив механиков-водителей, вывел их на плац, где гордо стоял новый танк Т-34, которого в войсках любовно называли «тридцатьчетверкой».

Массивный, приземистый, из толстой брони, с могучей литой башней, на широких гусеницах, он производил внушительное впечатление. Прибывшие из-под Москвы механики-водители видели его впервые, поэтому, приблизившись, остановились:

— Вот это да! Это — машина!

— Не танк, а прямо броненосец!

Максим тоже был поражен массивностью и мощностью нового танка. Но, всматриваясь, он вдруг ощутил, понял то, что было непонятно другим. Каким-то своим, особым чутьем, присущим, быть может, только очень одаренным конструкторам, он увидел, что танк этот совершенно не похож на «бабушку» и на те угловатые немецкие танки, снимки с которых он видел в газетах.

Этот танк, очевидно, был вдвое тяжелее «бабушки», но в нем чувствовалась легкость, стремительность, благодаря обтекаемости форм.

Максим, как конструктор, сразу понял, что эта обтекаемость обеспечит новому танку неуязвимость — снаряды будут скользить и отскакивать.

«Да, здорово! — прошептал про себя Максим. — Красота в нем сочетается с надежностью…»

Люк танка приоткрылся, и из него показался танкист, в кожаном шлеме и в черной кожаной куртке.

— Привет новичкам! — крикнул он весело. — Подходите поближе. Полюбуйтесь на нашего красавца.

Новички обступили танк, трогая его руками, восторгаясь.

— Да, машина!

— Этот удавит фрица запросто.

— Не удавит, а раздавит, как слон сороконожку.

— А пушка-то, глядите, какова! Не то что сороковки на «бабушках».

— В этой калибр, наверное, миллиметров семьдесят.

— Семьдесят шесть! — пояснил не без гордости танкист.

«На такой машине пушка могла быть и помощней, — опять, как конструктор, подумал Максим и, подойдя к танку, ласково погладил его холодный, стальной борт. — Хорош! Хорош!» — повторил он про себя и опять отошел, любуясь.

Пока новички по одному залезали в танк, осматривая его изнутри, Максим мысленно поставил рядом с «тридцатьчетверкой» «бабушку» и улыбнулся.

«Куда там! Наша старушка намного выше. Она ростом с доброго слона и может служить хорошей мишенью для немцев. Броня — десять — пятнадцать миллиметров — любой снаряд разнесет… Она, «бабушка», может воевать лишь с прорвавшейся пехотой. Или удирать от танков — скорость у нее пятьдесят три километра. А если сбросит жиденькие гусеницы, то и на семьдесят может чесануть на колесах».

— Ты чего засмотрелся, Клейменов? — окликнул ротный. — Любуешься?

— Вроде этого!.. Не скажете, какой толщины броня у нового танка?

— Сорок пять миллиметров!

— Ого!.. А скорость?

— Пятьдесят четыре километра!

— Как у курьерского?

— Вроде. Ты полезай в танк, — командир объясняет его устройство.

— Если б проехаться дали…

— Дадут. Пойдем, я скажу…

Ротный договорился с командиром танка, чтоб новичкам под наблюдением механика-водителя дали поуправлять танком.

Первым сел за рычаги Клейменов. Командир, высунувшись из танка, крикнул, чтоб все отошли.

— Ну, если все понял, айда! — сказал механик-водитель.

Максим включил двигатель. Танк грозно заревел и, едва Максим тронул рычаги, мягко пошел, все наращивая скорость.

— Разворачивайся! — крикнул механик-водитель. Максим, плавно двинув рычагами, развернул танк, привел его на прежнее место, вылез.

— Ну, как, Клейменов? — спросил ротный.

— Отличная машина! В управлении легка и послушна!

— Кто следующий? — спросил ротный.

— Я, товарищ командир, — ловко вскарабкался на борт небольшой, шустрый красноармеец.

— Давай, Сидоров!

Так началось обучение новичков вождению «тридцатьчетверки».

Обучение велось ускоренными темпами. Только освоили механики-водители вождение танков на импровизированном танкодроме, началось обучение башенных стрелков стрельбе по «мертвым» и двигающимся мишеням из укрытий и с ходу. Потом механиков-водителей отправили на завод, где прямо в цехах, помогая тракторостроителям, они должны были изучать материальную часть.

Максим сказал, что он слесарь-универсал, и был поставлен на сборку. Он не хотел выделяться и никому не говорил, что инженер. Максим действительно раньше работал слесарем, освоил станочные профессии и потом без отрыва от производства закончил институт. Он легко овладел трудным делом, и мастер стал подумывать о том, чтоб назначить его бригадиром, так как много рабочих ушло на фронт и опытных бригадиров не хватало.

Максим, дорвавшись до настоящей работы, был очень доволен. Эта работа позволяла ему хорошо изучить конструкцию танка, которую он считал очень удачной.

Жили механики-водители при заводе, в красном уголке, приспособленном под казарму. Работали в тех же гимнастерках, так как комбинезонов не было.

Однажды, когда Максим работал особенно сосредоточенно, пригоняя деталь, он вдруг почувствовал на себе внимательный взгляд. Приподнял голову и увидел, что его пристально рассматривает какой-то человек в сером костюме. Взглянув внимательней, он нахмурился, узнав инженера Фирсанова из своего конструкторского бюро.

— Игорь Сергеевич, ты что уставился? Или не узнаешь?

— Здравствуй, Максим! Признаться, не поверил, что это ты. В гимнастерке и острижен… и на чужом заводе… Как ты тут оказался?

— Призвали в армию в танкисты. А пока помогаем танкостроителям.

— Да как же так, ведь на тебя же должны были дать бронь? А, кажется, тебя призвали где-то на курорте? Я что-то слышал…

— Призвали и призвали… Какая разница где? А ты тут чего делаешь?

— Я с бригадой. Послали изучать танковое производство. Вначале были в Харькове, а когда начались бомбежки — послали сюда. Я скажу Силину — он у нас старший, заберем тебя в нашу бригаду. Это не трудно, он свяжется с директором, с наркомом.

— А кто же воевать будет, Игорь Сергеевич? Знаешь какая нужда в танкистах?

— Но ты, как ведущий инженер-конструктор, принесешь больше пользы в тылу.

— Тише! — крикнул Максим и, отложив напильник, подошел поближе. — Говори тише. Я не хочу, чтоб мои товарищи знали, что я инженер. Почему ты думаешь, что я больше принесу пользы на заводе?

— На танкиста можно выучить любого. И довольно быстро. А на инженера, который способен создавать танки, требуются годы. Здесь ты рядовой, а там будешь командиром производства.

— Ну, так что же?..

— А то, что должен помнить, что говорил Фурманов Чапаеву: «Ты есть боевой командир и подставлять свой лоб случайной пуле не имеешь права».

Максим улыбнулся.

— Если меня призвали — значит, я нужней на фронте.

— А я считаю, что тут допущена ошибка. Надо ее исправить.

— Нет, Игорь. Ты не прав. Теперь такое время, что я нужней на фронте. И прошу тебя — никому обо мне ни слова! Бежать отсюда — это все равно что с поля боя. Никому ни слова. Иначе поссоримся на всю жизнь.

Фирсанов переступил с ноги на ногу, нервно помял подбородок, кашлянул, пересохшим вдруг голосом спросил:

— Что сказать отцу?

— Скажи, что видел, говорил… Что жив и здоров.

Фирсанов хотел что-то сказать, но не нашел слов и, сунув Клейменову руку, выскочил из цеха. «Пусть злится, пусть ссорится, а я выполню свой долг. Сейчас же разыщу Силина — вместе пойдем к директору…»

Вечером, когда Клейменов вернулся в казарму, около нее уже стояли зеленые машины. Всех механиков-водителей привезли в лагерь. Ночью бригада поэкипажно погрузилась в эшелоны и выехала прямо на фронт.

Глава восьмая

1

Устроив семью в двухкомнатной квартире, Махов редко появлялся дома, дни и ночи проводя на заводе, где не прекращалась работа ни на один час. Когда выбивался из сил, ложился в кабинете на старый, просиженный диван.

Сегодня лег спать во втором часу ночи, а проснулся — было еще темно. Он зажег свет, натянул рубашку, брюки и, застегивая ремень, не мог нащупать хорошо разработанную дырку. Провел пальцами вдоль пробоин, остановился на самой большой, застегнул и усмехнулся: под ремень можно было засунуть подушку. Выдернул ремень совсем, и брюки соскользнули на пол. «Вот черт! — выругался Махов. — Неужели я так отощал, что штаны не держатся?» Он подтянул их, снова захватил ремнем, застегнул. Потом нащупал разработанную дырку на ремне и, ведя от нее палец к пряжке, стал считать. «Ого! Похудел на тринадцать застежек… Впрочем, это к лучшему. Легче теперь бегать по цехам…» Он взглянул на часы. Стрелки показывали ровно шесть. «Рановато. Ухов, наверное, еще спит… Голова этот Ухов! Молодчина! Как только взялись за механические цехи, он все руководство становлением производства взвалил на себя. Шутка ли, три тысячи деталей! А он каждую знает и помнит… Не буду его будить. Наверное, и сегодня лег позднее меня. Схожу-ка пока во второй литейный. Пожалуй, поторопился я с отстранением главного металлурга. Если б не североградец Карпенко — совсем бы туго пришлось. Этот дело знает, и все же с отливкой шабота ответственность на мне… Я верю Клейменову — опыт у него огромный, но инженерный глаз тоже необходим. Пойду погляжу, что там…»

Махов налил из графина стакан воды, выпил и пошел во второй литейный…

Махов за два с половиной месяца пребывания в Зеленогорске и не заметил, что похудел. Теперь пиджак на нем не «сидел», а «висел»; лицо осунулось и стало коричневым от солнца и ветра. Голос огрубел, охрип. И хотя Махов стал килограммов на двадцать легче, походка у него осталась внушительная, грузная.

Именно по тяжелым шагам, раздававшимся в коридоре, Ольга Ивановна узнала его и сказала дожидавшемуся в приемной военному:

— Идет! Только вы, пожалуйста, недолго — в одиннадцать намечено совещание.

Военный кивнул и поднялся. Среднего роста, с энергичным молодым лицом, которому придавали лихой вид черные брови вразлет и выпяченный вперед подбородок, он являл собой тип человека твердого и решительного. Гимнастерка из тонкой шерстяной ткани цвета хаки, такие же брюки, новые ремни и новые хромовые сапоги говорили о том, что это не фронтовик и что он близок к большому начальству.

Только Махов вошел, он, не дожидаясь, когда доложит секретарша, шагнул ему навстречу и четко, по-военному представился:

— Военпред Чижов!

— Очень рад! — пожал его руку Махов. — Прошу в кабинет.

Указав на кресло, Махов прошел за стол и, садясь, еще раз взглянул на щеголеватого гостя. «Видать, из молодых, да ранний… Наверное, кто-нибудь, спасая от фронта, заслал его сюда».

Чижов, усевшись, сразу решил поставить себя надлежащим образом:

— Я только из Москвы. Назначен к вам главным приемщиком танков.

— Вы несколько поторопились с приездом, — спокойно, но в то же время с некоторой усмешкой сказал Махов, желая этим сбить спесь с молодого военпреда. — Мы не только не успели сделать ни одного танка, но еще не изготовили ни одной танковой детали.

Чижов слегка нахмурился, не уловив, с сожалением или с вызовом сказал это Махов. Если б в Москве он не слышал о Махове самые лестные отзывы, очевидно бы высказал по этому поводу весьма суровые слова. Но добрый отзыв о Махове высокого лица заставил его сдержаться.

— Когда же вы надеетесь начать выпуск танков?

— Готовимся. Горячие цехи уже начали делать заготовки. Работа же в механических цехах по-настоящему развернется с приездом североградцев. Сейчас монтируем оборудование. О сборке говорить еще рано — танковый корпус только строится.

— Я видел… Утром обошел завод и двор, заваленный ценнейшими станками.

— Это приднепровцы прибывают. Моторно-дизельный завод. Для них готовим помещения. Частично ставим оборудование по их схемам. Тут может быть задержка только из-за тяжелого молота, на котором должны ковать коленчатые валы для моторов. Я послал опытных специалистов в Златоуст — там изготовляют частично коленчатые валы для Сталинградского танкового производства. Может быть, выручат на первое время.

— Понятно. А что же с молотом?

— Разбомбили шабот во время эвакуации. Днями будем отливать сами.

— А фундамент для него готов? — спросил Чижов, взглянув на Махова испытующе черными глазами.

«Соображает, что к чему», — подумал Махов и озабоченно сказал:

— Фундамента пока нет, и он беспокоит меня больше, чем шабот. Молот надо устанавливать в кузнечном цехе, где уже начали ковать поковки для танков. Цех остановить невозможно. А копать котлован — восемнадцать метров глубиной крайне рискованно. Могут осесть колонны портального крана, завалиться другие молоты.

— Согласен с вами, — сказал Чижов, и, как заметил Махов, его молодое румяное лицо как-то вдруг посерело. — Что же решили?

— Пока ищем решение. Думают все: и рабочие, и инженеры, и конструкторы. Я учредил премию за разумное предложение.

Чижов достал коробку, вынув папиросу, сердито постучал ею о крышку, спросил:

— Курите?

— Спасибо. Не откажусь.

Курили молча. Хотя и по-разному, но думали об одном и том же. Наконец молчание начинало тяготить.

Чижов, потушив в пепельнице недокуренную папиросу, приглушенно спросил:

— Знаете, какие дела на фронте?

— Только по сводкам. И то сегодня еще не успел послушать радио.

Чижов подвинулся ближе.

— Вы должны знать все. Мне поручено вас информировать. — Он перешел на полушепот: — Вы знаете, что восточнее Смоленска нашим войскам удалось остановить продвижение гитлеровцев, задержать их почти на месяц и сорвать план молниеносного захвата Москвы?

— Да, знаю. Это и укрепило в народе веру, что мы выстоим.

— В августе, — не отвечая ему, продолжал Чижов, придвигаясь еще ближе, — на фронт приезжал Гитлер. Будто бы в Борисове он собрал командующих и там было принято решение о новом наступлении на Москву. Наши ждали удара в центре, а немцы предприняли наступление на Киев и Ленинград.

На Киевский плацдарм, помимо танковой группы Клейста, была переброшена с центрального фронта вторая танковая группа Гудериана. Пятнадцатого сентября танки Клейста и Гудериана охватили восточнее Киева войска Юго-Западного фронта. В окружение попал и штаб Юго-Западного фронта вместе с командующим генерал-полковником Кирпоносом. Сам Кирпонос и еще несколько видных генералов погибли. Не сегодня-завтра падет Киев. Надо ожидать, что в скором времени немцы предпримут новое решительное наступление на Москву.

— Через Урал перебрасываются крупные силы из Сибири, — сказал Махов, как бы успокаивая Чижова.

— Знаю. Это важно! Но нужны танки! Нужны тяжелые танки! Я приехал с заданием употребить все силы, чтобы вдохнуть жизнь в сорок танковых корпусов, что ржавеют у вас во дворе. В Североград посланы два отряда транспортных самолетов с надежным прикрытием из истребителей. Им поручено перебрасывать из отрезанного города танковые детали и рабочих с Ленинского завода. Навстречу посланы составы для доставки людей и танковых деталей сюда, на Урал.

— Я еще не получил об этом известия, но сегодня же приму меры для переправки танковых корпусов в сборочный цех. Правда, он еще недостроен, установлен лишь один портальный кран, даже нет крыши… ветер гуляет там, но раз такое дело — начнем готовиться к сборке.

— Я привез предписание, — продолжал, переходя на полный голос, Чижов. — Я привез предписание — мобилизовать в помощь заводу два строительных батальона и некоторые вспомогательные воинские части.

— Спасибо, товарищ Чижов. В людях большая нужда.

— Может быть, мы вместе пройдем в сборочный корпус, — сказал Чижов. — Я хочу сам видеть, в чем нуждается завод.

— Пройдемте, — поднялся Махов, взглянув на Чижова уже совсем другими глазами.

2

Взявшись за отливку шабота, Гаврила Никонович твердо верил в успех дела и решительно отметал все сомнения, кем бы они ни высказывались.

Даже когда Сарычев, взяв его под руку, отвел подальше от пышущих жаром мартенов и спросил дружелюбно:

— Ну, как, Никонович, не чувствуешь страха перед великаном? — Клейменов усмехнулся в усы и так же полушутя ответил:

— Волков бояться — в лес не ходить…

— Так-то так, а все же? Ведь в шаботе-то сто пятьдесят тонн стали?!

— Когда медведь насядет — отступать нельзя. Это мне еще дед говорил. Думаю, одолеем и великана. Только надобно, чтобы все меня слушались и что скажу — делали бы без оглядки. Выполняли бы как военный приказ. Тут что не так — всему делу погибель.

— Знаю, Никонович, знаю. Все понимают трудность и важность отливки. Твои распоряжения будут выполняться беспрекословно. Я сам буду присутствовать при отливке.

— Это хорошо, спасибо, Семен Николаевич. Однако насчет других-прочих, — помилосердствуйте… Отливка — не спектакль… Тут не должно быть ни одного лишнего человека.

— Ладно, так и будет! Когда думаешь отливать?

— Как только просохнет форма.

— Хорошо. Понятно. А почему в литейном не стал отливать?

— Там ковши малы и место пониже, чем в мартеновском. Боялся подпочвенной воды.

— Разумное решение принял. Ну, до встречи, Никонович. Желаю тебе успеха! — сказал Сарычев, крепко пожимая широкую ладонь.

Уверенность старого мастера передалась и модельщикам, и формовщикам, и даже смягчила волнение инженеров, участвующих в подготовке отливки. Все, кто трудился над подготовкой отливки, работали истово, боясь показаться мастеру нерадивыми. Сам Гаврила Никонович в цеху держался молодцом и вел дело твердой рукой. Однако, вернувшись домой, частенько задумывался, заставлял Зинаиду по нескольку раз перечитывать ему подчеркнутые красным места из газет, об отливке станин для блюминга. И, ложась в постель, старый мастер долго не мог уснуть, ворочался, думал. Вроде бы все было ясно ему. Десятилетия стоял на отливке, а все побаивался, как бы чего не упустить.

Утром завтракали быстро и не было времени для разговора. Но до завода шли почти час пешком, и тут можно было перемолвиться по делу. Он догнал Татьяну, шедшую вместе с Зинаидой, тронул за руку:

— Послушай, Татьянушка, есть у меня к тебе один вопрос. Не припомнишь ли, когда отливали станины для блюминга, где делали формовку: наверху или в яме?

— Этого я не знаю, Гаврила Никонович. Но могу спросить у старых литейщиков. Сейчас уже много малинцев приехало.

— Спроси, дочка. Надо мне это знать.

— Сегодня же спрошу, Гаврила Никонович. А может, вас познакомить с кем-нибудь из малинских литейщиков или мастеров?

— Пока не надо. А о формовке узнай обязательно.

Скоро Татьяна свернула направо, к Куйбышевскому заводу, а Гаврила Никонович, увидев, что к Зинаиде подошел Никита, приотстал и опять стал думать: «Ежели опоку спускали в яму и форму делали там, она должна была сохнуть долго. Там холод и сырость от бетона. Нам это не годится. И не дай бог, если какой угол не просохнет — взрывом разнесет весь цех…»

Вечером Татьяна успокоила, сказав, что формовку делали вверху, в прочной опоке на массивной платформе и лишь потом опускали в забетонированную яму.

— Я так и предполагал, дочка, — обрадованно сказал Гаврила Никонович. — А больше ничего не говорили?

— Рассказывали, что перед отливкой в цехе проводили генеральную репетицию.

— Это как же так? Ведь не театр!

— Проделали весь цикл заливки вхолостую. Ковши подводили к пустым печам. Как бы наполняли их расплавленной сталью, засекая время. Потом подвозили к формам и производили заливку. Опять засекали время. Так делали несколько раз, пока не достигли слаженности и четкости.

— Вон как! — воскликнул Гаврила Никонович. — Ловко! А когда же они это делали?

— Ночью, когда в цеху никого не было.

— Смотри, как придумали, а! Пожалуй, и мы этак же сделаем. Спасибо тебе, дочка!..

Когда модельщики привезли в мартеновский огромные, похожие на театральную бутафорию, деревянные, хорошо отшлифованные части будущего шабота, Гаврила Никонович приказал плотникам готовить прочный настил под опоку из толстых брусьев. Настил клали на швеллерные балки и крепили толстыми болтами и скобами. Опоку тоже делали прочной.

Формовку производили самые опытные формовщики из хорошо подготовленной земли. Когда форма, закрепленная в опоке, просохла, опоку на массивном настиле (платформе) опустили на дно бетонной ямы. Клейменов сам проверил уровнем, хорошо ли легла опока, и приказал все пространство между стенками ямы и опокой засыпать сухим песком.

После этого он пришел к начальнику мартеновского цеха Утехину и тяжело уселся в деревянное кресло.

— Ну, Гаврила Никонович, вроде ты готов приступить к заливке? — спросил, приподняв над нарядами ершистую голову, приземистый Утехин.

— Пока не готов. Вначале надо провести репетицию.

Утехин сам когда-то был сталеваром, потом мастером. Заочно кончил институт и хорошо знал дело. Требование Клейменова было для него большой неожиданностью.

«Чудит Никонович», — подумал он, посматривая на мастера маленькими глазками, ероша и так стоящие торчком густые волосы.

— Надо, говорю, провести репетицию, — повторил свое требование Клейменов.

— Чай, мартеновский не театр, Гаврила Никонович. Зачем тебе репетиция?

— Мы же не блоки цилиндров отливать будем, а стопятидесятитонный шабот. Эта махина в твоем кабинете не уместится.

— Ты видал, Никитич, царь-колокол?

— Видал на картинках, а что?

— Он побольше твоего шабота весит. А его без всякой репетиции отливали.

— А ты почем знаешь? Ведь его отливали больше двухсот лет назад?

— Знать не знаю, а думаю, что без репетиции обошлись. Тогда и театров-то не было.

— Вот он и раскололся, — усмехнулся Клейменов. — А нам прочность нужна! По шаботу будет бить пятнадцатитонный молот.

— Ты же из стали, а не из меди отливать станешь!

— Вот потому-то и нужна репетиция. Тут не должно быть промашки. Нужно каждое движение по секундам рассчитать.

— Хронометраж хочешь?

— Во, во! Это самое. Инженер Щекин будет следить по секундомеру.

— Так, так… Ну что же, а когда думаешь репетировать?

— И репетировать и отливать будем ночью, чтобы не было ни единого зеваки.

Зная, что об отливке шабота беспокоятся и Махов, и Шубов, и сам Сарычев, Утехин не стал перечить и, хлопнув мастера по плечу, поднялся:

— Ладно, давай репетировать завтра ночью. Я сам буду тебе помогать…

Репетиции проводились три ночи подряд. Все операции были отработаны и рассчитаны до секунды. Только после этого решили начать отливку. Ее наметили в ночь на воскресенье, в двадцать два часа ровно. Об этом сообщили наркому Парышеву, и он немедленно прилетел в Зеленогорск.

Гаврила Никонович в субботу утром послал Федьку на дачу и велел привезти деда Никона. Закрывшись с ним в своей комнате, старый мастер долго говорил со стариком и лишь после этого обрел полное душевное спокойствие.

Вечером, поужинав вместе со всеми и попив чаю, он облачился в брезентовую робу, взял синие очки и, присев вместе с домашними, как перед дальней дорогой, вышел во двор, где на этот раз его ждала директорская машина…

Войдя в огромный, с высокими стеклянными сводами мартеновский цех, Гаврила Никонович остановился. Его, привыкшего к шуму работы, поразила и даже испугала царившая здесь тишина. Он остановился, прислушался и понял, что это была не та безмолвная тишина, при которой они репетировали, рассчитывая каждое движение, чтоб залить форму, не остудив стали. В этой тишине слышалось приглушенное гудение мартеновских печей — цех жил и дышал. И оттого, что цех жил и дышал и в нем сталевары заканчивали плавку, Гаврилу Никоновича охватило волнение.

Но тут же к нему подошли инженеры, подручные и приземистый, ершистый начальник цеха Утехин. Он был ростом ниже всех, но его грузная, широкая фигура, занимавшая много места, выделялась, казалась значительной.

— Ну, Никонович, — заговорил он, здороваясь за руку, — сталь вот-вот будет готова — можно начинать.

— Хорошо, спасибо! — сказал Гаврила Никонович и вместе с инженерами и помощниками прошел на середину цеха, где была закопана опока с формой, слегка выступающая над полом. Чуть поодаль был сколочен дощатый помост с лесенкой.

— Вот твой капитанский мостик! — указал Утехин. — Становись, уже пора.

Мастер, пошептавшись с инженерами и подручными, надел на лоб синие очки и поднялся на помост. Все тут же разошлись по своим местам.

Утехин, пожелав ему успеха, пошел не к печам, откуда доносилось гудение и падали на пол красноватые блики, а в противоположную сторону, и поднялся на другой, более высокий и большой помост. Гаврила Никонович взглянул туда и увидел на помосте Махова, Шубова, Сарычева, белую голову наркома Парышева. По спине пробежала легкая дрожь…

Как артист, выходящий на сцену перед большой аудиторией, всякий раз испытывает волнение, так и Гаврила Никонович волновался перед каждой большой заливкой. А сегодня, хотя и был уверен в успехе, волнение было особенно сильным. Все понимали, что успех отливки шабота равнозначен выигрышу крупного сражения.

Стараясь побороть волнение, мастер, как большой медведь, поставленный на тумбу, неуклюже топтался на месте, как бы ища твердую опору. Но вот он встал устойчиво, осмотрел, все ли на местах, готовы ли ковши, и замер, как дирижер перед оркестром, готовым начать увертюру. Все тело его было напряжено и по спине по-прежнему, как слабый ток, пробегала легкая дрожь.

Но едва ударили в колокол, он словно преобразился, ожил. Скованность и напряжение в лице сменились спокойной сосредоточенностью. Он опустил синие очки, легко и свободно, словно опытный дирижер, вскинул руки и устремил взгляд к ковшам.

Наблюдавшие на помосте напротив все свое внимание сосредоточили на нем. Мастер, выждав мгновение, уверенно взмахнул руками, и тяжелые мостовые краны двинулись к центру, неся ковши, и остановились напротив двух печей. Мастер сделал новое движение — и ковши подошли к печам. Серая фигура мастера застыла с поднятыми руками. Но вот он взмахнул ладонями вниз, и тотчас два огненных потока хлынули в черные ковши, каскады раскаленных искр взлетели под высокие своды. Брезентово-серая фигура мастера вдруг стала красновато-золотой, словно на помосте стоял не живой человек, а возвышался бронзовый монумент.

Снова ударили в колокол. Это был знак, что ковши наполнились.

И бронзовый монумент вдруг резким движением приблизил вытянутые руки к себе. Заурчали, загрохотали краны, неся большие черные ковши, дышащие жаром и льющие через край огненную пену искр. Они подошли к тому месту, где возвышалась над полом массивная форма, закованная в опоку, и стояли люди в брезенте, с длинными крючьями.

Мастер, опустив руки, зорко следил за движением ковшей. Когда они сблизились и повисли над горловинами формы, достигнув нужных точек, опять ударили в колокол, заглушавший все другие грохочущие, шипящие и свистящие звуки.

Мастер простер руки и, взмахивая ладонями вниз, приказал ковшам снижаться.

Ковши плавно опускались. Люди с длинными крючьями помогали крановщикам подвести их к горловинам форм. И вот ковши остановились, замерли. Все, кто был на помосте, сосредоточенно уставили взгляды на ковши, испытывая тревогу и страх.

А мастер с бронзовым лицом, по которому струями катился пот, снова приподнял обе руки и резко взмахнул ладонями вниз.

Бело-алый фонтан искр взлетел вверх и огненные потоки потекли в горловины форм, со свистом вытесняя воздух в отдушины.

Огненный фейерверк, искристый шквал закружил, завихрился над местом заливки. Тем, кто стоял на помосте, почти ничего не было видно. Застыв в немом оцепенении, они ждали. Ждали с тревогой конца этой огненной, леденящей сердце феерии.

Опять ударил колокол. Это значило, что форма заполнилась. Мастер, все время смотревший в огненный смерч, стремительно взмахнул руками. Ковши качнулись. Огненный вихрь утих. Мастер развел руки и, видя, что ковши, сыпля искрами, разошлись, вздохнул облегченно, переступил с ноги на ногу. Ковши отошли в разные концы цеха и там вылили остатки стали в изложницы. Опять взметнулись два фонтана искр и тут же потухли вместе с пылающими бликами на стеклянных сводах. В цехе стало буднично, серо, темно. Только горловины форм еще искрились.

Мастер снял очки, устало сошел с помоста, смахнул рукавом пот и, не слыша радостных криков, тяжело шагая, вошел в конторку и лег на холодный плиточный пол.

3

После встречи с Никитой Зинаида тревожней и острей продолжала думать о Николае. Целые дни проводя в библиотеке одна, она десятки раз перечитала первые сводки Совинформбюро и, кроме горькой фразы: «Противнику удалось занять Брест», — ничего не нашла.

Писалось много о внезапности нападения, о вероломстве врага, о его невиданной жестокости. Из всего этого можно было сделать вывод, что на Брест немцы обрушились огромными силами и малочисленные советские войска были смяты…

Когда Никита приходил к Клейменовым, мать опросила: не слыхал ли он чего про бои под Брестом?

«Там была мясорубка. Оттуда никто не вышел. Я спасся чудом», — ответил Никита дрогнувшим голосом и замолчал.

Мать и дочь поняли, что ему тяжело говорить об этом, и расспрашивать не решились.

Страшная мысль о гибели Николая, которую Зинаида долгое время гнала от себя, теперь все настойчивее и упорней стала укореняться в ее сознании.

«Конечно, если бы ему удалось вырваться из ада, он бы уже послал весточку. Даже если бы был ранен и подобран нашими. К этому времени наверняка бы сообщил. Значит, или убит, или в плену. Но плен у немцев — та же смерть, только более мучительная. Я знаю из газет, что они вытворяют с военнопленными…»

И все же в сердце Зинаиды еще теплилась маленькая надежда. «Мог ведь, как и Никита, попасть в партизаны. Может, воюет где-нибудь в тылу у немцев…»

Эта надежда согревала ее, давала силы ждать. Но когда появился Никита и произошло то мучительное для нее объяснение, Зинаида иначе взглянула на свою судьбу. Если до этой встречи ей было страшно за Николая, то теперь ей вдруг стало страшно за себя.

Причиной этого страха явилось опасное предположение, которое при других обстоятельствах было бы встречено с радостью. Оно появилось еще до встречи с Никитой, но тогда оно не очень пугало. Сейчас же оно вызывало в ней страх. Зинаида поняла, что она должна стать матерью.

Как всякая молодая женщина, Зинаида вначале не поверила этому, решив, что причиной являются душевные потрясения и тяжелые переживания. Потом отнеслась к этому как к неизбежности, со спокойной покорностью. «Пусть будет, что будет… Если родится сын, назову его Николаем, в честь отца, и буду растить одна…»

Так думала она до встречи с Никитой. Но встреча и объяснение с Никитой перевернули все ее мысли…

«Я думаю только о Николае, а ведь его наверняка нет в живых. Я осталась одна. Да и одна ли? Может быть, через каких-то полгода нас будет двое. Что тогда? Как я буду жить? Кто обо мне подумает? Кому я буду нужна с ребенком? Тот же Никита от меня отвернется. Да, да, отвернется. Пока еще есть время, пока я одна — нужно подумать о себе. Никите я нравлюсь. В нем не угасла еще прежняя любовь. И я, кажется, его не перестала любить. Нет, не перестала. Так как же быть?.. Конечно, нелепо, не получив официального уведомления о смерти мужа, выходить за другого. Мама и слышать не захочет об этом. И в загсе не распишут. Как же тут поступить? С кем бы посоветоваться? Может, с Татьяной? Ведь у нее тоже первого мужа убили. И она довольно скоро вышла за Егора. У нас схожие судьбы. Но у меня нет подтверждения, что Николай убит. Татьяна едва ли одобрит мой шаг. Скажет: «Жди, ты еще молодая. Еще успеешь выскочить замуж». Я же не могу, не могу ей сказать все, что есть и что может быть…

Может, с Ольгой поговорить? Но ведь она тоже ждала Максима, хотя от него долго не было никаких вестей. Все же Ольга скорее меня поймет. Мы с ней давние подруги. Я ее и познакомила с Максимом. Она знала Николая и знает Никиту. Знает про мою первую любовь. Она проще, практичнее, чем Татьяна. Надо поговорить с ней…»

В конце сентября бывают короткие теплые вечера, расцвеченные яркими красками увядания, овеянные тихой грустью.

В такие вечера хочется отрешиться от всех забот, уединиться где-нибудь в лесу или в поле.

Предвкушая такой вечер, Зинаида отпросилась у заведующей на полчаса раньше и, придя в свой двор, села под плакучими березами, где еще недавно до глубокой полночи сиживала с Никитой.

Ольга пришла с завода раньше Татьяны и отца. Она всегда спешила к своим малышам. Зинаида, перехватив ее, усадила на скамейку, под желтыми березами.

— Ох, Оля, я давно тебя жду. Так надо, так надо с тобой поговорить.

— Сейчас, Зина, я только взгляну на ребят и выскочу.

— Нет, нет, Оля, — удержала ее Зинаида. — Если войдешь — не вырвешься… Пойдем в городской сад. Мне до зарезу нужно с тобой поговорить.

«Неужели Николая убили?» — с дрожью в сердце подумала Ольга и, встав, взяла Зинаиду под руку…

В городском саду, что был рядом, они ушли в глухую аллею и там сели на удобную скамью.

— Ну что, Зинуша? Что случилось, милая? — взяв подругу за руки и глядя ей в глаза, участливо спросила Ольга. — Неужели что с Николаем?

Зинаида вздрогнула от этого вопроса и, взглянув тревожно, сказала:

— Нет, со мной…

— С тобой?.. Что же с тобой могло случиться? — взглянула Ольга недоуменно своими открытыми, пытливыми глазами.

Зинаида, решившаяся было сразу сказать все, под этим взглядом смутилась и, потупив карие, испуганные глаза, вздохнула, как бы собираясь с мыслями.

— Зинуша! Ну что же? Что с тобой? Ведь ты и позвала меня, чтоб поделиться… сказать то, что тебя мучит.

— Ох, Оля! Ох, милая… — Зинаида уткнулась в спинку скамейки и заплакала.

Ольга почувствовала, что случилась большая беда, ласково обняла подругу, погладила ее волнистые волосы.

— Зинуша, милая. Ведь мы же подруги. Я так тебя люблю.

От этой ласки и добрых слов Зинаида расплакалась еще сильней. Тогда и у Ольги полились слезы и теплые капли их упали на руку Зинаиды. Зинаида повернула заплаканное лицо, припала к Ольге на грудь, и они, обнявшись, заплакали вместе.

Эти слезы еще больше сблизили их и немного успокоили.

— Ну говори, Зинуша, говори, милая, что же случилось с тобой?

Зинаида сквозь слезы посмотрела на белокурую, белотелую, необыкновенно добрую к ней Ольгу и почувствовала, что она не просто подруга и невестка, а очень близкий, очень родной ей человек. И ей опять захотелось излить всю душу, ничего не скрывая, не утаивая.

— Оля, голубушка, я думаю, ты меня не осудишь…

— Да за что же тебя осуждать, Зинуша? — обняв ее, гибкую, упругую, своими белыми, полными руками, спросила Ольга.

— Не знаю и сама, Олюшка, почему… — не столько отвечая на ее вопрос, сколько рассуждая вслух, заговорила Зинаида сбивчиво. — Не знаю и сама почему… может быть, от бабьего страха перед будущим, я в мыслях похоронила своего Николая. Да, похоронила. И что ужаснее всего — стала думать о другом.

— Зинуша, славная. Да кто же тебя может осудить? Разве я не вижу, как ты мучаешься, — заговорила Ольга, поощряя подругу на откровенность.

— Кого-кого только не спрашивала, — продолжала Зинаида, не слыша ее слов, — говорят, что из-под Бреста никто не вышел живым. Все полегли там.

— Знаю, знаю, милая. Домашние тоже думают, что Николай погиб. Ведь Никита как-то без тебя приходил, рассказывал…

— Он-то и смутил мою душу, Олюшка. Ведь мы с ним были вроде как помолвлены. Ты же помнишь?

— Как же, как же. Суженым его считали.

— Уехал он — и как в воду канул… Ни писем, ни телеграмм… А тут Николай появился. Вот меня мама и уговорила. «Выходи, говорит, за него, а то и этого упустишь…» Наверное, я поторопилась тогда. Нехорошо поступила. Никиту-то в армию призвали, увезли на Дальний Восток, поэтому он и не писал долго. Виновата я перед ним… Жалко мне Никиту.

— Значит, ты и сейчас любишь его?

— Люблю, Оля. Очень люблю. Столько он перетерпел, выстрадал… И, может быть, немало — из-за меня.

— А он, он-то как? — перебила ее Ольга. — Он-то любит тебя?

— Ох, любит, Олюшка. Крепко любит. Говорит, что жить без меня не может. Видать, из-за меня и приехал к тетке.

— А простит ли? Сможет ли забыть обиду?

— Не знаю…

— А ты прямо спроси. Если затаил злобу, тогда и думать забудь о нем — жизни не будет.

— Да нет, он добрый…

— Поставь условие, чтоб и намеком не напоминал.

— Значит, ты поняла меня? Считаешь, что нет ничего плохого, что я полюбила Никиту?

— Если любит — выходи за него без рассуждений. Сколько парней-то перебили на войне? Ужас! И еще это ли будет. Скоро днем с огнем жениха не сыскать. Разве можно упускать такого парня?

— А как же отцу, матери сказать?

— А ты пока не говори. Зачем? Теперь война — не до свадеб. А потом все утрясется…

— Ох, Оленька, спасибо тебе! — отирая слезы, но уже совсем другие, радостные слезы, сказала Зинаида и, потянувшись, поцеловала подругу…

Ночью, нырнув в теплую постель, Зинаида долго не могла уснуть. Мучили, терзали мысли. Спрашивала себя сурово: «Почему не сказала все? Почему? Ольга бы поняла и, может быть, дала хороший совет, А может, и оградила от опасного шага.

Как решиться? Ведь потом придется скрывать, обманывать? Да разве скроешь такое?.. А если откроется обман, Никита убьет меня. Второго предательства он не простит… А что делать? Как быть? Ольге и сейчас не поздно сказать, что я должна стать матерью. А вдруг она будет настаивать, чтоб я сказала Никите? Вдруг сама скажет ему. Что тогда?..

Почему я, глупая, тогда послушалась матери и вышла за Николая? Как бы теперь все сложилось хорошо, если б я тогда удержалась… Хоть и не верю я в бога, а, наверное, он меня наказал…»

Зинаида повернулась на другой бок, закрыла глаза, но сон не шел и не шел, а в голову упорно лезли те же мысли.

«Нет, Ольге говорить об этом было нельзя. Стыдно. Вроде и нет ничего позорного, а стыдно. А Никите тем более не скажешь. Хорошо бы, конечно, принять меры, избавиться, но запрещено… А так, тайно — опасно… А надо делать только тайно… И, наверное, уже упущено время — никто не возьмется…

Что же, что же предпринять? Идти под нож и, может быть, погибнуть? Нет, мне еще хочется пожить. Погибнуть всегда успею. Если уж совсем будет невмоготу — тогда решусь. А сейчас пусть хоть немного перепадет мне счастья. Ведь с Николаем совсем почти не жила. А молодость проходит… Нет, нет, что я говорю. Совсем не в этом дело, страшно другое. Страшно, что ребенок останется без отца. Только это может служить мне оправданием. Только это…»

Пока стояло редкое для Урала тепло, Никита спал в сарайчике для дров, в глубине двора. Такие сарайчики были у многих, но спали там обычно в большую жару, когда в квартирах было душно. Никита же не спешил перебираться в отведенную ему комнату, говоря, что ему лучше на свежем воздухе.

В субботу, вернувшись с завода, он застал тетку Ефимовну за стиркой.

— Может, в баню сходишь, Никита? Я только вернулась… Ох, и хорошо ноне натопили. Твоя Зинка, видать, еще моется.

— Ладно подтрунивать-то, — сердито сказал Никита, — не пойду я нынче. Устал.

— Ну-к, что ж, отдыхай. Сходишь завтра.

— Пойду лучше посижу во дворе.

— Ступай, ступай. Она вот-вот должна выворотиться…

Никита сделал вид, что не слышал этих слов, и, выйдя за дверь, несмотря на больную ногу, мигом слетел с лестницы и под аркой ворот столкнулся с Зинаидой.

— Ах, Никита! — воскликнула Зинаида, еще больше рдея от радости неожиданной встречи. — Ты куда?

— Тебя встречать. Тетка сказала, что ты в бане. Отнеси свою сумку и выходи во двор.

— Хорошо. Жди! — с улыбкой сказала Зинаида. — Жди под березами, где раньше…

Для приличия посидев с матерью и домашними за чаем, Зинаида встала.

— Что-то голова болит. Пожалуй, пройдусь…

— И у меня побаливает, — сказала Варвара Семеновна. — Должно, угорели мы нынче. Пройдись по воздуху, Зинуша, глядишь и пройдет…

Когда Зинаида вышла — уже стемнело. Все же она легко узнала Никиту. Он сидел на той самой скамейке, где протекали их счастливые часы.

Только Зинаида приблизилась, Никита мягким, но сильным рывком притянул ее к себе. Крепко обнял.

— Ой, Никита. Не надо, подожди…

— Неужели ты все забыла, Зина?

— Нет, нет… Как можно… первая любовь не забывается…

— Так чего же мучишь меня? Ведь обещала любить всю жизнь.

— А к Николаю ревновать не будешь?

Никита слегка отстранился и сурово ответил:

— К мертвым не ревнуют!

Зинаида потупилась. Так жесток показался ей этот ответ. Полминуты, а может, и больше оба молчали. Зинаида чувствовала по прерывистому, гулкому дыханию Никиты, что он и сам не рад, что ответил так резко. Желая как-то смягчить неловкость, он взял ее руку своими шершавыми от грубой работы руками.

— Не сердись, Зинок. И не напоминай больше о нем. Давай начинать новую жизнь.

— Простишь мою вину?

— Давно простил, Зина. Знаю от тетки, что тебя мать подбила…

— И напоминать не станешь?

— Мое слово крепко. Я — мужчина!

В этом Зинаида усмотрела горький намек на ее слабость, но сдержала себя, промолчала.

Никита продолжал гладить ее руку, потом поднес к губам и стал жадно целовать.

«Любит», — подумала Зинаида и сама потянулась к нему…

Когда темнота сгустилась, Никита подхватил Зинаиду и, чуть прихрамывая, пронес ее по аллейке и остановился.

— Вот так, Зинок, всю жизнь буду носить тебя на руках.

— Ох, устанешь! — рассмеялась Зинаида.

— Нет, никогда не устану. Только не томи, не мучай. Сегодня же пойдем ко мне и будем жить вместе. Тетка выделила комнату.

— Да как же? А наши что скажут? Нет, так нельзя.

— Пойдем и не будем им говорить.

— Тетка завтра же разболтает…

— Тогда пошли, я что-то тебе покажу.

— Что покажешь?

— Сама увидишь, пойдем.

Они шли по аллее вдоль двора, потом по дорожке в траве свернули к сараям и остановились.

Никита распахнул дверь и электрическим фонариком на мгновение осветил чисто прибранный столик с цветами, аккуратно застеленную оттоманку.

— Смотри! Чем не комната! Пока поживем тут, а потом переберемся в дом.

— Ой, Никита, нет, нет. Я боюсь…

— Да ведь договорились, что поженимся. Неужели не веришь мне?..

— Верю, верю, Никита, но страшно… — сказала Зинаида и в этот миг вспомнила о Нем, о том, что Он может остаться сиротой. «Больше тянуть нельзя», — подумала она и, войдя в сарайчик, сама обняла Никиту…

Глава девятая

1

Особая танковая бригада, где в первом батальоне в качестве механика-водителя танка Т-34 находился Максим Клейменов, в конце сентября выгрузилась километрах в восьмидесяти западнее Москвы.

Все понимали, что бригаде придется держать оборону на Минском шоссе — на самом опасном направлении, где были сосредоточены ударные силы немцев.

По сводкам Совинформбюро знали, что сейчас на фронтах образовалось затишье, но оно уже становилось гнетущим. Это было грозное затишье перед бурей.

В сумерки, когда танки рассредоточились на лесной опушке вблизи шоссе и танкисты ждали приказа о выступлении на позиции, по экипажам передали приказ всему личному составу собраться на лесной поляне на краткий митинг.

Танкисты в кожаных шлемах, в комбинезонах расселись на траве. Тут же подошла легковая машина и из нее вышли трое командиров в походной форме. В высоком, широкоплечем человеке с крупными чертами лица все сразу узнали командира бригады полковника Бутакова. С ним был, пониже ростом, сухощавый, чернобровый комиссар бригады Рутько и еще один, видимо начальник штаба.

— Товарищи танкисты! — четким, звонким голосом заговорил комиссар. — Краткий митинг личного состава бригады объявляю открытым. Слово предоставляется командиру бригады полковнику Бутакову.

Кашлянув, Бутаков сделал шаг вперед и стал прочно, широко расставив ноги.

— Товарищи танкисты! У нас нет ни минуты для передышки. Враг вот-вот ринется в наступление, — заговорил он густым басом, стараясь сохранять спокойствие и уверенность. — Я хочу сказать вам лишь несколько слов, которые прошу хорошо запомнить. Враг превосходит нас по численности войск и особенно по танкам. Но мы получили новые замечательные машины, которых у врага нет. В этом наше преимущество. И все же надо действовать осмотрительно. Опыт танковых боев в первые дни войны подсказывает нам новую тактику — тактику танковых засад.

Надо маскировать свои танки в перелесках, в кустах, за стогами сена и соломы, за строениями, поджидать врага, подпускать на расстояние прямого выстрела и, выскакивая из засад, расстреливать танки врага шквальным огнем. При этом нельзя задерживаться и становиться мишенью для врага. Нужно быстро откатываться назад, менять позицию и, появляясь из укрытия в другом месте, опять открывать шквальный огонь, не давая врагу опомниться.

В случае, если будет повреждена рация и утеряна связь, экипажи должны действовать самостоятельно, придерживаясь этой же тактики. Враг вот-вот предпримет генеральное наступление. Помните, что вы встали на защиту Москвы. Родина надеется, что каждый из вас выполнит свой долг.

Он умолк и с полминуты стоял неподвижно. Потом тряхнул головой и скомандовал:

— По машинам!

— По ма-ши-на-м! — разноголосо повторилась команда. Танкисты вскочили и бегом бросились к танкам…

Экипаж танка «Смерть фашизму», хотя белая надпись на его башне была тщательно замазана зеленой краской, так как могла мешать маскировке, стоял около своей «тридцатьчетверки», ожидая приказа.

Командир танка сержант Булатов — небольшой, коренастый, с черными усиками, которые свисали на рассеченную губу, был одногодком Максима Клейменова. Но он уже отслужил действительную, окончил танковую школу, участвовал в первых боях с немцами в Пятнадцатой танковой дивизии и был дважды ранен осколками. Как обстрелянный танкист, он был назначен командиром танка. Но он был хорошим товарищем и добрым малым.

Башенный стрелок Угрюмов, вопреки своей фамилии, оказался весельчаком и балагуром. Широколицый, вихрастый, с большим, почти всегда смеющимся ртом, он заражал всех весельем и бодростью, никогда не унывал. Заряжающий Гипаненко, в противоположность ему, был молчаливым, задумчивым. И если случались свободные минуты, тихонько напевал себе под нос украинские песни.

Клейменов приспосабливался к характерам товарищей и никому не говорил, что он инженер.

Все четверо быстро привыкли друг к другу и жили одной семьей.

И хотя Клейменов не говорил, что он инженер, его любознательность, дотошность, сообразительность бросались в глаза и начальству, и товарищам. Еще на ученьях он быстро освоил рацию, научился прицельной стрельбе из пушки и пулемета. Булатов догадывался, что Максим не простой слесарь и не простой механик-водитель, но до поры до времени помалкивал, так как Клейменов ни в чем не выказывал своего превосходства.

Уже начинало смеркаться, потянул холодный ветер, а приказа к выступлению все не было.

— Почему это держат в лесу? — спросил Угрюмов.

— Ясно почему, — авторитетно пояснил Булатов, — ждут темноты, чтобы скрытно от врага занять позиции.

— Видите, кто-то бежит, — сказал Угрюмов.

— Командиров в штаб! — послышался голос посыльного. — Срочно! — и посыльный побежал дальше.

— Надо идти, — сказал Булатов и тоже побежал.

Вернулся он минут через двадцать и, на вопрошающие взгляды товарищей, взмахнул рукой.

— Все в машину! Приказано снова грузиться на платформы. Немцы где-то прорвали фронт. Нас срочно перебрасывают…

2

Состав мчался всю ночь. Ранним промозглым утром остановились на какой-то станции. Был густой туман, скрывавший все вокруг.

В этой туманной тишине слышались топот сапог и голоса командиров. Была дана команда разгружаться. Экипажи узнали, что состав прибыл в Мценск.

Пока шла разгрузка первого эшелона, туман рассеялся, но тучи сгустились и полил дождь. Танки, пушки, машины, ящики со снарядами сгружали прямо в грязь. Люди промокли до нитки, но были довольны тем, что погода укрыла от «юнкерсов».

Каждый чувствовал: случилось что-то страшное. А что именно — никто не знал…

Лишь часа через три от вернувшихся с задания разведчиков узнали, что немцы ворвались в Орел…

Экипаж танка «Смерть фашизму» прибыл с первым эшелоном и стал в укрытие под зеленью. Танкисты, устав и вымокнув под дождем, согревались в танке, ожидая команды. Настроение было тяжелым. Никто не шутил. Булатов, чтоб как-то приободрить товарищей, прервал тягостное молчание.

— Клейменов! Ты следишь за газетами… Может, объяснишь, как это немцы оказались в Орле?

Максим достал из кармана карту, которую купил еще в Сталинграде, разложил на коленях, долго всматривался.

— Ну, что молчишь? — заторопил Булатов.

— Еще три дня назад они стояли под Глуховом. А оттуда до Орла больше двухсот километров. Что-то не то… Неужели они шли, не встречая никакого сопротивления?

— Значит, оборона была неглубокой, — сказал Булатов. — Прорвали ее — и айда в чистое поле…

— В Орле их, конечно, не ждали. Да там и войск, наверное, нет. Беда в том, что от Орла к Москве прямая дорога и, очевидно, никакого заслона.

— А мы на что? — усмехнулся Булатов, стараясь развеселить товарищей. — Мы первые дадим им по зубам.

Клейменов промолчал, и никто из танкистов не улыбнулся. Клейменов лучше других понимал, что случилось нечто непоправимое, и был угнетен и подавлен больше других.

Булатов и сам понял, что шутка не удалась, но не хотел предаваться унынию.

— Ребята, а у меня семечки есть! — вдруг сказал он весело. — Кто хочет полущить? — И, достав горсть семечек из кармана, стал сыпать в протянутую ладонь Угрюмова.

В броню кто-то застучал.

— Мы на месте! — высунулся в верхний люк Булатов.

— К командиру! — послышался голос посыльного.

Булатов выскочил из танка и, очень скоро вернувшись, крикнул нарочито громко:

— Все по местам! Наша рота с десантом идет в разведку к Орлу…

3

Тревога и страх за Москву, угнетавшие танкистов, еще больше угнетали и пугали командира бригады Бутакова, на которого была возложена Ставкой непосильная задача — остановить задержать продвижение танковой армии Гудериана.

Все чувствовали нависшую беду, но ни танкисты, ни сам командир бригады и приблизительно не могли представить масштабов страшной катастрофы на фронте…

30 сентября, неожиданно для советского командования, немцы начали свое генеральное наступление на Москву.

Подготовка к этому наступлению велась скрытно. Перегруппировав войска армий «Центр», немцы пополнили их свежими танковыми и механизированными дивизиями, нацелив на Москву три мощных танковых группы.

Третья танковая группа сосредоточилась северо-восточнее Смоленска, в районе Духовицы; Четвертая танковая группа — юго-восточнее Смоленска, около Рославля; и Вторая танковая группа — еще южнее, на уровне Курска, в районе Шостки и Глухова.

В генеральном наступлении немцев на Москву, названном операцией «Тайфун», участвовало семьдесят семь дивизий — свыше миллиона человек. Войска имели на вооружении тысячу семьсот танков, девятьсот пятьдесят самолетов и четырнадцать тысяч орудий и минометов.

Нельзя сказать, чтобы советские войска совершенно не были готовы к отражению этого наступления. Немцам противостояли почти восемьсот тысяч человек. На вооружении было семьсот восемьдесят два танка, пятьсот сорок девять самолетов, шесть тысяч восемьсот восемь орудий и минометов. Если учесть, что за обороняющейся стороной всегда преимущество, и если взять во внимание отвагу и боевые качества русского солдата, то советские войска при таком соотношении сил могли обороняться успешно, как это показала недавняя битва за Ленинград.

Но случилось нечто ошеломляющее… Тридцатого сентября гитлеровцы силами Второй танковой группы под командованием Гудериана нанесли мощный удар по армиям Брянского фронта и, прорвав оборону, устремились к Орлу и Брянску…

Вот тогда-то Ставка и перебросила в Мценск прибывшую под Москву Особую танковую бригаду.

Но именно в то утро, когда Особая танковая бригада отбыла в Мценск, чтоб встать на пути движения к Москве танковой группы Гудериана, главные силы армий «Центр» ударили по нашим войскам на Московском направлении. Им удалось силами Четвертой и Третьей танковых групп в двух местах прорвать фронт и окружить четыре из семи советских армий.

Вот каково было положение на фронтах, когда в Мценск прибыла Особая танковая бригада.

Бронированные армады гитлеровцев стальными клещами охватывали Москву с севера и юга и страшным тараном напирали в центре. Более тяжкого положения еще не было с начала войны.

Но если центральное направление все же прикрывали три армии, избежавшие окружения под Вязьмой, то путь с юга на Москву оказался для врага открыт.

Тут не было никаких войск, кроме только что выгрузившейся Особой танковой бригады, в которой насчитывалось всего сорок девять танков да батальон устаревших БТ-7.

И вот этой горстке войск предстояло сдержать Вторую танковую армию Гудериана, имеющую больше пятисот танков и около десяти механизированных дивизий.

4

Рота лейтенанта Зимина из десяти «тридцатьчетверок», с десантом мотопехоты, вышла к Орлу проселками, держа под прицелом Московское шоссе.

Густая облачность и непрекращающийся дождь позволили танкистам подойти к Орлу незаметно. Они укрылись в ближнем лесу.

Московское шоссе было пустынно. Очевидно, Гудериан стягивал и приводил в порядок потрепанные войска, готовился к массированному броску на Тулу.

В обход, кустарниками и оврагами, в Орел была выслана пешая разведка. Возвращения ее ждали до сумерек, зато разведчики вернулись с важными сведениями и даже привели связанного, с кляпом во рту «языка» — рыжего, насмерть перепуганного немца.

Командир роты связался по радио со штабом бригады. Ему было приказано той же дорогой вернуться обратно.

Танкисты перекусили и осторожно по проторенной грязной дороге двинулись обратно.

Пройдя километров десять, с бугра увидели движение на шоссе. Остановились в кустах, стали всматриваться. От Орла по Московскому шоссе с тяжелым грохотом и лязгом, как страшное длинное чудовище, похожее на огромную тысяченожку, ползла механизированная колонна.

Командир, насчитав в колонне больше двадцати танков, приказал рассредоточиться и, подойдя ближе к шоссе, занять позиции в орешнике.

Команда была выполнена незаметно для врага. Танк «Смерть фашизму», прикрывавший роту с тыла, получил приказ остаться в перелеске, чтоб отрезать немцам путь к отступлению. Таким образом его экипажу первому довелось хорошо рассмотреть немцев, пропуская грохочущую колонну мимо себя.

Впереди шли бронетранспортеры, везя на прицепе противотанковые орудия.

Клейменов в смотровую щель отлично видел их и насчитал двенадцать. Следом в два ряда шли танки. Их было двадцать. За танками тоже в два ряда шли бронетранспортеры с пехотой. Их было больше двадцати. Замыкали колонну три танка с крестами T-IV, вооруженных 75-миллиметровыми пушками.

Клейменов впервые видел вражеские танки, но сразу узнал их, так как приходилось изучать по рисункам. У него заколотилось сердце, им овладела ярость. Так и хотелось бросить с бугра свою «тридцатьчетверку», стальной грудью раздавить пятнистые пушки и бронетранспортеры, тараном ударить в танки врага. Но он, кусая губы, пропускал их мимо. Рев моторов, грохот и лязг гусениц были слышны даже в танках. Уже мимо прошли замыкающие колонну три танка, а приказа к атаке все не было.

«Черт! Что же медлят? — подумал со злостью Максим. — Неужели решили пропустить к главным силам?»

— Бери под прицел задний танк! — крикнул башенному Булатов.

— Давно навел.

— Так и держи, — сказал Булатов и вдруг, услышав команду по радио, закричал: — Огонь!

Грохнул выстрел, и Клейменов увидел, как вспыхнул задний танк, как взметнулось пламя в средине колонны.

— Бей! Круши! Огонь! — яростно кричал Булатов. Танк, слегка вздрагивая, вел огонь.

Немцы заметались, разворачивая танки и отцепляя противотанковые орудия.

Башенному удалось подбить на развороте второй танк, но третий, выкатившись с шоссе в поле, развернулся, открыл стрельбу по нашим танкам.

— Раззява! Упустил фашиста! — выругался Булатов на башенного и сам сел к пушке, ударил. Вражеский танк завертелся на месте.

— Ага! Гусеницу разбил! — крикнул Максим. — Но он стреляет, собака. Наводит на нас. Бей по башне.

Булатов ударил вторично и сбил пушку.

— Браво! Ура! — закричал Максим. Булатов перенес огонь на убегающие танки и подбил еще два.

Клейменов видел в смотровую щель, как «тридцатьчетверки» крушили, добивали немецкие танки, пушки, бронетранспортеры. Как мотодесант с бугра расстреливал черные фигурки немцев, мечущихся в языках пламени.

— Самолеты! — услышал команду Булатов. — Немедленно к лесу, в укрытие.

«Тридцатьчетверки» быстро метнулись из орешника к лесу и укрылись там. Танк «Смерть фашизму» остался в перелеске. «Юнкерсы» сбросили бомбы на бугор, в орешник и ушли.

— Стоять на месте! — послышалась команда. — Ждать.

Минут через пятнадцать снова прилетели «юнкерсы» и опять сбросили бомбы на орешник. А уцелевшие немцы пешком и на «недобитых» бронетранспортерах двинулись к Орлу, оставив гореть больше двадцати искореженных танков и бронетранспортеров.

Дождавшись полной темноты, рота «тридцатьчетверок» получила приказ вернуться. Захватив на поле боя новую противотанковую пушку и несколько снарядов к ней, двинулась обратно. На полпути к Мценску ее встретили свои. Здесь, у безымянной речушки, на правом берегу ее танковая бригада оседлала Московское шоссе, заняв оборону.

5

Командир бригады полковник Бутаков лично поздравил все экипажи и десантников с боевым крещением и первой победой. Он был удивлен и обрадован, что танкисты вернулись без потерь и даже привезли взятого в Орле «языка» офицера, захваченного на поле боя, и на прицепе пушку. Велев пленных отвести в штабной автобус, Бутаков подошел к танку «Смерть фашизму» и спросил у выстроившегося у танка экипажа:

— Вы привезли пушку?

— Так точно, товарищ командир бригады, — отрапортовал Булатов. — Видим — немцы разбежались, и решили выскочить на шоссе, взять ее на буксир.

— Благодарю за службу! — сказал Бутаков и подошел к пушке. Это была массивная пушка большого калибра, с длинным стволом. Бутаков взглянул на щит и задумался. На щите был красной краской нарисован контур нашего танка КВ и что-то написано по-немецки.

— Эх, черт, переводчика нет со мной. Из вас никто не знает по-немецки?

— Никак нет! Товарищ командир бригады, — отчеканил Булатов.

— Я немного знаю, — сказал Максим.

— Ну-ка иди сюда. Взгляни.

Максим подошел и легко перевел:

— «Стрелять только по КВ».

— Ишь ты, — удивился Бутаков. — Знают, канальи, что их танки и противотанковые пушки не пробивают брони КВ, так везут большие пушки. Много у них таких пушек в колонне?

— Одна, товарищ полковник, — сказал Максим. — Наверное, опытная. Снаряды у нее особенные… Мы захватили.

— Покажите.

Бутакову подали тускло поблескивающий снаряд.

— Легкий… Должно быть, из какого-то сплава… Пушку и снаряды отправим в Москву. Еще раз благодарю за службу!..

Тут же Бутаков приказал танковой роте занять позиции позади окопов, в лесочке, на склоне бугра, и пока отдыхать. Почти ощупью, чтоб не раздавить своих, танки ушли на указанное им место, замаскировались в кустах. Было ясно, что ночью немцы не полезут, и командир роты, выставив дозоры, приказал экипажам спать.

Максим был полон впечатлений от первого боя и рад счастливой удаче. Он присел в танке у лампочки и стал писать письмо домой.

Зная, что письмо будет читаться вслух, он начал его обращением ко всем:

«Милая Оля! Дорогие мама и отец, Зина, бабушка, дед Никон и Федюшка!

Сегодня я первый раз участвовал в танковом бою с фашистами. Бой прошел удачно. Наши десять танков разгромили целую колонну врага, где было больше двадцати танков, много пушек и десятка три бронетранспортеров с пехотой. Мы ударили из засады неожиданно и разбили их в пух.

Это говорит о том, что враг не так силен и его можно бить. Но танков у него в десять раз больше, чем у нас. Поэтому как бы мы ни хитрили, а сила пока на его стороне.

Скажите отцу и Егору, если он приехал из Северограда, чтоб как можно быстрее налаживали производство танков, иначе нас разобьют. Так и скажите.

Всех вас целую и обнимаю и желаю всего хорошего. Больше писать не могу, так как приказано спать. Завтра утром снова бой, который будет, наверное, потрудней. Ну да мы не унываем.

Будьте здоровы, целую.

Ваш Максим».

Запечатав письмо в конверт, он написал адрес и спрятал его в карман брюк…

Пленные показали, что русские столкнулись на Московском шоссе с авангардом 24 механизированного корпуса из армии Гудериана, состоящего из двух танковых и одной моторизованной дивизии. Но что к ним должна еще присоединиться танковая дивизия, идущая из Балахова в обход Мценска.

Полковник Бутаков, приказав увести пленных, закрылся с начальником штаба, комиссаром и начальником оперативного отдела.

— Ну, что будем делать, товарищи? Еще не вступив в бой, мы, если верить пленным, оказались в окружении…

— Насчет дивизии, идущей из Балахова, брехня! — сказал комиссар. — Немцы пытаются нас обмануть и запугать. Балахов севернее Орла и, очевидно, еще не занят.

— Может, и брехня, а все же следует проверить, — сказал начальник штаба. — Надо послать разведку.

— Согласен, — сказал Бутаков. — А по поводу расстановки сил есть ли другие соображения?

— Нет! Нет! — послышались голоса.

— Пошлю в разведку в сторону Балахова легкие танки, — сказал Бутаков. — Мы с комиссаром будем на КП. Если окажутся какие-то новости — докладывайте.

— Слушаю! — сказал начальник штаба и поднялся…

6

Ночью с командного пункта командира бригады вызвали в штаб. Оказалось, что в Мценск спешно прибыл полк пограничников. На подходе находились эшелоны двух гвардейских дивизий и одной танковой бригады. Самолетами перебрасывался воздушно-десантный полк.

Полковника Бутакова в штабном вагоне дожидался генерал в намокшем плаще.

Он отрекомендовался командиром вновь формируемого в Мценске корпуса, в который должна была войти и Особая танковая бригада.

Бутаков доложил о первом танковом бое разведроты и о том, что бригада заняла оборону на Московском шоссе.

Обсудив с генералом сложившуюся обстановку, Бутаков получил в подкрепление полк пограничников и снова отбыл на свой командный пункт.

Полк пограничников подошел перед рассветом, окопался во втором эшелоне обороны за мотострелковым батальоном, впереди которого были отрыты ложные окопы. Погранполк занял пространство во всю ширину луговины по обе стороны шоссе от Оки до большого леса. Две артиллерийские противотанковые батареи пограничников разместились по флангам за деревьями. А прямо за окопами пехоты на бугре, в кустарнике, за деревьями, за стогами сена, за ветхими строениями маленькой деревушки укрылись танковые засады.

Утро выдалось дождливое, хмурое, и немцы не показывались. Это позволило Бутакову внести коррективы в позицию и лучше укрыть батареи и танки.

Около одиннадцати часов дождь перестал, тучи рассеялись и с окраины Орла ударили пушки. Почти одновременно налетели «юнкерсы» и стали бомбить ложные окопы. Бомбежка и артподготовка длились минут пятнадцать. В это время по шоссе стремительно двинулась колонна танков и бронетранспортеров с пушками. Пока шла бомбежка, колонна приблизилась почти на прямой выстрел.

Армада представляла внушительное зрелище. По шоссе к луговине, грохоча и лязгая, двигалось около ста танков, много пушек на прицепах и множество бронетранспортеров с пехотой.

Бутаков, наблюдая в стереотрубу, думал: «А вдруг дрогнут наши перед таким бронированным тараном?»

Танки врага свернули с шоссе, рассыпались по луговине. В этот миг по легким вырвавшимся вперед танкам врага ударили бронебойными малокалиберные пушки мотострелкового батальона. Несколько машин вспыхнуло. Танки врага тут же открыли бешеный огонь. Из транспортеров выпрыгнули солдаты, развернули противотанковые орудия и ударили по кустам, откуда сверкал огонь. Батарея мотострелкового батальона была подавлена.

Бутаков подал команду, и пограничники, выкатив пушки на бугор, ударили прямой наводкой. Было подбито сразу десяток машин. Но передовые танки врага уже ворвались на позиции мотострелкового батальона, стали утюжить окопы и ринулись дальше, на позиции погранполка.

— Танки вперед! — закричал не своим голосом Бутаков.

И тогда из укрытий выскочили до двух десятков «тридцатьчетверок» и кинжальным огнем зажгли прорвавшиеся танки врага. Обходя горевшие машины, новая волна немецких танков бросилась на позиции артполка, ведя за собой пехоту и стреляя по нашим машинам.

Вдруг все «тридцатьчетверки», как по команде, исчезли и, пропустив танки через позиции мотострелкового батальона, стали выскакивать то там, то тут, били почти без промаха и снова исчезали. Не ожидавшие столь мощного и неожиданного огня танки врага стали пятиться, разворачиваясь, отходить назад.

Рота Зимина получила приказ — кустарником зайти слева и ударить во фланг.

Когда пересекали бугор, немцы заметили их движение и, развернув башни, открыли огонь по бугру. Шесть танков успели проскользнуть, а два попали под огонь. Первому перебило гусеницу, и он, повернувшись грудью к врагу, стал отстреливаться и зажег четыре машины, пока ему не заклинило башню.

Второй был танком Клейменова. Бронебойный снаряд пробил ему борт, убив заряжающего и тяжело ранив в спину самого Клейменова. Башенный стрелок бросился помогать Клейменову, а Булатов, повернув башню, в упор расстрелял несколько танков и стал бить по транспортерам…

Прорвавшиеся шесть танков роты Зимина ударили во фланг немцам, сразу подбив в центре восемь машин и вызвав панику. Немцы попятились, откатились назад, все еще продолжая стрелять…

Два КВ, посланные Бутаковым, вытащили с поля боя обе подбитых «тридцатьчетверки».

Клейменова, потерявшего сознание, санитары, достав из танка, перевязали и на носилках отнесли к грузовику, положили в кузов на солому, где лежали раненые пехотинцы. В сопровождении медсестры и автоматчиков машина помчалась в Мценск.

А бой не утихал.

Немцы, перегруппировав свои силы, предпринимали новые атаки, пытаясь нащупать слабые места обороны.

Стрельба не утихала до темноты. Немцы не сумели прорвать оборону, но силы были неравные. Ночью Особая танковая снялась с позиций и заняла оборону на новом рубеже…

7

Машина с ранеными пришла к Мценскому госпиталю, когда оттуда шла эвакуация. Тяжело раненных осмотрели, сделали перевязки и тут же отвезли на вокзал в санитарный поезд.

Всю дорогу до Москвы у постели Клейменова дежурила сестра. Делала уколы, когда он приходил в себя — давала пить. В Москве его, как тяжело раненного, сняли с поезда и в машине «скорой помощи» отвезли в институт Склифосовского.

Была уже ночь. Профессора разошлись по домам, но дежурили опытные врачи-хирурги. Клейменова направили в первую хирургию, где дежурил молодой хирург, небольшого роста, с лицом монгольского склада, Павел Андросов.

Взглянув на больного, Андросов приподнял ему веки, спросил санитаров:

— Не приходил в сознание, пока везли?

— Нет, бредил…

— На рентген!

Когда молодая врач-рентгенолог Нина Сергеевна принесла еще мокрый снимок, Андросов, посмотрев, нахмурил густые брови.

— Плохи его дела… Пробито легкое и главное — осколком разорваны кишки. Очевидно, начался перитонит.

— Павел Осипович, неужели нельзя спасти?

Голос у Нины Сергеевны дрогнул. В глазах стояли слезы.

— Я не бог, не могу ручаться…

— Может, разбудить Сергея Сергеевича? Он же при операционной живет…

— Не знаю. Он измотан вконец. Сегодня сделал пять тяжелых операций.

— Я схожу. Ведь жалко — погибнет такой парень.

— Вижу, опять влюбилась, — строго взглянул на нее Андросов и вдруг, смягчившись, сказал: — Ладно, иди! Скажи, что я зову.

Знаменитый хирург профессор Сергей Сергеевич Юдин, услышав, что его зовет Андросов, которого он считал лучшим учеником и очень любил, быстро оделся, облачился в халат и белую шапочку и, спустившись на первый этаж, вошел в операционную. Взглянув на лежавшего на операционном столе молодого парня, добродушно спросил Андросова:

— Ну, что случилось, Паша?

Тот подал ему в зажиме мокрый снимок. Юдин внимательно посмотрел на свет.

— Да, скверно. Найди Ольгу Петровну и сам будешь ассистировать.

Клейменов вдруг пришел в сознание. Его тут же стали готовить к операции. Юдин ушел в соседнюю комнату, надел клеенчатый фартук и стал тщательно мыть руки…

На редкую операцию Юдина собрались все свободные хирурги из других отделений.

Когда высокий, худой Юдин в фартуке и белой шапочке вошел с протянутыми руками, с длинными, тонкими, как у пианиста, пальцами, больной уже был под наркозом. Операционная сестра Ольга Петровна и Андросов стояли у стола.

Операция проходила в полнейшей тишине. Все зачарованно смотрели на сосредоточенное лицо профессора, на его мягкие и уверенные движения. В тишине лишь раздавался его глуховатый, но властный голос: «Ланцет!.. Зажим! Еще зажим! Новокаин!..» Все его указания сестрой и Андросовым выполнялись быстро и четко.

Скоро звякнул, заставив всех вздрогнуть, брошенный в таз стальной осколок. Потом так же звякнул второй.

— Еще новокаин! Еще! Тампоны!..

Голос Юдина стал как-то слабее и глуше. Чувствовалось, что он устал и трудится из последних сил.

Андросов сосредоточенно следил за каждым движением и был готов немедля стать на его место, но профессор держался.

— Ножницы! Зажим! — В таз мягко шлепнулся обрезок кишки.

— Иглу! — сказал Юдин и, поправив очки, склонился над оперированным.

Андросов, такой же бледный, как и Юдин, мысленно повторял все его движения.

Когда были обрезаны рваные концы и сшиты все кишки, Юдин выпрямился, глубоко вздохнул и попросил, чтоб ему еще раз показали снимок.

— Так… — сказал он и снова попросил новокаин… Расправив и осторожно уложив кишки, он принялся извлекать осколок из легких.

Андросов взглянул на большие часы и вздохнул. Прошло уже два часа.

— Вон он где! — сказал Юдин, извлекая ланцетом осколок. — Легкие пробиты насквозь… Иглу!..

На лбу профессора выступили мельчайшие капельки пота.

— Сергей Сергеевич! Может, присядете? Передохнете минутку? — спросил Андросов.

— Воля, Паша, воля! Надо воспитывать ее в себе. Я еще держусь.

Лишь когда были сделаны на легких последние швы и закрыта брюшная полость, Юдин устало опустился на белую, круглую табуретку.

— Кажется, все, Паша. Зашивать будешь ты.

Андросов встал на его место. Взял иглу.

Нина Сергеевна робко приблизилась к профессору:

— Сергей Сергеевич, неужели будет жить?

— Что, мечтаешь замуж за него выйти?

— Ой, что вы. Просто жалко, ведь молодой…

— Круглосуточное дежурство и заботливый уход! — сказал профессор и, пошатываясь, вышел из операционной…

Глава десятая

1

Бывают на свете люди, которым всегда и во всем сопутствует удача. Таким был Федор Степанович Колесников — главный инженер Малинского завода. Он появился на свет в счастливый день, когда окончилась русско-японская война. И с этого дня ему всегда светило солнце и улыбалась фортуна.

Он родился в состоятельной семье петербургского профессора-хирурга, и детство его было безоблачным. В революцию и гражданскую войну он был подростком, и раскаты грозных бурь прошли для него стороной.

Природа одарила его крепким здоровьем, красивой внешностью, недюжинными способностями, мягким, уживчивым характером. Он был хорошо воспитан, начитан, с детства знал языки, не чуждался искусства и главное — умел ладить с людьми.

Шутя окончив институт, он был послан на строительство Магнитки, когда главное там уже было сделано. Но, находясь при начальстве, он проявил себя с лучшей стороны и уехал домой с орденом.

В это время на Малинском заводе создавали первый советский блюминг. Поехал туда. Ему опять повезло. Будучи на виду, он, хотя, казалось бы, ничего значительного не сделал, но опять был удостоен награды и как орденоносец принят в партию…

Потом его, как инженера-коммуниста, знающего английский язык, послали в Америку консультантом по закупке оборудования. А когда вернулся, был назначен главным механиком. Перед войной он сменил ушедшего на покой главного инженера, став в тридцать шесть лет самым влиятельным на заводе специалистом.

Еще до поездки в Америку он увлекся примадонной из гастролирующей в Северограде какой-то южный оперетты. Примадонну звали Мэри. Он сделал предложение, женился и был счастлив.

В Америку уехал с женой, оставив теще двух девочек-близнецов. Мэри по возвращении мечтала снова пойти на сцену, тем более что ей удалось приобрести отменные туалеты.

Но, будучи в Техасе на ковбойских скачках в сильную жару, она выпила стакан ледяной кока-колы и схватила ангину. После болезни у нее пропал голос.

До этого вся жизнь с Федором Колесниковым ей представлялась красивой феерией. Она словно бы жила на сцене, играя роль принцессы.

И вдруг, вернувшись на родину, она как бы проснулась от волшебного сна. В буднях реальной жизни с нее как пелена упала вся театральная мишура. Она предстала перед Федором сама собой — злой, завистливой мещанкой.

Федор Степанович отнесся к этому спокойно и стал искать счастья на стороне. У него появилась любовница в Сестрорецке, куда он ездил на завод, и еще одна — в Северограде.

Если б Мэри была поумней, она бы не устраивала домашних «мелодрам» и сумела бы удержать мужа при себе. Но бесконечные скандалы его угнетали, отпугивали, заставляли бежать из собственного дома. Он уже хотел бросить все и уехать куда-нибудь, но тут разразилась война…

Злую жену вместе с дочками, тещей и свояченицей пришлось везти на Урал. Но он не забыл и о Кити из Северограда. Она была оформлена на завод, тоже приехала в Зеленогорск и даже получила комнату с отдельным входом…

На заводе Колесников встретил старого знакомого по наркомату, Черепанова, и тот, зная и ценя деловые качества Федора Степановича, рекомендовал его на должность главного инженера.

На Куйбышевском к приезду Колесникова уже был достроен сварочный цех. Там на мощном прессе рабочие из бригады Антипина начали штамповку броневых деталей для танковых башен.

На специальных стендах велась сварка танковых корпусов.

Вместе с Шумиловым и Черепановым Колесников осмотрел завод. Долго, придирчиво, с лупой в руках рассматривал швы на корпусах, свариваемых местными сварщиками.

У каждого танкового корпуса останавливался, расспрашивал сварщиков: какие работы они исполняли раньше, где учились, но никаких замечаний не делал.

Вернувшись в кабинет, он спросил Шумилова, сколько сварщиков приехало из Малино? Получив ответ, Колесников поправил густые, зачесанные назад волосы с седой прядью надо лбом, раздумывая, повертел в пальцах ручку.

— Надо всех без исключения местных сварщиков заменить малинцами, а местных послать на специальные курсы. То, что делают они — никуда не годится. Швы не провариваются до конца, есть каверны, даже перекосы в корпусах. Курсы организуем здесь, при заводе, я выделю инженеров и мастеров, которые будут учить настоящему сварному искусству.

— Хорошая мысль! — поддержал Черепанов. — Эти курсы должны действовать постоянно. Нам нужно готовить много сварщиков.

— Малинцы и наши нашли общий язык, — сказал Шумилов. — Завтра на полигоне будем испытывать первые отливки.

— Хорошо, не забудьте взять меня, — сказал Колесников.

— Обязательно возьмем! — пообещал Черепанов.

Пока организовывались курсы, Колесников, поставив на сварку корпусов малинцев, прикрепил к каждому из них по местному сварщику. Он считал, что практическая учеба самая лучшая в сварочном деле. И действительно, через каких-нибудь десять — пятнадцать дней местные сварщики стали давать ровный, прочный шов.

Работа в сварочном цехе постепенно налаживалась. Колесников умел без крика и ругани заставить людей трудиться на совесть.

Когда на Куйбышевский пришла Татьяна Клейменова, завод уже осваивал производство корпусов и Колесников был чтим и уважаем.

Почувствовав, что дело идет хорошо, Колесников решил, что заслужил право на то, чтоб передохнуть. Он объявил дома, что переходит на «казарменное положение» и будет ночевать на заводе. Сам же те часы, которые удавалось урвать для сна, проводил у Кити… Кити до знакомства с ним была просто Катькой и работала дамским парикмахером. В Зеленогорске она устроилась в дамском салоне и завела «свою клиентуру».

Федор Степанович был доволен, что привез Кити, и отдыхал у нее после завода, где ему действительно доставалось, так как к работе он относился всегда добросовестно.

О его убежище у Кити знал только шофер. И вот однажды этот шофер приехал в полночь и, вызвав его условным сигналом, сказал:

— Вас разыскивают директор и уполномоченный ГКО.

— Что нибудь случилось?

— Не знаю. Приказано найти и доставить…

В кабинете у Шумилова сидел Черепанов и тот щеголеватый военпред Чижов, что был у Махова.

Представив Колесникову Чижова, Шумилов протянул бумажку:

— Вот, взгляните, Федор Степанович, телеграмма наркома. Нам вдвое увеличивается программа с будущего месяца. Что вы скажете?

Колесников прочел и спокойно сказал:

— Можно ли в городе еще отыскать опытных сварщиков?

— Мы уже были в обкоме, — сказал Черепанов. — Обещают не больше двадцати человек.

— Это не выход, — задумчиво сказал Колесников. — Курсы тоже не решат проблемы…

— Что же вы предлагаете?

— Я предвидел, что программа будет увеличена, и думал над этим, — спокойно, словно все решалось просто, заговорил Колесников. — Вы, очевидно, знаете, что из Киева приехал на Урал институт Патона. Там разрабатывается метод автоматической сварки стали.

— Знаем, — сказал Черепанов, — но смогут ли они сваривать броневую сталь? Шов должен быть в глубину почти пятьдесят миллиметров.

— Это не шутка, — сказал военпред. — Не затрещат ли корпуса по швам от бронебойных снарядов?

— Я предлагаю послать к Патону группу специалистов и все выяснить, — заключил Колесников.

— Будем приветствовать, если эту группу возглавите вы, Федор Степанович, — сказал Черепанов.

— Раз нужно, я согласен! — четко ответил Колесников. — Через два-три дня мы будем у Патона.

В последнее время Федор Колесников как-то охладел к Кити, хотя внешне она еще продолжала ему нравиться. Спортивного вида, упругая, живая, с крашенными под соломку завитыми волосами и задорно вздернутым носиком, она выглядела привлекательно и нравилась многим мужчинам.

Но Федор последнее время стал замечать в ее речи и поступках нескрываемую грубость, даже развязность. Резали слух резкие жаргонные слова, которыми она как бы щеголяла. Его стал раздражать исходивший от нее запах табака.

«Кити! Кити!.. Сам я выдумал эту «Кити». Никакая она не Кити, а самая обыкновенная Катюха…»

Перемена в его отношениях к Кити началась с того дня, когда он встретился с Татьяной. Он то без причины заходил в технологический отдел, то задерживал ее на диспетчерском, то встречал у ворот завода, пытаясь провожать. Однажды даже пригласил в кино, но Татьяна вежливо отказалась.

«Что со мной? Уж не влюбился ли я, как мальчишка?» — спрашивал себя Федор, сердился, так как привык к легким победам, и все же продолжал думать о Татьяне…

Когда возникла необходимость поехать в Нижний Усул, к Патону, он обрадовался в душе: «Отлично! Возьму Татьяну с собой…»

Пригласив Татьяну и еще двух инженеров к себе, он обрисовал им тяжелое положение со сварщиками и, рассказав об автоматической сварке, сказал:

— Вам, товарищи, предстоит срочно поехать к Патону и постараться убедить его приехать к нам, организовать здесь автоматическую сварку брони.

— Это замечательная идея, Федор Степанович, — сказала Татьяна. — Если удастся автоматически сваривать корпуса, мы сделаем величайший вклад в дело победы.

— Безусловно! Я рад, что вы оценили эту идею.

— Когда ехать? — спросила Татьяна.

— Завтра, послезавтра. Как достанут билеты. Пока получите в бухгалтерии командировку и деньги…

Татьяна приехала на вокзал заблаговременно и расположилась в четырехместном купе мягкого вагона. Вагон постепенно наполнялся. Зинаида, прибежавшая проводить Татьяну, удивленно огляделась:

— А где же другие?

— Не знаю. Еще не пришли… Боюсь, как бы не опоздали…

Зинаида выскочила из вагона, когда уже дали сигнал к отправлению. «Может, по ошибке сели в другой вагон? — подумала Татьяна и, усевшись на диване, стала смотреть в окно…

Минут через десять, когда поезд набрал скорость, в купе со свертком и набитым портфелем заглянул Колесников.

— А, Татьяна Михайловна! Здравствуйте! Еле вас нашел… Директор приказал ехать мне. Делу придается большое значение… А где же остальные? — с притворным удивлением спросил он.

— Не знаю, Федор Степанович… Наверное, опоздали на поезд.

— Вот безобразие. Вы разрешите войти?

— Пожалуйста. Все купе свободно, — сказала Татьяна с некоторой тревогой.

— Может, они в другом вагоне? — сказал Колесников, чтоб успокоить ее. — Я их поищу.

Колесников положил сверток на столик, разделся, причесал каштановые волосы с седой прядью через всю голову и, приветливо улыбаясь, сел напротив Татьяны, завел непринужденный, успокаивающий разговор.

В вагоне было прохладно, Татьяна, кутаясь в пуховый платок, украдкой взглядывала на красивое лицо Колесникова, на его модный костюм, белоснежную рубашку, улавливала запах дорогих духов и увлеченно слушала его рассказ о жизни в Америке, о встречах со знаменитыми людьми.

Он говорил как актер, слегка жестикулируя, но совершенно не рисуясь. Голос его был красивого баритонального тембра, речь лилась плавно. Татьяна, живя последние месяцы в простой рабочей семье, соскучилась по общению с людьми своего круга и была рада этой встрече.

Колесников незаметно перешел к излюбленной теме, заговорил о театре, кино, о встречах со знаменитостями.

— Послушайте, Татьяна Михайловна, — сказал он, чуть приблизившись к ней, — я давно хотел спросить, почему вы не снимаетесь в кино?

— Что вы? Для этого нужен талант.

— Для этого нужна лишь очаровательная внешность! — возразил Колесников. — А вы просто созданы для кино! В Голливуде вас бы разорвали на части! Там ценят только красоту. Большинство «звезд» там лишь позируют. Говорят и поют за них другие.

— Я бы не хотела играть такую жалкую роль, — улыбнулась Татьяна.

— Мы же не в Америке, — спохватился Федор Степанович. — У нас другое! У нас главное — естественность и верность жизни. Вы бы сыграли замечательно. Уверяю вас.

— Нет, Федор Степанович. Театр не моя стихия. Музыка — другое дело. Музыку я люблю.

Колесников не был искушен в музыке и постарался перевести разговор на другое:

— Вам холодно? Сейчас я попрошу чаю. Вагон давно затопили, скоро будет тепло.

Он вышел из купе и вернулся с двумя стаканами чаю в подстаканниках.

— Вот сейчас мы и согреемся, Татьяна Михайловна. Тут мне что-то принесли на дорогу из Урса. — Он развернул сверток, где оказались ветчина, семга, карбонад, масло, хлеб, конфеты. — Отлично живем! — улыбнулся Колесников. — Прошу вас закусить, Татьяна Михайловна.

Столь редкие припасы удивили Татьяну, и ей очень захотелось попробовать семги. Она, достав нож, стала делать бутерброды.

— Ах, я и забыл! — спохватился Федор Степанович и, потянувшись к толстому портфелю, достал бутылку марочного вина.

Татьяна снова насторожилась, подумав, что все это он устроил преднамеренно и даже нарочно закупил целое купе.

— Пожалуйста, уберите вино, я совершенно не пью, — сказала Татьяна, и он заметил в ее глазах испуг и тревогу.

— Жаль, очень жаль. Вино хорошее. Ну, если не любите — давайте пить чай! — сказал он весело, словно совершенно не был огорчен, и подвинул Татьяне стакан.

За чаем Татьяна согрелась и опять пришла в хорошее настроение. За окном показались темно-зеленые лесистые горы, покатые увалы в желтых и красных пятнах лиственных лесов. Вдали между увалами были видны туманно-голубые волны далеких гор.

— Посмотрите, как красив Урал! — воскликнул Федор. — Горы бегут прямо на нас… Разрешите присесть к вам, чтоб лучше видеть.

— Пожалуйста! — сказала Татьяна и подвинулась ближе к окну.

Федор присел рядом, но не так близко, чтоб вызвать протест.

— Нравится вам Урал? Вы ведь здесь уже проезжали…

— Мы ехали ночью в товарном вагоне, я почти ничего не видела. И даже предположить не могла, что тут такая красота, — прошептала Татьяна.

— А дальше будет еще величественней! Вот, вот, смотрите!

Прямо на них надвинулась огромная скала и нависла над поездом.

— Ух, какая! — восхищенно, как девочка, воскликнула Татьяна и встала, чтоб видеть ее вершину.

Федор тотчас вскочил и в одно мгновение обнял Татьяну, притянул к себе, пытаясь поцеловать.

— Нет, нет! Этого не надо! — сказала Татьяна и мягко, но решительно отстранила его.

— Татьяна Михайловна! Милая! Разве вы не видите, что я люблю вас. Что я полюбил вас с первой встречи…

— Нет, нет, Федор Степанович! Я не хочу слышать об этом. Вы думаете, раз война, то все дозволено…

— Татьяна Михайловна! Умоляю. Не будьте так жестоки. Неужели вы не чувствуете, что я…

— Вы привыкли к победам и думаете, что все женщины одинаковы… И смотрят на жизнь так же легко, как вы?

— Я ничего не думаю. Я просто люблю вас. Люблю горячо, страстно, как никого никогда не любил.

Это было сказано с таким пафосом и так искренне, что Татьяна на миг оторопела, но тут же овладела собой.

— Я вышла замуж… Люблю своего мужа и очень прошу вас…

— Я знаю все и не верю, что вы его любите. Это было минутное увлечение, порыв истосковавшегося сердца. Вам нужен совсем другой человек, который бы мог оценить вашу красоту, вашу утонченную душу, который бы был вам близок духовно.

Татьяна, глубоко дыша, опустилась на диван. Федор почувствовал, что нащупал самое чувствительное место в ее душе. Он схватил ее за руки, стал на колени, заговорил горячо и страстно:

— Я у ваших ног. Я — Федор Колесников, который не склонял головы ни перед одной женщиной. Я полюбил вас всем сердцем и готов на все. Хотите, я завтра же разведусь с женой, только скажите, что я могу надеяться.

На Татьяну смотрели страстные, красивые глаза, в которых отражались отсветы заката, придавая им что-то манящее, неотразимое. Если б сейчас он снова привлек ее к себе и крепко обнял, она бы не нашла в себе силы, чтоб его оттолкнуть.

Но Федор, привыкший к успеху у женщин, встретив такое решительное сопротивление, увидев женщину, непохожую на других, вдруг растерялся и снова заговорил о своей любви. Татьяна мигом опомнилась, высвободила свои руки.

— Встаньте, Федор Степанович. Встаньте! Вы должны быть благоразумны и не поддаваться минутным порывам.

Это было сказано так повелительно, что Колесников встал, отряхнул колени и как побитый щенок сел в угол своего дивана.

— Я никогда не был так унижен, Татьяна Михайловна.

— Вы плохо думаете обо мне, Федор Степанович. А я отношусь к вам очень, очень хорошо. Гораздо лучше, чем вам это кажется.

— Правда? — Федор вскочил и снова бросился к ней, дрожащими руками сжал ее пальцы.

— Да, да, правда, — с легкой улыбкой сказала Татьяна. — Но сейчас вы должны послушать меня.

— В чем? Я готов! Я готов сделать все, все, что вы прикажете.

— Рядом — свободное купе. Идите туда и ложитесь спать. Успокойтесь…

— Что? Оставить вас?

— Но вы же только сейчас дали слово.

— Как?.. Ах, как же я мог… — сказал Колесников и, рванув дверь, вышел в коридор.

Татьяна тут же выставила в коридор его портфель, положила на него плащ и шляпу, закрыла дверь на защелку.

Прошло минуты две, Колесников устыдился самого себя и рванул дверь — она, щелкнув, открылась на вершок.

— Татьяна Михайловна, откройте, я должен вам сказать…

— Нет, нет, Федор Степанович. Вы очень возбуждены. Вы должны сдержать свое слово… Я ложусь спать, — сказала учтиво, но решительно Татьяна. — Спокойной ночи!

Колесников потоптался у двери, повздыхал и, обозвав себя «ослом», пошел спать в соседнее купе.

2

Последнее время Махов как-то особенно сблизился и подружился с североградским конструктором Уховым. Оба совсем непохожие внешне: Махов — большой, грузный, с крупным волевым лицом, резковатый и властный; Ухов — небольшого роста, облысевший, круглолицый, добродушно-застенчивый. Но, несмотря на внешнюю несхожесть и противоположность характеров, в них было что-то общее, роднившее и сближавшее их. Это общее — была их одержимость.

Оба были готовы сгореть на работе, лишь бы выполнить свой долг. Оба жили на заводе на казарменном положении и почти не выходили из цехов.

Если же выдавались свободные минуты, что случалось лишь ночью, Ухов приходил к Махову выпить стакан чаю, послушать последние известия, взглянуть на карту с флажками, что висела в закутке на тыльной стороне старого шкафа.

В первых числах октября, когда развернулось невиданное по своим размерам сражение за Москву, в переоборудованных цехах тракторного завода шла ожесточенная битва за танки.

Огромный сборочный корпус, оснащенный мощными портальными кранами, был полон шума, гула, грохота большой, не утихавшей работы. Тут трудились и опытные слесари-сборщики, и подсобники, и старики-пенсионеры, и женщины, заменившие взятых в армию мужей, и подростки-фабзаучники.

Подростки шкурили, очищали от ржавчины и окалины могучие броневые корпуса; старики-пенсионеры собирали отдельные узлы механизмов; слесари-сборщики монтировали ходовые части из привезенных из Северо-града деталей.

Ухов, зная, что у местных слесарей нет опыта по сборке танков, провел с ними большую и сложную работу. Тяжелый танк КВ, привезенный из Северограда перед войной, дважды разбирался до основания и дважды собирался снова. Этот наглядный инструктаж очень помог. Местные слесари-сборщики стали работать уверенней.

Ухов, неустанно следя за ходом сборки, с нетерпением ждал прибытия эшелона 18—16, в котором должны были привезти из Северограда дизельные моторы для танков.

Эшелон этот, по сведениям, полученным из наркомата железнодорожного транспорта, должен был прибыть вечером.

Эшелон 18—16 прибыл только ночью. Ухов вместе с начальником сборочного цеха Костроминым сам обошел, осмотрел все платформы и не увидел ни одного мотора.

— А где же дизельные моторы для танков? — спросил он начальника эшелона, пожилого военного.

— Не знаю… Я доставил лишь то, что было погружено.

— И не слышали про моторы?

— Может, их на барже везли?

— Может быть, а что?

— Я слыхал, что немцы потопили две баржи с оборудованием.

Ухов, ни о чем более не спрашивая, пришел к Махову и без сил повалился в кресло.

— Что, Леонид Васильевич? Неужели моторы не привезли?

— Ни одного, — осипшим голосом сказал Ухов.

Махов ждал этот эшелон, надеясь, что североградские моторы позволят им собрать сорок танков, и вдруг…

Он встал и большими шагами заходил из угла в угол:

— Зарезали… Прямо зарезали без ножа…

— Может, нажать на приднепровцев? — робко посоветовал Ухов.

— Они же не могут ковать коленчатые валы. Шабот еще не обработан… И главное — нет для него фундамента. Может, вы — конструкторы — придумаете, как соорудить фундамент в работающей кузнице?

— Обязательно подумаем, Сергей Тихонович, но ведь сейчас задача другая — где взять дизельные моторы?

— В этом и беда.

— А что, если попробовать бензиновые? Авиационные. Ведь на бомбардировщики ставят мощные двигатели.

— А подойдут?

— Приладим! Лишь бы были…

— А ведь это — выход, Леонид Васильевич! Честное слово — выход!

— Если так считаете — нужно звонить Парышеву.

— Верно! — Махов взглянул на часы. — Без двадцати три. По-московски около часа. Парышев, очевидно, еще у себя… — Он вызвал междугородную и, назвав пароль, попросил срочно соединить с Москвой…

Парышев оказался на месте. Внимательно выслушав Махова, он некоторое время молчал, очевидно, записывал. Потом спросил, как обстоит дело с фундаментом для молота, с монтажом оборудования дизельного завода, и заключил твердо:

— Ваше предложение об использовании авиационных двигателей считаю разумным. Сейчас же буду звонить товарищу Сталину.

3

В те грозные дни, когда немцы начали новое наступление на Москву, в Северограде на Ленинском заводе все еще продолжали собирать танки. Производство деталей из-за бомбежек и обстрелов было разбросано по всему городу, но в конце концов их свозили сюда, во второй механосборочный.

В бригаде Егора Клейменова теперь вместе со взрослыми работали три подростка. Они считались учениками, но трудились тоже по одиннадцать часов, помогая сборщикам, которые еле держались на ногах.

Один из них — Саша Подкопаев — худенький, веснушчатый паренек с русым вихром на лбу сегодня не вышел на работу. Саша — сын мастера Подкопаева, который был начальником ремонтного отряда и вместе с Егором ездил на фронт — был трудолюбивый парнишка и всегда являлся вовремя.

«Уж не случилось ли беды?» — подумал Егор, так как знал — сам Подкопаев заболел. Еще две недели назад, когда он привел к Егору Сашку, лицо его было восковым, крайне болезненным, глаза глядели отрешенно.

— Вот, Егор, сынишку к тебе привел. Мать и сестра у него погибли под бомбами, да, видать, и я недолго протяну… У тебя он получит рабочую карточку и будет под надзором. Если что — уж ты позаботься о малом…

Егор взял Сашку в бригаду и, стараясь давать работу полегче, заботился, как о сыне.

И вот Сашка не пришел…

Егор в обед похлебал одной баланды, а пайку — 250 граммов тяжелого суррогатного хлеба завернул в газету и спрятал в карман. «Вечером пойду к Подкопаевым — снесу им…»

Подкопаевы жили рядом с заводом, и Егор после работы отправился к ним. Шел тихонько, чтобы сэкономить силы. На третий этаж поднимался в три приема.

Дверь оказалась незапертой. Егор вошел и из коридора увидел, как Сашка ползал на коленях по полу, завертывал в скатерть мертвое тело отца.

Егор снял кепку и, ничего не говоря, так как никакие слова не могли смягчить горя мальчика, стал помогать ему приготовить отца в последний путь. Умирало так много североградцев, что о гробах забыли и думать.

Когда управились, Егор сел на диван, отер пот с лица, усадил рядом Сашку, нежно обнял.

— Вот, Сашок, какое испытание выпало на нашу долю. Но надо, брат, держаться… Считай, что с сегодняшнего дня у тебя появился новый отец. И знай, что он тебя не оставит в беде.

Саша, все время державшийся из последних сил, вдруг всхлипнул и, бросившись на грудь Егора, горько заплакал…

— Держись, Саша, держись, милый. Нам с тобой нельзя сдаваться. Если мы выйдем из строя, кто же тогда будет делать танки? Немец нас тогда возьмет и задушит голыми руками. Мы должны выстоять, уехать на Урал и там начать выпускать танки. Урал — это, брат, силища! Это кузница всей страны! Чего только там нет! И руды, и уголь, и нефть, и всякие редкие металлы, и золото, и каменья… Поедешь со мной на Урал?

— По-по… по-еду!.. — со слезами в голосе выдавил Саша.

— Вот и хорошо, Сашок. Гляди, что я тебе принес, — он протянул Саше кусок хлеба. — Пока пожуй, а я схожу позвоню на завод, попрошу, чтоб приехали.

Примерно через час под окном загудел грузовик, собиравший покойников. Пришли четверо с носилками. Подкопаева унесли и положили вместе с другими. Егор и Саша спустились вниз.

— Поедете, что ли, на кладбище? — спросил шофер и добавил: — Я не советую. Обратно придется плестись. Никто не ездит. Похороним в братской могиле честь честью.

— Что, Сашок, поедем?

— Поехал бы, да сил нету. Обратно не дойду…

— Езжайте! — крикнул Егор.

Забрав шубейку и еще кое-что из вещей, Егор привел Сашу Подкопаева в свое общежитие, устроил на соседнюю койку, попросив соседа перебраться в другое место.

У него в тумбочке в особом ящике с давних времен лежала плитка шоколада, купленная еще для Вадика. Егор развернул ее и длинную дольку дал Саше.

— На, Сашок, подкрепись, и будем спать…

Только улеглись — пришли какие-то люди с красными повязками.

— Все, кто намечен к эвакуации, собирайтесь с вещами. Во дворе ждут машины.

Егор взглянул на уснувшего Сашу и начал его трясти:

— Сашок, Сашок! Вставай скорее, мы уезжаем на Урал…

4

С тяжелым скрежетом и стуком, надсадно воя и пыхтя, поезд пробивался сквозь снежную коловерть. Уже давно миновали Вологду, а страх еще не оставлял людей, что ехали в теплушках. Сидя вокруг чугунной буржуйки или лежа на нарах, они жались друг к другу. Это чувство держаться вместе выработалось в страшные дни. Многие еще не верили, что они вырвались из огненного кольца смерти, и тревожно вслушивались в завывание метели, в лязг и грохот поезда, в пронзительные гудки паровоза. Во всех этих звуках им слышался вызывавший дрожь гул фашистских бомбардировщиков.

Дверь была плотно задвинута, в маленькие окошки вставлены двойные рамы — в вагоне держалось тепло, не сравнишь с североградскими квартирами. И от этого блаженного тепла, истощенных голодом, изнуренных работой людей клонило в сон. Спали и днем и ночью. Спали не потому, что хотелось отоспаться за бессонные налетные ночи, спали оттого, что не было сил бодрствовать…

Так и ехали. Из вагона на остановках выходили лишь по нужде да поесть горячего бульона с сухарями. На всех крупных станциях для эвакуирующихся североградцев были созданы «питательные пункты». Однако ехали полуголодные. Порции давали мизерные — за этим строго следили врачи. Тех, кто выменивали продукты и наедались до отвала — утром находили мертвыми.

Егор лежал на нарах рядом с Сашей, который никак не мог отоспаться. Порой он разговаривал во сне, кого-то звал. То вдруг испуганно кричал и плакал.

Егор, уже мысленно усыновивший Сашу, как и Вадика, заволновался. На большой станции позвал врача, сопровождавшего эшелон. Тот, разбудив и осмотрев Сашу, сказал:

— Кахексия!.. — И, чтоб понял Егор, пояснил: — Сильное истощение. Это почти у всех. Не давайте наедаться. Пройдет…

На восьмые сутки показались Уральские горы. И опять закружила, завыла метель — ничего нельзя было рассмотреть.

Егор привел Сашу к печке погреться и стал рассказывать про Урал. Его слушали успокоенно, с надеждой. Расспрашивали о городах, о природе, о людях. Но Саша, склонившись к нему на плечо, уснул. Вчетвером с трудом положили его на нары. Улеглись и сами. Ветер рвал, бросал вагоны из стороны в сторону. Поезд, стуча на стыках рельсов, лязгая буферами, пугая пронзительными гудками, пробивался сквозь снежную коловерть.

Через сутки метель стихла. Поезд остановился на шумной станции. Было морозно. Егор, приоткрыв дверь, глянул и радостно закричал:

— Вставайте, друзья! Приехали! Поезд стоит в Зеленогорске.

В вагоне засуетились, стали увязывать вещи. Егор распахнул дверь.

— Закройте! Выходить запрещено! — крикнул стоящий у вагона красноармеец с винтовкой.

— Что такое? Почему не выпускаете?

— Забирают тифозных и покойников.

В вагоне притихли, зашептались…

Но скоро дверь распахнули снаружи. Перед ней стояли люди в белых халатах с красными крестами на рукавах.

— Есть умершие и больные?

— Нет! — крикнул Егор, боясь за Сашку.

— Собирайтесь с вещами! — приказали снизу. — Пойдете в карантин…

5

Пока семьи рабочих выдерживали в карантине, в Зеленогорск прилетели руководители Ленинского завода: директор Васин, главный конструктор Колбин и парторг ЦК — Костин. С ними прилетели также начальники отделов и цехов.

Махов, уведомленный телеграммой, выслал на аэродром автобус для специалистов и сам поехал встречать Васина, Колбина, Костина.

Для начальства были забронированы лучшие номера в новой городской гостинице «Урал», а для специалистов — комнаты в Доме приезжих завода.

В ресторане при городской гостинице в отдельном кабинете был заказан праздничный обед. Махов, зная характер и запросы Васина, пошел на это скрепя сердце, но в то же время находил для себя оправдание в том, что они намучились, наголодались в Северограде.

После обеда живой, энергичный Васин, велел товарищам отдыхать, а сам вместе с Маховым поехал на завод.

Закрывшись у него в кабинете, он сбросил кожанку, одернул генеральский китель, сел. Выслушав обстоятельный доклад Махова о ходе дел, он поднялся довольный, разминая ноги, прошелся по кабинету, стуча высокими каблуками.

— Ну, что же… Дела, кажется, налаживаются… В Москве мы с Парышевым были у товарища Сталина. Вопрос об авиационных моторах решен положительно. Сегодня самолетом должны доставить первый мотор. Остальные тридцать девять пришлют по железной дороге. Вы с Уховым осмотрите мотор, сообразите, как его приспособить.

— Хорошо, я немедля займусь этим делом.

Васин, надев свою кожанку, пошел прямо к Шубову.

В приемной ждали люди, но он, ни с кем не здороваясь и ничего не спрашивая, вошел прямо в кабинет. Поздоровавшись с вскочившим Шубовым за руку, Васин сказал строго:

— Попроси товарищей зайти в другой раз, я с заданием Сталина.

Сидевшие в кабинете поднялись и поспешно удалились.

— Ну что, Шубов? Почему ты до сих пор не уехал на Алтай?

— Во-первых, не было приказа о моем назначении; во-вторых, не мог же я бросить завод, который готовится выпускать танки. Раздевайтесь, присаживайтесь, Александр Борисович, я вам расскажу, что мы тут уже сделали.

Васин снял кожанку, повесил ее в большой шкаф, туда же положил фуражку и, глядя на высокого Шубова, приподняв голову, сказал небрежно:

— Что ты тут делал, я знаю. Но мне совершенно неизвестно, отправляешь ли ты на Алтай специалистов по тракторам и собираешься ли ехать сам?

— Списки имеются… И туда уехал главный инженер Серегин. Что касается меня лично — думаю, что я был бы полезней здесь. Лучше меня никто не знает завод.

— Послушай, Шубов, — резко, металлическим голосом заговорил Васин, — заводу не нужны два директора. А мне не нужны командиры. Я привык командовать сам.

— Я мог бы…

— Что?.. Ты мог бы делать танки?

— Ну, не совсем танки, но кое-что другое мог бы. Я мог бы быть коммерческим директором.

— Здесь не будет никакой коммерции. И не будет такой должности. Пока еще не поздно, я советую тебе, Шубов, ехать на Алтай. Там пересидишь войну, а потом вернешься…

— Не знаю… Я должен еще поговорить с Парышевым.

Васин поднялся и, обойдя стол, спросил:

— Где ключи от сейфа?

— Они тут, в столе…

— Дай сюда!

— Но я еще не получил приказа наркома.

Васин засунул в карман руку и, достав хрустящую бумажку, развернул ее перед носом директора.

— Вот мандат ГКО, подписанный Сталиным… Ключи и печать! Живо!

Шубов выдвинул ящик стола, Васин взял ключи, подбросил их на ладони и, сев в директорское кресло, нажал кнопку. Вошла секретарь Матильда Аркадьевна.

— Вы звали, Семен Семенович?

— Я звал! — сверкнул глазами Васин. — Принесите печать!

— Слушаюсь! — упавшим голосом сказала Матильда и тотчас принесла печать.

— Можете идти! — крикнул Васин.

Когда Матильда вышла, он повернулся в кресле к стоящему в растерянности Шубову:

— Все, Шубов! Все! С сегодняшнего дня здесь командую я! При первом же разговоре с Парышевым я скажу ему, что ты уехал на Алтай. Приказ пришлют туда. Сразу забирай семью и всех, кто тебе нужен. Когда соберешься — зайди! Я дам машину…

Глава одиннадцатая

1

Татьяна вернулась из Нижнего Усула на четвертые сутки вечером, когда домашние собирались ужинать. Она радостно обняла открывшую дверь мать, приласкала бросившихся в переднюю Вадика и Федьку, подарив им по книжке с картинками. Раздевшись, вымыла руки и, наскоро причесавшись, вошла в столовую, поцеловалась с женщинами, поздоровалась за руку со свекром.

— С праздником, дочка! Садись ужинать! — сказал Гаврила Никонович и, заметив, что Татьяна вернулась оживленная и повеселевшая, подумал: «Если был бы дома Егорша, он бы не пустил ее разъезжать».

Татьяна уселась на свое место рядом с Вадиком.

— Ну что, Таня? Как съездила? — спросила Зинаида, тоже заметив перемену в ее лице и настроении.

— Спасибо, хорошо! Побывала в институте у Патона. Они работают над автоматической сваркой брони. Уже есть успехи. Обещаются приехать к нам, как только сделают аппарат.

— А сколько вас ездило? — спросил Гаврила Никонович, которого не оставляла мысль, что Татьяну не стоило отпускать.

— Четверо. Трое инженеров и я.

Гаврила Никонович кашлянул в кулак и ничего не сказал…

— Писем не было? — спросила Татьяна после некоторого молчания.

— Нет, не было… — ответил Гаврила Никонович, несколько успокоенный тем, что она вспомнила о Егоре, и, помедлив, добавил: — Но есть новости поважнее. Прибыл первый эшелон с североградскими рабочими. И среди них — Егор!

— Неужели? — радостно воскликнула Татьяна. — А где же он?

— Пока в карантине… Выпустят через неделю.

— А где карантин? — вскочила Татьяна. — Я поеду! Может, увижу его…

— Сиди, сиди, дочка. Держат их за забором. И близко никого не подпускают. Боятся тифозных.

— Что же говорят? Как они доехали?

— Еле живы! — вот что говорят. Всех держат на питательном режиме.

Попив чаю, Татьяна сразу же пошла укладывать Вадика. Как было заведено, принялась ему рассказывать «историю» о том, как видела горы и на скале большого медведя. Но, рассказывая, она все время сбивалась, путала — была переполнена волновавшими ее мыслями…

Когда Вадик уснул, мать еще была на кухне, помогала Варваре Семеновне перемывать посуду. Татьяна быстро разделась, юркнула под одеяло, сомкнула веки: «Что же такое со мной происходит? Приехал Егор, а я словно бы и не радуюсь… Странно… Если бы это случилось неделей раньше — я бы прыгала от счастья. Очевидно бы, сразу полетела в карантин, чтоб его увидеть хоть издали. А сейчас я в каком-то недоумении… Вроде и не рада совсем… Неужели влюбилась в Колесникова?.. Конечно, он такой импозантный. И, безусловно, немного увлекся… Правда, там, в институте, и не взглянул на меня. Держался так, словно никакого объяснения не было. И домой уехал раньше, оставив меня с этими инженерами-молчунами. Конечно, у него важные дела, я понимаю… но, думается, нарочно уехал раньше, чтоб дать мне почувствовать… чтоб заставить меня поволноваться… Он горд и знает себе цену… Да, это — мужчина! И положение, и авторитет, и внешность, и все другие качества… Но ведь и я не девочка. Как же я могла позволить себе увлечься? Ведь у меня муж, и очень хороший муж, которого я не видела целую вечность… У меня Вадик и мама. И я же была счастлива…»

Она стала вспоминать те немногие счастливые дни в Малине.

«Странно… Что же со мной происходит? Мне прошлое видится словно в тумане. Даже Егора я представляю как-то смутно. Неужели я стала его забывать?..»

И вдруг ей вспомнились слова Колесникова, сказанные в вагоне:

«Я знаю все и не верю, что вы его любите. Это было минутное увлечение, порыв истосковавшегося сердца. Вам нужен совсем другой человек, который бы мог оценить вашу красоту, вашу утонченную душу, который бы был вам близок духовно…»

Татьяна вздохнула, и на глаза ее навернулись слезы. «Может быть, он и прав. Возможно, со стороны виднее… Может быть, со стороны кажется странным и нелепым наш союз?.. Здесь я живу как у чужих. Люди, правда, очень хорошие, добрые, но духовной близости нет… Нет общих интересов. Я тут как-то опростилась. Перестала за собой следить. Не бываю ни в театре, ни в кино. Конечно, война, голод… Я понимаю… Но ведь даже в древнем Риме разъяренная толпа требовала хлеба и зрелищ!..

Может быть, теперь, с приездом Егора все будет иначе? Я потому и приуныла, что не было его!.. Ох, скорее бы! Скорее бы увидеть его! Неужели счастливые дни вернутся снова?.. Какой-то он теперь? Смогу ли я любить его по-прежнему? Вдруг Колесников смутил мою душу, и смог поколебать мои чувства? Нет, нет! Егор достоин большой любви! В нем есть качества, которые едва ли есть у Колесникова. Он мужествен! Он отважен! А теперь, в войну, эти качества должны цениться выше всего! Я правильно поступила, оттолкнув Колесникова. У нас с Егором все будет хорошо!» — с этой мыслью она закрыла глаза и тут же уснула.

2

Авиационный мотор или двигатель, как привыкли называть многие, с аэродрома был привезен прямо в сборочный корпус и поставлен на стенде.

Махов, конструктор Ухов и еще несколько инженеров из конструкторского бюро собрались вокруг.

— Какова же его мощность? — спросил Ухов, шагнув поближе к Махову, рассматривающему паспорт двигателя.

Махов взглянул на его усталое, осунувшееся лицо с мешками под светлыми веселыми глазами и громко сказал:

— Изрядная! Шестьсот лошадиных сил.

— Отлично! Он спокойно потянет тяжелый танк.

— Главное — пройдет ли по габаритам?

— Еще для погребца место останется, — пошутил кто-то из инженеров.

Ухов, достав маленькую металлическую рулетку, быстро прикинул высоту, ширину, длину, расстояние от основания до вала, и его круглое утомленное лицо повеселело от улыбки:

— Разместится в танке свободно, Сергей Тихонович. Можно даже для надежности прикрыть его второй броней. Двигатель-то бензиновый, может вспыхнуть от малой искры. Да и танкистов предохранит от жары.

— Что ж, если потянет — вторая броня не повредит. А как с креплениями?

— Придется его немного приподнимать.

— Это очень усложнит установку?

— Попробую найти самое простое и надежное решение. Главное — теперь знаем от чего танцевать! — опять с улыбкой сказал Ухов, почесывая лысину. Его лицо приняло добродушно-веселое выражение. Это несколько успокоило Махова. За два месяца работы с Уховым он не только привык к нему, но и изучил его характер. Если Ухов улыбается и шутит, значит, он уверен в успехе. Значит, бояться нечего… И все же изготовление креплений для двигателя могло затормозить сборку танков.

— Ты, Леонид Васильевич, все же поторопись, — сказал он по-товарищески. — Еще раз проработайте все размеры, и со схемой креплений приходи ко мне. Посмотрим…

Поздно вечером Ухов зашел к Махову с чертежами креплений и броневого кожуха, прикрывающего мотор. Оба склонились над столом с карандашами.

— Вот видите, Сергей Тихонович, мы предлагаем самые простые крепления с асбестовыми прокладками. Можно приварить, можно поставить на болты.

— Так… хорошо, надежно… А это что?

— Дополнительная броня. Броневой кожух.

— Разумно. Весьма разумно, — сказал Махов. — Прикидывали, говорили с технологами?

— Да. Они одобряют.

Со стуком распахнув дверь, стремительно вошел маленький, грозный Васин.

— А, оба на месте? Здравствуйте!.. Ну, что авиационный мотор? Годится? — заговорил он быстро, никому не давая вставить слова.

— Мотор ложится! — забасил Махов, поднявшись. — Вот, взгляните на чертеж, Александр Борисович.

Васин присел к столу, взял чертеж, всмотрелся.

— Не понимаю… это что? Что за линии?

— Это вторая броня для защиты мотора. Броневой кожух.

— Какой толщины?

— Стандартный лист в пятнадцать — двадцать миллиметров.

— Думаете, он спасет мотор от бронебойного снаряда?

— Во всяком случае предохранит, — сказал Махов, — получится же двойная, экранированная броня.

— Это же дополнительные материалы! Большая работа! А главное, — почти закричал Васин, — это драгоценное время! Да, да, время! — Он вскочил со стула, быстро прошелся по кабинету, навис над столом, где сидели Махов и Ухов: — Знаете, что происходит на фронте?

Оба взглянули тревожно. Васин сдвинул черные брови, насупился и, отчеканивая каждое слово, словно молотком, отбил:

— Немец у стен Москвы!

Махов и Ухов встали у стола, замерли.

— Немец у стен Москвы! — повторил Васин, сверля взглядом чертеж. — Его могут остановить только танки. И мы в ответе за то, что их нет… Да, мы! Сегодня же, сейчас же вызовите технологов, отдайте им чертежи. Завтра в кузнице уже должны делать крепления. А дополнительную броню — к черту! Сейчас не до нее… И вот еще что… На сборку надо поставить нашего начальника, наших мастеров и бригадиров. Пойдемте оба ко мне — вместе составим приказ…

В конференц-зал набилось специалистов больше, чем он мог вместить. Многие принесли стулья из отделов и уселись в проходе, некоторые разместились у дверей, вдоль стены.

В президиуме сидели главные руководители всех трех заводов, кроме Шубова. В центре стола — Васин, Махов, главный конструктор Колбин и парторг ЦК партии на Ленинском заводе — Костин — смуглый, похожий на цыгана, одетый в полувоенную форму.

— Открывай ты! — шепнул Васин Костину.

Тот не был готов. Он считал это совещание чисто техническим. Однако, поднявшись, заговорил уверенно, неторопливо:

— Товарищи зеленогорцы, приднепровцы, североградцы! Все вы призваны руководить организацией производства тяжелых танков, без которых мы не можем остановить осатаневшего врага. Так как времени у нас в обрез — предоставляю слово главному инженеру танкового завода товарищу Махову.

Махов, большой и все еще грузный, неторопливо вылез из-за стола и, пройдя на трибуну, кратко, по-деловому доложил о подготовке цехов к производству танков, сказал, что сделано, что еще предстоит сделать, и пошел на свое место, зная, что все с нетерпением ждут выступления директора.

Костин объявил Васина. В зале перестали кашлять. Васин поднялся. Выходя из-за стола, поравнялся с Маховым, идущим от трибуны, и все увидели, что он Махову по плечо. На некоторых лицах появилась улыбка.

Васин не пошел на трибуну, а встал у стола. Он был в новом генеральском кителе, со Звездой Героя на груди. Он встал свободно, но твердо, выставив немного вперед левую ногу, как это делал Наполеон, и строго посмотрел на собравшихся, дожидаясь полной тишины. Еще в Северограде привык, чтоб его слушали, затаив дыхание.

Когда стало совсем тихо, он вскинул голову с черным хохолком надо лбом, сверкнул глазами.

— Товарищи танкостроители! По пути на Урал самолет приземлился в Москве. Я был приглашен к товарищу Сталину.

В зале сразу воцарилась такая тишина, что было слышно дыхание сидящих в первом ряду.

— Товарищ Сталин указал мне на карту с флажками: «Видите, оголтелый враг приблизился к Москве. Чтоб его остановить и уничтожить — нужны танки. Мы ждем от вас героических усилий. Мы верим, что славный рабочий класс выполнит свой долг перед Родиной».

Я заверил товарища Сталина, что боевое задание танкостроители выполнят с честью. Мы — североградцы, уральцы, приднепровцы должны слиться в единый трудовой коллектив и дружными усилиями свершить невиданное чудо! Да, да, да — свершить чудо! В кратчайший срок наладить массовый выпуск танков. Для этого нужно забыть обо всем на свете и работать, не щадя жизни…

Он откашлялся, переступил с ноги на ногу и продолжал, рубя воздух рукой:

— Не ешь, не пей, не спи, но делай танки! Какие бы трудности ни стояли на пути, их нужно побеждать, сокрушать волей и трудом. Нужно забыть дом, семью, друзей и думать только о танках! И мы должны жертвовать всем, даже собственной жизнью, ради ее спасения. Чтоб остановить и разбить врага, мы должны работать день и ночь. Ложиться костьми, но выполнять свой долг. Каждый из вас должен помнить, что все мы солдаты тыла. А тыл — это второй фронт! За отвагу и мужество вас будут награждать орденами, даже представлять к званию Героя Социалистического Труда! За саботаж и дезертирство с трудового фронта будут судить по законам военного времени. Вы — руководители — отвечаете за рабочих, как командиры за своих бойцов. Вы должны вести их на подвиг труда, который приравнен к ратному.

Завтра вы получите приказ с конкретными заданиями. Танки! Танки! Танки! — вот наша боевая задача.

А теперь — все по цехам! Я сам буду проверять работу каждого… Да здравствует товарищ Сталин! Да здравствует наша победа! Ура!

— Ура! — гулко откликнулся зал…

Когда Махов спускался к себе на второй этаж, его догнал и взял под руку Ухов:

— Ну, Сергей Тихонович, что скажешь про Васина?

— Артист! — с полуулыбкой сказал Махов.

— Но зажигать людей умеет?

— Умеет… Этого у него не отнимешь, — сказал Махов и, пожав руку Ухову, свернул к своему кабинету…

3

После выступления Васина перед специалистами завод стал работать без выходных.

Семья Клейменовых собиралась вместе лишь поздно вечером. За ужином больше молчали, потому что все приходили измученные и мечтали скорей добраться до постели.

Так было и в пятницу, когда Зинаида задумала о своем решении сообщить родителям. Ели поспешно, особенно Гаврила Никонович, которому еще предстояло подбить новые подметки на сапоги.

Зинаида все время следила за ним, пытаясь поймать его взгляд и начать разговор, но он смотрел больше в тарелку. Лишь когда отец положил вилку и подвинул поближе стакан с чаем, Зинаида перехватила его взгляд.

— Папа, мне надо поговорить.

Мать, Ольга и Татьяна, знавшие, о чем будет разговор, насторожились, готовые ее поддержать.

— Поздно, Зинуха. Поговорим завтра, — сказал Гаврила Никонович, кладя в стакан клюквы.

— Нет, это срочное… Мне обязательно надо, — настойчиво сказала Зинаида и как-то вся напружинилась.

— Ну, говори, чего еще стряслось? — предвидя недоброе, сказал отец и перестал пить чай.

— Я выхожу замуж за Никиту и перебираюсь к нему, — единым духом выпалила Зинаида.

— Чево? Чево? Замуж… — сдвинул седые брови Гаврила Никонович. — Это как же так от живого-то мужа? А? Отвечай, коли надумала.

— Николай погиб. Я точно знаю.

— Али похоронную получила?

— Похоронной нет, а люди сказывали, что из-под Бреста никто не вышел живым.

— Это что за люди такие? Уж не Никитка ли? Гляди, кабы я ему вторую ногу не переломал.

— В госпитале говорили фронтовики… Ведь четвертый месяц пошел.

— Это я знаю… — смягчился отец. — Неужели верно погиб Николай?..

— Погиб, погиб он, Гаврила Никонович, — вмешалась мать, — мне две ворожеи нагадали… Мы уж и панихиду отслужили по нем.

— Иди ты к черту со своими гадалками! — прикрикнул Гаврила Никонович. — Ежели в дом приведешь какую — прямо с лестницы спущу.

Ребята притихли, Вадик прижался к матери.

— Неужели ты хочешь, чтобы я осталась вдовой? — со слезами в глазах спросила Зинаида.

— Вот, вот, — поддакнула Варвара Семеновна, — ведь после войны совсем женихов не останется — всех перебьют.

— Когда это вы успели спеться? — строго спросил отец.

— Да ведь они с Никитой друг друга любили еще до Николая, — опять заговорила мать. — Это я тогда ее взбаламутила, уговорила выйти за Николая.

— Вот ты теперь и выкручивайся. А меня увольте. Я своею благословенья не дам.

— Да как же, Гаврила Никонович, ведь дочь она тебе.

— Мало ли что. Вначале Егорша женился, не сказав, не посоветовавшись. Теперь Зинка из дому бежит. Разве это порядок?

— Егора же ты не ругал…

— Егор мужик. Да и был бог знает где… А ты под боком… и все от отца с матерью скрыла.

— Ничего я не скрывала — мама все знала.

— Зинаида советовалась со мной, — поддержала Варвара Семеновна. — Шуточное ли дело одной остаться.

— Молчи, потатчица. Вижу, что столковались за моей спиной. Кабы не война — я бы вам задал жару. Да теперь, видно, все старые устои поставили на попа… Ну вас всех к лешему! Делайте, что хотите! Только потом на меня не сетуйте! — крикнул Гаврила Никонович и, двинув стулом, ушел в свою комнату.

— Ну, слава богу, пронесло! — перекрестилась мать. А Зинаида тут же собрала свои пожитки и ушла к Никите…

4

Благодаря хлопотам Татьяны, Федька и Вадик теперь учились в дневную смену.

В субботу, вернувшись из школы, они не застали никого дома. К дверям была приколота записка:

«Подождите во дворе — мы скоро придем».

Оставив сумки с книжками у двери, они выбежали во двор и вместе с другими ребятами принялись играть в снежки.

Укрываясь за деревьями от снежных ядер, они выскочили к скамейке, где сидел бородатый мужчина с худющим мальчишкой, и остановились, пораженные их необычным видом.

— Федька! Ты что — не узнаешь? — спросил бородатый глуховатым, незнакомым голосом.

— Нет, не узнаю… А вы откуда, дяденька?

— Погоди… Да это же Вадик… Вадик, и ты не узнаешь меня?

Вадик большими глазами уставился на незнакомца и молчал.

— Федька! Да ты что — обалдел, что ли? — прикрикнул незнакомец. — Родного брата не узнаешь. Я же Егор.

— Егор? — переспросил Федька и с недоверием стал всматриваться. Он наслушался в школе немало разных рассказов о шпионах и диверсантах и потому не торопился подходить к незнакомцу.

Но Вадик вдруг просиял и с криком: «Дядя Жора, здравствуйте! Я вас узнал!» — бросился к Егору, обнял его как отца.

Тогда и Федька подошел, протянул руку.

— Здорово, Егорша! Ох, и вымотали тебя в Северограде, нипочем не узнаешь… И борода…

— Здорово, Федюшка! — улыбнулся Егор. — Ишь какой вымахал! Вот познакомься — это Саша. Вместе бедовали в Северограде.

Федька и Вадик стесненно пожали холодную и твердую, как палка, руку Саши.

Из ворот вышли с сумками в руках Варвара Семеновна и Полина Андреевна. Федька оторопело бросился навстречу:

— Мам! Тетя Полина! Глядите, кто приехал!

Мать по глазам узнала Егора и, выронив сумки, кинулась к нему:

— Егорушка! Сыночек. Вот радость-то. Ой, батюшки! Да что же с тобой сделали? И признать невозможно…

— Ничего, мама. Здесь отъемся. Важно, что вырвался живой… Здравствуйте, Полина Андреевна! — Он поцеловал тещу и за руку приподнял Сашу. — Вот привез гостя. Это сынок моего покойного друга. И мать, и сестра у него погибли под бомбами. Я отцу обещал не бросать его. Теперь Саша — мой сын. Примете нас обоих?

— Ой, Егорушка, голубчик, да разве можно об этом спрашивать? Иди, Сашенька, иди, милый, я тебя поцелую. Будешь жить у нас, как родной, — Варвара Семеновна обняла Сашу, приласкала. — Вон гляди, у нас Федька и Вадик — будут тебе братьями. Пойдем, Егорушка! Зови Сашу в дом. Там у нас ребенки малые заперты…

Накормив гостей вместе с ребятами, Варвара Семеновна проводила их в баню, собрав Саше Федькино стираное бельишко и лыжный костюм. А Егору — все Максимово.

Когда вернулись из бани, она напоила их чаем с вареньем и уложила спать…

Поспав часа два, Егор и Саша поднялись. Егор, как и Саша, в карантине был острижен под машинку и, разглядывая себя в зеркало, недовольно фыркал.

— Ты, Егорушка, сбрил бы бороду-то, она тебя не красит. Придет Татьяна — перепугается.

— И так ни рожи ни кожи, а тут еще бороду сбривай!

— Сбрей, сбрей, Егорушка, а то совсем на старика смахиваешь. Ведь она, борода-то, наполовину седая.

— Ладно, черт с ней, с бородой, — сказал Егор и, уйдя в кухню, сбрил ее начисто.

— Вот и хорошо. На человека стал похож.

Егор ощупал подбородок, махнул рукой и сел играть в карты с Федькой и Сашей. Вадик, сидя с ними за столом, наблюдал.

Татьяна вернулась с работы раньше всех и, увидев в приоткрытую дверь наголо остриженного незнакомого человека с изможденным скуластым лицом, в косоворотке, и рядом с ним — худенького подростка, подумала, что к Клейменовым пришли знакомые, и, раздевшись, прошла в свою комнату.

Услышав, как скрипнула дверь, и сообразив, что пришла мать, Вадик бросился к ней и чуть не сбил с ног.

— Мама, мамочка! Иди скорей в столовую — дядя Жора приехал.

Татьяна вздрогнула и замерла в нерешительности: «Неужели тот, стриженый, похожий на арестанта, Егор? Мой муж?» — подумала она и испугалась. А Вадик уже тащил ее за руку:

— Идем, мамочка! Идем скорей!

Татьяна вошла в комнату и остановилась у двери, не в силах шагнуть дальше. Вместо ее Егора — сильного, цветущего парня с русой шевелюрой и зажигательной улыбкой — за столом сидел чужой, изнуренный, пожилой мужчина с голой квадратной головой. Этот чужой, худющий человек, увидев ее, поднялся и, улыбнувшись, воскликнул:

— Танюша, неужели не узнаешь?

Улыбка, такая добрая, обаятельная улыбка осветила, преобразила показавшееся ей чужим, некрасивым лицо. Что-то родное и милое появилось в этом чужом лице. Татьяна узнала Егора и сама бросилась к нему, обняла, стала целовать, улыбаясь и плача…

Мать и теща, войдя, остановились у двери и тоже заплакали.

Но вот Татьяна разжала руки и остановила взгляд на Саше, как бы спрашивая, откуда взялся этот худой, большеглазый подросток.

— Саша, иди сюда! — позвал Егор.

Саша выбрался из-за стола, подошел.

— Это Саша, мой маленький товарищ по несчастью. Он остался сиротой, и вот я его привез. Пусть он будет нам сыном, а Вадику братом.

— Здравствуй, Саша, — ласково сказала Татьяна. — Здравствуй, милый! — Татьяна пожала его худенькую руку, обняла и поцеловала.

Саша, никогда не плакавший на людях, вдруг задрожал, прижимаясь к Татьяне, и крупные слезы покатились из его глаз…

Вскоре пришла Ольга и, как все родные, обрадовалась возвращению Егора. Привела в столовую детей и вместе с ними слушала рассказы Егора. Но скоро загрустила и, еле сдерживая слезы, ушла укладывать детей.

Гаврила Никонович пришел с завода лишь в половине девятого — было партийное собрание.

Варвара Семеновна, встретив его в передней, радостно объявила:

— Иди, раздевайся скорей, Гаврила Никонович, Егорушка приехал.

— Так, хорошо, — снимая полупальто, сказал Гаврила Никонович. — Стало быть, кончился карантин… Ну-ка, где он? Дай взглянуть…

Войдя в комнату, он увидел Егора и даже как-то оробел. «Одни глаза, больше ничего не осталось», — подумал он и дрогнувшим голосом сказал:

— Ну, иди, сынок, иди, обнимемся…

Они обнялись, и отец, похлопав его по спине, тут же отвернулся, чтоб никто не видел навернувшихся на глаза слез.

— Что, осталась еще в тебе силенка или совсем дошел?..

— Послезавтра приказано на работу.

— Н-да… Видать, солоно тебе пришлось, Егорша, — вздохнул отец.

— Не мне одному… Вон Саша и тот вкалывал со мной по одиннадцати часов.

— Саша, говоришь? — взглянул Гаврила Никонович на смутившегося паренька, поманил его пальцем: — Иди ко мне, сынок. Дай на тебя поглядеть.

Саша приблизился, робко приподнял глаза.

— Ничего, сынок, ничего. Будешь жить с нами, — погладил его по колючей голове Гаврила Никонович. — Придет время — за все отомстим.

— Я на завод пойду, буду работать, — решительно сказал Саша.

— Надо, брат, вначале пузо наесть, а то штаны сползать станут, — по-отечески усмехнулся Гаврила Никонович. — Ты, мать, возьми над Сашей шефство! Слыхал про толокно? — спросил Сашу.

— Нет. Что это такое?

— Это, сынок, такая пища, от которой лошади поправляются. Садись-ка за стол. Будем ужинать. Глядишь, хозяйка тебя и угостит.

Только начали усаживаться, вбежала Зинаида и бросилась целовать Егора.

— А и эта егоза прилетела, — добродушно, но сделав сердитое лицо, сказал Гаврила Никонович. — Ладно уж, по случаю приезда Егора прощу тебе своевольство. Иди, зови своего архаровца. Вроде он нам теперь родня.

Зинаида, зардевшись от радости, выскочила за дверь и скоро вернулась с Никитой. Тот поздоровался со всеми за руку, поздравил Егора с прибытием…

Стол накрыли по-праздничному, поставили водку и домашнюю наливку. Как только выпили по второй, начались расспросы, разговоры…

Гаврила Никонович для приличия посидел за столом часок, а потом достал большие часы на цепочке.

— Хватит, дорогие родичи. Все равно всего не переговорите. А завтра опять вставать затемно. Айда спать!..

Варвара Семеновна постелила Федьке и Саше на полу, в столовой, а Полину Андреевну уложила там же на диване на месте Зинаиды. У Татьяны в комнате остался лишь Вадик.

Егор сразу же сел к его кроватке и стал рассказывать про войну. Татьяна, распустив волосы, пошла мыться в кухню. Когда она вернулась, Вадик уже спал, а Егор сидел на клеенчатой кушетке, словно гость, все еще не веря, что он дома.

Увидев Татьяну в байковом халатике, с распущенными волосами, красивую и манящую, он поднялся и робко шагнул навстречу, протянув руки.

Татьяна все еще не могла привыкнуть к мысли, что этот наголо остриженный, некрасивый человек — ее муж. Однако обняла его, поцеловала, села рядом на кушетку и опять заплакала. Почему она снова заплакала — и сама не знала: то ли от радости, то ли от жалости, потому что это был совсем не тот Егор, которого она любила…

Егор, обнимая ее, чувствовал какой-то холодок и робость, словно это была не его жена, а совсем чужая, строгая и недоступная женщина. По спине у него пробегали мурашки и руки были холодны и чуть-чуть влажны.

Чтоб успокоить себя и преодолеть нахлынувшее смущение и страх, он, сжимая ее руки, стал рассказывать, как был на фронте, как ехал мимо Малина и видел сожженную станцию, как потом под бомбами и обстрелом работал в Северограде.

Татьяна слушала с волнением, но как-то отчужденно, словно это говорил не Егор, а какой-то другой, почти незнакомый человек.

Она поняла, что Егор отвык от нее и как-то боится. Решив ободрить его, она постелила постель, потушила свет и теперь, не видя его лица, потянулась к нему, крепко обняла.

— Пойдем, Егор. Пойдем, милый. Я очень, очень соскучилась…

Егор прилег рядом, и ощутил ее горячее дыхание, но вдруг на лбу его выступил пот и все тело как-то похолодело.

— Что, милый, что с тобой? Что?

— Не знаю, Таня, меня словно знобит.

— Боже мой! Уж не заболел ли ты? Может, у тебя температура?

— Нет, нет, не бойся, это не тиф. Я здоров! Я совершенно здоров, но…

Татьяна снова обняла его, стала успокаивать, но почувствовала, что он весь мокрый от пота.

— Егор, тебя знобит! Ты определенно заболел…

— Нет, не то… Я, наверное, еще не пришел в себя после пережитого… Ты извини, Танюша, и постели мне на кушетке…

Татьяна, кусая губы, постелила вторую постель. Егор бросился на кушетку, накрылся с головой одеялом и притворился спящим…

5

На другой день после совещания в конференц-зале Васин издал чрезвычайный приказ, вызвавший удивление, ропот и негодование по всему заводу. Этим приказом смещались со своих постов все начальники цехов и отделов и вместо них назначались североградцы с Ленинского завода.

В сборочный цех назначался не только североградский начальник, но и североградские мастера и бригадиры. Перед цехами ставились жесткие задания, невыполнение которых влекло за собой не просто наказание, а суровую кару, вплоть до предания военному трибуналу.

Местные начальники цехов и отделов переводились в должности заместителей начальников или поступали в распоряжение главного инженера для использования по его усмотрению.

Исключение было сделано только для главного технолога Смородина, за которого заступился Махов.

Издав этот грозный приказ, запомнившийся всем, как «Приказ № 1», Васин самолетом вылетел в Казань, куда еще летом была эвакуирована его семья и некоторые родственники.

Обратно он вернулся дней через пять, в отдельном вагоне, предоставленном ему начальником дороги, привез семью и родственников. Семью разместил в пятикомнатной директорской квартире, освобожденной Шубовым, а родственников — на даче.

В тот же вечер он был вызван по ВЧ для разговора с Москвой и получил задание: немедленно вылететь в Нижний Усул и возглавить там становление танкового завода, вывезенного с Украины. В Зеленогорске стал командовать Махов.

Признавая необходимость поставить во главе цехов, производящих танки, специалистов Ленинского завода, он понимал, что этим беспричинно обижались и даже унижались местные инженеры. Поэтому он убедил наркома всем им сохранить прежние оклады и приравнять к североградцам по снабжению.

Эта мера смягчила назревавшую неприязнь. К тому же Махов заверил некоторых старых, хорошо проявивших себя начальников цехов, что в случае, если они будут работать так же, их восстановят в прежней должности.

Только в отношении сборочного цеха Махов был полностью согласен с приказом и у руководства сборкой во всех звеньях поставил опытных в танкостроении североградцев.

Однако бригады были укомплектованы так, что ударную силу в них составляли местные рабочие. Изнуренные голодом, бомбежками, непосильной работой, североградцы должны были главным образом учить, показывать, что и как делать.

Костин по всем крупным цехам провел партийные собрания, где говорилось о значении массового выпуска танков. На важных участках были закреплены коммунисты.

В это горячее время, когда велась сборка первой партии тяжелых танков, отец и сын Клейменовы, видевшиеся только дома, неожиданно столкнулись на заводе. В сборочном цехе, где все еще не было крыши, собрались руководители завода и многие специалисты. Пришел и старый мастер Клейменов.

На том месте, где еще три дня назад Егор Клейменов устанавливал на танковую платформу авиационный двигатель, теперь стоял могучий стальной великан с приподнятой пушкой.

К Махову подошел дежурный мастер сборки Никонов — худощавый и длиннорукий человек, у которого работал Егор в Северограде.

— Товарищ главный! Первый уральский танк КВ готов к испытаниям, — доложил он по-военному. — Прикажете вывезти во двор?

— Кто будет выводить?

— Прошу оказать эту честь бригадиру Клейменову, он воевал танкистом.

— Хорошо. Пусть выводит!

Никонов кивнул Егору. Тот быстро забрался в танк. Грозная машина загудела и, развернувшись, пошла в распахнутые двери. Начальство, а за ним и толпа рабочих вывалили во двор.

Танк, сделав большой круг, остановился у широких дверей цеха, где стояло начальство.

Егор высунулся из верхнего люка.

— Товарищ главный инженер! Я, как бывший танкист, могу сказать, что первая уральская машина сработана добротно!

— Спасибо! — улыбнулся Махов. — Будем считать, что начало положено.

Ухов тронул за руку Клейменова-отца:

— Толковый у вас сын. Наверное, он многое повидал на фронте. Скажите, чтоб обязательно зашел ко мне.

— Хорошо, скажу, — пообещал Гаврила Никонович, в душе гордясь сыном.

Глава двенадцатая

1

Иван Сергеевич Смородин до войны вел тихую, замкнутую жизнь. Никогда не устраивал никаких праздников и никого у себя не принимал. Даже отдыхать он не ездил на Кавказ или в Крым, хотя путевки ему предлагали каждый год, а лето проводил с семьей на Тихом озере, благо у него была собственная машина… Когда началась война и машину пришлось сдать, Смородин стал ездить на дачу в автобусе, пока его не назначили главным технологом.

Получив новое назначение, он тут же привез семью и стал жить в городе той же замкнутой жизнью, к какой привык до войны. Только теперь у него не было свободных вечеров, когда он мог что-то мастерить, выпиливать, склеивать, возиться с машиной или с радиоприемником. Теперь, возвращаясь с завода поздно, основательно уставшим, он успевал лишь поужинать, послушать последние известия и сразу ложился спать.

В первые месяцы войны, когда случались выходные дни, он любил поспать, понежиться в постели. А когда был готов самовар и напечены в масле аппетитные пирожки, он поднимался, мылся и садился завтракать вместе с женой — Марией Петровной, белотелой блондинкой, и худосочной тещей.

За завтраком он много ел, выпивал стопки три-четыре водки, потом пил чай с пирожками. Напившись чаю, он приходил в блаженное состояние и заводил привезенный из Англии патефон. Любил слушать Шаляпина, народные песни и романсы в исполнении Вяльцевой.

Бывая в командировках в Москве и Ленинграде, Смородин всегда покупал новые технические книги и, посещая комиссионные, не жалел денег на старые граммофонные пластинки. У него составилась неплохая техническая библиотека и лучшая в городе фонотека. К нему даже обращались работники радио, чтоб сделать для себя записи.

Иногда, если бывала хорошая погода, они с Марией Петровной, захватив с собой семилетнего сына и пятилетнюю дочурку, выходили гулять. Идя рядом с отцом, Боря называл все марки проезжавших автомобилей, чем и доставлял удовольствие отцу.

Когда начали собирать танки и выходные были отменены, Ивана Сергеевича почти не видели дома. Мария Петровна, подстрекаемая матерью, сердилась и не раз выговаривала мужу:

— Ты, Ваня, совсем забыл и меня, и детей. Уж не завел ли себе кого-нибудь?

Иван Сергеевич только кряхтел с досады да отмалчивался…

И вот во вторник, придя с работы пораньше, он вдруг объявил:

— Маша! Сотвори сегодня пирожки и что-нибудь этакое… на закуску, — к нам Тима придет.

— Ой, неужели? — обрадованно подлетела к нему Мария Петровна. — Когда же?

— Кончится собрание — и придет…

— Замечательно, Ваня! Я сейчас маме скажу. Мы все устроим…

— Возьми новый сервиз, чтоб все было честь честью…

Тима был старший инженер-технолог — Петр Лукич Тимаков. «Тимой» его прозвали еще в институте, где он учился вместе со Смородиным. Вместе они ездили за границу, вместе уже много лет работали в отделе главного технолога. Были друзьями, но встречались семьями только на даче, и то больше на озере или в лесу, когда ходили за грибами.

Тима увлекался рыбалкой, и у него была моторная лодка. Это обстоятельство и покладистый, общительный характер сблизили его со многими людьми на заводе. Но ближе всех Тима сошелся со Смородиным, хотя совсем они не походили друг на друга.

Сегодня они оба были в механосборочном цехе и, возвращаясь в отдел, разговорились о событиях на заводе.

— Так ты ничего не знаешь, Иван, о сегодняшнем партсобрании? Тебя не приглашали?

— Собрание же закрытое… а я, как ты знаешь, беспартийный.

— Жалко… Говорят, будут «прорабатывать» Сочнева.

— Это за что?

— А что угодничал перед Шубовым и запустил партийную работу…

— Этого стоит пропесочить. А еще что?

— Будет серьезный разговор о танках. Очевидно, достанется всем. Придет сам Сарычев.

— Если коснется нас, ты мне расскажи. Может, зайдешь после собрания?

— Ладно, зайду, — пообещал Тима.

Его ждали долго. Раза два подогревали самовар. Тима заявился только в половине одиннадцатого.

— Ну, дела! — оживленно заговорил он, раздевшись, двумя руками отводя назад темные, густые волосы с одутловатого, простоватого лица с толстыми губами и круглым носом, похожим на печеную картофелину. — Сочнева расчихвостили в пух! Приняли решение: за развал партийной работы освободить от обязанностей секретаря и послать на фронт!

— Ого! — удивленно приподнял брови Смородин. — Значит, и другим бездельникам теперь поблажки не будет.

— Пусть не ждут! Вопрос поставлен жестко. Коммунисты должны возглавить борьбу за танки.

— Значит, меня снимут? Я же беспартийный…

— Тебя похвалил Махов. И хорошо говорили североградцы.

— Вот уж не ожидал от них, — добродушно усмехнулся Смородин. — Садись-ка, Петр, к столу. Заждались тебя.

Он открыл балконную дверь, в которую пахнуло холодом, и поставил на стол запотевшую бутылку водки.

— Еще московская! Довоенная…

— Вижу! — одобрительно улыбнулся Тима.

Тут же появились соленые огурчики, маринованные рыжики, пышущие жаром пирожки и всякая домашняя снедь.

Принаряженные женщины, зная, что Тима пришел по делу, подав закуски, сразу удалились в кухню.

Выпив по стопке, друзья опять разговорились о заводских делах, об американских заводах, о технологии…

Только в первом часу ночи Тима, уже основательно захмелевший, собрался уходить, но вдруг спохватился:

— А у меня ведь к тебе дело, Иван.

— Что такое?

— Я тебе говорил, что Шубов перед отъездом звал меня на Алтай? Я тогда сказал, что подумаю…

— Да говорил. Так что же?

— Прислал письмо — очень зовет.

— Хочет сесть на твою шею?

— Не знаю…

— А я знаю. Пошли его к черту! Пусть сам работает… И гордость должна у тебя быть. Гордость за порученное дело! Мы делаем танки — что может быть важней в эти дни? Можно сказать — участвуем в великой битве. Понимаешь?

— Понял! Пошлю его… — Тима обнял друга, и они вместе пошли в переднюю…

2

Испытания первого тяжелого танка, собранного на Урале, прошли успешно. Махов и Ухов вернулись с танкодрома, наспех отведенного пустыря, пересеченного неглубокими заснеженными овражками и поросшего кустарником, уставшие и продрогшие.

Махов попросил Ольгу Ивановну принести горячего чая.

— Ну, Леонид Васильевич, не для комиссии, а для меня выкладывай свое мнение совершенно чистосердечно.

— Я и там не пытался хитрить, Сергей Тихонович. Мы же головой отвечаем за каждый танк… Как и там скажу: двигатель тянет хорошо, но коробка скоростей беспокоит… Когда Клейменов делал круг во дворе, я еще тогда побаивался… Но парень опытный. Вел хорошо. Я просил отца прислать его ко мне. Он воевал в нашем танке и ремонтировал КВ на фронте. Знает все слабинки.

— Да, коробка скоростей и меня беспокоит. Надо бы ее переконструировать.

— Я как-то говорил Колбину, еще в Северограде, — он отмахнулся… Правда, было не до этого… А вторично поднимать тот же вопрос мне неловко… Может, ты сам поговоришь, Сергей Тихонович?

— Обязательно поговорю… А ты вызови этого Клейменова. Он должен многое знать.

— Хорошо. Вызову…

Согревшись чаем и несколько передохнув, оба, довольные тем, что испытания прошли хорошо, направились в ремонтно-механический цех, где было особенно тяжело с заданием.

Ухов сегодня был в хорошем настроении. Радовался в душе, что ему удалось приспособить авиационный мотор для танка. Помимо креплений еще пришлось заменить и модернизировать некоторые детали, о чем Махов даже не знал…

Причина, заставлявшая волноваться обоих руководителей, состояла в том, что в ремонтно-механическом, которому была поручена обработка литой орудийной башни, дело застопорилось в самом начале. Несмотря на то, что в этом цехе было сосредоточено крупное оборудование, не нашлось ни одного расточного станка, на котором растачивалась башня в Северограде. Попытки отыскать такой станок на других заводах кончились неудачей. Тогда сами рабочие предложили приспособить для этой цели карусельный станок. Со схемой-наброском, сделанным карандашом на куске оберточной бумаги, Ухов пришел к главному инженеру.

— Вот, взгляни, Сергей Тихонович, что предлагают рабочие.

Тот посмотрел придирчиво.

— Предлагают раздвинуть станок?

— Да, ведь башня — это сварная махина два метра в диаметре.

— Придется ставить новые опоры, отливать и обтачивать стальные плиты?

— Другого выхода нет.

Махов, поразмыслив, сказал тогда: «Ладно. Я благословляю…» Ухов дал задание конструкторам срочно разработать чертежи.

Все было сделано быстро, и вот сегодня утром станок должны были испытать и в случае удачи сразу же начать обточку башни. А Махова и Ухова вызвали на танкодром…

Большой ремонтно-механический цех был полон гула, скрежета, стука. Чувствовалось, что в нем, не утихая ни днем ни ночью, велась упорная работа.

В середине цеха, где на железных листах горели угли и шлак, чтоб хоть немного могли согреваться рабочие, столпилось много людей. Там-то и шла, на модернизированном карусельном станке, обточка орудийной башни.

Пожилой рабочий в стеганке и финской замасленной шапчонке сосредоточенно следил за работой резцов, понемногу увеличивая скорость.

Ухой и Махов приблизились и тоже стали наблюдать вместе с инженерами и рабочими. Заметив их, подошел мастер и, не здороваясь, чтоб не отвлечь внимания от главного, кивком указал на станок:

— Видите, работает!..

Этим «Видите, работает» — он хотел сказать, что работа литейщиков, кузнецов, станочников, инженеров — не пропала даром. И еще, что было для него особенно важным, он хотел сказать, что рабочие тоже соображают и их предложение выручило весь коллектив.

Махов понял его и молча пожал руку.

Тотчас, слегка потеснив наблюдавших за работой станка, к Махову протиснулся Копнов и что-то сказал ему на ухо. Махов изменился в лице и, тронув за плечо Ухова, кивнул на дверь. Все трое вышли из цеха.

— Ну, что стряслось, Валентин?

— Я только с хоздвора. Вместо новых прибыли три платформы с отслужившими свой век авиационными моторами. Обросли они пылью, копотью — страшно смотреть.

— Вот уж действительно, час от часу не легче, — сказал Махов в раздумье. — Очевидно, новых моторов не хватает для самолетов.

— Диспетчер спрашивает: разгружать или отправлять обратно?

— Скажи, чтоб разгружали, что-нибудь придумаем, — ответил Махов и положил руку на плечо Ухову. — Ты, Леонид Васильевич, помог с обработкой башни, наладил выпуск своих роликовых подшипников, приспособил авиационный мотор для танка, очевидно, и тут найдешь выход?

— Надо испытать на пробу несколько моторов, — сказал Ухов.

— Они в грязи и ржавчине. Их нужно неделю отмачивать в керосине, — вмешался Копнов.

— Набросай, Леонид Васильевич, чертежик большой ванны и дай сварщикам. Пусть сварят, из стальных листов, прямо в ремонтном. Там место есть.

— Хорошо, я займусь…

— А ты, Валентин, — обратился он к Копнову, — сейчас же беги к главному Приднепровского завода. Найдите инженеров, знающих авиационные моторы. Тащи этих инженеров прямо ко мне.

— Хорошо, бегу! — крикнул Копнов и быстро исчез…

3

На пути в заводоуправление Махова перехватил военпред Чижов. Он был в новой шинели из «генеральского» сукна, в полковничьей папахе.

— Сергей Тихонович, а я вас ищу по всему заводу. Думал, что сумею поговорить на танкодроме, но прозевал… А дело у меня, не терпящее отлагательств.

— Пойдемте ко мне, — пригласил Махов.

В приемной сидели люди из отделов и два начальника цеха.

— Прошу подождать, товарищи. Я скоро освобожусь, — сказал Махов и, пропустив военпреда в кабинет, плотно притворил дверь.

— Я еще раз поздравляю вас, Сергей Тихонович, с первым танком! — начал Чижов воодушевленно, присаживаясь к столу. — Он оставляет сильное впечатление.

— Спасибо! Но пока только один!

— Вот, вот… Я как раз об этом. Фронт ждет от вас…

— Знаю, товарищ Чижов, — прервал Махов. — Знаю, что ждут от нас сотни боевых машин. А что делать? Сегодня прислали старые, списанные с самолетов, авиационные моторы. Вместо того чтоб ставить на танки, их, очевидно, придется ремонтировать. А с орудийными башнями и того хуже. Да и обрабатывать их не на чем. Нет ни одного расточного станка. Кое-как приспособили карусельный, но еще не знаем, как он потянет. С режущим инструментом совсем зарез… Послал людей в Златоуст, а что достанут — не знаю. А пушки? Прислали всего семь танковых пушек. Одну поставили, и только шесть в запасе…

— Я был в цехах, все знаю, — сказал Чижов, закуривая и угощая Махова.

— Хорошо. Что же скажете? — спросил Махов, кивком благодаря за папироску.

— Я слышал, что вы задумали создавать танковую колонну?

— Да, был такой замысел у Васина, но его срочно направили в Нижний Усул.

— Он хотел послать на фронт сразу эшелон танков. Отрапортовать! Нашуметь! Получить награды. Неплохо задумано! А когда бы там получили эти танки? А? Как вы думаете? Очевидно, когда бы немцы уже прорвались в столицу… — Он сдвинул темные, аккуратно постриженные брови, придвинулся ближе. — Уже сейчас идут кровопролитные бои на подступах к Москве. Сейчас важен каждый тяжелый танк. Именно сейчас, а не потом. Иногда даже одна такая грозная машина может остановить прорвавшегося врага. Надо оставить мысль о танковой колонне, а посылать на фронт по одной, по две машины, по мере их готовности. Я считаю преступлением держать на заводе готовые танки.

Махов с нескрываемым удивлением посмотрел на молодое, упитанное лицо военпреда и подумал: «Ты, голубчик, сам был бы не прочь отрапортовать и получить лишнюю регалию. Ведь я знаю, что от тебя исходит понравившаяся Васину мысль о танковой колонне. Должно быть, тебе нагнали холоду из Москвы, потому ты и запел по-другому… Однако что бы там ни было, а танки надо отправлять сразу».

Подумав так, Махов, словно бы еще не утвердившись в этом решении, переспросил:

— По одному, говорите, отправлять?

— Да. Это важно. Даже необходимо… Более того — это требование командования.

«Васин, конечно, будет недоволен, что сорвется «парад», ну да черт с ним», — подумал Махов и решительно сказал:

— Первый танк принимайте и отправляйте сегодня!

— Хорошо, отправлю. А второй?

Махов взглянул сердито:

— Второго не будет! Получите сразу шесть, на которые есть пушки. Они будут готовы через два-три дня. Будем работать по две смены, но дадим.

— Какая от меня нужна помощь?

— Еще бы один стройбатальон для третьей кузницы.

— Постараюсь! — поднялся Чижов.

_ И — пушки! Обязательно — пушки. Нажимайте, где только возможно, но пушки должны быть! Без них же мы не сдвинемся с места.

— Ясно, приму меры. Сейчас же буду звонить по ВЧ, — козырнул Чижов и вышел из кабинета.

4

В конце октября враг был остановлен под Тулой (на юге), около Калинина (на севере) и на рубеже Волоколамск — Можайск (на западе). На некоторых участках фронта немцы были от Москвы в семидесяти — восьмидесяти километрах.

Спешно перегруппировывая свои войска, они готовились к последнему, решительному броску. Главное преимущество немцев было по-прежнему в танках.

В районе Волоколамска стояли две танковые дивизии врага, в которых было до четырехсот средних танков. В наших частях, противостоящих им, было всего сто пятьдесят легких танков. Против Тридцатой армии около Калинина немцы сосредоточили более трехсот танков, а в нашей Тридцатой армии было всего пятьдесят шесть легких танков с малокалиберными пушками. В Десятой армии Голикова, прикрывавшей Рязань и Ряжск, вообще не было ни одного танка…

Новые танковые части, оснащенные «тридцатьчетверками», только подходили к Москве. А тяжелые танки КВ в войсках исчислялись единицами. Вот каково было положение на фронте в те дни, когда в Зеленогорске начали собирать первые тяжелые танки…

Как-то после работы парторг ЦК Костин собрал коммунистов отделов, главного конструктора, главного технолога, главного металлурга, главного механика и, рассказав им о сражении под Москвой, призвал инженеров и техников встать к станкам на помощь рабочим.

Тут же было принято решение: инженеров-коммунистов, умеющих работать на станках и знающих слесарное дело, — считать мобилизованными, на сборку танков. Сборка танков стала вестись круглосуточно, без перерыва на обед… Еду приносили прямо в цех. Ели по очереди, подменяя друг друга…

Вечером, когда Егор со своей бригадой заканчивал смену, к нему подошел мастер Никонов с пятнами железной пыли на лице, с перепачканными копотью руками:

— Егор, дело-то какое! А?.. Приходил парторг ЦК Костин. Сказал, что танк надо собрать за ночь. Инженеры из отделов стали к станкам. Просил отработать нынче вторую смену.

Мастер не знал, что именно сейчас Егору нужно было собраться с душевными и физическими силами и хоть немного походить на себя прежнего. Мастер не знал, да и не мог знать, что Егора угнетало, мучило и даже бесило собственное бессилие. «Хоть бы неделю, хоть бы три дня дали мне отдыха», — только перед этим думал Егор. И вдруг его просят отработать вторую смену…

— Вторую смену? — переспросил он мастера, и у него как-то вдруг перехватило дыхание.

— Я сам буду работать с вами всю ночь, — ослабевшим, глухим голосом сказал мастер.

Егор взглянул на его заросшее, бледное лицо с ввалившимися, добрыми глазами, и ему стало жаль мастера, сколько раз выручавшего его в Северограде. «Раз Нилыч останется на ночь, разве я могу отказаться?» — думал он, ероша волосы…

— Ну, что ты, Егор?

— Чего опрашивать, Илья Нилыч! Раз надо — значит, надо! Я сейчас скажу ребятам. Только пусть нам поесть принесут…

— Это обещали. Я скажу…

В жестяных мисках, отштампованных здесь же на заводе, принесли суп и кашу с мясом; ели по очереди, чтоб не прерывать работу. Егор сел перекусить последним и, держа миску на коленях, никак не мог начать. «Черт, даже кусок в горло не лезет. Все думаю о Татьяне. Она и виду не подает, а чувствую, что переживает. Старается успокаивать меня, а у самой слезы в глазах. Боится, как бы я не остался калекой… Ведь она и полюбила-то меня за молодость, за силу, за лихость. Я же ее на руках носил, как перышко. Ждала, плакала. И вдруг дождалась совсем доходягу, который еле ноги таскает. Хоть бы на недельку отпустили. Да нет, разве до этого теперь?..»

Егор облизал ложку и, видя, что некоторые еще сидят, поднялся, крикнул:

— По местам, ребята! — И сам взялся за работу.

Утром танк был готов. Егора опять позвали выводить его во двор. Он так устал, что еле забрался в люк. Все тело ломило, и глаза слипались.

Только выведя танк из цеха и вдохнув свежего воздуха, он немного взбодрился и вылез из танка. К нему подбежал один из рабочих.

— Егор, иди скорей в цех, с мастером плохо. Мастер Никонов сидел на перевернутом траке, вытянув ноги и опустив голову на грудь.

— Нилыч, что с тобой? Нилыч!

— Совсем обессилел, Егор. Голова кругом… и все, что вижу, — плывет…

— Надо в больницу его, дошел человек, — сказал кто-то рядом.

— Нет, Егор. Не давай меня в больницу, помру там. Лучше отведи домой. Я тут недалеко.

— Ладно, держись за меня, — сказал Егор и, приподняв мастера, положил его руку к себе на шею.

— Айда потихоньку! — сказал мастер.

Покачиваясь, они вышли из цеха, сели на ящики, отдышались.

— Может, машину попросить? — спросил Егор.

— Еще в больницу отправят. Пойдем, как-нибудь доплетемся.

Егор, взобравшись с Никоновым на второй этаж, нащупал у него в кармане ключ и открыл дверь квартиры. В коридоре худенькая, глазастая девушка расчесывала короткие волосы перед зеркалом.

— Здравствуйте! — сказал Егор, тяжело вздохнув.

— Ой, папа! — вскрикнула девушка и бросилась к двери. — Что с ним?

— Ничего, дочка, ничего. Просто я устал.

— Сюда, сюда, ведите его, вот наша комната.

Егор ввел мастера в маленькую комнатку, где с трудом умещались две кровати, стол, обшарпанный комод и три табуретки. Помог ему раздеться, уложил на кровать.

— Вот спасибо. Теперь отойду, — сказал Никонов.

— Ему бы чайку горячего.

— Да, да, как раз чайник вскипел, — спохватилась девушка. — Я сейчас.

Она выбежала из комнаты и вернулась с чайником. Налила чашку чая, отрезала ломтик хлеба, положила на него кусочек сахару, присела к отцу на кровать:

— Давай, папа, я тебя попою.

— Не, я сам… — Никонов приподнялся на локте, сунул в рот сахар, выпил несколько глотков.

— Спасибо! Теперь совсем хорошо. Буду спать.

Он закрыл глаза и сразу задремал.

— Сильно ослаб. Его подкормить надо.

— Мама пошла на базар менять свои платья. Может, что принесет…

«Должно, бедствуют», — подумал Егор и взглянул на девушку.

— Вас как зовут?

— Поля. А вас? — сказала она очень просто.

— Меня — Егор. Я еще в Северограде работал с Ильей Нилычем. А сам-то я здешний. Тут у меня родители… Вы дома будете?

— Я же работаю. Мне скоро идти. А мама должна вот-вот вернуться.

— Тогда пойду. Я быстро схожу, принесу что-нибудь. Надо Нилыча поправлять.

— Что вы, что вы! Мама не возьмет.

— А вы скажете — от Егора. Она знает. Ваш отец меня от смерти спас.

Егор надвинул шапку и выскочил из квартиры…

5

Мать, увидя Егора, радостно воскликнула:

— Батюшки! Наконец-то… Мы извелись, пока дозвонились в цех. Никто ничего не знает — и все тут… Еле дознались, что тебя оставили в ночную.

— Танки же делаем, мать!

— Знаю, знаю, Егорушка. Да ведь ты ишо еле ноги таскаешь. Этакое пережить довелось…

— Пятнадцать тысяч таких приехало…

— Ну ладно, ладно… Мойся скорей да садись, я тебя покормлю.

— Не до еды, мама, мастер у нас заболел… Илья Нилыч, что спасал меня от голода.

— Ой, что же с ним? Неужели тиф?

— Нет, от истощения он… Еле до дому довел. А дома кроме корочки хлеба ничего не нашлось. Жена ушла на базар менять барахло, а что там выменяешь?

— Я сейчас соберу чего ни то… Дед курицу привез и свинины — к празднику поросенка закололи.

— Собери, мама, собери. Надо его поддержать, а то помрет.

— Ладно. Ты мойся, да садись есть. Я все поставлю на стол. Ешь без меня, а я к Арсению Владимировичу сбегаю. К доктору вакуированному. У нас в доме живет.

— Только побыстрей, мама…

Егор поел, отнес в кухню посуду, а тут и Варвара Семеновна пришла с худеньким старичком, с седой бородкой, в очках.

Егор поздоровался с доктором, спросил, может ли он поехать на трамвае.

— Ничего, ничего, голубчик, как-нибудь доберемся.

— Вы подкрепитесь на дорогу, Арсений Владимирович, — предложила Варвара Семеновна. — Выпейте стаканчик чаю с домашним пирогом — бабушка нам привезла, грибной.

— Спасибо, не откажусь.

— И ты, Егорушка, садись. Это недолго.

Пока доктор с Егором пили чай, мать набила большую сумку продуктами и поставила в передней.

Егор с доктором доехали до Рабочего поселка на трамвае, а там было недалеко. Дверь открыла незнакомая женщина, спросила:

— К кому?

— Мы к Илье Нилычу. Это — доктор! — сказал Егор.

— Проходите, проходите — они в комнате.

Навстречу вышла еще не старая женщина, в платке на худеньких плечах, с печальными серыми глазами. Егор представил себя и доктора.

— Пожалуйста, проходите. Он проснулся, — сказала хозяйка, пропуская их в комнату, где у постели больного сидела дочь.

Доктор разделся, помыл руки, подошел к больному.

— Ну-с, как мы себя чувствуем, Илья Нилович? — сказал приветливо, словно лет десять знал и лечил больного.

— Спасибо, доктор. Сейчас получше.

Доктор пощупал пульс.

— Так, так… хорошо. Ну-с, давайте посмотрим, послушаем вас.

Пока доктор осматривал больного, Егор поставил сумку к столу, присел на табуретку. Жена и дочь помогали доктору.

— Так-с, Илья Нилыч, придется нам полежать в постели, — добродушно сказал доктор. — Придется, голубчик, ничего не сделаешь… Истощение сильнейшее… к другое прочее…

— Как же его лечить? — спросила жена.

— Главное лекарство — усиленное питание, покой и режим. Хорошо бы куриного бульончику. Да-с… Придется пить рыбий жир и глюкозу. Я сейчас пропишу.

— Разве сейчас курицу достанешь? — вздохнула хозяйка.

— А это что? — крикнул Егор, доставая из сумки большую белую курицу.

— Вот вам и спасение! — одобрительно сказал доктор. — Понемногу варите бульон — хватит надолго.

— А вот еще пирог с грибами! — вынул Егор завернутый в бумагу пирог, еще тепленький.

— Это не годится! Это решительно не годится, — строго сказал доктор, — даже и не показывайте больному.

— А вот тут в мешочке сухари белые.

— Сухарики хорошо. Славно! Давайте с бульоном.

Егор вытащил кусок сала и свежую свинину.

— Сало потом. А мясо провернутое понемногу давайте… Да у вас, я вижу, там клад. Что еще?

— Варенье из черной смородины.

— Это хорошо. Делайте питье. Очень полезно.

— И вот еще банка меду.

— Отлично! — воскликнул доктор. — Это единственным продукт, который усваивается организмом полностью. И главное — удивительно целебный.

— Еще в мешочке какая-то крупа.

— Ну-ка разверните, посмотрим.

— Манная! — сказала хозяйка.

— Это замечательно! Покупайте молоко, варите кашу.

— Ты, Егор, уж не ограбил ли магазин? — повеселев, с болезненной усмешкой спросил Илья Нилович.

— Мать прислала. У нас же свое хозяйство. Бабка с дедом держат кур, козу, поросят… Так что с голоду не умрете, Илья Нилыч!

— Спасибо, Егор!..

Доктор присел к столу и стал выписывать лекарства. Хозяйка подошла к Егору и молча пожала руку.

— Вот рецепты, — сказал доктор. — Я написал «срочно»! Дадут в любой аптеке. Как принимать — тут указано.

— Не знаю, как и благодарить вас, доктор! — сказала хозяйка.

— Никакой благодарности не надо. Я сам эвакуировался из Северограда. Сам разделил вашу участь… Вот только больного одного старайтесь не оставлять.

— Я и дочка будем по очереди сидеть.

— Вот, вот. Это важно. Ну-с, так поправляйтесь, Илья Нилыч. Все будет хорошо, — сказал доктор и стал прощаться.

— Не унывай, Илья Нилыч. — Егор пожал его влажную руку. — Не такое пережили. Я буду к тебе приходить.

— Спасибо, Егор. Главное — ты в цеху замени меня, пока болею. Самый аврал сейчас.

— Будет порядок, Илья Нилыч. Не волнуйся!..

Егор попрощался с хозяйкой и вышел вслед за доктором.

Стоявшая в передней Поля вдруг подлетела к нему и поцеловала в щеку…

6

Старые авиационные моторы в цеху разбирали, части держали в керосине, отмывая копоть, грязь, ржавчину, потом собирали снова и ставили на танки вместо дизельных.

С мобилизацией инженеров-коммунистов работа в механических цехах пошла лучше. Ежедневно под наблюдением военпреда Чижова на платформы грузились два-три танка, прошедшие испытания на танкодроме, и отправлялись прямо на фронт. В связи с этим поднялось настроение у рабочих и специалистов. Появилась надежда, что немцев удастся остановить.

Однако семья Клейменовых жила в тревоге, и день ото Дня эта тревога усиливалась. Всех волновало и угнетало длительное молчание Максима. На конверте последнего письма, написанного под Мценском, разглядели штамп «Москва». Это заставляло думать, что письмо было кем-то отправлено из Москвы. Что с Максимом? Где он? Жив или нет? Можно было только предполагать… И, как всегда в таких случаях, предполагали худшее…

Но никто не высказывал этих предположений. И вообще старались не говорить о Максиме.

Мать утешала себя тем, что вернулся Егор, и радовалась за него. Но эта радость была неполной. Не чувствовала она, что Егор счастлив. Какая-то отчужденность была между ним и Татьяной. Как-то заглянула она в приоткрытую дверь и увидела, что Егор спит на кушетке.

«Может, так заведено у них было? Слыхала я, что многие спят на отдельных кроватях… А может, промеж ними чего и вышло?.. Сомнительно, чтобы после такой разлуки баба спала отдельно?..»

Татьяна не выказывала никакой неприязни к Егору, была внимательна и заботлива. Варвара Семеновна пробовала разговаривать со сватьей, но и от нее ничего не удалось выведать. «Выворотился сынок, слава богу, — вздыхала тайком Варвара Семеновна, — а счастья-то, видать, ему нет…»

На седьмое ноября всем заводским дали выходной день. Так как этот праздник в семье отмечался из года в год, Варвара Семеновна достала из своих запасов мешочек муки, испекла пирог с черникой и уральские шаньги с картошкой. Стол к позднему завтраку был накрыт по-праздничному.

Но в доме не было того праздничного подъема, который бывал раньше. На демонстрацию никто не пошел. Все, поднявшись, понуро ходили из угла в угол или сидели за газетами. Словно ждали, что вот-вот обрушится еще какая-то страшная беда…

Когда сели за стол, Гаврила Никонович велел позвать Зинаиду с Никитой. Взрослым разлил водку и предложил выпить за праздник и за победу над супостатом.

Вдруг зазвонил телефон. Егор, поставив рюмку, поднялся, подошел.

— Слушаю. Да, квартира Клейменовых. Кого надо? Да, дома… — и кивнул отцу: — Тебя, наверное, с завода.

— И в праздник покоя не дают, — сердито сказал Гаврила Никонович и, выйдя из-за стола, взял трубку: — Слушаю…

В трубке послышался мужской голос, смутные звуки которого долетели до всех.

— Спасибо! А с какой это радостью? Что-то не пойму? — переспросил Гаврила Никонович.

Все насторожились.

— Так, так… Когда же? Сегодня утром… Прямо не верится. А как? Можно сегодня? — голос отца вдруг радостно задрожал. — Спасибо! Большое спасибо!..

Он бережно положил трубку и замер в некоторой растерянности, словно боясь верить тому, что сказали.

— Что, что, Гаврила Никонович? Не томи! — привстала Варвара Семеновна.

— Ой, неужели Максим? — вскрикнула Ольга.

— Он, он, Олюшка. Утром привезли в госпиталь. Передает привет и поздравляет. Да, что я тут вам рассказываю, — смахнул навернувшиеся слезы Гаврила Никонович. — Все мигом одевайтесь и пойдем к нему.

— Верно! — закричал Егор. — Пойдемте всей оравой! Пироги от нас не уйдут…

Глава тринадцатая

1

Еще в Северограде Васин учредил на заводе должность «докладчика», с персональным окладом. На эту должность был зачислен некто Оптима — предприимчивый и ловкий человек, подвизавшийся раньше в редакциях газет, на радио, в туристическом бюро; был худруком в клубах и администратором в театрах.

Этот Оптима — небольшой, юркий человек с черными усиками бабочкой, развязный и нагловатый, имел обширнейший крут знакомств и умел «пустить пыль в глаза». Он был принят в доме у Васина и как «друг дома» выполнял разные поручения по части развлечений…

Когда началась война, Оптима почувствовал себя весьма неуютно и тревожно, так как дважды получил повестку из военкомата. Он бросился к Васину, ища у него покровительства и защиты. Васин тут же взял Оптиму на должность «докладчика» и приказал выдать ему рабочие карточки и оформить бронь, освобождающую от призыва.

В приказе о его назначении говорилось следующее:

«Главной обязанностью докладчика является сбор официальной, газетной и прочей информации о танках в боевой обстановке. Докладчик имеет право присутствовать и выступать на диспетчерских совещаниях. Об особо важном и чрезвычайном он должен докладывать лично директору завода, главному инженеру и главному конструктору».

Этим приказом, копию которого Оптима сразу же положил в свой вместительный бумажник, он ставился на заводе в особое положение. Ему был отведен кабинет и назначена секретарь.

В Северограде Оптима завалил Васина и Колбина фотографиями вырезок из газет, где описывались действия танков в ходе различных сражений. Рассказывалось о героизме и мужестве танкистов. Из этих вырезок можно было составить представление, что танки КВ являются неуязвимыми и непревзойденными машинами. Эта информация была по душе Васину и радовала Колбина. Оптима был премирован и продолжал «работать» с прежним рвением. То обстоятельство, что Оптима не имел технического образования и ровно ничего не смыслил в танках, никого не интересовало…

Когда началась эвакуация, Оптима прилетел в Зеленогорск вместе с руководящими работниками завода и с помощью Васина обосновался при директоре в отдельном кабинете и получил хорошую комнату в итээровском доме, карточки на литерный паек.

Благодаря «деятельности» Оптимы, Васин, Колбин и все другие руководители Ленинского завода были убеждены, что они делают лучшие в мире танки и что, организуя производство КВ на Урале, в машины не нужно вносить никаких изменений и усовершенствований.

Махов, не читавший информации Оптимы, смотрел на организацию производства КВ другими глазами. Из разговоров с военпредом Чижовым и приезжавшими с фронта за танками командирами, он знал, что в КВ есть уязвимые места, и не раз говорил об этом с Уховым, который, как заместитель главного конструктора, наблюдал за производством.

Ухов дожидался приезда Васина, чтоб поставить вопрос об устранении некоторых недоделок в КВ перед Колбиным, в его присутствии. На этом настаивал Махов. Он же советовал ему поговорить с бригадиром Клейменовым, который сам, будучи механиком-водителем КВ, участвовал в танковом сражении.

Так как в связи с болезнью мастера Никонова Клейменов исполнял обязанности сменного мастера, его никак нельзя было оторвать от работы. Все же Ухов нашел «просвет» и пригласил Егора к себе.

Егор пришел прямо из цеха в промасленной телогрейке, надетой поверх серого, поношенного свитера, воротник которого, как хомут, висел на исхудавшей шее.

Ухов, поздоровавшись за руку, пригласил Егора присесть и сам, сев за стол, заваленный чертежами, взглянув на стриженую голову и осунувшееся скуластое лицо, подумал: «Какой был видный парень. Все любовались им. А теперь — глядеть не на что…» Он вспомнил синеглазую красавицу, что выступала на совещании по шаботу. «Наверное, и она не признала мужа… Да, голод не красит…»

Егор помнил Ухова по Северограду. Он чаще других конструкторов бывал во втором механосборочном. Его любили за простоту, душевность, веселый нрав.

— Ну, что, Егор Гаврилович? Как на новом месте?

— Ничего, работаем… Теперь вот за мастера вкалываю.

— Тебе давно и следовало быть мастером.

— Нет, мне по душе свое бригадирство. Привык…

«Простачком старается казаться, — подумал Ухов, — а, видать, парень умница. Едва бы простачка полюбила эта красавица инженер».

— Я позвал тебя, Егор, чтоб поговорить по душам, — начал Ухов, как когда-то в цеху. — Мы ведь давно знаем друг друга.

— С той поры, как начали осваивать КВ, еще опытные.

— Вот, вот! А мне говорили, что тебе приходилось участвовать на КВ в танковом бою.

— Да, довелось…

— Махову ты, кажется, говорил, что танки останавливались, направляясь на позицию.

— Верно, говорил. Был такой случай… Только не останавливались они, а стояли намертво. Три танка. Целый взвод.

— А что случилось?

— Полетели передаточные шестерни, сгорели фрикционы…

— Может, были малоопытные механики-водители? — осторожно спросил Ухов.

— Этого я не знаю… Но танки вышли из строя, нам пришлось ремонтировать.

— А вообще-то как наши танки в бою?

— Что спрашивать? Чай, сами знаете… Мы из-за бугра лупили по немцам. Ох, и накрошили… От нашего же снаряды отскакивали. А мы как хлобыстнем, так в щепки! Да, да! Пробивали насквозь немецкие. И главное — они тут же вспыхивали.

— У них же не дизели, а бензиновые моторы.

— Я знаю. Нагляделся. Мы их тогда много зажгли.

— Значит, наш танк не идет в сравнение с немецкими?

— У них тяжелых танков вообще не было. А с этими сравнивать нельзя! Но коробка скоростей слабовата. Надо ее переделывать.

— А еще какие недостатки ты заметил? — спросил Ухов, записывая.

— Башни заклинивает. Немцы это заметили и бьют прямо под башню. В этом бою несколько случаев было. А у моего танка вообще башню сорвало. Наверное, ударили большим калибром. Всех убило — я один уцелел.

Ухов опять что-то записал и, ласково взглянув на Егора, спросил:

— А как, Егор, маневрировать приходилось в бою?

— Мало… Тяжел танк… неповоротлив. Если бы гусеницы ему пошире — он был бы подвижнее.

— Дельно говоришь. Дельно. Подумаем. Еще чего скажешь?

— Ребята меж собой толковали, что пушку бы ему помощней. Он же большую пушку может нести, а вооружен, как и «тридцатьчетверки», семидесятишестимиллиметровой. У немцев танк Т-четыре — разве может сравниться с нашим, а пушка на нем всего на миллиметр меньше.

— Разумно судишь, Егор. Очень разумно. Подумаем и над этим…

— Вы бы с братом моим Максимом поговорили. Он воевал против Гудериана под Мценском. Видел разные немецкие танки и пушки. А главное — он сам конструктор и может быть полезнее.

— Поговорю. Спасибо. Он что, на заводе работает?

— Пока дома. Только из госпиталя выписался. Но собирается работать.

— Конструктор, говоришь?

— Да. Работал здесь в отделе главного конструктора по тягачам.

— Вон как… И воевал в танке… Слушай, Егор, он очень нам нужен. Как только поправится, пусть приходит ко мне.

— Скажу. Спасибо!

— И тебе спасибо, Егор. Много рассказал ценного…

2

Егор не знал, что помимо физической усталости, изнурения и дистрофии у него еще было истощение нервной системы. И это-то нервное истощение, которого он не замечал, и было самым страшным.

С того первого танкового сражения под Смоленском, когда, очнувшись, он увидел в танке разорванные снарядом тела товарищей, а над головой, вместо орудийной башни — дымное небо, его тело охватила нервная дрожь.

Когда он бежал оврагом и ехал в полуторке под пулями, эта нервная дрожь не прекращалась. В Северограде в бессонные ночи под бомбами и обстрелами, опять как на фронте, эта нервная дрожь судорожно обжигала тело, вызывая холодный пот. Егор не был трусом. Усилием воли он заставлял себя обрести спокойствие, держался стойко и даже другим показывал пример самообладания и мужества, но мурашки продолжали колоть и холодить спину…

Часто думая о Татьяне, он просыпался в холодном поту. То она снилась во время бомбежки, то представлялась пленницей у фашистов…

Когда вместе с другими рабочими он летел в транспортном самолете через Ладогу, слыша грохот зениток и видя в окно красные, желтые, зеленые нити трассирующих пуль, — опять у него холодела спина.

Даже дома, оставшись наедине с Татьяной, уже не от страха, а от долгожданной радости, от нахлынувшего счастья он вдруг снова ощутил нервную дрожь и почувствовал, как все тело покрылось холодным потом…

Что это было: нервное напряжение, непреодолимое душевное волнение, или, как говорят доктора, «истощение нервной системы», или полный упадок физических сил — Егор не знал и чувствовал себя крайне растерянно и униженно…

Это состояние нервного истощения и бессилия довело бы его до отчаяния, если б Татьяна не проявила чуткости и нежной заботы.

«Ты устал, Егор, измучился, ослаб. Тебе надо хорошенько выспаться, отдохнуть, набраться сил».

Более двух недель она терпеливо ухаживала за ним, заботясь, чтоб он хорошо ел и спал, сберегала его от тревог и волнений.

Накануне Октябрьского праздника, когда был объявлен выходной, Егор пришел с завода радостный и довольный тем, что из цеха вышло сразу три танка.

Поужинав, он сразу лег спать и проснулся поздно утром. Еще не открывая глаз, но помня, что ему сегодня не идти на завод, он сладко потянулся и вдруг ощутил в себе прилив жизненных сил, молодость, энергию.

— Таня, Таня! — радостно прошептал он и, потянувшись к ее кровати, открыл глаза.

Кровать оказалась прибранной, и Татьяны не было в комнате. Но, услышав на кухне его шепот, она вошла, присела рядом на кушетку, взяла его шершавую руку и подняла к губам.

— Таня, Танюша! Ты меня еще не разлюбила? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обнял и притянул ее к себе. — Знаешь, милая, я, кажется, воскрес из мертвых.

Татьяна вспыхнула от радости и, улыбнувшись, крепко поцеловала его.

— Я очень рада, Егор. Но нас уже зовут завтракать.

— Как? Сейчас? Ведь сегодня же праздник?

— Уже одиннадцать… Вставай, милый, ждут…

За завтраком, узнав, что привезли Максима, Егор возликовал душой и всех потащил в госпиталь…

Весь день и вечер Егор был в приподнятом настроении, шутил, играл с Вадиком и Сашей в домино и смотрел на Татьяну веселыми, ожившими глазами.

Татьяна все эти дни жила в большой тревоге и страхе за Егора. Ей казалось, что он чем-то серьезно болен. Она видела, чувствовала, что он страдает, и ничем не могла помочь. Ей было жаль Егора. Это чувство жалости к нему переполняло ее душу и было сильнее любви. «Ведь там дошли до полного истощения и здесь работают на износ… Ведь так и умереть недолго… А что будет, если он действительно умрет?..» Татьяна отмахивалась от этой путающей мысли и все больше и чате вспоминала малинские счастливые дни.

Поселившийся было в ее сердце образ благополучного счастливчика Колесникова стал тускнеть и меркнуть. А когда Татьяна сегодня утром увидела повеселевшего, ожившего Егора, ей вдруг представилось, что она верила в эту перемену и ждала, упорно ждала счастливого часа…

В этот праздничный день к ней словно вернулось прежнее чувство.

Ужин был скромный, но радостный. Все были счастливы от свидания с Максимом. Полина Андреевна, уложив Вадика, опять вернулась за стол. Все выпили наливки и еще долго сидели за разговорами.

Когда Егор, о чем-то совещавшийся с отцом, вошел в свою комнату, Татьяна бросилась к нему, горячо обняла.

Через ее плечо он увидел, что на этот раз она постелила ему рядом с собой…

3

Остывший шабот — массивный стальной монолит был поднят из ямы мостовым краном, осмотрен комиссией специалистов и на стальных листах тракторами перетащен во второй кузнечный цех, где его временно установили на бетонных плитах. В могучем теле шабота предстояло просверлить несколько параллельных и наклонных отверстий.

— Выродили чадо — теперь мучайся с ним, — шутливо и в то же время озабоченно сказал Махов, собравший для совета специалистов. — Неужели эту махину придется тащить в ремонтно-механический, где есть расточные станки?

— Легче станки приволочь сюда и приспособить их на месте, — посоветовал кто-то из инженеров.

— Верно, сподручней будет, — поддержал мастер Клейменов.

— Ладно. Так и сделаем, — одобрил Махов и попросил двух инженеров подыскать в цехах необходимые станки.

В тот же день из ремонтно-механического приволокли расточный станок с горизонтальным шпинделем, а из инструментального — радиально-сверлильный, с поворотным шпинделем.

Станки установили на временных фундаментах и пригласили лучших североградских расточников. Работа велась в две смены…

Как-то поздно вечером, когда горизонтальные отверстия уже были готовы и старый расточник Апухтин заканчивал сверление последнего наклонного отверстия, к его станку подошел Махов с плотным человеком в черной кожанке и пыжиковой шапке.

Апухтин — жилистый человек с длинным носом на исхудавшем лице — сосредоточенно делал свое дело.

— Здравствуй, Тихон Семенович! — крикнул человек в кожанке, подойдя вплотную к станку.

Апухтин, услышав свое имя, слегка повернул голову и по седым вискам и темным густым бровям узнал наркома.

Остановив станок, он спрыгнул с подставки.

— Здравствуйте, товарищ нарком.

— Вижу, заканчиваешь сверление?

— Да, товарищ нарком, заканчиваю.

— Как семья — не голодаете?

— Теперь ничего. Спасибо. Понемногу приходим в себя.

— Хорошо. Продолжай, Тихон Семенович! Поговорим в другой раз.

Апухтин вскочил на подставку и включил станок. Парышев осмотрел шабот, и его строгое лицо подобрело.

— Вижу, шабот отлили удачно.

— Да, комиссия дала высокую оценку. Хотел просить вас премировать мастера Клейменова.

— Хорошо, напомните потом… А как с фундаментом для молота?

— Есть заманчивый проект, Алексей Петрович, как раз собирался вам звонить, — сказал Махов. — Хотелось посоветоваться с вами… Может, зайдем ко мне?

— Пойдемте! С этим больше нельзя тянуть…

Парышев, поклонившись Ольге Ивановне, прошел с Маховым в кабинет, разделся, одернув под ремнем гимнастерку, причесал белые волосы и сел к столу.

— Ну-с, показывайте, Сергей Тихонович, что у вас за проект?

— Я объявил конкурс. Проектов было много. Но все не то… И вдруг вчера прибегает ко мне Гольдман — начальник отдела капитального строительства — и весь сияет. «Что случилось?» — спрашиваю. Кричит прямо от двери: «Нашли решение с фундаментом», — и, захлебываясь, начинает объяснять на пальцах… «Чертеж где? Чертеж неси!» — говорю ему. Он пожал плечами и убежал, а к вечеру вернулся с чертежом и с автором проекта инженером Бусовым — скромным, но очень дельным человеком.

Махов выдвинул ящик стола и положил перед Парышевым чертеж. Парышев, взглянув, сразу все понял.

— Предлагают вести работы кессонным способом.

— Да, чтобы предотвратить обвал от сотрясения почвы. Бусов предлагает копку фундамента вести не сверху, как принято обычно, а снизу — шахтным способом. На глубину двадцать метров следует проложить наклонную штольню под острым углом. В ней установить лестницы и передвижные бадьи для выемки грунта.

— Так, понимаю, — сказал Парышев, вглядываясь в чертеж. — А бетон тоже будете подавать через штольню?

— Нет. В этом-то и штука, что бетон будет заливаться вверху. Разобрав пол, прямо на грунт установим прочную опалубку — этакий двухметровый забор в виде квадрата. В него зальем бетон. Пока он будет схватываться, застывать — внизу будут вынимать грунт. Потом выбьют крепления, и грунт, на который будет давить бетонный куб, осядет.

— Тогда станете наращивать фундамент? — переспросил Парышев.

— Да. Снова поставим опалубку и зальем бетоном. И так будем наращивать бетон до глубины в восемнадцать метров.

— Это ж высота шестиэтажного дома. Не перекосите?

— Нет. Все рассчитано точно.

— Советовались со строителями?

— И со строителями, и с шахтерами, и с мостовиками. Всех объехал сегодня. Одобряют и обещают помочь оборудованием и людьми.

— Так, хорошо. Одобряю… А сколько времени займет строительство фундамента?

— По проекту около месяца. Но бетон будет крепчать по мере погружения. И главное — работа кузницы не будет приостановлена ни на один час.

— Хорошо. Завтра установите контакт со всеми необходимыми организациями и приступайте к работе. Если будет нужна помощь — звоните. Вот телефон. Я теперь здесь. Наркомат эвакуируется в Зеленогорск.

Нарком вынул из кармана ручку и в левом углу чертежа крупным почерком написал:

«Утверждаю. Парышев».

4

Доктор Арсений Владимирович Шурпин был потомственным североградским врачом, унаследовавшим традиции и привычки от своего отца, имевшего большую практику. Если пациент не мог прийти к нему, он сам, как бы ни было трудно, непременно навещал своего больного. Так было в Северограде. И здесь, в Зеленогорске, хотя Арсений Владимирович сам был болен той же самой дистрофией и еще страдал другими недугами, он в субботу днем, пока было светло, приехал к Никоновым.

Дверь открыла та же незнакомая женщина и, кивнув на толпившихся в коридоре, разговаривавших и куривших людей, ушла.

Заметив седенького человека в очках, с маленьким саквояжиком, курившие догадались, что это доктор, и окружили его тесным кольцом.

— Вы доктор? Вы к Илье Нилычу?

— Да, да, к нему. А вы тоже? — спросил Арсений Владимирович, удивленно всматриваясь сквозь запотевшие стекла и плохо видя бритых, усатых и даже бородатых людей.

— Да, к нему. Мы все Никоновы. Родня. Все работаем в ночную — вот и пришли навестить.

Услышав голоса, из комнаты вышла Поля и, увидев доктора, помогла ему раздеться.

— Ну-с, как мы сегодня, Илья Нилович? — протирая очки, спросил доктор.

— Лучше. Много лучше. Можно сказать — совсем лучше, — сказал, приподнимаясь, Никонов.

— Лежите, лежите. Я должен вас осмотреть.

Доктор прошел в коридор, вымыл и хорошо вытер руки поданным Полей полотенцем и опять вернулся к больному.

— Говорите: лучше? Так и должно быть. Ну-с, покажите язык. Так. Послушаем пульс… Хорошо. Температуру измеряли?

— Тридцать пять и шесть, — сказала Поля.

— Да-с, слабость… Как питаетесь?

— Хорошо, доктор. Родичи всего понанесли. Вон видите, на столе. Да и Егорово еще не съел…

«Наверное, у себя, у детей отрывают последнее», — подумал доктор и сказал:

— Хорошо, что о вас так заботятся. Это нам поможет скорее подняться. — Доктор выслушал больного и улыбнулся. — Ну-с, все хорошо, Илья Нилович. Дело идет на поправку.

Услышав его слова, в комнату по одному начали входить мужчины и женщины.

— Все родственники? — с полуулыбкой спросил доктор.

— Все Никоновы. Нас ведь на заводе целая династия! Больше шестидесяти человек, — с гордостью сказал пожилой, широколицый человек в железных очках.

— И все приехали?

— Нет, какое… Семь человек умерли, да человек двадцать там осталось.

— И все на заводе работали?

— Большинство…

— И все рабочие?

— Нет, не все… Трое, как Илья, — мастера. Один — начальник цеха. Молодежь — больше в цехах: токаря, слесаря, лекальщики, кузнецы. Но есть среди Никоновых и врачи, и учителя, и даже музыканты.

— Очень интересно с вами поговорить, — растроганно сказал доктор, — но больному нужен покой и главное — свежий воздух. А мы надышали тут и накурили в коридоре… Давайте отложим нашу беседу.

— Да, да, конечно, — засуетились Никоновы. — Да и нам скоро на работу…

— Когда же, доктор, можно мне подняться?

— Скоро, скоро! Илья Нилович. Еще денек-два — и разрешу ходить…

5

Седьмого ноября, в хмурый суровый и холодный день, когда дул резкий ветер и сыпал снег, неожиданно для врага в Москве на Красной площади состоялся военный парад.

Свежие полки пехоты с оружием в руках гордо промаршировали перед Мавзолеем. По булыжнику мостовой прогрохотали пушки и моторизованные части. Следом да ними широким строем прошли танковые колонны и своим ходом двинулись прямо на фронт.

Западным фронтом, который сдерживал натиск немецких полчищ, теперь командовал Жуков. По его приказанию на наиболее опасных участках спешно копались противотанковые рвы, устанавливались стальные ежи и бетонные надолбы, устраивались минные поля и ставились танковые засады. Делались укрепления и маскировочные заслоны для противотанковой и зенитной артиллерий, создавались противотанковые районы.

Западный фронт в эти дни получил подкрепление — около ста тысяч бойцов, две тысячи орудии и триста танков. Эти войска и техника были брошены на наиболее опасные направления, чтоб, как выражались военные, заткнуть «дыры».

Немцы подтянули к Москве несоизмеримо большие силы. Они сосредоточили против Западного фронта пятьдесят одну дивизию. Из них пятнадцать танковых и семь моторизованных.

Только на Волоколамско-Клинское и Истринское направления было подтянуто семь танковых и три моторизованных дивизии врага, около двух тысяч орудий и мощные соединения авиации.

Видимо, желая сорвать новое наступление немцев, Сталин приказал в десятых числах ноября начать контрнаступление. Для этой операции не хватило сил, и контрнаступление захлебнулось, не принеся противнику существенного вреда. И сразу же, пятнадцатого ноября немцы сами пошли в наступление, нанеся сильный удар по войскам Калининского фронта. Они прорвали оборону и устремились к Клину.

На другой день их ударные части пробили брешь в обороне около Волоколамска и двинулись на Истру, нацелив танковый таран на Москву. Еще днем позже Южная группа войск врага, бросив на прорыв Вторую танковую армию Гудериана, ринулась в обход Тулы на Каширу.

Снова над Москвой нависла смертельная опасность.

Сталин, ошеломленный вестью о прорыве немцев на севере и в центре, вызвал по прямому проводу Жукова. Выслушав краткое сообщение о положении войск, он спросил глуховатым, вибрирующим голосом:

— Вы уверены, что удержим Москву? Отвечайте честно, как коммунист.

— Да, Москву удержим! — твердо, как всегда в решительные минуты, ответил Жуков. — Но нужны еще две армии и хотя бы двести танков.

— Две армии вы получите. Они на подходе. А танки… — Сталин вздохнул в трубку. — Танков пока нет… дать не можем…

На Урале о грозных событиях под Москвой ничего не знали. Здесь жизнь шла своим чередом.

В тот самый день, когда немцы прорвали фронт под Волоколамском, соседи Клейменовых — Кирпичниковы отмечали сорокалетие старшего сына, Андрея Митрофановича, недавно избранного председателем райисполкома.

Катерина Ефимовна, или просто Ефимовна, как ее называли все в доме ИТР, буквально сбилась с ног, готовя угощение. Ей помогала Зинаида и невестка — толстушка Наталья Фирсовна. Втроем они еле управлялись. Гостей было приглашено много…

Гости стали приходить и приезжать, когда уже стемнело. Это были сослуживцы Андрея Митрофановича, друзья и родичи.

Клейменовы, как родственники, были приглашены всей семьей: сам Гаврила Никонович с Варварой Семеновной и оба сына с женами.

Человек до сорока расселись в большой комнате за столами, поставленными в два ряда. Угощение оказалось по военному времени сказочным. Еще не успели гости разместиться за столом, а уж у многих потекли слюнки.

Сам Андрей Митрофанович сел в центре. По правую руку от него мать — Ефимовна и отец — Митрофан Зотыч, подслеповатый, стриженный наголо старичок. Слева — Наталья Фирсовна, Никита с Зинаидой, а напротив — все Клейменовы и другие родичи.

Первый тост, как было заведено, торжественно провозгласили за Сталина. Второй тост за юбиляра. Все развеселились и стали величать и поздравлять его.

Сам Андрей Митрофанович — упитанный, розовощекий брюнет — был в благодушном настроении, улыбался, шутил.

— Там, в исполкоме, все идут с просьбами. Кому комнату, кому валенки, у кого карточки на хлеб украли. Всех люблю и уважаю. За всех хочу выпить. — Он чокнулся со всеми, до кого дотянулся, и выпил стопку единым махом…

Егор, дивившийся обилию редких и до войны закусок, подкладывал Татьяне икры, семги, осетрины.

— Ешь, Танюша, наверное, до окончания войны такого больше не увидишь.

Татьяна, уже забывшая все треволнения, связанные с Егором, улыбалась ему, пробуя все, что ей подкладывали, и думала про себя, что хорошо бы такой рыбки хоть по ломтику Вадику и матери.

Ольга ни на шаг не отпускала от себя Максима, еще не совсем оправившегося после ранения. Разрешила ему есть и пить лишь то, что «было можно».

Зинаида, заглушив в себе тревожные мысли, была ласкова с Никитой и, шепнув ему на ухо: «Пусть сегодняшние именины братана будут нашей свадьбой», вела себя свободно. Даже когда все развеселились, спела «Синий платочек»… Ей долго хлопали, просили еще-Затем пели хором «Златые горы» и «Катюшу». Потом пошли танцевать под патефон в другую комнату…

Когда позвали к чаю, кто-то включил репродуктор.

«От Советского Информбюро… — зарокотал знакомый голос диктора. — Сегодня наши войска вели бои с противником на всех фронтах»…

Разговоры сразу утихли, смешок в дальней комнате оборвался, Гаврила Никонович, сердито дергая усы, сказал хозяину:

— Однако похоже, что дела наши плохи… Да и надо с утра на завод… Уж вы извините…

Вслед за Клейменовыми и другие гости стали поспешно расходиться…

6

Скоро выяснилось, что Васин поторопился сместить со своих постов многих начальников цехов и отделов, заменив их североградцами. Махов, увидев, что некоторые руководители «не тянут», своей властью восстановил в этих цехах прежних начальников.

Об этом «самоуправстве» сразу же доложили Васину, как только он появился на заводе. Весть о «самоуправстве» Махова буквально взбесила Васина. Он был человек экспансивный и вспыльчивый. «Я покажу ему, как отменять мои решения. Я его заставлю ходить по одной половице», — и, не заглянув к Махову, даже не позвонив ему, пошел в цеха, чтоб своими глазами увидеть, что происходит на заводе.

За ним было увязались помощники, знавшие, что он всегда любил ходить «со свитой». Но на этот раз Васин резким жестом остановил их:

— Не надо! Я пойду один. И не говорите никому, что я приехал…

Васин обошел обе литейные, где начальниками были североградцы, и остался доволен. Отлитые заготовки лежали штабелями и автокары не успевали их увозить.

Не задерживаясь, он прошел во вторую кузницу, где Махов восстановил прежнего начальника. В кузнице было жарко и шумно. От грохота молотов звенело в ушах. Посреди цеха стоял грузовик, в который рабочие лопатами бросали землю. Он подошел и увидел, что земля бадьями подавалась из штольни. Чуть поодаль был разобран пол и там прямо на земле плотники устанавливали опалубку для фундамента.

К Васину тотчас подлетел живой, шустрый Гольдман, в кожаной тужурке поверх толстого свитера.

— Александр Борисович, с приездом! А мы вас давно ждем. Видите — начали делать фундамент под большой молот.

— Вижу! — недовольно сказал Васин и строго взглянул на подошедшего Смолина — рябоватого, коренастого здоровяка, которого он назначил начальником второй кузницы.

— Ты куда глядишь, Смолин? Почему допустил работы по авантюрному проекту?

— Я не соглашался, но Махов отстранил меня от должности начальника и перевел в заместители. Опять назначил Рясова и приказал ему помогать Гольдману.

— Он сам утвердил проект Бусова?

— Нет, нет, Александр Борисович, — вмешался Гольдман. — Проект утвердил нарком. Он на днях был на заводе.

— Так… — в раздумье сказал Васин, охлаждая свой пыл. — Раз приказал нарком — продолжайте работу! — нахмурясь, он пошел из цеха.

— А как же со мной, Александр Борисович? — догнал его Смолин.

— Сейчас не до тебя! — отмахнулся Васин и ускорил шаги…

В механических цехах, через которые он проходил поспешно, было холодно: в проходах на железных листах горел шлак. Рабочие подходили, грели руки и опять уходили к станкам и верстакам. Васин опытным глазом видел, что работа шла трудно, что люди напрягали остатки сил. Он вернулся к себе в кабинет и тотчас вызвал главного помощника Трегуба со сводкой выпуска танков.

Моложавый, щеголеватый помощник, с черными глазами и черными баками, положил на стол сводку:

— Вот, пожалуйста, Александр Борисович. Вчера собрали восемь танков.

— Почему не доложили, что на заводе был Парышев?

— Просто не успел, Александр Борисович. Вы заспешили в цехи…

Васин, не раздеваясь, сел в кресло, уставился в сводку.

— Вчера дали восемь, позавчера — семь, третьего дня — восемь, а четвертого — только пять. Где же ритмичность?

— Задержали башни, Александр Борисович.

— Хорошо, иди! Потом поговорим.

Он снял трубку и вызвал Махова:

— Сергей Тихонович! Здорово! Я только приехал. Зайди. Хочу тебя видеть, — и положил трубку. В нем еще кипела злость за «самоуправство» Махова, но он решил сдержаться. «Пожалуй, сейчас, когда дело налаживается, — с ним ссориться нельзя. Может полезть в бутылку и черт знает что напороть… Тем более без меня был Парышев. Может, с ним согласовал перемещение…»

Махов вошел в кабинет большими шагами, пожав грубоватой пятерней маленькую, пухлую руку Васина, поздравил с приездом, сел к столу.

— Ну, как там в Нижнем Усуле?

— Теперь шуруют… Нагнал я холоду — и домой! Здесь, кажется, тоже дело швах. План не выполняем?

— А все же с североградских деталей перешли на свои.

— Знаю. Но этого мало! Как с корпусами, башнями, пушками? — сразу засыпал вопросами Васин.

— С пушками не густо, но пока обходимся… Корпуса дают. Но по поводу башен — ездил к куйбышевцам, ругался… даже звонил Сарычеву. Кое-как заставили их самих обрабатывать башни. Иначе бы — зарез… Знаешь какое у нас оборудование.

Васин встал, разделся, бросил на диван шинель и папаху, опять сел за стол.

— Надо завод Куйбышева присоединить к нам. Тогда они узнают как финтить. Мы их заставим пошевеливаться.

— Пожалуй, не мешало бы…

— Я поговорю с Парышевым… Почему нет ритмичности на сборке?

— Вот из-за этого самого… Подводят…

— Мало танков даем, Сергей Тихонович, мало.

— Если б можно было переключиться на «тридцатьчетверки», я бы вообще прекратил производство КВ.

— Это почему? — спросил Васин, уставясь на Махова злыми сузившимися глазами.

— Ломаются они… останавливаются. Даже на танкодром приходится посылать ремонтников.

— Почему?

— Трещит коробка скоростей. На третьей скорости крошатся шестерни. Надо срочно принимать меры.

Васин нервно снял трубку телефона:

— Колбина и Ухова ко мне! Срочно!..

Тут же, выдвинув ящик стола, достал папиросы, угостил Махова и закурил сам.

Колбин и Ухов вошли вместе. Колбин в военном кителе. Ухов — в поношенном костюме, будничный, но при галстуке, в свежей рубашке.

— Садитесь, товарищи! — официально сказал Васин, а сам поднялся и стал ходить по кабинету, резко бросая отрывочные фразы: — С фронта поступают сведения, что наши танки ломаются. Останавливаются в самые критические минуты, когда идет бой. Да, да, и становятся мишенью для врага. Их расстреливают в упор. И все из-за коробки скоростей… Я спрашиваю вас: какие экстренные меры можно принять, чтобы устранить поломки?

— Надо делать новую коробку скоростей, — пробасил Махов. — Другого выхода нет.

— А вы что скажете, товарищи конструкторы? — сердито взглянул Васин.

— Я сейчас все внимание сосредоточил на создании новой модели тяжелого танка КВ-тринадцать, — заговорил Колбин, слегка раздражаясь, словно его по пустякам оторвали от важного дела. — Новый танк будет во всех отношениях лучше КВ.

— Это хорошо! — прервал его Васин. — Мы будем приветствовать новый танк, но как же быть со старым?

— Я говорил с бригадиром Клейменовым, который воевал в танке КВ, — начал Ухов. — Он много порассказал… Но главное, что подводит наш танк, это — коробка скоростей. Ее надо немедленно модернизировать.

— Разве сможете вы это сделать, не нарушая процесса производства?

— Нет, это невозможно. Надо же вносить конструктивные изменения. Создавать новые детали.

— К черту! — закричал Васин. — К черту усовершенствования! Вы знаете, что идут ожесточенные бои у самой Москвы?

— Но нельзя же посылать на фронт танки с явными дефектами, — сурово сказал Махов. — Нас же всех потянут в трибунал и расстреляют, как вредителей.

— Да танки же стреляют, черт возьми! — закричал Васин. — И стреляют отлично! К тому же они почти непробиваемы противотанковой артиллерией врага. Как же можно в такой критический момент не посылать их на фронт? За это, как за саботаж, нас действительно могут расстрелять… Я предлагаю немедленно изготовить комплекты запасных шестерен для коробки скоростей и снабдить ими каждый танк. В танковых частях есть ремонтники. Они всегда смогут заменить выбывшие из строя части. Все, товарищи! Все! Разговор окончен! Никаких споров больше не допущу. Идите и работайте в поте лица! Больше танков! Как можно больше танков — вот задача сегодняшнего дня…

Глава четырнадцатая

1

На другой день Васин снова обошел весь завод вместе с руководителями отделов и помощниками. Выяснилось, что основные цехи не выполняют задание.

Особенно тяжелое положение создалось в третьем литейном, отливающем ведущие колеса танков. Этих третий литейный цех был «отобран» у соседнего завода и еще существовал как бы на правах пасынка. На него как-то не обращали особого внимания. Но как только начали собирать танки, третий литейный сразу сделался одним из самых главных цехов.

Механические цехи работали первое время за счет деталей и заготовок, вывезенных из Северограда, а ведущие колеса танка, весившие почти по тонне, не брали в самолет. Их пришлось отливать и обрабатывать здесь.

Пока танки собирали по одному, по два в сутки, третий литейный справлялся с заданием и успел создать некоторый задел. Но когда стали собирать по нескольку машин в сутки, этот задел стал быстро таять — возникла угроза остановки начинавшего было налаживаться серийного производства.

Васин, обходя третий литейный, сразу же увидел грозившую заводу опасность и, придя к себе, немедленно созвал всех начальников цехов и отделов.

Совещание проходило напряженно. Васин был взвинчен, говорил резко, вызывая по фамилиям начальников отстающих цехов, требовал краткого, четкого доклада. Делал пометку у себя в блокноте, прерывая вопросами, спрашивая, в чем нужна помощь, тут же давал указания и требовал от подчиненных их немедленного выполнения.

Перед ним лежал список цехов, в которых нужно было «подвинтить гайки». Когда очередь дошла до особо трудного, инструментального цеха, Васин обвел взглядом собравшихся:

— Что, Бурова нет?

— Я здесь, Александр Борисович! — послышался слабый голос, и в конце длинного стола поднялся высокий, худощавый человек с болезненно-бледным лицом.

— Я вас не узнал… Ну, что в инструментальном?

— Перешли на казарменное положение, как в Северограде. Работаем по восемнадцать — двадцать часов.

— Знаю. Многие так работают… А результаты?

— Первую очередь обеспечили и инструментами и приспособлениями. Но победит на исходе, быстрорез тоже…

— Что предпринимаете?

— Послали людей в Златоуст. Обещают помочь.

— Проверь сам, Буров, и доложи мне. Кроме того, тебе срочное задание.

— Слушаю, Александр Борисович.

— На тебя возлагаю изготовление трехсот комплектов шестерен для коробки скоростей. Они должны быть сделаны из особо качественной стали, с проведением термической обработки при строгом соблюдении температурного режима. Чертежи, технологию и сроки изготовления получишь у главного инженера. Есть вопросы?

— Все понятно, Александр Борисович, — сказал Буров и тут же сел, закашлялся в платок.

Васин, не обратив на это внимание, крикнул:

— Начальник третьего литейного, Зинченко!

— Есть Зинченко! — Поднялся рослый, седоватый человек с безбровым, круглым лицом.

— Почему не выполняете задание по ведущим колесам? — раздраженно, переходя на крик, спросил Васин.

— Задержка произошла из-за формовочной земли, — простуженным, но твердым голосом ответил Зинченко. — Карьер не выполняет программу.

— Почему? Ты был там?

— Был, и не раз. Это километрах в десяти от города… Половину рабочих забрали на фронт — остальные разуты, раздеты. Нет ни спецовки, ни обуви. Плохо с питанием.

— Ага! — закричал Васин. — А ты обут, одет, сыт и нос в табаке!

Многие заулыбались, а Зинченко побледнел, виновато склонив голову.

— Что молчишь? А? Кто о карьере должен заботиться, я спрашиваю?

Зинченко молчал.

Это молчание окончательно взбесило Васина. Он вышел из-за стола, шагнул в сторону Зинченко, остановился:

— Что у тебя на ногах? Валенки? А ну снимай немедленно.

— Как это снимать? — недоумевая, переспросил Зинченко дрогнувшим голосом.

— Разувайся к чертовой матери! — закричал Васин и, подойдя к столу, схватил телефонную трубку: — Начальника охраны! Срочно… Ты, Лизодуб? Немедленно ко мне с нарядом. И захвати кирзовые сапоги большого размера. Все!

Он бросил трубку на рычаг и опять приблизился к Зинченко:

— Почему один валенок снял? Снимай второй!

Зинченко, пыжась и кряхтя, снял второй валенок, остался в носках домашней вязки.

— Видишь, как купец обут, а там рабочие замерзают.

Дверь распахнулась, вошел начальник охраны и двое с карабинами.

— Явились по вашему вызову, товарищ директор!

— Хорошо! — Васин взял у начальника охраны кирзовые, поношенные сапоги, очевидно снятые с кого-то из охранников, швырнул Зинченко: — Обувайся, Зинченко, и марш пешком прямо на карьер. И будешь сидеть там до тех пор, пока не обеспечишь литейные формовочной землей. А валенки возьми с собой — отдашь лучшему рабочему… Лизодуб! Прикажи охране сопроводить инженера Зинченко до самого карьера.

— Есть сопроводить до карьера! — козырнул Лизодуб. — Пошли!

Зинченко быстро сунул ноги в сапоги, закинул на плечо валенки и, опустив голову, побрел из кабинета.

— Смотри, Зинченко, — крикнул вдогонку Васин, — если сбежишь — угодишь в трибунал.

Последним вышел, стуча каблуками, Лизодуб и плотно притворил дверь.

Собравшиеся угрюмо молчали.

— Предупреждаю всех — это только цветики! — насупясь, сказал Васин. — Не забывайте, что идет война! Со всеми нерадивыми я буду поступать по законам военного времени. Совещание окончено. Все по местам! Идите — и помните, что мы с вами солдаты трудового фронта.

Все поднялись и, не проронив ни слова, вышли из кабинета…

Оставшись один, Васин закурил и стал ходить, думая о случившемся. «Начальники теперь зачешутся. Я им нагнал холоду. А вот как быть с рабочими — не знаю… Их на испуг не возьмешь. Помнится, в Северограде я одному бригадиру на сборке пригрозил фронтом, так тот огрызаться стал: «Я в финскую воевал… Мне не страшно…»

Васин подошел к столу, снял трубку:

— Партком! Костина!.. Трофим, ты? Зайди ко мне. Нужен… — и, положив трубку, снова стал ходить по кабинету, думая: «Надо на карьер послать людей из трудмобилизованных. Выдать всем рабочим телогрейки и ватные штаны, валенки. Ведь работают на ветру, на морозе… Надо доставлять горячие обеды, иначе сорвут литье. Зинченко один там ничего не сделает…» Он опять подошел к столу, написал записку заместителю и, вызвав секретаря, велел отнести. Тут же вошел Костин, в полувоенной рубашке под широким ремнем, в начищенных сапогах, аккуратно постриженный, но с усталыми, покрасневшими глазами. Васин пожал ему руку, указал на кресло:

— Садись, парторг. Разговор у меня серьезный.

Костин сел, спокойно посмотрел на Васина, который опять заходил по кабинету, комкая в пальцах потухшую папиросу.

— Стоило на месяц отлучиться, как все пошло кувырком. Посылаем на фронт по три-четыре танка. Позор!

— Когда ты уезжал, вообще ничего не посылали, — так же спокойно сказал Костин. Васин остановился, взглянул на парторга в упор и почти закричал:

— Разве этого ждут от нас фронтовики? Ведь бойцы идут на танки с бутылками бензина, обрекая себя на гибель.

— Чтобы прыгнуть вперед — необходим разбег! Вот этот разбег мы сейчас и делаем. Уже сдвинулись с места и начинаем, хотя еще медленно, но все же начинаем набирать скорость.

— Скорость? — скривил губы Васин. — Какая это скорость — пять — семь танков в сутки? Ну, скажи, что ты, как парторг, сделал, пока меня не было? Ведь на тебя я больше всего надеялся…

— Скажу, — посуровел Костин, задетый за живое. — Ты, как член бюро парткома, должен знать, чем мы занимались. Прежде всего мобилизовали из отделов около двухсот инженеров-коммунистов в цеха. Работают на станках.

— А кто за них будет управляться в отделах?

— Это временная мера. Их мобилизовали, чтоб помочь наладить выпуск танков.

— Двести инженеров погоды не сделают. Надо поднимать весь коллектив.

— Думали и об этом, Александр Борисович. По всем цехам провели открытые партийные собрания, где рассказали о событиях на фронте, призвали и коммунистов, и беспартийных работать, не щадя себя. Многие приняли повышенные обязательства.

— Этого мало! Надо поднимать у рабочих настроение и боевой дух! А у вас по радио передают удручающие сводки Совинформбюро. Газета вообще не упоминает о танках.

— Цензура не разрешает. Газету можно вынести с завода.

— Надо искать другие формы общения с народом. Рассказывать о героизме на фронте. Выпускать «Окна ТАСС», наконец, приглашать артистов для выступления в красных уголках во время обеда.

Костин достал из кармана стопку фотографий и протянул Васину:

— Вот, взгляни, Александр Борисович.

— Что такое?

— Взгляни — сразу поймешь…

Васин сел за стол, Костин встал рядом.

— Это что за портреты? — спросил Васин, рассматривая фотографию.

— Аллея Героев! Такие стенды с портретами лучших людей выставим на дороге у главной проходной.

— Вот! Это то, что надо! — воскликнул Васин. — Когда выставите?

— Все готово. Сегодня ночью поставим.

— Хвалю. Молодцы! Что еще?

— Вот тут… Кривое зеркало. Лодыри, бракоделы, пьяницы.

Васин взглянул и захохотал.

— Здорово! Только надо фамилии.

— Будут и фамилии, Александр Борисович.

— Погоди… погоди. А это что?

— Шаржи на Гитлера, Геринга, Муссолини… Маннергейма.

— Отлично. Очень похожи. Кто нарисовал?

— Кукрыниксы! Наши лишь перерисовали.

— Вот это то, что надо. И, кажется, стихи?

— Да, Демьяна Бедного. И смешно, и хлестко.

— Оказывается, ты, Трофим, тут время даром не терял.

— Нашли художников, поэтов, музыкантов. Создаем агитбригады. Будут выступать прямо в цехах.

— Замечательно! — оживился Васин. — Надо, чтоб в обеденный перерыв в цехах звучали песни и громкий смех. Если этого достигнем — дело пойдет иначе!..

2

Бронированное кольцо немецких армий с каждым днем смыкалось и сужалось, охватывая Москву с севера и юга. Были заняты Солнечногорск, Крюково, Истра, Малоярославец, Сталиногорск. В некоторых местах немцы приблизились к Москве на сорок километров. Уже подвозились тяжелые осадные орудия.

Как ни сдержанно сообщали сводки Совинформбюро о продвижении немцев, эти краткие горькие слова не могли заглушить и затмить просторные сведения о частных успехах Красной Армии, подробные рассказы о героизме русских воинов. Эти краткие сводки о продвижении врага ранили душу, вызывали тревогу и страх.

Урал хотя и был далеко от фронта, но и здесь люди жили в глубокой тревоге за судьбу Москвы и ложились спать с боязнью за завтрашний день: пройдет он спокойно или принесет беду.

Простым людям трудно было судить о том, как кончится сражение под Москвой, но они твердо, незыблемо верили, что Россию нельзя сокрушить и поставить на колени. Этой верой жила и семья Клейменовых. Теперь под крышей квартиры Гаврилы Никоновича ютились двенадцать человек. Но жили одной дружной семьей, как это исстари было в обычае на Урале.

По вечерам после работы за стол садились все вместе. И расходились по своим углам, прослушав последние известия, ободрив друг друга словами надежды и веры.

Так было и в этот холодный, вьюжный вечер.

Татьяна и Ольга пришли домой закоченевшие и долго отогревались у плиты на кухне. Егор с отцом задержались на партсобрании, но их терпеливо ждали.

За стол сели все вместе кроме Вадика и малышей, которые спали. Ужин был самый простой: мятая картошка с салом, которое привез дед, квашеная капуста и соленые грибы. Хлеб был нарезан тоненькими ломтиками — его не хватало…

Ели молча. Разговор никто не начинал, словно в доме лежал умирающий.

Неожиданно, открыв дверь своим ключом, вошла Зинаида:

— Здравствуйте, приятного аппетита!

— Спасибо! Садись с нами! — пригласила мать.

— Уже поела… За халатом пришла. Завтра перехожу на работу в цех.

— Как? Почему это?

— Было собрание. Все комсомольцы из библиотек решили идти в цеха, делать танки.

— Правильно, Зинуха, — сказал Максим, положив вилку. — А я вот засиделся дома. Завтра тоже пойду на завод.

— Что ты, что ты, Максим? Доктор сказал, что еще две недели продержит дома. Еле на ногах стоишь, — сказала мать.

— Завтра пойду на завод! Не могу больше сидеть. Стыдно…

— Иди, Максим, — вмешался Егор. — Ухов про тебя опять спрашивал.

— И я пойду, дядя Жора, — вскочил Саша. — Я тоже не могу сидеть дармоедом. Хочу мстить за отца. Делать танки. Ты же мне обещал…

Гаврила Никонович глянул на худенького Сашу, нахмурился.

— Ладно, Сашок. Завтра вместе пойдем. Я уже подыскал тебе место, — успокоил Егор.

— И я тоже пойду! — закричал Федька. — Я всего на год моложе Саши.

Мать испуганно взглянула на Гаврилу Никоновича. Тот сурово посмотрел на сына. В другой раз он бы строго прикрикнул на него, даже отвесил бы оплеуху… А сейчас понимал, что нельзя. Саша едва ли сильнее Федьки, а шел работать в цех.

— Повремени, Федюшка, — сказал он спокойно. — Этот год доучись, а на будущий возьму тебя к себе.

— Да, на будущий… тогда и война кончится, — захныкал Федька.

— Нет, войне конца не видно. И мы не кончим ее, пока не выгоним супостата с нашей земли. Утри слезы, сынок. Еще успеешь на завод… Придет время — сам тебя позову.

Федька смахнул рукавом слезы, стыдливо уткнулся в тарелку.

— Все — на завод, все танки делать, а кто же нам будет помогать? — спросила Варвара Семеновна. — Мы со сватьей с ног сбились… еле успеваем поворачиваться… Тут хоть Саша помогал: то дров натаскает, то помои вынесет. Да Максим с детишками сидел… А теперича как же будет?

— Бабку Ульяну позови, — двинул бровями Гаврила Никонович. — Она поможет. Максим и Саша на святое дело идут… Вся Россия сейчас поднимается на ирода. Завтра по гудку всей семьей пойдем строить танки. Если считать Зинуху, нас, Клейменовых, выйдет семь человек. Каково, мать? А?.. Ежели другие тоже поступят так — ворога сомнем и раздавим…

3

Наступила суровая уральская зима с пронизывающими, злыми ветрами, а в Зеленогорск, забитый до предела, все еще продолжали прибывать составы с оборудованием и эвакуированными. Ехали с юга, из Москвы и Подмосковья, из Северограда.

За рабочим поселком, на пустыре, спешно строились бараки, копались землянки. Надо было как-то расселять, устраивать измученных тяжелой дорогой людей. Для семейных с детьми работники райисполкомов изыскивали комнатушки и углы в частных домиках, на окраинах города и в ближних деревнях. Бездетных и одиноких селили в землянках, обещая в будущем перевести в бараки…

И приехавшие безропотно шли в «земляные норы», лишь бы оказаться в тепле, у жестяной печки. Эти изможденные голодом, вырвавшиеся из «кромешного ада» люди были рады и землянкам, теплу очага и хоть скудной, но горячей пище. Они плакали, увидев кусок настоящего ржаного хлеба, и считали себя счастливейшими из людей, потому что опять возвращались к жизни.

А некоторые из тех, кто приехали раньше и получили хорошие комнаты в благоустроенных домах и рабочие карточки, уже стали забывать о перенесенных лишениях и даже начали роптать и жаловаться на скученность, неудобство, на однообразие и скуку жизни.

Татьяна более других ощущала тяготы неустройства, тесноты, скованности, однако никому, даже матери, не говорила об этом. Напротив, старалась всегда быть в ровном настроении и с улыбкой смотрела на все неурядицы жизни. Она была искренне рада, что вернулся Егор, была ко всем ласкова и старалась казаться счастливой.

Правда, ее огорчало, что Егор возвращался с завода поздно и почти не видел Вадика, который так нуждался в отце и тянулся к нему, словно цветок к солнцу.

Татьяну несколько испугало появление Саши. Хотя она и видела в поступке Егора благородство, но боялась, что Саша в этих трудных условиях будет обременителен для семьи. Но более всего ее пугало, что Егор станет больше привязан к сироте Саше, чем к Вадику.

«Вдруг Егор захочет его усыновить? — спрашивала себя Татьяна. — Смогу ли я быть для него матерью? Будет ли он хорошим братом Вадику? Как отнесется к этому мама?..» Эти вопросы Татьяна ставила перед собой и не могла на них ответить. Она, как и Клейменовы, относилась к Саше ласково и заботливо, но пока не начинала разговора о нем с Егором.

Когда Саша пошел на завод, Татьяна не стала препятствовать. «Пусть идет, — подумала она. — Сашу зовет высокое побуждение — мстить за отца! У него есть характер Может быть, в заводском коллективе и определится его судьба…»

До приезда Егора Татьяна чувствовала себя весьма неловко, живя в семье Клейменовых, хотя к ней, матери и Вадику все, кроме стариков, относились уважительно и заботливо. Ей казалось, что она со своей семьей является большой обузой в этой трудовой семье. Поэтому она потихоньку, чтоб не знал Гаврила Никонович, давала Варваре Семеновне деньги на питание и всячески старалась помогать.

Когда приехал Егор и между ними восстановились прежние отношения, Татьяна почувствовала себя полноправным членом большой, дружной семьи и была рада этому. Ей нравился простой, трудолюбивый, добрый и по-своему мудрый Гаврила Никонович. Она всей душой полюбила заботливую, настоящую мать — Варвару Семеновну, а с Зинаидой даже подружилась.

Добрые отношения после первого недоверия установились у нее и с Ольгой, а Максима она нашла даже «очень интересным» и втайне подумала: «Он больше бы подошел мне, чем простушке Ольге…»

Живой и бойкий Федька стал хорошим товарищем Вадику, заботился и опекал его, даже помогал с уроками, и потому особенно полюбился Татьяне. Полина Андреевна быстро приноровилась к Варваре Семеновне, и скоро они стали жить душа в душу. Варвара Семеновна была несказанно рада, что вернулись с войны оба сына. Семья Клейменовых была, пожалуй, самой счастливой семьей в большом доме ИТР.

Жизнь в этой дружной трудовой семье с мужем, который любил ее по-прежнему и был уважаем и молод, — Татьяна должна была считать счастьем. Она так и считала, но все же в глубине души чувствовала, что ей чего-то не хватает. А чего именно — она и сама не знала…

4

Наркомат танковой промышленности переехал на Урал, но Парышев с той поры, как утвердил проект сооружения фундамента под большой молот, не появлялся на танковом.

Тяжелые танки КВ делали только здесь, в Зеленогорске, средние танки — «тридцатьчетверки» — на нескольких крупных заводах, переоборудованных за месяцы войны в танковые. Эти заводы находились друг от друга на сотни, даже тысячи километров, и ему, как наркому, всюду нужно было успевать — производство только налаживалось…

Как раз в то время, когда в Зеленогорске заканчивалось сооружение фундамента под большой молот, Парышев снова появился на заводе. Видимо, извещенный заранее, он прошел прямо во вторую кузницу, где около бетонного куба высотой более человеческого роста собралось почти все заводское начальство.

Бетонщики ломали и пешнями отдирали последние доски от бетонной глыбы, строители и шахтеры готовились к последнему опусканию фундамента.

Парышев, поздоровавшись за руку со всеми руководителями, подошел вплотную к Махову, спросил громко, так как из-за грохота молотов трудно было расслышать:

— Заканчиваете фундамент?

— Да, Алексей Петрович. Вон брусья привезли.

Парышев знал, что на фундаменты должны укладываться в два слоя толстые дубовые брусья и уже на них устанавливаться шабот — наковальня. Он подошел к штабелю брусьев, посмотрел, потрогал рукой, сухие ли, и спросил Махова:

— Где взяли?

— С Украины привезли, — сказал Махов и кивнул на усатого человека в очках — главного инженера дизельного завода Кандыбу. — Вон, Петр Осипович их спас.

— Да, эти брусья выдержанные, были под молотом. Мы с собой привезли.

— Как у вас? Смонтировали завод?

— Да, смонтировали. Уже начали делать моторы.

— Где берете коленчатые валы?

— Привезли с собой. Был запас. Но они уже на исходе… Ждем большой молот.

— Когда это будет? — спросил Парышев Махова.

— Теперь уже скоро. Дадим окрепнуть бетону и начнем монтаж.

Ударили в колокол. От штольни быстрыми шагами отошел инженер в брезентовой спецовке, перепачканной глиной.

— Все ли готово? — крикнул бригадиру бетонщиков.

— Порядок!

— Прошу отойти, товарищи. Сейчас начнем спуск! — опять крикнул инженер и, когда все отошли, махнул рукавицей дежурившему у штольни. Тот подал сигнал в штольню.

Все смотрели на бетонную глыбу. Она стояла неколебимо, как постамент для величественного памятника. Но вдруг вздрогнула и медленно, с глухим шумом начала оседать, проваливаться в землю.

— Пошла! Пошла! — радостно закричали бетонщики.

Кузнецы, побросав работу, прибежали взглянуть.

Тяжело ухнув, глыба провалилась, образовав квадратную яму. Туда прыгнули бетонщики и, отплясывая, закричали:

— Ура!

— Ура! — громко подхватили все, кто был у ямы…

Парышев увидел радость и ликование на лицах собравшихся. И на его лице озабоченность сменилась улыбкой.

Раздвинув толпу, к яме протиснулся Васин.

— А, Александр Борисович! Здравствуйте! — приветствовал его Парышев. — С большой победой вас!

— Здравствуйте! Спасибо, Алексей Петрович! Теперь мы развернемся!

— А где Бусов? — спросил Парышев, словно не слыша последних слов Васина.

— Был здесь, — сказал Махов. — А как спустили фундамент — ушел в штольню.

— Бусова представить к награде! — сказал Парышев, смотря прямо в глаза Васину. — И выдать денежную премию.

— Будет сделано, Алексей Петрович, — ответил Васин, слегка поморщившись.

Кузнецы и строители стали расходиться.

— Ну-с, пройдемтесь по цехам, — позвал Парышев и, шагнув к Махову, взял его под руку. — Покажите, Сергей Тихонович, как вы осваиваете серийность. — Васин пошел по левую руку от Парышева, норовя несколько выдвинуться вперед…

Из второго кузнечного цеха они прошли в новую, или третью литейную (так называли литейный цех, отгороженный от соседнего завода).

Эта новая литейная находилась в старом, требующем ремонта, помещении и была оснащена электропечами средней емкости. Это была та самая литейная, начальник которой Зинченко был отправлен Васиным под конвоем в земляной карьер. В ней отливали ведущие колеса для танков.

Тут работа велась организованно: все были поглощены своим делом, и Васин поспешил увести Парышева в соседний корпус, чтоб не обнаружилось, что Зинченко отправлен на карьер, да еще таким необычным способом.

Соседний корпус, примыкавший к новой литейной, не был достроен, но там уже разместилась третья кузница.

Парышев, войдя, зажмурился: после темноты литейного цеха в глаза ударил дневной свет. Оказалось, что над корпусом установлена лишь половина крыши, а над остальной половиной цеха зияло небо и сыпал снег.

Вошедших сразу оглушил стук молотов. Они стояли прямо под открытым небом и около них копошились люди, отковывая массивные поковки.

Пройдя вдоль нагревательных печей, все трое остановились в проходе, наблюдая, как рабочие в намокших телогрейках и шапках работали у паровых молотов.

В провалы окон, где не было не только стекол, но даже и рам, врывались снеговые вихри и сквозь них, словно в тумане, виднелись темные контуры молотов, огненно раскаленные, шипящие под снегом, стальные отливки и освещенные красноватым светом, темные снизу и белые, завьюженные сверху фигуры кузнецов.

Подойдя ближе, Парышев заметил, что от одежды кузнецов поднимался пар. Со стороны молотов телогрейки были сухи, а со спины покрыты ледяной, заснеженной коркой.

Парышев, повернувшись к Васину, строго взглянул из-под черных бровей:

— Почему до сих пор не достроена кузница?

— Не хватает рабочей силы. Плохо с материалами, — выпалил Васин.

Парышев взглянул на Махова, но тот промолчал. У него не повернулся язык сказать, что половина рабочих снята и отправлена на строительство бараков и землянок для эвакуированных.

— Завтра представьте мне докладную с перечнем необходимых материалов и рабочих с учетом покрытия и застекления корпуса в течение десяти дней.

— Будет сделано, Алексей Петрович, — четко ответил Васин…

В механических цехах не сыпал снег, но было холодно и горели костры. Рабочие, останавливая станки, бегали к огню, отогревать коченеющие руки. В длинном пролете у сверлильных и токарных станков, на перевернутых ящиках и грубо сколоченных подставках стояли ремесленники — подростки. Тут же, между станками, ходили бригадиры и мастера. Они доглядывали за работой, часто сами становились к станку, показывали, учили. Большинство ребят были одеты в телогрейки второго срока, в ветхие, заношенные шапчонки казенного образца. На ногах у многих были большие армейские ботинки, некоторые даже перевязанные шнурками. Лица у ребят были исхудавшие, бледные, перепачканные железной пылью.

— Как кормите ребят? — спросил Парышев.

— Обычное трехразовое питание, — ответил Васин, которому уже надоели расспросы.

— Со следующей недели введите за счет подсобного хозяйства дополнительное питание из двух блюд.

— Хорошо, сделаем.

— Обуть всех в валенки. Выдать телогрейки, бушлаты и ватные брюки первого срока. Если не найдете готового — закажите на швейной фабрике. Скажите: для ребят — сделают.

— Сделаем! — уверенно пообещал Васин.

— Берегите ребят, заботьтесь об их здоровье. В них — наше будущее! — сказал Парышев и, нахмурив густые брови, пошел вдоль цеха. Махов заметил, как на глазах его блеснули слезы…

Проходя через термический цех, Парышев остановился, заметив человека в рабочей одежде, сидящего на полу у тыльной стенки нагревательной печи.

— Что такое? Уж не пьяный ли развалился тут?

Васин окликнул мастера:

— Что за разгильдяйство? Почему ночлежку устроили в цеху?

Мастер подошел к сидящему, потянул за рукав:

— А ну, вставай! Чего расселся? Человек, ничего не ответив, качнулся и упал.

— Да, он, кажется, помер, — задрожавшим голосом сказал мастер. — Сердце у него было слабое.

— Узнайте кто и доложите потом. — Парышев тяжело вздохнул.

В инструментальном остановились на участке, где нарезались шестеренки.

— Я приказал вне плана изготовить двести комплектов запасных шестеренок для коробки скоростей, — сказал Васин. — Каждый танк будет снабжен таким комплектом.

— Это хорошо, — одобрил Парышев, — но надо думать о замене всей коробки. Это самое больное место в вашей машине.

— Будем менять. Конструкторы работают над новой коробкой.

Подошел начальник инструментального Буров, которого Парышев знал еще по Северограду. Взглянув на его исхудавшее, с болезненной белизной лицо, Парышев пожал худую, влажную руку:

— Ты что, болен, Валентин Николаевич?

— Немного прихватило… Но ничего, работаю. Сейчас такое время, что нельзя…

— Как успехи?

— Справляемся, Алексей Петрович, но плохо с быстрорезом. Победит на исходе.

— Поможем, Валентин Николаевич. Поможем. А тебе бы надо отдохнуть, подлечиться и подкормиться. Александр Борисович позаботится об этом.

Парышев попрощался с Буровым, пожелав ему здоровья и успехов, а когда отошли, сказал Васину:

— Бурова немедленно в больницу. Создать все условия. Если будет трудно — звоните мне. Таких людей надо беречь как зеницу ока…

Обойдя основные цехи танкового производства, остановились.

— Может, осмотрим дизельный? — спросил Парышев.

— Там — порядок! — сказал Махов. — Они же привезли готовый завод. Все станки расставили так, как было, рабочие стали на свои места — и дело пошло. Заминка вышла только с большим молотом, но теперь и это поправляем.

— Хорошо. Заглянем на дизельный в другой раз, — согласился Парышев. — Пойдемте на хоздвор, я хочу взглянуть на израненные танки…

В хоздворе по обе стороны железнодорожного пути вкривь и вкось стояли обгорелые, подбитые КВ с пробоинами в бортах и в корме, с порванными гусеницами, с перекошенными башнями.

Парышев, посмотрев, вздохнул и следом за Васиным и Маховым вошел в приоткрытую дверь ремонтного цеха.

Там стояло до десятка таких же искореженных КВ, а в проходе столпились рабочие и мастера.

Увидев начальство, рабочие расступились, и Махов увидел на полу женщину в сапогах, в бушлате, повязанную шерстяным платком, около которой копошилась медсестра.

— Что с ней? — спросил Махов знакомого мастера.

— Она из бригады мойщиц. Влезла в танк, стала убираться. Смыла запекшуюся кровь и вдруг увидела оторванную, почерневшую руку. Ей стало плохо. Еле вытащили из танка…

Понюхав нашатырного спирта, женщина пришла в себя.

— Ой, увольте меня с этой проклятущей работы. Не могу я больше смотреть на кровь. У меня два сына воюют.

— Переведите на другую работу, — негромко сказал Парышев и пошел из цеха, спрашивая Махова, как он думает организовать ремонт танков. Васин, прислушиваясь, шел рядом.

Придя в заводоуправление, Парышев велел запереть дверь и долго обсуждал с Васиным и Маховым положение на заводе…

Когда устроили перерыв, чтоб перекусить, Васин впустил помощника, который ему что-то сказал на ухо и передал записку.

— Что случилось? — спросил Парышев.

— Доложили, что в термическом цехе умер один из лучших рабочих из сборочного цеха с участка мастера Никонова — Иван Андреевич Рыкачев.

— Североградец? — переспросил Парышев.

— Да. Был дважды награжден. Семейный.

— Похороните, как героя, со всеми почестями. Чтоб был оркестр и гражданская панихида. Семье выдать единовременное пособие и позаботиться, чтоб она не знала нужды.

Глава пятнадцатая

1

Когда была объявлена эвакуация Ленинского завода, многие рабочие, несмотря на бомбежки и начинавшийся голод, решительно отказывались ехать на Урал. «Мы будем продолжать делать танки и оружие. Мы будем сражаться за свой город, за свой родной завод, пока хватит сил. А если придется умереть — умрем здесь, вместе с другими, защищая свой дом. На миру, говорят, и смерть красна!..»

Васин не ожидал такого оборота дела. Он позвал секретаря парткома Костина:

— Ты знаешь, что творится в цехах? Многие не хотят эвакуироваться.

— Да, знаю. Если б было можно — я бы тоже остался в Северограде.

— Да ведь там же они будут в безопасности, черт возьми! А здесь — либо погибнут под бомбами, либо подохнут с голоду.

— Ты, Александр Борисович, на заводе без году неделя, — вскипел Костин, — а они родились и выросли тут! Мальчишками пошли в цеха. Их отцы и деды работали на этом заводе. Это их родной дом. Так как же его оставить, бросить, отдать на поругание фашистам?

Васин задумался, прошелся по кабинету:

— Черт знает что получается. Можем сорвать задание ГКО… Собери митинг, — я объясню им задачу.

— Хорошо. Соберу. Но учти, что завод живет революционными традициями. Еще работают старики, которые отстаивали Советскую власть на фронтах гражданской войны. Им не просто покинуть Североград и оставить родной завод.

— Учту. Собирай! — крикнул Васин…

Увидев огромную толпу изнуренных голодом и работой, но несломленных духом, ожесточенных людей, Васин на мгновенье растерялся, не зная, с чего начать, чтоб слова дошли до сердца. И вдруг вспомнил то, что говорил Костин.

— Товарищи рабочие-ленинцы! Я понимаю вас. Завод — ваш дом, и оставлять его тяжело. Но ведь мы оставляем только полуразрушенные стены. А сердце завода — увозим с собой! Там, на Урале, мы возродим свой Ленинский завод и снова начнем делать танки. Он так и будет называться: «Ленинский завод на Урале». А когда разобьем фашистов, организованно вернемся в Североград. Вот все, что я хотел вам сказать. А теперь вы скажете мне: согласны ли выполнить, боевое задание ГКО — перебазировать Ленинский завод на Урал и делать там танки?

Васин умолк, ожидая шумного протеста и уже приготовив фразу, которая должна была их переубедить… Вдруг зал загудел:

— Со-глас-ны! Поедем! — раздались слабые, но решительные голоса. — Пусть только завод назовут «Ленинским»…

Перед тем, как Васину разрешено было из Нижнего Усула вернуться в Зеленогорск, его вызвали в Москву, лично к Сталину. В комнате за приемной ждал его Парышев.

— Нас вызывает товарищ Сталин для очень серьезного разговора, — сказал он, поздоровавшись. — Под Москвой идет жестокое сражение. Срочно нужны тяжелые танки, и как можно больше.

— Я понимаю, — сказал Васин. — Ленинцы сделают невозможное… Но рабочие просили меня добиться распоряжения именовать Зеленогорский тракторный — «Ленинским заводом на Урале». Они хотят и на Урале чувствовать себя и называться ленинцами. Это придаст им сил. Я прошу вас, Алексей Петрович, сказать об этом товарищу Сталину.

Парышев знал, что СГЧТЗ до войны назывался «Зеленогорский тракторным заводом имени Сталина»: «Просить Сталина снять свое имя с названия завода?» — подумал Парышев и вздрогнул от этой мысли.

— Пожалуй, вам самому, Александр Борисович, как директору, удобней об этом спросить, если окажется подходящий момент, — сказал он. — К вам товарищ Сталин весьма расположен.

Васин, крякнув, промолчал…

В это время в дверь заглянул Жданов:

— А, вы уже пришли? Здравствуйте!

Он обоим пожал руки и спросил:

— Ну, как на Урале? Налаживаете производство танков?

— Налаживаем, Андрей Александрович. В нижнем Усуле теперь — порядок, — быстро заговорил Васин, — на Ленинском организуем поток, но наш завод пока не имеет имени.

— Разве вы его не называете, как прежде, «Ленинским заводом»?

— Называем, но пока неофициально. Мы же на тракторном…

— Хорошо. Я поговорю с товарищем Сталиным, — сказал Жданов и прошел в кабинет. Скоро туда позвали Парышева и Васина.

Сталин, в военном кителе, сидел за своим столом, читая какую-то бумагу. Жданов сидел по другую сторону стола.

Услышав вошедших, Сталин приподнял голову и, не отвечая на приветствие, кивком указал на кожаные стулья:

— Садитесь, товарищи. Прошу кратко доложить, как с производством танков на Урале? — При этом его тяжелый взгляд остановился на Васине, на его молодом, энергичном лице.

Васин встал и заговорил четко, по-военному:

— В Нижнем Усуле, товарищ Сталин, удалось поднять народ. Работа ведется днем и ночью. Отменены выходные и все праздники.

— Начали делать танки? — прервал его Сталин.

— Да, начали делать «тридцатьчетверки», — не моргнув глазом, выпалил Васин.

— Сколько собираете в сутки?

— Пока еще не собрали ни одной машины, но скоро начнем собирать десятками. Производство ставится на поток, на конвейер.

— Вы подтверждаете это, товарищ Парышев? — спросил строго Сталин.

— Да. В Усуле организуется поточное производство.

— Летите туда немедленно и организуйте поток как можно быстрее. Будет нужна помощь — звоните мне в любое время суток.

— Слушаю, товарищ Сталин!

— А вы, Васин, летите к себе в Зеленогорск и заставьте коллектив работать по-боевому. Вам даются широкие полномочия. Запомните: каждый день фронт под Москвой должен получать тяжелые танки. Добейтесь этого любой ценой. Если не будет танков — вы сами пойдете воевать простым солдатом? Ясно?

— Ясно, товарищ Сталин. Танки будут! — воскликнул Васин.

— Хорошо, желаю вам успехов.

Парышев и Васин поднялись.

— Минутку! — остановил Жданов. — К вам есть просьба, Иосиф Виссарионович, от рабочих Ленинского завода.

— Какая просьба?

— Коллектив Ленинского завода просит сохранить и на Урале за ними имя товарища Ленина. Как быть?

— Называйте его, как и раньше, «Ленинский завод». Я думаю, что это заставит коллектив танкостроителей сохранять боевые и трудовые традиции ленинцев. Воодушевит его на новые подвиги.

— Безусловно! — подтвердил Жданов…

Васин вышел сияющий. «Очевидно, Сталин забыл, — думал он, — что тракторный носил его имя».

Парышев думал другое: «Верховный не мог забыть, что Зеленогорский тракторный назывался его именем. Но он поступил мудро, назвав танковый «Ленинским заводом»…

Парышев с Васиным расстались в Кремле. Парышев должен был еще заглянуть к Молотову, поэтому даже не успел сказать Васину, что он был в Зеленогорске и утвердил проект постройки фундамента под большой молот. Да ему и не хотелось говорить на ходу. Он знал, что увидит Васина скоро, так как наркомат переводился в Зеленогорск…

Васин, воодушевленный разговором со Сталиным, обещавшим ему «широкие полномочия», прилетев в Зеленогорск, сразу же прошел по цехам и, собрав начальников, принялся «подкручивать гайки»…

2

Семья Клейменовых жила интересами и жизнью танкового завода; и то, что происходило на заводе, нередко обсуждалось за ужином, когда все работающие и домочадцы собирались за большим столом. Как-то Максим, жадно впитывавший все заводские новости, спросил Гаврилу Никоновича:

— Верно ли, отец, что Васин погнал под конвоем на карьер, чуть ли не босого, начальника третьей литейки?

— Да, был такой случай, — помрачнев, сказал Гаврила Никонович. — И пригрозил, что если не обеспечит формовочной землей литейные — передаст в трибунал.

— А Зинка говорила, — продолжал Максим, — что у них в цехе Васин бегал с пистолетом в руках, грозил рабочим и будто бы двух начальников участков отправил на фронт в штрафную роту.

— Так и меня он же спровадил на фронт в Северограде, — сказал Егор.

— Это за что же? — спросил, перестав есть, отец.

— А что план не выполняла бригада. У нас в ту пору половину людей мобилизовали. Орать начал, ну я ему и ответил по-рабочему.

— Я так и подумала, Егор, что ты из-за своей горячности попал на фронт, — сказала Татьяна.

— Я еще мягко обошелся, — усмехнулся Егор. — Другой бы на моем месте не так отбрил.

— Свернет он себе шею на таком руководстве, — заметил Максим.

— И я так думаю, — поддакнул Егор. — Чай, при Советской власти живем.

— Не то говорите, ребята, — по-отцовски глянул на них Гаврила Никонович. — Теперь такое время, что иначе нельзя. Иначе — слушать не станут. Вон на фронте за невыполнение приказа — расстрел! А у нас — тот же фронт, только трудовой… Ведь с него тоже небось взыскивают. Говорят, сам Сталин звонит.

— Свернет он себе башку! — не унимался Максим. — Пожилого инженера, начальника цеха почти босиком погнал выполнять чужую работу. Если б на фронте попробовал так, его бы в первом бою пристрелили… Ну-ка скажи, отец, почему он наших специалистов на командных постах заменил североградскими? Даже не узнав, как они работают?..

— Тут, верно, перегнул малость, — вздохнул Гаврила Никонович. — Ну да Махов хороших начальников опять поставил на свое место.

— Кого-то поставил, а кто-то обижен без всякой причины… Вот поэтому мне на родной завод идти не хочется. Если б получше чувствовал — махнул бы, как другие, на Алтай.

— Это с двумя-то крошками? — вмешалась мать. — И чего только в голову не взбредет, когда сидит человек один-одинешенек… Да ты приглядись, что у вас делается.

— Верно мать говорит! — поддержал Гаврила Никонович. — Надо тебе сходить на завод. В вашем-то бюро как раз и надо было поставить главными североградцев. Чай, они танки проектируют.

— Сходи, Максим! Дело советуют родители, — присоединил свой голос Егор. — Там народ хороший. А Ухов опять про тебя спрашивал. Может, ты им сейчас позарез нужен.

— Ладно. Схожу, посмотрю, — согласился Максим и стал пить чай.

Татьяна, украдкой взглянув на него, подумала: «Гордый какой… Себя уважает. Этот не стал бы работать бригадиром…»

В раздумьях прошло несколько дней. А когда охваченные общим подъемом встать на защиту Родины пошли работать в цехи завода Зинаида и 13-летний Саша, Максим уже не мог усидеть дома и пошел вместе с ними.

На заводе Максим решил поначалу пройтись по цехам, благо у него уцелел старый пропуск. Хотелось хорошо рассмотреть создаваемый здесь тяжелый танк.

На заводском дворе он увидел справа огромный корпус, которого раньше не было. «Здесь, очевидно, и сосредоточено танковое производство, — подумал он. — И когда только успели возвести такую махину?» Корпус этот был значительно выше и шире прежних тракторных корпусов, тянулся нескончаемо далеко и мог бы вместить в себя до десятка прежних цехов.

«Обойти, осмотреть его у меня сил не хватит, — подумал он. — Пойду-ка я прямо на-сборку — это, очевидно, в конце…»

На сборке сразу испытывалось несколько танков. Гул двигателей, лязг гусениц, грохот и металлический стук работы висели в воздухе вместе с серыми клубами дыма и едкого газа. Было нечем дышать. У Максима закружилась голова, и он вышел во двор, где стоял после пробежки еще дышащий хором, окрашенный в белый цвет, широкий, угловатый, пугающий своим видом КВ.

Максиму вспомнилось, как он рассматривал в лагере под Сталинградом средний танк Т-34 («тридцатьчетверку»). Там могущество сочеталось с гармонией линий, с легкостью, которая, казалось бы, и несовместима с такими понятиями, как «броня», «гусеницы», «орудийная башня».

КВ походил на плохо отесанную, громоздкую глыбу, на которую был поставлен кованый железный сундук, из которого торчала пушка.

Художник-анималист сравнил бы «тридцатьчетверку» с сильным и грациозным зверем, вроде пантеры, а КВ — не иначе как с носорогом.

Внимательно осмотрев тяжелый танк, Максим удивился, что раньше, на фронте, он как-то не приглядывался к нему, не видел его приземистости и угловатости. «Ладно. Если придется мне работать над тяжелым танком, я постараюсь ему придать, как у «тридцатьчетверки», более обтекаемую и менее уязвимую форму…»

На втором этаже знакомого здания Максим только свернул в коридор, как его обнял вихрем налетевший инженер-конструктор Фирсанов.

— Максим! Здорово! Значит, подействовало наше письмо? Тебя отозвали с фронта?

— Здравствуй, Игорь Сергеич! — Глядя на чистенького, аккуратного Фирсанова удивленными глазами, воскликнул Максим. — Какое письмо? Что-то я не пойму.

— Да как же? Ведь тогда, в Сталинграде, мы с Силиным написали письмо директору завода — просили тебя отозвать из армии в нашу группу.

— Да меня в тот же вечер отправили на фронт.

— И воевал?

— А как же иначе? Был механиком-водителем. После ранения попал в эвакогоспиталь. В Москве перенес тяжелейшую операцию. Когда немного пришел в себя — отправили в Зеленогорский госпиталь.

— Был здесь? А мы и не знали…

— Даже домашние не знали, пока мудрили надо мной врачи…

— Что? Как же теперь?

— От военки освободили — возвращаюсь обратно в конструкторское. Но, говорят, у вас тут засилье североградцев?

— Народ замечательный! Пойдем, я тебя представлю главному.

— Погоди. А что Ухов делает?

— Начальник конструкторского бюро — второй человек… Ты его знаешь?

— Нет… скорее, он меня знает. Хотел что-то расспросить о танках в бою.

— Замечательно! Мужик мировой! Пойдем, я тебя познакомлю…

Они зашли в приемную. Незнакомая девушка-секретарь, увидев Фирсанова, сказала:

— А Леонид Васильевич в цехах.

— Вот товарищ к нему… По важному делу.

— Посидите, он должен скоро вернуться.

— Спасибо! — поблагодарил Максим и сел.

— Желаю успеха, Максим! А я побегу к технологам — срочное дело, — сказал Фирсанов.

— Ладно, беги! — кивнул Максим…

Максим не успел осмотреться, как вошел невысокий, лысый человек в штатском костюме и, приветливо улыбаясь, протянул руку:

— Здравствуйте, товарищ Клейменов. Фирсанов сказал, что вы здесь. Пойдемте ко мне, — кивнул он на дверь кабинета. — Я давно хотел вас видеть.

Максим вошел впереди хозяина в тесный кабинет, сел у стола, изучающе взглянул на Ухова, удивленный его простоватой внешностью и вниманием.

— А вы не похожи на брата, — с полуулыбкой сказал Ухов, поглядев на смуглое, чернобровое лицо гостя, с еще не отросшими волосами.

— Я в деда. Во мне что-то татарское…

Ухов вдруг изменился в лице и, извинившись, взял ручку и что-то записал на лежащем листе бумаги. Подумал. Еще сделал приписку и опять поднял серые добрые глаза на Клейменова:

— Извините, тут одна мысль… Записал, чтоб не забыть… А вы, говорят, воевали в танке?

— Да, в «тридцатьчетверке».

— Интересно. Конструктор в танке, в боевой обстановке. И как?

— Ничего, обыкновенно…

— Слышал, были ранены?

— Да, и тяжело… Еле выжил.

— Что, танк пробило?

— Да, снаряд угодил в борт… Наверное, шарахнули из новой противотанковой.

— У них появились новые пушки?

— Да, мы захватили одну.

— Правда? Какая она? — встревожился Ухов.

— С длинным стволом. Калибром примерно такая же, как наша танковая. А на щите нарисован силуэт нашего танка и написано: «Стрелять только по КВ».

— Что вы? Где же эта пушка?

— Не знаю… Хотели отправить в Москву. Нас удивила не сама пушка, а снаряд — он был из алюминия.

— Не может быть!

— Я сам видел… Тут какой-то секрет.

— Вон какое дело… — вздохнул Ухов. — Снаряды, видимо, со смертельной начинкой… Да, немцы определенно подготовили какой-то коварный сюрприз, а мы ничего не знаем. Пойдемте к главному — надо немедленно связаться с Москвой…

Когда Ухов с Клейменовым вошли в кабинет, Колбин сидел за большим столом в расстегнутом кителе.

— Жан Аркадьевич, я привел конструктора Клейменова, который воевал в танке.

— Да, да. Здравствуйте, товарищ Клейменов. Я очень рад! — Колбин, привстав, поздоровался с Клейменовым и снова сел, откинув со лба спутанные волосы.

— Мы пришли, чтобы поговорить, — начал Ухов. — Товарищ Клейменов знает много такого…

— Хорошо. Но не сегодня. Я готовлюсь к докладу… Послезавтра большое совещание — вот мы и попросим товарища Клейменова выступить, поделиться своими наблюдениями.

— Немцы выпустили новую пушку, которая пробивает КВ, — почти закричал Ухов.

— Что? Вы видели ее?

— Да, видел.

— Садитесь, рассказывайте, — указал Колбин на стул.

«Бюрократ», — подумал Максим и, присев, сердито взглянул на главного.

— Что? Какая она из себя? — нервно сжимая карандаш, спросил Колбин.

— Обыкновенная… только ствол длинный.

— Очевидно, большая начальная скорость, — сказал, словно бы про себя, Колбин и спросил: — А калибр? Какой калибр?

— Показалось, что такой же, как и у танковых пушек — семьдесят пять миллиметров.

— Тут важен не калибр, а снаряд, — вмешался Ухов. — У пушки необычный снаряд.

— Что за снаряд?

— Алюминиевый!

— Вздор! Алюминий не может пробивать броню.

— Может быть, какой-то сплав? — заметил Ухов.

— Алюминий! — упрямо настаивал Клейменов. — Я сам держал в руках этот снаряд. Он вдвое легче нашего.

— Странно… И вы видели, что он пробивает броню КВ?

— Не видел, а читал надпись на щите пушки: «Стрелять только по КВ».

— Вы знаете немецкий?

— Немного.

— Можете воспроизвести эту надпись?

— Пожалуйста, — Клейменов взял со стола лист бумаги, написал, подал Колбину.

Тот посмотрел, нахмурился.

— Похоже, что мы имеем дело с новым секретным оружием врага. Я сейчас же запрошу шифровкой Москву, а вы, товарищ Клейменов, приходите послезавтра на совещание…

3

Совещание в отделе главного конструктора открыл сам Колбин. В генеральском кителе при орденах, высокий и строгий, с черной шевелюрой и большими выразительными глазами, он внушал уважение и робость.

В зале заседаний собралось более трехсот специалистов, занимавшихся проектированием тяжелых танков. Тут были люди разных возрастов: совсем молодые конструкторы, военные и штатские инженеры среднего возраста и увенчанные сединами ученые. Это были специалисты разных профилей: и мотористы, и башенники, и электрики, и укомплектовщики. Все внимательно вслушивались в речь главного.

— Я собрал вас, товарищи, не для дискуссии, а для краткого, делового разговора, — начал Колбин громким, уверенным, по-военному четким голосом. — Почти полгода длится война, и нам — конструкторам — настало время подвести некоторые итоги применения боевой техники и подумать о том, что делать сейчас, сегодня и что надлежит делать завтра.

Считаю полезным лишний раз напомнить вам некоторые данные о немецких боевых машинах и их количестве… Немцы начали войну против Советского Союза, имея одиннадцать тысяч танков.

Красная Армия располагала к тому времени лишь тысячью восьмьюстами шестьюдесятью одним танком новой конструкции.

Как видите, на стороне врага было полное количественное преимущество, — Колбин откашлялся и добавил: — Я не беру в расчет наши устаревшие танки, от которых было мало проку…

Огромное преимущество в танках помогло немецко-фашистским войскам добиться ощутимых успехов — дойти почти до Москвы. Но я подчеркиваю, что преимущество немцев в танках было лишь количественное. Качественно немецкие танки уступали и уступают нашим машинам.

Главной ударной силой фашистских таранных войск были и являются танки Т-три и Т-четыре. Их можно отнести к разряду средних танков, так как их вес не превышает двадцати четырех тонн.

Танк Т-три имел тридцатимиллиметровую броню, тридцатисемимиллиметровую пушку, два пулемета и мог развивать скорость до тридцати двух километров в час.

В ходе войны немцы заменили в этом танке маломощную пушку на пятидесятимиллиметровую, а потом к ее заменили более мощной пушкой, калибром семьдесят пять миллиметров.

Танк Т-четыре имел лобовую броню тридцать миллиметров, а бортовую — пятнадцать — двадцать миллиметров и напоминал наши устаревшие танки БТ-семь. Однако танк Т-четыре был вооружен не сорокапятимиллиметровой, а семидесятипятимиллиметровой пушкой.

Оба эти немецких танка, — продолжал Колбин, воодушевляясь, — не могли идти в сравнение с нашими средними танками Т-тридцать четыре. «Тридцатьчетверкой», имеющей броню сорок пять миллиметров и отличную пушку, калибром в семьдесят шесть миллиметров, и развивающей большую скорость.

У немцев совсем не было тяжелых танков. Они рассчитывали в войне на молниеносный успех и, как вы видите, — просчитались…

Колбин выпил несколько глотков воды и продолжал:

— Когда немецкие танки встречались лоб в лоб с нашими грозными КВ, имеющими броню семьдесят пять миллиметров, эти встречи заканчивались для врага плачевно.

В зале заулыбались, послышался легкий смешок.

— Советская конструкторская мысль, — продолжал Колбин, — как показал опыт танковых боев, оказалась на высоте.

Однако немцы, встретившись с нашими грозными машинами, начали «перестраиваться на ходу». В танке Т-три они быстро заменили тридцатисемимиллиметровую пушку на пятидесятимиллиметровую пушку, а потом и на семидесятимиллиметровую. И хотя они пока еще отстают по вооружению танков от наших КВ и «тридцатьчетверок», от них можно ждать сюрпризов. Следовательно, и нам нужно упорно искать пути к усовершенствованию нашей машины и оснащению ее более мощным вооружением.

Сейчас группа наших специалистов упорно работает над созданием новой коробки скоростей. И, разумеется, над улучшением, над совершенствованием других узлов.

Колбин еще раз глотнул воды и снова повысил голос:

— В газетах пишут о подвигах наших танкистов, о боевых качествах наших машин, называя их лучшими в мире. Не будем обольщаться, товарищи. Еще многое предстоит сделать, чтоб добиться совершенства. На днях в наш коллектив вернулся конструктор Максим Гаврилович Клейменов. Он сам воевал в танке, участвовал в боевых схватках с подразделениями танковой армии Гудериана. Его суждения, как конструктора, очевидца, о наших и немецких танках вам, вероятно, будут интересны и полезны.

— Просим! Просим! — послышались голоса с мест.

— Слово инженеру-конструктору — фронтовику товарищу Клейменову, — объявил Колбин.

Максим поднялся на сцену, встал у стола. Руки его слегка вибрировали от волнения.

— Я рад снова вернуться в коллектив конструкторов. Рад вместе с вами работать над созданием грозных машин, — в зале захлопали. В это мгновение Максим вспомнил, о чем хотел сказать, и заговорил более спокойно: — Вы посылаете на фронт машины лишь после испытания на полигоне. Это хорошо. Но испытания танков на полигоне очень мало похожи на «крещение огнем» на поле боя, которое мне довелось испытать… На полигоне конструктор — зритель, а здесь — боец, каждый миг рискующий своей жизнью. Здесь он острей чувствует и видит все достоинства и недостатки машины.

Максим умолк, соображая, о каких недостатках сказать, и решил, что надо начать с немецких машин:

— Тут главный конструктор правильно сказал, что наши новые танки лучше немецких. Я воевал на «тридцатьчетверке». Это замечательная машина! Но так как их у нас было мало, а немцы бросали в бой целые колонны по тридцать — пятьдесят танков, мы действовали из засад. Спрячемся в кустарнике за строениями или стогами сена, подпустим колонну на прямой выстрел, по команде выскакиваем и бьем в упор. Сделаем шесть — восемь выстрелов и опять в укрытие. Потом выскакиваем в другом месте и опять бьем в упор!..

— А в КВ приходилось воевать? — спросил кто-то из зала.

— КВ — хорошие машины. Когда КВ шли в лобовую — немецкие танки разбегались, потому что от КВ снаряды отскакивали, а он разил наповал.

В зале заулыбались, дружно захлопали. Максим оглядел повеселевший зал и, сдвинув темные брови, продолжал:

— Но и в КВ, товарищи, есть некоторые недоделки. Это я вам говорю не в порядке упрека, а с тем, чтобы вы учли пожелания фронтовиков. — В зале притихли, насторожились. — У нас в батальоне было всего два КВ. Дрались они здорово и расколошматили много немецких танков, но потом их стали использовать как тягачи, чтоб вытаскивать с поля боя подбитые «тридцатьчетверки».

— Это почему? — спросил кто-то.

— Потому что у обоих снарядами заклинило башни… Они уже не могли стрелять. Это серьезный недостаток, и немцы еще в первые дни войны раскусили его.

— Откуда вы знаете? — спросил Колбин.

— На новом противотанковом орудии, которое мы захватили у немцев, была надпись: «Стрелять только по КВ», и на силуэте танка, нарисованного на защитном щите, стрелами указывались уязвимые места: борта, моторная часть и стык башни с корпусом.

— А останавливались у вас КВ из-за поломок в коробке скоростей? — спросил Ухов.

— Нет, этого не было. Мы же не делали больших переходов. На это не могу пожаловаться, — сказал Максим.

— А какие еще недостатки в КВ отмечают фронтовики? — спросил Колбин.

— Считают, что не мешало бы помощней пушку. А то она такая же, как на «тридцатьчетверке».

— Ленинский завод перед войной выпустил несколько десятков КВ со стопятидесятидвухмиллиметровой пушкой, — добавил Ухов. — Может, к этому и вернемся.

— Вот хорошо бы было! — воскликнул Максим.

— Еще есть вопросы? — спросил Колбин.

— Нет. Все ясно!

Колбин поднялся и полол руку Максиму:

— Спасибо вам, товарищ Клейменов. Ваши советы и пожелания будут учтены. Давайте работать вместе. Ко всем, товарищи, одна просьба: думайте! Думайте! Думайте! Ищите новые, смелые решения. Приходите с ними ко мне, к Ухову. Только общими усилиями мы сможем создать грозную машину, в которой бы не было уязвимых мест…

4

Белоголовый подросток Саша Подкопаев, или «Приемыш», как его называли в доме ИТР, работал на сверлильном станке во втором механическом цехе. Теперь, когда подросткам по распоряжению наркома организовали дополнительное питание, все они заметно окрепли и повеселели.

Сашка, все эти месяцы тяжело переживавший гибель матери, сестры и смерть отца, прижился у Клейменовых, стал разговорчивее и забывался на людях. Он окреп физически и обрел черты и повадки взрослого человека. Даже разговаривал неторопливым, еще не устоявшимся басом. Но иногда у него прорывались мальчишеские выходки. Как-то, идя с завода вместе с другими, он увидел перебегавшую дорогу кошку, схватил ледышку и швырнул… А когда он становился к станку, то снова чувствовал себя взрослым, работал сосредоточенно, сознавая всю ответственность за порученное дело.

Но сегодня, придя с обеда, Сашка долго не запускал станок, а, усевшись на край ящика, служившего ему подставкой, мастерил из тонкого железного прута и обрезка трубки какое-то сооружение. Согнув конец прута в виде маленького треугольника, он остался доволен, даже залюбовался своей конструкцией. Потом достал из кармана подобранную на полу сияющую латунную втулку, вставил в нее трубку и, разогнув треугольник, нанизал на прут трубку и втулку, снова загнул короткий конец. Получился маленький каток на длинном стержне.

«Вот это конструкция!» — восхищенно прошептал Сашка и, выскочив в длинный проход между станками, где горели костры, погнал, покатил «золотую втулку», радостно крича.

В конце цеха Егор, возвращавшийся с обеда, как раз о нем разговаривал с мастером Хлыновым.

— Ничего, парнишка старательный. И ведет себя хорошо, — похвалил мастер. — Многие и курят, и за водкой бегают, а этот прямо золото…

Вдруг мастер, услышав заливистый крик, обернулся.

— Ба! Глянь-ка, Егор! Уж не твой ли? Он и есть. Вот бесенок.

Прямо на них, увлекшись, Сашка мчался со своим катком.

— Сашка! Ты очумел, что ли? — сердито закричал мастер. — Сейчас же марш к станку! Видишь — все работают.

— А что, уж и поиграть нельзя, — остановился в смущении Сашка. — Ведь сегодня праздник.

— Какой это праздник? — подступая к нему, спросил мастер.

— Наши освободили Ростов.

— Чего, чего?.. Откуда ты знаешь?

— В столовой по радио говорили.

Мастер оторопело посмотрел на Егора.

— Ты не слыхал?

— Нет. Но раз Саша говорит — значит, верно.

— Я же сам слышал, — подтвердил Сашка.

— Важно! — подобрел мастер. — За такое известие — прощаю тебя, но сейчас же к станку. Вот прогоним немцев — тогда наиграешься.

— Иди, Сашок, иди! — сказал Егор. — Раз наши начинают колошматить немцев — в танках большая нужда. Нам надо им помогать. Беги!

— Иду! — крикнул Сашка и, повернув каток, побежал к своему станку.

Восьмого декабря прилетела с фронта группа танкистов за новыми танками. Военпред Чижов привел к Махову невысокого, плотного командира в солдатском белом полушубке, в тяжелых валенках.

— Вот, Сергей Тихонович, познакомьтесь, это — посланец с фронта.

— Командир танковой роты Семериков, — представился военный. — К вам просьба, товарищ главный инженер. Прошу дать нам еще по одному комплекту запасных шестерен в каждый танк.

— Это зачем? — спросил Махов. — Вы что, в Берлин собираетесь?

— Пока нет, товарищ главный инженер, но вам по секрету скажу: позавчера наши войска под Москвой перешли в решительное наступление. Немецкая оборона прорвана в нескольких местах. Войска устремились в прорывы. Чтоб развить наступление, нужны танки. И такие, которые бы не останавливались на полпути. Вот почему я прошу запасные комплекты шестерен для коробки скоростей.

— Ясно, товарищ командир. То, что вы сообщили, радует и вселяет надежду на успех. Дадим не только но два — по три комплекта на каждый танк. Но скоро пойдут танки с новой коробкой скоростей, на которых можно делать любые переходы. Скажите фронтовикам, что в ответ на их победы мы ускорим выпуск танков…

Проводив танкиста и военпреда, Махов заходил по кабинету в радостном волнении. «Неужели началось? Даже не верится… Ведь ни в газетах, ни по радио ничего не сообщают… Или я проморгал?..» Он подошел к столу, взял несколько газет с этажерки, перелистал. «О наступлении под Москвой ни слова…»

Никому не говоря о разговоре с танкистом, Махов не переставал думать об этом. Вечером внимательно прослушал последние известия, и опять — ни слова… «Странно. Уж не подшутил ли танкист, чтоб выпросить лишние комплекты шестерен? Нет, такими делами не шутят… Видимо, наши решили не сообщать до поры. Очевидно, стратегия…»

Десятого он проснулся раньше обычного: еще было темно. Взял наушники и услышал знакомый сочный голос диктора: «В последний час! Еще удар по войскам врага!»

«Ого. Вот оно! Значит, танкист не обманул…» — Махов сел на кровати и стал слушать:

«Вчера, 9 декабря, наши войска во главе с генералом армии Мерецковым наголову разбили войска генерала Шмидта и заняли город Тихвин».

«Как, Тихвин? — сам себя переспросил Махов. Ведь танкист сообщил о переходе в наступление под Москвой?» Зазвонил телефон. Махов взял трубку, узнал голос Васина.

— Не спишь? Слышал? Что скажешь?

— Здорово! Поздравляю! — крикнул Махов. — Выходит, началась битва на Северо-Западе.

— Ты что, только проснулся, Тихонович?

— А что?

— Перед этим передали, что наши развернули наступление на юге. Освобожден Елец.

— Неужели?

— Да! Да! Быстрей одевайся — пойдем в цеха. Будем выступать на митингах.

— Хорошо. Сейчас приду, — сказал Махов и, положив трубку, стал быстро одеваться: «Ростов, Тихвин, Елец? Странно. А может быть, это отвлекающие удары, чтоб не дать немцам снять оттуда войска?..»

Сообщения о победах Красной Армии вызвали всеобщее ликование. В цехах проходили бурные митинги. Рабочие, отработав свою смену, оставались на заводе, чтоб помочь своим товарищам.

Васина, Махова, Колбина, Ухова и других руководителей завода можно было видеть в цехах в любое время суток.

Ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря Махов провел в танковом корпусе, где рабочие обязались собрать сверх плана два тяжелых танка.

Придя к себе в кабинет, когда уже сквозь тучи пробивался рассвет, он сел за стол и тут же уснул…

В девять часов его растолкал помощник Копнов.

— Сергей Тихонович, звонил Васин, просил вас разбудить.

— Случилось что-нибудь? — приподняв голову, спросил Махов.

— Случилось, Сергей Тихонович, — дрожащим, радостным голосом сказал Копнов. — Только передали сообщение о провале немецкого плана окружения и взятия Москвы.

— Неужели? Вот радость! — воскликнул Махов. — Я этого давно жду. А ну выкладывай все, что знаешь.

— Газет еще нет, но я записал.

Махов, встряхнувшись, откинулся на спинку кресла.

— «Поражение немецких войск на подступах Москвы».

— Так и сказано: «поражение»?

— Да, так. Я записал лишь главное.

— Давай, давай!

— «Шестого декабря тысяча девятьсот сорок первого года войска нашего Западного фронта, измотав противника в предшествующих боях, перешли в контрнаступление против его ударных фланговых группировок. В результате начатого наступления обе эти группировки разбиты и поспешно отходят, бросая технику, вооружение и неся огромные потери».

— Вот это сообщение! — могуче вздохнул Махов. — Жарь дальше, Валентин.

— Дальше идут цифры.

— Давай и цифры — все годится!

— «Захвачено и уничтожено без учета действий авиации: танков — тысяча четыреста тридцать четыре».

— Ого! — одобрительно воскликнул Махов.

— «Автомашин — пять тысяч четыреста шестнадцать, орудий — пятьсот семьдесят пять, минометов — триста тридцать девять, пулеметов — восемьсот семьдесят. Потери немцев… составляют свыше восьмидесяти пяти тысяч убитыми».

— Вот оно, настоящее-то! Вот когда собралась с силами Россия! — радостно ударил по столу тяжелыми кулачищами Махов. — И у нас дела налаживаются. Ну, теперь держитесь, фашисты!..

Глава шестнадцатая

1

Наступление под Москвой продолжалось. Немцы, ошеломленные внезапными сокрушительными ударами, бежали в панике, бросая оружие, машины, пушки, танки… Опомнившись и немного оправившись от потрясения, они стали цепляться за каждый бугор, за каждое строение, пытаясь организовать оборону.

Но как нельзя сдержать лавину, обрушившуюся с гор, так же невозможно было сдержать яростное наступление русских, катившееся, как грозное цунами, круша и уничтожая на своем пути сопротивление разрозненных немецких частей.

Были освобождены подмосковные города: Рогачев, Яхрома, Истра; на юге — Ясная Поляна, Богородицк, Сталиногорск; на севере — Солнечногорск и Клин. Шестнадцатого декабря — Калинин.

Успехи Красной Армии до слез пронимали людей, живших до сих пор в тревоге и страхе, вселяли в них уверенность и надежду.

Настроение сразу переменилось. На заводе поднялась производительность. Даже «нытики», которые всегда находятся в большом коллективе, перестали роптать, что третий месяц работали без выходных…

Как-то утром, идя на работу рядом с отцом, Егор снова начал разговор, от которого Гаврила Никонович отмахнулся еще неделю назад. Начал осторожно, издалека:

— Ну, что, отец, как ты смотришь на нашу победу под Москвой?

— Чего спрашиваешь? Видишь, рабочие чуть не с песнями шагают…

— Теперь, наверное, не скажешь, что «не до этого…»?

— О чем ты? Что-то не пойму?

— Да о том же… Хочу пригласить мастера Никонова, что спас меня, когда я заболел в Северограде.

— А… Ну, что он? Как, поправился?

— Уж давно работает… Хочу к нам пригласить со всей семьей — пусть знают уральцев! — эту фразу Егор ввернул нарочно, чтоб польстить отцу.

— А велика ли у него семья?

— Целая рабочая династия! — усмехнулся Егор. — Их — Никоновых — на заводе чуть не шестьдесят человек.

— Не все же придут?

— Не пугайся, отец, придут только трое: он с женой и дочка. Есть еще сын, но он воюет.

— Ну-к, что ж… зови! Надо, чтоб наши рабочие семьи познакомились и подружились. Я слышал, что по случаю успехов под Москвой обещали дать выходной. Мне самому охота поговорить со старым североградским мастером… Зови!..

В воскресенье, как и было обещано, дали выходной. Гости были приглашены на пять часов, потому что завтра и им, и хозяевам предстояло вставать по гудку. Егор, встав пораньше, наколол и наносил дров для плиты, и Варвара Семеновна с Полиной Андреевной принялись хлопотать на кухне. Когда гости пришли, у них уже все было готово…

Егор, встретив Никоновых в передней, помог раздеться, привел в столовую, где ждали родители.

Гаврила Никонович — усатый, могучий, взглянув приветливо на худенького, узколицего, с небольшой бородкой Никонова, крепко пожал его небольшую жилистую руку.

— Рад познакомиться с представителем североградского пролетариата.

— И я рад встрече с потомственным уральским мастером, — глуховатым голосом, но с душевной теплотой, сказал Илья Нилович.

— Я слыхал, что у вас на заводе целая династия Никоновых? — не выпуская его руку из своей, сказал Гаврила Никонович.

— Да, нас несколько поколений работает. Наш завод один из старейших в России — ему скоро полтора века.

— Наш, на котором мои деды-прадеды выросли, однако постарше будет. Ему скоро двести пятьдесят стукнет.

— Ишь, ты! — удивился Илья Нилович и весело воскликнул: — Тогда привет рабочему классу седого Урала!

— Спасибо, Илья Нилович! Спасибо! — легонько хлопнул его по плечу Гаврила Никонович и пожал руку Анне Романовне. — Душевно рад познакомиться…

Вдруг его взгляд остановился на миловидной, худенькой девушке, смущенно глядящей на него большими светло-карими глазами.

— Никак дочка? — спросил он, вспомнив, что Егор говорил ему о дочери.

— Да, Поля! Наша младшая! — сказала Анна Романовна, поправив дочке легким взмахом руки короткие каштановые волосы.

— Вижу, мамина копия! — улыбнулся Гаврила Никонович. — Рад! Рад! — и ласково пожал худенькую, но твердую руку.

— Никак уже работаете?

— Да. У вас на танковом, — смело ответила Поля.

Егор познакомил гостей с тещей, с женой, с братом, с Ольгой и, указав на сидевшего в углу Сашку, спросил Никонова:

— Узнаете крестника своего, Нилыч?

— А, Саша! Ишь какой вымахал! Ну, здравствуй!

— Здравствуйте, Илья Нилович, — Саша встал, протянул руку.

— Учишься?

— Работаю сверловщиком! — не без гордости ответил Саша. — Сейчас не до ученья.

— Верно судишь, сынок. Верно! Ученье не уйдет. Ты еще своего достигнешь.

— Прошу за стол дорогих гостей, — сказала Варвара Семеновна. — А меня извините, пойду хлопотать.

— И я с вами. Можно? — быстро спросила Поля. — Я все умею. Буду вам помогать.

— Да ведь вы, Поля, чай, в гости пришли.

— Ну так что же! Я помогу и вернусь.

— Ну, пойдем, милая, коли ты такая быстрая, — и Варвара Семеновна ушла в кухню, но тут же вернулась.

— Вот вы сюда, Илья Нилыч, — указал Гаврила Никонович на стул рядом с собой, — а женщины — на диван. Им там поуютней будет.

Все расселись быстро, не прекращая начатого разговора.

— Вон у меня сын, — подвигаясь ближе к Гавриле Никоновичу, продолжал Илья Нилович, — тоже не доучился. С первого курса института ушел на фронт добровольцем. А мало ли таких?

— У нашей соседки и сродственницы Ефимовны сын из десятого класса ушел, — сказала Варвара Семеновна. — Дай бог, чтобы война побыстрей кончилась, тогда доучатся и малые и большие.

— Кончится война — опять будет некогда, — заметила Татьяна. — Что-нибудь экстренное начнется…

— Это в мой огород камешек, — усмехнулся Егор.

— В тебя надо не камешек, а здоровую булыгу бросить, — сердито сказал Максим, — тогда, может, ты раскачаешься.

Вошли с закусками и сели за стол Полина Андреевна и Поля.

— Это правильно замечено! — поддержал Илья Нилович. — Я еще в Северограде говорил Егору, чтоб поступал на вечерний. С его опытом и настойчивостью, да знания — наркомом бы был!

— Я и собирался поступать, да война помешала, — сказал Егор.

— Сейчас тяжело с программой, а как полегчает — сразу берись за книги, — сказал отец. — Без знаний теперь никуда — заруби себе на носу. А ты, Татьянушка, — кивнул он невестке, — бери его в руки!

— Это моя мечта, чтоб Егор учился, — обрадованно воскликнула Татьяна.

— Егор нашего отца спас от смерти! — неожиданно для всех, смело заговорила Поля. — А вы на него — учиться, учиться! Он, пока папа болел, мастером был на самом ответственном участке. Егора весь завод знает, а дома на него напали… Это несправедливо.

— Ишь какая защитница у тебя, Егорша, — усмехнулся Гаврила Никонович. — Теперь тебя пальцем не тронь!

Все заулыбались, а Поля вдруг покраснела и притихла…

— Ну, ладно. Мы немного уклонились от главного, — поднял Гаврила Никонович рюмку. — За знакомство, за первые успехи на фронте!

Все чокнулись, выпили и стали закусывать. Разговор сразу перешел на военную тему.

— Слыхал, Илья Нилыч, сколько городов-то наши освободили? — спросил хозяин.

— Как не слыхать. Радуюсь всей душой. А только я не помню, чтобы сообщали, что их занимал немец.

— Раз занимал — стало быть, сообщали…

Быстро вошла Зинаида в накинутом на плечи платке.

— А, доченька! Ты что припозднилась? — спросила мать. — А где же Никита?

Зинаида, увидев чужих, остановилась, потупилась.

— Что случилось, Зинуха? — повернулся к ней Гаврила Никонович. — Говори, тут наши друзья.

— Полчаса назад Никиту арестовали и увели в милицию.

— Это за что? Подрался, что ли? — спросил отец, отодвинув тарелку.

— Он избил помощника директора Оптиму. Что теперь будет — не знаю…

— За что избил?

Зинаида взглянула на Татьяну и, помедлив, сказала:

— Не знаю, он не говорит…

— За дело избил. Я знаю! — крикнул Максим.

— Расскажи! — потребовал отец. — Почему молчал до сих пор?

— Я сам не видел драки, а если б видел, еще от себя бы добавил этому типу. А не сказал потому, что это касается нашей семьи.

Татьяна умоляюще взглянула на Максима, но тот, словно не видя этого взгляда, продолжал:

— Это было вчера вечером. Если я что не так скажу — меня поправят…

— Да не тяни ты, чай, Никита нам зять! — прикрикнул отец.

— Погоди, отец. Надо же по порядку… Шли рабочие с завода. Впереди других шла наша Татьяна с подругой. Вдруг около них останавливается машина, Оптима распахивает дверцу и кричит: «Девушки, садись, я вас подвезу». Татьяна решительно отказалась, и они пошли дальше. Оптима выскочил и пошел рядом, а когда подруга свернула, преследовал Татьяну до самого дома. Когда она вбежала в подъезд, он вскочил и пытался обнять. А тут как раз Никита. Ну и отполировал его по-рабочему…

— И поделом подлецу! — сказал Илья Нилович. — Я этого Оптиму знаю по Северограду. Хлыщ.

— Почему не сказал мне? — взъерошился Егор на брата.

— Потому и не сказал, что знаю тебя. Ты бы этого хлыща до смерти ухлопал… И Татьяне дал слово, что не скажу.

Татьяна взглянула с благодарностью. Она даже не знала, что эта история известна Максиму.

Егор крякнул.

— Что же теперь будет-то? — спросила Зинаида. — Ведь засудят Никиту?

— Садись ужинать с нами, — спокойно сказал отец. — Через полчаса он прибежит.

— Не прибежит… Дело на него заводят.

— Кто сказал?

— Братан, Олег Митрофанович. Он звонил в милицию. Там сказали, что вмешался сам Васин. Прокуратуре района предложено завести дело.

— Вон оно что, — вздохнул Гаврила Никонович. — Если Васин встрял — хорошего мало. Могут упечь парня.

— Неужели ничего нельзя сделать, папа?

— Не знаю, дочка, не знаю… Никита на хорошем счету на заводе. Может, рабочие за него заступятся… А ты еще раз поговори с Кирпичниковым, он все-таки власть…

Гости, почувствовав, что хозяева взволнованы, стали собираться домой. Все же их напоили чаем и, чтоб смягчить впечатление о неприятном, Егор и Гаврила Никонович пошли их провожать…

2

Максима Клейменова Ухов направил в группу старшего конструктора Шахурина, который получил задание разработать новую коробку скоростей для танка КВ. Новая коробка скоростей должна была обладать надежностью и безотказностью работы.

Шахурин, уже немолодой инженер, видавший всякое, был замкнут и не любил сближаться с людьми.

Максима он принял сухо.

— Сам пришел ко мне или прислали? — спросил он нервно и часто вскидывая густые брови и как бы вздрагивая всем лицом.

— Предложили — вот и пошел. Я в танковом деле новичок.

— Вижу, что новичок. Если б потерся в кругу конструкторов, к нам бы не полез.

— Почему это? — с некоторым вызовом спросил Максим. — Я трудностей не боюсь, был на фронте.

— Знаю, что был, поэтому и говорю с тобой откровенно.

— Но ведь вы и ваши коллеги работают?

— Мы — обреченные… Можно сказать, смертники… Не по своей воле пошли…

— Почему это вы обреченные?

— А потому, что за труднейшее дело взялись. Не создадим в срок хорошей коробки скоростей — каюк…

— А если создадите?

— Попробуй создай ее… Ты, Клейменов, лучше в другую группу попросись, жалко мне тебя… С фронта вернулся чуть живой и, говорят, двое детей…

— Да, двое…

— Так вот, я тебе советую, Клейменов, пока не поздно — откажись.

Максим на мгновение задумался, взглянул в худощавое, умное, вздрагивающее от нервного тика лицо Шахурина, спросил:

— А что же скажу Ухову? Мол, испугался, освободите?.. Нет, к черту!..

— А ты, видать, не из робкого десятка, Клейменов? — изучающе глядя на него, спросил Шахурин. — Я по твоему выступлению так и подумал, но все же решил испытать.

— Нарочно запугивали?

— Пуганого не запугаешь, — поморщился Шахурин. — Просто сказал, что думаю. Другим бы этого не сказал, а с тобой решил начистоту… Вижу, ты парень прямой.

— Спасибо, — кашлянул Максим. — Так что же мне делать?

— Думать… искать… Мы сейчас еще раз тщательно изучаем все танки иностранных марок.

— Это вы, наверное, и так знаете.

— Знаем, верно. А все же лишний раз помозговать не вредно. И ты начинай с этого, если твердо решил остаться.

— Я еще и КВ как следует не изучил…

— Тогда начинай с КВ, — уже более мягко сказал Шахурин. — Пойдем в бюро, я покажу тебе место, где обосноваться.

— Пойдемте.

— То, что я тебе говорил, — запомни, но никому об этом ни слова. Кроме меня и тебя, никто не знает, что нас ждет… Идем!

Прошло дней восемь. Максим освоился в коллективе, где у него оказались знакомые, с которыми работал до войны. Но то, что делали в группе Шахурина, ему было не по душе.

Изучив материалы по различным танкам, он решил откровенно поговорить с Шахуриным и, как-то после обеда, когда Шахурин был в хорошем настроении, заглянул в кабинет:

— Можно, Михаил Васильевич?

— Да, да, заходи, Максим Гаврилович.

Максим вошел, уселся на предложенный стул прочно, готовый к серьезному разговору.

— Ну, что скажешь, Максим Гаврилович? Есть мысли? — как всегда резковато спросил Шахурин.

— Со мной происходит что-то странное, Михаил Васильевич… Меня неотступно преследует одна и та же мысль.

— Какая?

— Не попроситься ли в другую группу?

— Что, испугался?

— Нет, не испугался. Причина глубже… Не могу заниматься компиляцией. Сдирать с чужих танков какие-то детали и компоновать из них… выдавая это «творение» за новую коробку скоростей.

— А немцы, думаешь, не сдирают у нас с новых танков? Теперь война и все стремятся к тому, как сделать быстрей и лучше. Сейчас нужно думать не об оригинальности, а искать самые простые и легкие пути к решению задачи.

— Я не согласен! — воскликнул Максим, краснея сквозь не сошедший загар. — Я считаю, что нужно искать принципиально новое решение в конструкции коробки.

— Какое именно? Есть мысли? — слегка скривив губы, выражая этим и недоверие, и презрение к бахвальству, спросил Шахурин.

— Есть замысел, но пока еще неясный, — ответил Максим, глядя на бледные руки Шахурина.

— Можешь поделиться?

— Могу… Я считаю, что при решении каждой конструкторской задачи надо искать идею. А идея всегда должна подсказываться самой жизнью. Ее не надо выдумывать, а надо находить, отталкиваясь от житейских примеров.

— Смутно говоришь, Максим Гаврилович. В каждом замысле должна быть ясность.

— Сейчас я постараюсь прояснить свою мысль, Михаил Васильевич… По-моему, идею новой коробки надо искать не в чужих танках, а в обычной жизни, в обиходе… Я задавал себе вопрос: почему ломаются шестерни на третьей скорости?

— Ну и что же, определил? — опять усмехнулся Шахурин уголками губ.

— Потому что на них падает наиболее резкий удар в сравнении с мягким, плавным движением на первой и второй скоростях.

— Какой же вывод?

— Я пока еще ничего не предлагаю, а анализирую, обращаясь к житейскому опыту.

— Ну, ну, любопытно, — сказал Шахурин и, поставив локти на стол, оперся подбородком в открытые ладони.

— Вспомните, как штангист устанавливает рекорд, — продолжал, воодушевляясь, Максим. — Ему добавляют вес по килограмму, по пятьсот граммов.

— Да, кажется, так, — кивнул Шахурин.

— А поезд? Ведь он тоже набирает скорость медленно, плавно.

— Верно. Так что же?

— Я предлагаю ввести вместо трех передних передач семь или восемь! Тогда удар смягчится и шестерни лететь не будут.

— А время? Наш танк и так ругают за неповоротливость, — вскинул голову Шахурин. — Пока танкист наберет нужную скорость, его расстреляют в упор.

— Нет, нет! Не согласен! — крикнул Максим. — Я сам был механиком-водителем в танке. Нужна лишь сноровка — и дело пойдет.

Распахнув дверь кабинета, вошел Колбин. Шахурин и Клейменов встали.

— Сидите, товарищи, сидите, — сказал он и сам сел у стола. — Ну, что нового у вас?

— Вот товарищ Клейменов осуждает наш метод. Считает, что мы занимаемся компиляцией.

— Очевидно, он предлагает что-то другое? — спросил Колбин, посматривая на Максима.

— Да, предлагаю, товарищ главный конструктор, и прошу меня выслушать, — с горячностью сказал Максим.

— Говорите, — кивнул Колбин.

— Я хочу начать с примера. Идет вниз по лестнице грузчик, несет на спине тяжелую связку кирпичей.

— Допустим…

— Идет хорошо, плавно и вдруг видит — нет двух ступенек. Он по инерции прыгает через этот провал и ломает себе позвоночник… Вот так получается и у нас с шестеренками. Они летят от перегрузки.

— Что же вы предлагаете? — спросил Колбин.

— Я предлагаю увеличить число передач до шести-семи. Нагрузка ослабнет. Проблема будет решена.

Колбин обладал способностью улавливать даже смутные проблески свежей мысли и был внимателен к молодым.

Он одобрительно посмотрел на Клейменова и перевел взгляд на Шахурина.

— Ваше мнение, Михаил Васильевич?

— Мысль смелая, но не скажу, чтоб она была новой.. Конечно, Максим Гаврилович, как молодой конструктор и новичок в танковом деле, не мог знать об этом. А подобная попытка предпринималась. Еще в тридцатом году был создан средний гусеничный танк Т-двенадцать. Так вот у него коробка скоростей имела восемь передач.

— И каковы были результаты? — спросил Колбин.

— Во время испытаний, когда танк уже набрал скорость, раздался металлический треск, танк вздрогнул и вдруг пошел назад. Попытки остановить его или переключить скорость ни к чему не привели. Пришлось заглушить мотор.

— Да, да, я припоминаю этот случай. Но забыл, что стало с этой коробкой?

— От нее отказались из-за сложности.

— То было больше десяти лет назад, — сказал Колбин. — Сейчас и материалы другие, и техника другая! Я вас прошу подумать над предложением товарища Клейменова.

— Хорошо, Иван Аркадьевич, подумаем.

— Желаю вам успехов, товарищи! — сказал Колбин и, обнадеживающе взглянув на Клейменова, вышел.

3

Прокурор района настаивал, чтоб следствие по делу Никиты Орехова было завершено в спешном порядке. Начальник двенадцатого отделения милиции Лихобабов, которому не раз звонил сам председатель райисполкома Кирпичников и просил вникнуть в дело, чувствовал себя между двух огней. Ему было известно, что с областным прокурором говорил Васин.

«Да, дела… — вздыхал он, сидя у себя в кабинете. — Этому не угодишь — плохо, тому — еще хуже. И тот, и другой могут в два счета спровадить меня на фронт… Надо ехать к Кирпичникову просить, чтобы сам договаривался с прокурором…»

Он достал из шкафа меховую безрукавку, натянул поверх нее шинель и пошел в исполком.

В приемной сидело всего человек пять. Небольшой, но широкий в плечах и мордастый Лихобабов производил грозное впечатление. Ожидавшие у двери посторонились, пропустив его в кабинет.

Кирпичников подписывал какие-то бумаги.

— А, Лихобабов! — увидел он вошедшего. — Садись. Я сейчас освобожусь… — Он минуты две подписывал бумаги, потом захлопнул кожаную папку и, отодвинув ее, взглянул на начальника отделения милиции.

— Ну, что, Лихобабов? Как дела?

— Давят на меня — спасу нет. Чуть не за горло берут… А следствие ни с места. Свидетели, которых указал Оптима, отказываются, говорят: «Мы ничего не видели».

— Ты же без предъявления обвинения не имеешь права держать под арестом.

— Не имею… А как же быть?

— Освободи под расписку о невыезде, пусть парень работает.

— А если сбежит?

— Куда он денется, на всех дорогах посты.

— Это верно. Теперь не убежишь… Так, думаете, выпустить под расписку?

У Кирпичникова уже был продуман план, как спасти Никиту, но он сделал вид, что ему нет дела до этого Орехова. И как бы между прочим сказал:

— Отпусти ты его к лешему, а со следствием, раз нет свидетелей, не торопись. Пошумят и забудут… Подумаешь дело — прощелыге морду побил…

— Ладно, сейчас приду и распоряжусь, — поднялся Лихобабов.

— А вообще-то как у тебя на участке?

— Пока спокойно.

— Ну, будь здоров! — сказал Кирпичников и, пожав руку Лихобабову, проводил его до двери…

Вернувшись за свой стол, он тут же позвонил начальнику сборного пункта Худоровскому:

— Виктор Осипович? Узнаешь? Да, я, здорово! Дело продвинулось, завтра его можешь забрать. Только смотри, чтобы у тебя не задержался. Что? Послезавтра отправка? Очень хорошо. Так я надеюсь… Ну, до встречи…

Вечером, когда вернулась Зинаида, Никита уже сходил в баню и, дожидаясь ее, читал газеты.

— Никитушка! — с радостным криком бросилась к нему Зинаида. — Отпустили? Совсем?

— Взяли расписку о невыезде. Шьют хулиганство.

— Что ты? Ведь Андрей Митрофанович обещался уладить.

Раздался звонок у двери.

— Кажется, он идет. Спроси сама.

Пышная, раскрасневшаяся у плиты Наталья Фирсовна сама открыла мужу, помогла раздеться. Тот поцеловал ее и, хлопнув по мягкому месту, заглянул в комнату к Никите.

— Ну, вернулся, буян? — сказал с усмешкой, но дружелюбно. — Пришлось мне лошадь пообещать за тебя одному начальничку.

— Чай, не свою, а казенную даешь? — сказала, заглянув в комнату, Екатерина Ефимовна. — Насовсем отпустили-то?

— Какое! — со вздохом присел на диван Андрей Митрофанович. — В тюрьму его хотят засадить за хулиганство. А это — пять лет!

— Ой, да что вы? — заплакала Зинаида. — Неужели ничего нельзя сделать? Ведь избил-то мерзавца, который отлынивает от фронта.

— Знаю. А что поделаешь? Тот при Васине…

— Васин там, на заводе, а в районе-то, чай, ты голова! — подступая к нему, сказала мать. — Какая же вы власть, если невинного человека защитить не можете?

— Есть только один выход — отправить Никиту на фронт.

— Батюшки! Да в уме ли ты, Андрюха? — запричитала Ефимовна. — Экое пережил Никита, и опять его под пули?

— Под пули не пошлют, у него же нога. А будет где-нибудь во втором эшелоне… А вернее всего его сактируют и отправят обратно.

— Значит, опять в тюрьму? — не унималась разволновавшаяся Ефимовна.

— Нет. Дело будет прекращено в тот же день, как узнают о его отправке на фронт. Такой закон.

— Кабы его призвали и оставили в тылу… али куда на другой завод перевели, — сказала Ефимовна.

— Чтобы его опять сцапали и в тюрьму?

— Уж лучше в тюрьму, чем под пули! — всплакнула Ефимовна.

— Нет, к черту! Вы мной не распоряжайтесь! — закричал Никита. — Сами садитесь в тюрьму, а я пойду на фронт!

Зинаида, заплакав, выскочила из комнаты, закрылась в ванной.

— Правильно решаешь, Никита! — похвалил Андрей Митрофанович. — Вон наши как начали колошматить немца. Может, скоро и войне конец.

— Ладно. Решено! — твердо сказал Никита. — Если вернусь живой, я этого проходимца руками задушу…

Выплакавшись, Зинаида вернулась в свою комнату. Родичи оставили ее наедине с Никитой.

— Что, Зинуша, боишься, что оставлю тебя в положении?

— Конечно страшно, Никита. И тебя жалко. Вдруг убьют…

— В самом аду был и уцелел, а теперь на передовую не пошлют…

Зинаида, закрывшись в ванной, не только выплакалась, но и обдумала случившееся. Ей казалось, что отправка Никиты на фронт для нее — спасение. «Пока он воюет, глядишь, родится ребенок… Скажу, что от переживаний преждевременные роды. Глядишь, и обойдется…»

Она подсела к Никите, нежно обняла его, стала целовать.

— Никитушка, дорогой мой, любимый. Я верю, что все будет хорошо, не унывай.

— А как же ты-то тут, Зинуша?

— Я с родителями. Они помогут… Жалко, что коротка была наша радость…

Никита скрипнул зубами и, ничего не сказав, привлек Зинаиду к себе…

На другой день он уже трясся в теплушке по извилистой дороге Урала…

4

На Куйбышевском заводе из курсов, созданных главным инженером Колесниковым, образовалась своеобразная школа сварщиков, готовившая хороших специалистов. Кроме того, по Уралу удалось собрать около ста опытных сварщиков, эвакуированных из разных мест.

Успехи русских войск под Москвой, Ленинградом, Ельцом, словно бы влили в рабочих новые силы. План декабря по сварке танковых корпусов и башен был выполнен досрочно. Первый день нового, 1942 года был объявлен днем отдыха.

После почти шестимесячного напряжения, работы на износ люди вздохнули полной грудью, ощутив безмерную радость оттого, что их нечеловеческие усилия были не напрасны — враг отброшен от стен Москвы!..

Еще за два дня до Нового года стало известно, что завод закупил все билеты на праздничный спектакль гастролирующего на Урале Малого театра. Билеты на спектакль вместе с красочно отпечатанными новогодними поздравлениями и денежными премиями были торжественно вручены, как писала заводская газета, «лучшим из лучших». Красочный пакет с поздравлением, двумя билетами и деньгами преподнесли и Татьяне.

Перед праздником всех премированных отпустили раньше. Татьяна, придя домой еще засветло, увидела во дворе Вадика, и, узнав, что он вышел недавно, разрешила ему погулять еще полчаса, и бегом побежала по лестнице.

— Танюша! Что с тобой? Ты сегодня такая сияющая! — воскликнула Полина Андреевна, открывая ей дверь.

— Ой, мамочка, у меня большая радость, меня премировали двумя билетами на спектакль Малого театра.

— Что ты, Танюша! Я уж и забыла, что существуют театры. Очень рада за тебя. Пойдешь с Егором?

— Даже не знаю, как он отнесется… Если не захочет идти — приглашу Зинаиду.

— Нет, нет, Танюша. Она очень расстроена и, наверное, сердится на тебя.

— Да за что же, мама?

— Считает, что Никита пострадал из-за тебя. Я слышала, как она говорила с Варварой Семеновной.

— Глупо так думать, В Никите есть что-то рыцарское. Он заступился бы за любую женщину.

— Возможно и так, но Зинаида обижается на тебя и, кажется, немножко ревнует… Ее приглашать не стоит. Может подумать, что ты хочешь задобрить ее…

— Хорошо. А надо ли сказать всем? Ведь это премия…

— Да, да, это радость для всей семьи. Скажи Егору и уговори его пойти. А уж он как сочтет…

— Хорошо, мамочка! Ты позови Вадика и усади его за уроки, а я пойду в парикмахерскую.

— Беги, беги! А я тем временем поглажу тебе шерстяное платье. Да надень мои серьги и кофточку. Вдруг там будет холодно. И иди в театр в валенках, а туфли в сумочку! Ведь Урал!..

Татьяна сидела в кресле парикмахера, а в ее душе звучала мажорная музыка, словно она перенеслась в далекое прошлое. Даже на вопросы старого, особенно старавшегося парикмахера, она отвечала сбивчиво, невпопад…

Доставая из сумочки платок, она выронила на колени билеты.

— Идете в театр? — вежливо спросил парикмахер.

— Да, в Малый. «Тысяча восемьсот двенадцатый», по «Войне и миру» Толстого.

— Завидую вам, мадам! Я старый театральный парикмахер. Работал в Александринском театре, но война забросила сюда… Вот извольте взглянуть! — он поднес к прическе зеркало.

— О, чудесно!

— Да, мадам! Я очень старался. Вы в театре будете самая красивая.

— Благодарю вас! Очень, очень благодарю! — Татьяна расплатилась и быстро пошла домой.

Клейменовы вернулись с завода почти все вместе. Егор, заглянув в свою комнату, поздоровался с Вадиком, сидевшим за уроками, и спросил:

— Вадик, где мама!

— Я вот! — послышался веселый, ласковый голос Татьяны, и она, пахнувшая снегом и одеколоном, раскрасневшаяся на морозе, обняла мужа. — Егор! Мы сегодня идем в театр. В Малый! Меня премировали билетами — вот они!

Егор взял билеты, посмотрел, растерянно взглянул на Татьяну.

— А в чем же я пойду? У меня же нет костюма. Из Северограда вылетел неожиданно, в чем попало.

— Какая жалость… А может?..

— Да, да, у Максима попрошу, — уловил ее мысль Егор и с билетами пошел в большую комнату.

Клейменовы к неожиданному известию отнеслись по-доброму и всей семьей стали наряжать Егора.

Когда Татьяна оделась и, припудрясь, вошла в столовую, Егор был уже готов. В темном костюме, с ярким галстуком, с отросшими, зачесанными набок густыми русыми волосами, он походил на того симпатичного, крепкого парня, каким Татьяна увидела его самый первый раз.

Сердце ее радостно дрогнуло.

— Ой, Егор, как ты хорошо выглядишь.

— Мне и нельзя выглядеть хуже других, — усмехнулся Егор, восторженно глядя на жену. — Ведь иду с тобой.

Тут все домашние взглянули на Татьяну и ахнули. Вместо простой, доброй Танюши, ходившей в старенькой кофте домашней вязки, в валенках, перед ними стояла гордая красавица в изящном длинном платье, с крупными локонами до плеч.

— Вот те на! — крякнул Гаврила Никонович. — Артистка! Настоящая артистка! Прямо хоть сейчас на сцену или в кино.

— Ой, Танюша! — вздохнула Варвара Семеновна. — Ты прямо как кукла фарфоровая. Только на комод ставить!

Татьяна миле улыбнулась и поправила галстук Егору.

Ольга прикусила губу, но ничего не сказала. Максим слегка нахмурился: «Нет, не пара она Егору. Не пара… Долго они не наживут…»

Старые часы на стене пробили семь.

— Ой, опоздаете, ребята! — спохватилась Варвара Семеновна. — Садитесь скорей за стол, хоть малость перекусите.

В театре Татьяна подошла к зеркалу. В темном длинном платье, в черных лакированных туфельках, с изящной прической, которой придавали особый блеск старинные золотые, еще бабушкины, серьги, она была хороша. Почувствовав это, как умеют чувствовать только женщины, она улыбнулась сама себе и довольная подошла к Егору, взяла у него и надела ярко-зеленую вязаную кофту, очень шедшую к темному, почти черному платью.

Егор, хотя и был одет хорошо, но в сравнении с изящной Татьяной казался мешковатым деревенским увальнем. Это сразу же отметил Федор Колесников, увидев их еще издали. Он не мог забыть Татьяну и поездку с ней в Нижний Усул. Даже тогда, в самом обыденном наряде, она покорила его. Сейчас же, увидев ее, Колесников даже растерялся. «Черт возьми! До чего же она хороша!» — воскликнул он про себя и потянул за руку жену:

— Пойдем, Мэри! Познакомлю тебя с нашим старшим инженером.

Расфранченная, сильно напудренная и накрашенная, уже не первой свежести дама подошла вместе с высоким, элегантным Колесниковым к Клейменовым.

— Здравствуйте, Татьяна Михайловна! Прошу познакомиться — моя жена Мэри Васильевна.

— Очень рада! — сказала Татьяна, незаметно оглядев Мэри и подумав: «Разряженная кукла». Представила Егора. Все пожали друг другу руки. Мэри чуть не вскрикнула от рукопожатия Егора и выдернула свою хилую руку из его шершавой ладони, подумав: «Это — дикий медведь, а «красотки» надо опасаться…»

Колесников, пожимая сильную руку Егора, отрекомендовался:

— Федор Степанович, главный инженер завода имени Куйбышева.

— Егор! Работаю на танковом, — ответствовал Егор.

Колесников, отлично одетый, хорошо выбритый, с зачесанными назад каштановыми волосами, с седой прядью посредине головы, был выше Егора, стройней, и его красивое лицо дышало довольством и самоуверенностью. Но едва он взглянул в синие, манящие глаза Татьяны, его охватила какая-то робость.

— Вы вовремя пришли, Татьяна Михайловна, — заговорил он, стараясь завести общий разговор. — А вот директор опаздывает… Мы ждем его уж давно.

Раздался звонок.

— Пожалуй, пора в зал, — сказала Татьяна, желая прервать нескладывавшийся разговор и стремясь побыстрей увести Егора.

— Да, да, пожалуй, идите, Татьяна Михайловна, а мы еще подождем, — сказал Колесников, уступая дорогу… — А впрочем…

В этот миг жена острыми ногтями впилась ему в руку…

— Впрочем, идите, мы еще увидимся…

Театр был небольшой, но уютный, как многие старые провинциальные театры. Татьяна и Егор уселись в ложе первого яруса у самого барьера.

Сияние люстры, оживленные лица принарядившихся женщин, запахи духов и пудры, легкая театральная сутолока и ожидание спектакля, переносящего в другой мир, заставляло радостно трепетать сердце Татьяны, с детства любившей театр.

Егор ничего этого не чувствовал, а лишь с любопытством оглядывал рассаживавшихся людей и ждал, когда поднимется занавес.

В одиннадцатом ряду в проходе поднялся какой-то верзила и стал упорно смотреть в ложу, где сидела Татьяна.

— Товарищ, сядьте, вы мешаете, — сказали сзади. Верзила отмахнулся и вдруг, сложив ладони рупором, закричал: — Егорка! Егор!

Егор поднял глаза и, увидев здоровенного парня, сразу узнал своего товарища по финской войне, Ваську Логинова, и тоже закричал:

— Васька! Неужели ты?

— Я, я! Егор! — крикнул тот и, подбежав к ложе, обхватил Егора длинными, сильными руками.

— Дружище! Жив! Вот встреча!

Все в зале сосредоточили на них взгляды. Татьяна встала и чуть отошла в глубь ложи. Верзила, отпустив Егора, вдруг заметил ее…

— А, Татьяна Михайловна, здравствуйте! Вы как же тут?

— Это моя жена! — сказал Егор.

— Брось разыгрывать, Егорша. Это наш инженер! Еще на малинском работала.

— И моя жена!

Васька, приоткрыв рот, взглянул на Татьяну и развел руками.

— Ну, знаешь…

В этот миг убавили свет. На верзилу зашикали.

— Ладно, потом… — сказал он и ушел на свое место…

Первые звуки оркестра насторожили Татьяну. В них послышался колокольный звон набата, тревожные ноты молебствия и потом словно бы плач. Она узнала «Торжественную увертюру 1812 год» Чайковского.

Щемящие, хватающие за душу звуки постепенно сменились светлой, жизнерадостной мелодией «Как у наших у ворот». Татьяна просияла. Но вдруг в звуки этой русской отрадной песни стали вторгаться четкие, рубленые ритмы Марсельезы, все оттесняя и заглушая русскую мелодию. «Французы идут», — прошептала Татьяна чуть слышно и замерла.

Но вот началась борьба русской мелодии с французской, появились мажорные, нарастающие, все заглушающие звуки. И вдруг уже не Чайковский, а Глинка победно зазвучал в оркестре. «Славься, славься великий народ!»

И только стихли эти призывные звуки, поднялся занавес, и все ахнули, увидев выстроившееся русское войско, сливающееся с бесконечными шпалерами войск, искусно написанными декоратором. На переднем плане стоял Кутузов, окруженный офицерами.

Грянули аплодисменты, и под их утихающий гул начался спектакль.

Егор, скучавший во время увертюры, вдруг подвинулся к Татьяне и взял ее руку в свои. Все, что происходило на сцене, было так близко, так созвучно их чувствам, что они сидели, затаив дыхание. Впрочем, то же было и с другими…

Спектакль шел без антракта, больше часа. Лишь потом опустился занавес и зажегся свет.

Татьяна, глубоко вздохнув, посмотрела в зал и счастливо улыбнулась. Вдруг ее взгляд упал на лежавшие на плюшевом барьере ложи руки Егора. Они были в мозолях и ссадинах, и вокруг ногтей виднелись тонкие черные обводы из въевшейся в тело железной пыли.

В другой обстановке она сама взглянула бы на эти рабочие руки с гордостью и даже припала бы к ним губами, но теперь она вдруг почувствовала на себе чей-то упорный взгляд. Осмотрелась и увидела, что из противоположной ложи на них смотрит в бинокль жена Колесникова. Татьяне вдруг показалось, что она рассматривает руки Егора и что-то говорит мужу.

Татьяна вспыхнула и тронула Егора за локоть:

— Пойдем в фойе, Егор. Мне хочется пройтись.

Егор, поднявшись, повернулся к двери. В этот миг Колесников слегка кивнул Татьяне, как бы говоря: «О, как бы я хотел быть в эту минуту с вами…» Татьяна, уловив и поняв этот взгляд, отвела глаза и тоже поднялась.

Вдруг прозвенел звонок и погас большой свет. Все сели на места. Спектакль возобновился и продолжался без антрактов. Зрители сидели недвижно, жадно ловя каждое слово… Но когда Кутузов закричал старческим голосом: «Да нет же! Будут и они жрать лошадиное мясо!» — зал, дрогнув, зарокотал, загудел от яростных аплодисментов и криков восторга…

Глава семнадцатая

1

За обедом в столовой ИТР к Максиму подсел длиннолицый, смуглый человек с большими черными глазами.

— Здравствуй, Максим! Подвинься немножко. Как поживаешь?

— Ничего… Спасибо.

Ответ не удовлетворил подсевшего; он почувствовал, что Максим не хочет говорить откровенно. А он кое-что знал о делах в группе Шахурина.

Большие черные глаза смотрели на Максима в упор, словно хотели увидеть, что происходит в его душе.

— А я слышал, что твое предложение отклонили?

— Не отклонили, а затерли…

«Не хочет рассказывать. А ведь несколько лет работали вместе… Может быть, я подошел не вовремя?» — подумал он и ближе подвинулся к Максиму:

— Ты что, Максим, перестал считать меня другом? Поверь, что твоя неудача и меня полоснула по сердцу. Мне тоже не особенно доверяют североградцы…

— Я же предложил совершенно новую коробку, вместо четырех — восемь передач.

— Слышал… На чем же остановились?

— Решили сделать массивные шестерни с более длинными зубьями.

— Это тоже повлечет за собой переделку всей коробки и трансмиссий.

— Да, очевидно… Зато меньше риска.

— Главное тут, мне кажется, в том, что эти переделки проще — их сделают быстро. Время теперь решает…

— Возможно… — сказал Максим, хотя сердце щемило от обиды. — А ты как поживаешь, Куинджи?

— В трудах… — дожевывая кусок солонины из супа, сказал сосед.

Куинджи был лет на семь старше Максима и еще до войны, внеся ценные усовершенствования в конструкцию тягача, получил назначение начальником группы. Среди товарищей ему дали почетное прозвище «Древний грек».

Его далекие предки действительно были древними греками, а сам он был из Сухуми. Получив назначение на завод, когда осваивали первый трактор, он — темпераментный южанин — поначалу чувствовал себя неуютно, но постепенно притерпелся к холодам и привязался душой к суровым, но добрым уральцам. К Максиму он питал особую симпатию. Максим перед войной работал в его группе, успешно выполнял все поручения и был неизменным напарником по рыбалке.

Когда Максим после ранения вернулся на завод, Куинджи был в командировке. Они увиделись лишь недавно. Куинджи был немного обижен, что Максим не дождался его, а пошел в группу Шахурина. Узнав о неудаче Максима, он проникся к нему сочувствием и сейчас подсел, чтоб восстановить старую дружбу.

Прожевав крепкими зубами солонину, он ласково подмигнул.

— Ты зря приуныл, Максим. Плюнь на эту коробку и переходи к нам, к башенникам. Опять будем работать вместе.

— Слышал, ты назначен заместителем начальника группы? — спросил Максим.

— Да, потому и зову тебя.

— Проектируете литую башню?

— Не проектируем, а кое-что доделываем. Она была создана еще в Северограде, но не успели пустить в производство.

— А как же со старой, сварной? Ведь ее заклинивают снаряды…

— Уже не заклинивают, на нее надели браслет.

— Какой браслет?

— Из легированной стали. Закаливаем и укрепляем на корпусе.

— И как? Обстреливали?

— Да. Даже из немецких танков. У них пушки с высокой начальной скоростью. Держит надежно.

— Ты предложил?

— Не только я… Об этом многие думали.

— Ты — голова, Куинджи, — усмехнулся Максим. — Недаром твой дядя был знаменитым художником.

— И совсем не дядя и даже не дед, — улыбнулся Куинджи.

— Брось скрывать. Об этом весь завод знает.

— Завод, может быть, и знает, а мне ничего не известно.

— Ладно, ладно… Не первый год запираешься. Но я все равно рад твоему предложению, Петр, и готов сотрудничать снова. У меня даже есть кое-какие предложения по башне. Ты ведь не будешь затирать? — с полуулыбкой спросил Максим.

— Что, что… а этого ты от меня не дождешься! — в том же тоне, обнажив крепкие желтоватые зубы, ответил Куинджи.

— А как с переходом к вам? Это же сопряжено с трудностями… Подумают, что я испугался.

— Я поговорю с Уховым. Скажу, что вместе работали, привыкли друг к другу. Оформим переводом в нашу группу. Так делают.

— Спасибо, Петр. А когда?

— Если даешь согласие — откладывать не будем.

Максим поднялся и протянул Куинджи руку.

2

В середине января, когда были освобождены Малоярославец, Боровск, Медынь, Можайск и наступление победно развивалось, «Ленинский завод на Урале» задышал всеми своими трубами.

Предварительная работа строителей, монтажников, такелажников, технологов, литейщиков, кузнецов, станочников наконец начала давать свои плоды. Завод стал работать, как хорошо отлаженная машина. Дизельщики освоили массовое производство моторов, строительство тяжелых танков было поставлено на поток.

В одно из воскресений, когда был «законный» выходной, впервые за много месяцев напряженного, изнурительного труда и жизни на казарменном положении, Махов собрался поохотиться. Еще с вечера сговорился с местным охотником Потапычем, работавшим кладовщиком в цеху, и с шофером. Придя домой, стал чистить оружие, заряжать патроны и просидел до полуночи. А утром, еще затемно, его разбудила жена. Попив чаю и уложив в сумку провизию и бутылку водки, что Потапыч просил «для сугреву», Махов вышел из дому. Шофер Вася — крепкий, конопатый парень и Потапыч — краснолицый бородач дожидались в «виллисе».

— А что собаку не взял, Потапыч? — спросил Махов, здороваясь.

— Чай, за козлами едем, их тут тьма тьмущая.

— А куда держать? — спросил шофер.

— Дуй, Вася, в Предгорье, в сторону Аргояша, — сказал Потапыч, усаживаясь поплотней и кладя на колено двустволку. Махов, с карабином, сел рядом с шофером.

Морозы в этом году ударили рано, а снегу выпало немного. Дорога была хорошо укатана, и ехали быстро. Только миновали первое большое селение за городом, как из кустарника через дорогу махнул большой серый козел. Махову стрелять было неловко.

— Стой! Стой! — закричал он шоферу. Тот затормозил всеми колесами. «Виллис» проехал метров семь юзом и встал. Махов выскочил, вскинул карабин, но козел уже скрылся в лесу.

— Эх, черт, зазевался я, — вздохнул с огорчением Махов. — Если б пораньше увидел — мог бы в окно выстрелить.

— Не горюй, Сергей Тихонович, ишо настреляешься сегодня, — успокоил Потапыч. — К горам подъедем — глаза разбегутся…

Махов, мысленно ругая себя, сел в машину.

Вдали показались пологие увалы с серым подлеском и редкими соснами. Потапыч стал всматриваться. Прошло минут десять — пятнадцать, и вдруг он тронул за плечо шофера:

— Останови, Василий.

— Вон, гляди, Сергей Тихонович, четыре козла стоят.

— Где? Не вижу.

— А эвон, на бугорке. По пузо в сухой траве.

— Да, да, вижу… Вылезем, что ли?

— Не, можем спугнуть. Давай в окно.

Оба, опустив стекла, прицелились.

— Пли! — скомандовал Потапыч. Грянули выстрелы. На бугре взметнулся снег, и козлы исчезли.

— Эх, черт, промазали! — с досадой выругался Махов.

— Я-то не достал дробовиком, а ты, должно, уложил одного, — сказал Потапыч.

— Не может быть.

— А я говорю: уложил! Козлов-то только три поскакало.

— Поедем, поглядим! — сказал шофер и, вырулив на целину, поехал по снегу напрямую.

Когда поднялись на бугор, увидели лежащего в снегу серого, большого козла с маленькими, только пробившимися рожками.

— Ну, что я говорил! — радостно воскликнул Потапыч. — Иди, Василий, волоки его в машину.

Шофер выскочил и бросился к козлу. Вылез и Махов, все еще не веря своей удаче. Потапыч, подойдя, достал охотничий нож, распорол козлу брюхо, вырезал печень и другие внутренности, бросил в снег.

— Это зачем? — спросил Махов.

— А чтобы не воняло мясо. Так делают все охотники.

Козла затащили в машину и поехали дальше.

— Жалко, из четырех только одного взяли, — сказал Потапыч, — Надо бы поближе подъехать.

— Могли спугнуть!

— Не, Тихоныч, — возразил Потапыч, — у козлов только слух, а видят они плохо. Могли потихоньку подъехать…

— Это верно! — подтвердил шофер. — За сто метров козел человека не разглядит… — И вдруг закричал: — Смотрите! Смотрите! С горы целое стадо валит на нас.

— Стоп! Глуши мотор! — властно крикнул Потапыч. — Иди на эту сторону, Тихоныч, — опять ударим из окон.

Махов, кряхтя, перебрался на место шофера, опустил стекло, приладил карабин.

— Только гляди — без команды не стрелять! — приказал Потапыч и сам приготовился.

Стадо коз и козлов, вздымая снежную пыль, мчалось прямо на машину. Вот они уже на расстоянии выстрела: видны черные глаза, большие уши и почти не видно тонких ног. Махов прицелился, затаил дыхание.

— Погодь! — прошептал Потапыч. Видимо, этот еле слышный шепот долетел до стада, и оно, как по команде, шарахнулось в сторону.

— П-ли! — с провизгом, не своим голосом крикнул Потапыч. Ударили два выстрела. Снег взвился столбом, закрыв стадо, бросившееся назад. В эту снежную коловерть, наугад, ударил Потапыч из второго ствола и еще три выстрела сделал из карабина Махов.

Когда снежное облако осело, стада уже не было, а на снегу лежали пять козлов.

Махов, дрожа от радости и восторга, выскочил первым и побежал смотреть трофеи. Лицо его горело, а руки слегка дрожали.

Потапыч, оглядев трофеи, довольно сказал:

— Три козы и два рогача!

Махов, мысленно сознавая, что он уложил четверых, от волнения не мог говорить…

Пока Потапыч колдовал над козлами, он сходил за сумкой.

— Вот тут мне кое-что собрала жена на дорогу, давайте закусим и хватим по чарочке за удачу.

— Тут, на ветру-то знобко, — сказал Потапыч. — Айда, ребята, в машину…

3

Надышавшись свежим морозным воздухом, отрешившись на охоте от дел, забот и тревог, Махов ночью спал как убитый, но, разбуженный заводским гудком, поднялся бодрый, полный свежих сил.

На заводе он сразу заглянул к Васину, который распекал начальников отстающих цехов, и, не вмешиваясь, присел на диван в глубине кабинета. Двое начальников, на головы которых сыпалась брань, сидели у стола директора, опустив головы, а третий — начальник новой литейной Зинченко, недели три назад вернувшийся из карьера, сидел в сторонке.

Махов знал, что Зинченко обеспечил формовочной землей все три литейных цеха и за короткое время вывел свой цех в передовые.

«Неужели и Зинченко будет опять песочить?» — подумал Махов и, решив за него вступиться, стал вслушиваться.

— Вы думаете, подтянулись с планом, так теперь можно почивать на лаврах? Не выйдет! Что у вас происходит в цехах? А? Грязища — ноги не вытянешь. Завалы мусора, стружки, обрезков стали. Меня вчера парком носом тыкал в эту грязь. Позор! Смотрите у меня — спуску не будет!.. Вон сидит Зинченко. За нерадивость и халатность я принужден был его строго наказать. И Зинченко не только искупил свою вину, но и показал пример настоящего патриотизма. Его литейный цех занесен на доску Почета. Григорий Давыдович!

Зинченко встал.

— Я вас слушаю, товарищ директор.

Зинченко растерянно взглянул на Васина, на улыбавшегося в глубине кабинета Махова, на удивленных начальников цехов, сказал смущенно:

— Благодарю вас, товарищ директор!

— Это я вас должен благодарить, товарищ Зинченко. Вы заслужили эту награду. Идите, товарищи, в цеха! Идите и помните: каждый из вас может быть отмечен такой же, а может, и более высокой наградой. Завод должен блестеть, как стеклышко. От этого во многом будет зависеть успех нашей работы!..

Когда начальники ушли, Махов поднялся, поздоровался за руку:

— Я просмотрел и подписал чертежи новой коробки скоростей.

— Давай поручим изготовление ее опытному заводу.

— Правильно. Не надо мешать танковому производству. Присылай чертежи, подготовь приказ и определи жесткие сроки, как мы намечали.

— Хорошо, — сказал Махов и вышел из кабинета…

Васин, Махов, Колбин и еще человек пять из руководителей обедали в закрытой директорской столовой, что находилась там же, где и кабинеты, на втором этаже. К столу подавались коньяк и водка, но выпивали редко, когда приходилось принимать «гостей».

После встречи с Васиным, Махов проводил диспетчерское, потом ходил по цехам и обедать пришел с опозданием. За обеденным с голом никого не было. Махов разделся и, направляясь к столу, увидел Васина. Он сидел на оттоманке, в углу, по-турецки поджав ноги, запустив пальцы рук в густые волосы, и, казалось, плакал.

Махов никогда не видел его в таком состоянии.

— Что случилось, Александр Борисович? — спросил он, не на шутку испугавшись.

Васин взглянул дикими глазами:

— Ты запер дверь?

— Нет, а что?

— Запри!

Махов запер дверь и снова подошел, присел рядом:

— Неужели диверсия на заводе?

— Нет. Слушай внимательно… Те семь танков, что завершали программу декабря, так и не сделали в срок.

— Они и не могли быть сделаны, я предупреждал тебя.

— Ведь обещали же сборщики… И я поверил… включил их в рапорт. А рапорт из наркомата попал в правительство.

— Скверно! — вздохнул Махов. — Это же приписка… обман…

— Я же был уверен, что сделают… Военные подняли целую бучу. И вот — комиссия… Дело пахнет трибуналом… — и вдруг с рыданием в голосе он бросился к Махову, схватил его за руки.

— Тихонович, помоги, спаси! Только ты можешь.

— Я? Что я могу в таком деле?

Махов встал, прошелся по кабинету, в раздумье теребя подбородок.

— Сталину доложили?

— Не знаю…

— Очевидно, нет, иначе тебя бы уже увезли в Москву. Значит, Парышев не допустил… Он здесь?

— Нет, улетел в Москву.

— Плохо. А где комиссия?

— Ходит по заводу. Скоро начнут вызывать. Начнут, наверное, с тебя. — Васин молящими глазами взглянул на Махова и дрожащим голосом запричитал: — Только ты, Тихонович, можешь помочь, иначе — каюк… А ведь мне нет и сорока…

Махов никогда не думал, что этот властный, беспредельно верящий в себя человек мог так перемениться. Ему стало жаль Васина.

— Что я могу, Александр Борисович?

— Затяни расследование. Затяни до февраля… немного осталось. В январе выполним план, тогда я спасен!..

— Попробую… — твердо сказал Махов. — А ты возьми себя в руки! Слышишь? От тебя больше всего будет зависеть расследование. Говори честно и никого не впутывай… Я постараюсь объяснить комиссии, почему не успели сделать эти семь машин. Но ты не кисни, а веди себя, как подобает генералу.

— Я ничего… Я уже успокоился, — сказал Васин и, встав с дивана, одернул китель. — Голова трещит… Спасибо тебе, Тихонович, спасибо! Я, наверное, заболел. А? Пойду домой. Ты скажи им… И нажимай на план. Только в этом спасение. Понимаешь?.. И учти: если меня расстреляют — тебе же будет хуже…

4

После тяжелого и, как ему думалось, последнего разговора с Васиным, Махов закрылся в своем кабинете.

«Да, Васин правильно думает… Он висит на волоске. Все мы ходим по краю… Сегодня один сорвется, завтра — другой. И если его расстреляют — мне действительно будет хуже. Я стану первым кандидатом в трибунал. Управлять такой махиной не просто. Где-нибудь да недоглядишь. А батя — крут!.. Никаких оправданий не признает…

Как ни чудил Васин, какие фортели ни выкидывал, а народ мобилизовать умел. В теперешней ситуации, может, такой руководитель и нужен…»

Махов походил, размялся и, сев на диван, стал вспоминать, как в декабре действовал Васин. Тогда ему доложил Копнов, что начальник инструментального Буров совсем слег. Его отвезли в больницу, и он руководит оттуда — по телефону, который поставили возле кровати. От инструментального зависела работа всех механических цехов. Не будет нужного инструмента — все дело встанет. Махов решил взять инструментальный под особое наблюдение; и после диспетчерского обязательно заходил в цех. Хоть ненадолго, хоть бегло взглянуть, но заходил ежедневно.

Как-то, придя в инструментальный, он увидел в широком проходе между станками Васина, окруженного большой «свитой». Он медленно шествовал вдоль цеха в кожаном пальто и генеральской папахе, которая делала его значительно выше ростом. Рядом с ним шел начальник УРСа Заботченко — упитанный человек с живым, веселым лицом. За ними — представители из парткома, из завкома и разные помощники. Следом ехали три автокара, нагруженные ящиками, свертками, пакетами.

Махов примкнул к «свите», желая посмотреть, что будет дальше. Он не любил бывать участником «походов по цехам» Васина, так как не раз попадал в неловкое для себя и даже постыдное положение. Ему надолго врезалось в память, когда Васин, вызвав охрану, прямо из цеха отправил в штрафную роту молодого сменного инженера за то, что в его дежурство был допущен брак траков для гусениц. Не мог Махов забыть и второго случая, когда Васин допустил злоупотребление данной ему властью. Как-то в одном из механических цехов он остановился на участке, где делали подшипники. Начальник участка инженер Яковлев доложил, что задание не выполнено из-за плохих резцов, которые быстро тупятся.

— Что? Не выполнили задание? Где начальник?

— Я тут, товарищ директор, — доложил начальник цеха — высокий, степенный человек. — Резцы действительно плохие.

— Что? Плохие? — закричал Васин. — Вы у меня узнаете, как срывать программу. Переселить инженера Яковлева из дома ИТР в барак, а семью передового бригадира Клименко — в его квартиру. Сегодня же! Слышите? Я научу вас работать, бездельники!

Махов хотел вмешаться, но Васин повернулся и быстро пошел дальше. Это бесчинство бы совершилось, если б не бригадир Клименко. Узнав, что у Яковлева трое детей, он наотрез отказался ехать в его квартиру…

«Как бы и сегодня Васин не наломал дров, — подумал Махов, идя следом за «свитой». — Нет, если начнет перегибать — молчать не буду. Мне уже осточертело его самоуправство. Хоть и договорились мы не вмешиваться в дела друг друга, больше я терпеть не могу. Жаловаться приходят ко мне…»

Свита Васина двигалась к середине корпуса, обходя горевшие с боков прохода костры, и остановилась у стола, где ждали начальник цеха, секретарь парторганизации и председатель цехкома.

Васин, подойдя, взял у помощника список и громко крикнул:

— Бригадир Терехов! Терехова ко мне!

— Те-ре-хо-ва! — подхватили несколько голосов.

Подошел невысокий человек в шапке, в комбинезоне, натянутом на ватник и стеганые штаны, отчего он казался толстым.

— Терехов! — торжественно начал Васин. — За самоотверженную работу вручаю тебе продуктовую посылку, — он подал сверток, — и новый овчинный полушубок. — Тут же помощник накинул на Терехова дубленый полушубок.

— Спасибо, товарищ директор, особенно за полушубок, баба совсем замерзает.

— Онуфриенко! — крикнул Васин, не слушая его.

Подошел здоровенный детина с усами, свисавшими по краям рта. Маленький Васин посмотрел на него снизу вверх и крикнул:

— Снимай ватник, примеряй полушубок.

Тот сбросил телогрейку, раскинул на руках полушубок.

— Чего не одеваешь?

— Це трохи маловат…

Выбрали самый большой. Онуфриенко кое-как натянул.

— Глядите, он ему до пупа! — крикнул кто-то, и все захохотали.

— Выдать ему отрез на пальто и талоны на табак и водку! — приказал Васин.

— О, це гарно! — обрадованно сказал великан и пошел к своему станку.

Вызвали третьего.

«Кажется, Васин изменил тактику: вместо запугивания — стал премировать», — подумал Махов и пошел к себе…

Сейчас, вспоминая эти эпизоды, он перенесся мыслями к тем семи танкам, которые сборщики обещались закончить к новому году. Васин выдал премии всем, кто работал на этом участке, и рабочие его заверили, что танки будут готовы. Работа шла хорошо, и танки были бы доделаны, но на них не хватило пушек. Даже на собранные танки не хватило трех пушек, но нашли исправные на трех подбитых танках, присланных с фронта.

Как потом выяснилось, состав с пушками из Верхне-Уральска, свалился под откос в горах. Была это диверсия или авария — пока установить не удалось.

«Васин, видимо, отправил рапорт о выполнении плана еще до того, как мы узнали о крушении, — размышлял Махов. — Определенно до крушения. Он знал, что каждый танк на учете и в войсках, и в ГКО. Посылая рапорт, он был уверен, что план будет выполнен. Его нельзя винить в обмане. Он поторопился. Решил блеснуть! Это — его слабость. Но он и не думал приписывать, обманывать государство. Тут не было злого умысла, а человек может погибнуть. Я должен сейчас же написать объяснение в комиссию. Это мой долг».

Он походил, подумал и, сказав секретарю: «Я занят», сел писать объяснение.

5

Жилось тяжело, скудно, голодно. Премии, раздаваемые в цехах, подбадривали рабочих, поддерживали их силы, Но главным, что поднимало людей на трудовой подвиг, были успехи войск, освобождавших от немцев город за городом.

В обеденные перерывы в цехах, в столовых громко читались сводки Совинформбюро, а потом с веселыми программами выступали агитбригады. Эти выступления политинформаторов и агитбригад день ото дня укрепляли в сердцах и в сознании рабочих веру в силы Родины, в несокрушимость Красной Армии. Сведения о победах передавались из уст в уста.

Постепенно на заводах и фабриках, в шахтах, в колхозах и совхозах, и главное — на фронте советские люди обрели веру в победу. И это было главным завоеванием той тяжелой и грозной поры.

6

В январе Ленинский завод на Урале выполнил план по выпуску тяжелых танков и собрал сверх задания еще семь грозных машин. Телеграмма о первой победе танкостроителей была послана в наркомат, который снова перебрался в Москву, и в Государственный Комитет Обороны. Махов хотел, чтобы в ГКО узнали об этом важном событии раньше, чем туда попадут выводы комиссии по делу Васина. Так как телеграмма была подписана Маховым, Колбиным и Костиным, из ГКО запросили «молнией»: «Что с Васиным? Где он? Телеграфируйте немедленно».

«Видимо, в ГКО не все знают о «приписке» и о том, что сюда послана комиссия по расследованию», — подумал Махов и ответил шифровкой: «Васин болен…»

Через три дня комиссия, расследовавшая дело Васина, была отозвана в Москву…

7

С налаживанием поточных линий выпуск тяжелых танков стал расти, и заводу тут же увеличили программу. Одновременно была увеличена программа по выпуску танковых корпусов и башен и заводу имени Куйбышева. Куйбышевский завод, пришедший к новому году с победой, стал отставать с поставкой корпусов. Танкостроители забили тревогу. На Куйбышевском была получена грозная телеграмма Сталина.

Уполномоченный ГКО Черепанов, много сделавший для того, чтоб завод выполнил план второго (военного) полугодия, был сильно взволнован и немедля собрал у себя директора завода Шумилова, главного инженера Колесникова и парторга ЦК Обухова.

Зачитав телеграмму Сталина при гробовом молчании, он со вздохом спросил:

— Что будем делать, товарищи?

Все продолжали молчать.

Черепанов и сам не был человеком героического склада, однако он понимал, что главная ответственность за корпуса лежит на нем; и, зная, что Сталин не любит напоминать, считал необходимым принять срочные меры.

Помедлив, он спросил:

— Сколько сварщиков в этом месяце мы сможем обучить?

— Человек тридцать, Владимир Павлович, — сказал Шумилов. — Ведь так, Федор Степанович?

— Да, тридцать! — подтвердил Колесников. — Но это нас не спасет.

— Почему?

— Во-первых, нет помещения… Но даже если и высвободим дополнительную площадь под корпуса, эти тридцать сварщиков нам мало помогут. Ведь программа и дальше будет увеличиваться.

— Какие есть соображения? — спросил Черепанов.

Колесников, как всегда опрятный, хорошо одетый, заговорил неторопливо и спокойно, словно и не было напугавшей всех телеграммы:

— Я не раз говорил и сейчас скажу: наше спасение — в автоматической сварке! Только применение автоматов обеспечит выполнение возросшей программы.

— А эти сварочные автоматы уже существуют? — спросил Черепанов.

— Теперь, кажется, существуют и работают.

— Почему кажется? Вы же ездили в Нижний Усул, — спросил Черепанов.

— Тогда их только делали… Об этом лучше спросить старшего инженера Клейменову, она переписывается с Патоном.

Черепанов вопросительно взглянул на Шумилова. Тот снял телефонную трубку и попросил срочно вызвать Клейменову…

Когда Татьяна вошла в небольшой кабинет Черепанова, там было так накурено, что она закашлялась и еле различила сидящих за столом.

— Вы меня звали? — спросила, обращаясь к Черепанову.

— Да, садитесь, товарищ Клейменова. Не можете ли вы сказать, как обстоит дело с автоматической сваркой?

— Могу. В Нижнем Усуле построено несколько сварочных аппаратов, которые начали сваривать броню.

— Вам известны результаты?

— Да. Я переписываюсь с ними. Нам обещали еще в январе прислать сварочный аппарат, но, очевидно, его перехватил другой завод.

— Результаты! — напомнил Черепанов, сжимая в пальцах потухшую папиросу. — Каковы результаты сварки брони?

— Очень хорошие. Шов получается ровный и более прочный.

— Были испытания?

— Да. Путем обстрела из танковых пушек. Ни одной пробоины на швах.

— А производительность аппарата?

— Пишут, что аппарат АСС (автомат скоростной сварки) заменяет восемь высококвалифицированных сварщиков.

— Восемь? — переспросил Черепанов, не поверив Татьяне.

— Да, восемь! — подтвердила она. — У меня хранятся письма самого Патона.

— Отлично!.. — воскликнул Черепанов, положив папиросу в пепельницу. — А почему же не прислали аппарат?

— Этого я не знаю…

— Вот что, голубушка, — ласково посмотрел на нее Черепанов. — Идите сейчас домой и быстро собирайтесь в дорогу. Мы с вами полетим в Нижний Усул.

— Как, сегодня?

— Да. Именно.

— А нельзя ли поездом? Я боюсь самолетом… у меня маленький сын.

— Ну что же… Можно и поездом… Собирайтесь, я за вами заеду.

— Хорошо, — сказала Татьяна, остановив встревоженный взгляд на Колесникове. Тот мгновенно оживился.

— А может, и мне поехать, Владимир Павлович? Я там был и всех знаю…

Черепанов в это время закуривал.

— Вам поехать?.. — сказал он раздумчиво и, чиркнув спичку, стал закуривать.

— Да, мне… — В мозгу Колесникова мгновенно промелькнули картины прошлого, как он ехал в купе с Татьяной. «Может, снова доведется с ней остаться наедине?» — мелькнула мысль…

— Нет, вам надо быть здесь, — глубоко затягиваясь, сказал Черепанов. — Вы должны принять меры к тому, чтоб резко поднять производительность на сварке.

— Тогда тем более мне надо поехать.

— Нет. Мы справимся одни, — сказал Черепанов мягко, но решительно…

8

Черепанов и Татьяна вернулись на завод через три дня, привезя с собой аппаратчицу — белобрысую девушку Катю и инженера-конструктора Корнева — молодого, сутулого человека в очках. Ящик с аппаратом АСС отправили в сварочный цех.

Гостей покормили в директорской столовой, и они все с руководителями завода и Татьяной направились в цех. С помощью механиков аппарат был собран и смонтирован на легкой эстакаде, которую быстро сколотили плотники, установив ее на высоте бортового шва корпуса.

Катя, надев комбинезон, подсунула под вязаную шапочку белесые волосы и принялась бойко командовать. К аппарату подвели провода. Вокруг вместе с руководителями завода столпились мастера, сварщики. Татьяна, подойдя к Кате, что-то шепнула ей и сама включила рубильник. Катя нажала кнопку, но вспышки не получилось. Нажала еще — то же самое.

— Гриша! — крикнула она.

Подошел инженер-конструктор, поправив очки, покопался в аппарате, подсыпал на стык броневых листов флюса, крикнул:

— Теперь включай!

Катя нажала кнопку. Аппарат зашипел и осветился внутри ярким слепящим светом. Это вспыхнула вольтова дуга. Тележка стала двигаться по эстакаде вдоль соединенных листов, аппарат пополз, и все увидели под ним дымчато-серый от шлака (флюса) спекшийся шов. Все напряженно следили за движением аппарата, за белобрысой веселой Катей, которая играючи направляла «хитрую» машину.

Но вот аппарат прошел положенное расстояние. Катя потушила вольтову дугу, спрыгнула с эстакады и, взяв молоток, легко обила шлак, обнажив ровный, лиловато-красный, еще не остывший шов.

— Вот это машина! — восхищенно воскликнул верзила-сварщик Васька Логинов. Тот самый, к которому в Малино приезжал Егор, когда познакомился с Татьяной, и который бросился обнимать его в театре.

— Вы, Василий, наверное, не отказались бы работать на таком аппарате? — с улыбкой спросила Татьяна.

— Я бы на нем за милую душу десять норм схватывал.

— У тебя губа-то не дура! — усмехнулся седоватый мастер. — Да, видать, аппарат-то всего один.

— А что, нельзя такие аппараты сделать у нас на заводе? — спросил Черепанов, взглянув на Колесникова.

— Не знаю… Надо изучить конструкцию.

— Позвольте мне сказать, — попросила Татьяна.

— Да, да, пожалуйста, — сказал Черепанов.

— Пока вы, Владимир Павлович, созванивались с Москвой, я побывала в опытной мастерской, познакомилась с устройством аппарата и даже выпросила чертежи.

— Неужели? — обрадованно воскликнул директор.

— Да, Петр Афанасьевич. Аппарат прост. Мы быстро сможем его освоить.

— А где чертежи?

— Вот, у меня в сумочке. — Татьяна достала чертежи.

Шумилов посмотрел и передал Колесникову.

— Возьмите, Федор Степанович, и завтра представьте свои соображения.

— Слушаю, Петр Афанасьевич. Но заранее прошу, ответственность за производство аппаратов и налаживание автоматической сварки возложить на товарища Клейменову.

— Я не боюсь! — с вызовом взглянула на него Татьяна.

— Вот и отлично! — заключил Шумилов. — С сегодняшнего дня вы, Татьяна Михайловна, возглавите новое дело на заводе. Приказ об этом будет подписан завтра. Действуйте уверенно. Помогать вам будем все.

9

Освоение автоматической сварки шло быстро и весело. Живая, общительная и добрая сердцем Катя вначале научила управлять аппаратом Татьяну, а потом стала обучать группу автосварщиков, среди которых были и женщины. Корнев объяснял устройство аппарата и помогал, когда случалась заминка, но большую часть своего времени он проводил в механическом цехе, где сразу делали десять аппаратов АСС. Здесь были несравнимо лучшие условия, чем в опытной мастерской Нижнего Усула, и отменные мастера.

По два, иногда и по три раза в день в мастерскую заходил Колесников, подбадривал рабочих, оказывал помощь советами и, если требовалось, поручал отдельные работы кузнецам и сварщикам. Татьяне там уже нечего было делать, и она взялась за подготовку автосварщиков.

Обучение велось прямо в цехе, где, несмотря на слепящие огни сварки, было очень холодно. Татьяна в старой шубейке, в пыжиковой шапке и валенках помогала Кате обучать сварщиков, требовала внимания и дисциплины. Иногда сама вставала за аппарат.

Колесников приходил, стоял в сторонке. Наблюдал не столько за работой и учебой, сколько за Татьяной. В этом рабочем наряде, раскрасневшаяся на холоде, она была простой, домашней, почти не отличимой от Кати, только более красивой, и взглядывала на него ласковей.

Татьяна видела и чувствовала, что Колесников так горячо взялся за налаживание автосварки не столько по долгу службы, как главный инженер, сколько из желания помочь ей и этим заслужить ее расположение. Татьяна чувствовала, что в нем проснулось, ожило прежнее чувство. Еще тогда, в театре, увидев его жену, Татьяна поняла, что они не очень привязаны друг к другу…

Иногда, просыпаясь ночью, Татьяна думала о Колесникове, вспоминая их встречу в театре, и даже мысленно сравнивала его с Егором. «Когда они стояли рядом, у меня было желание скорей увести Егора. Я хотела… я боялась, чтоб он не сказал что-нибудь такое… Егор добрый, хороший, храбрый парень. И любит меня. Но он привык, опростился и стал хуже, чем был вначале…» Она вспомнила его грубые руки с черными обводами вокруг ногтей, простоватое, скуластое лицо.

«Он очень хороший человек, но для меня молод и простоват. У нас очень мало общего. Порой мне хочется поговорить об искусстве, о прочитанной книге, а он отмахивается. Его ничего не интересует, кроме работы… Вот если б Егор был такой, как Федор Степанович, я была бы самой счастливой женщиной на свете…» Татьяна сладко потягивалась и тут же засыпала…

Колесников, наблюдая, как Татьяна ведет сварку, на мгновение закрывал глаза и представлял ее в театре, в черном, облегающем платье, изящную, с манящими синими глазами, вздрагивал и уходил из цеха…

Прошло недели две, и в сварочном цехе уже работало одиннадцать аппаратов АСС. Завод наверстал отставание и покрыл задолженность в корпусах.

Из ворот Ленинского завода тяжелые танки ежедневно выходили внушительными группами и, пройдя положенные испытания, отправлялись прямо на фронт.

10

Наступление на запад продолжалось. И хотя в это время танки Урала еще не были главной ударной силой в войсках, но они участвовали в великой битве под Москвой и внесли свою лепту в дело разгрома немецких армий.

Как в тысяча восемьсот двенадцатом году под Москвой был нанесен нокаутирующий удар «непобедимой» армии Наполеона, после которого она уже не могла оправиться, так и в сорок первом году, там же, был нанесен сокрушительный удар армиям Гитлера. Помимо физического разгрома немецко-фашистских войск под Москвой, здесь была одержана русскими психологическая победа над противником. Здесь был сломлен дух немецкого воинства, растоптана солдатскими сапогами, раздавлена гусеницами танков вера немецких войск в свою непобедимость.

Эта психологическая победа над духом немецко-фашистского воинства была страшнее физического разгрома их армии под Москвой. Она не сразу, а постепенно отрезвляла сознание немецких солдат и офицеров, убеждая в бесцельности и пагубности войны и неизбежности поражения.

Но в тот момент эта психологическая победа, одержанная советскими войсками под Москвой, еще не имела решающего значения: противник был оглушен, но он еще не потерял веры в победу.

Он, как свирепый зверь, получивший рану, сильнее разъярился и готовился к новому решительному прыжку. Но рана, нанесенная ему, была настолько ощутима, что он не мог, не имел сил совершить этот прыжок. Он должен был зализать рану, отлежаться и лишь потом ринуться в новую схватку…

Этого нового нападения раненого и потому более разъяренного, еще более опасного врага ждали воины, одержавшие победу под Москвой. Ждали и, несмотря на ощутимые потери, готовились к смертельной битве, которая, по всем расчетам, должна была начаться с наступлением тепла. К этой битве готовились и воины «второго фронта», который во многом должен был обеспечить успех сражений.

Конец первой книги

Content

Второй фронт

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая