Джорджия ле Карр

Иден #3

1. Джек

«Тот, кто борется с монстрами, не сможет уберечь себя,

чтобы самому не стать монстром.

Если долго всматриваться в бездну,

бездна начнёт всматриваться в тебя».

Фридрих Ницше

Мало кто, будучи мертвецки пьяным, развалится у стены в коридоре перед своим люксом в гостинице Вегаса. Ожидая, когда откроется дверь и отчаянно желая, чтобы она не открывалась. Полагаю, что я именно тот ирландский парень, которого описывала Эдна О'Брайен, говоря: «изуродованный, застывший и деформированный, но до ужаса крепкий». (Эдна О’Брайен (англ. Edna O'Brien, 15 декабря 1930, Томгрейни, Ирландия) – ирландская писательница, пишет на английском языке. В 1960 опубликовала первый роман Деревенские девочки, ставший началом трилогии, имевший значительный успех, далее последовали романы Одинокая девушка, 1962, и Девушки в брачном блаженстве, 1964. Из других ее сочинений известна драма о Вирджинии Вулф Вирджиния (1981), которая с успехом ставилась с Великобритании (в заглавной роли – Мэгги Смит), Канаде и США. Написала биографии Джойса (1999) и Байрона (2009). С 2006 – профессор английской литературы в Дублинском университетском колледже. Ее романы и книги новелл переведены на многие языки.)

В моем эмоциональном состоянии, я созерцаю свое темное безумие. Если правдиво высказывание, что сущность души содержит карту судьбы, то география моей судьбы – именно этот богатый коридор, который видно уже тогда был известен высшей и наиболее скрытой части меня, когда я еще был всего лишь нищем мальчишкой. Мальчишкой, который бегал босиком по траве, залитых солнцем лугов, посещал конные ярмарки и смотрел голодными глазами, но никогда не прикасался к девочкам туристкам.

Все мои воспоминания крутятся вокруг, как я выкапывал охапками морковь и картофель, ел корки хлеба из пресного теста и одевался в лохмотья и обноски, хотя был самым старшим среди детей. Однажды на Рождество мама заплатила десять фунтов за пару потемневших темно-бордовых бархатных штор в благотворительном магазине. Она раскроила и сшила всем троим мальчикам одинаковые брюки и платье для моей сестры. Уже тогда моя сестра была совершенно прекрасной, и конечно же платье выглядело на ней просто великолепно. Мне, наверное, следовало избить того парня после служебной мессы в церкви, который так похотливо пялился на нее. «К огорчению» для себя, в какой-то день после Рождества я случайно напоролся на гвоздь брюками из штор и разодрал их, причем так сильно, что они стали непригодными даже для шорт. В последующую неделю оба мои брата «случайно» и непоправимо разорвали свои.

Будучи детьми, мы не понимали, что наше нищенское положение из-за того, что отец был азартным игроком. Карты, ставки на собачьи бега и лошадей, спортивный тотализатор, драки, игра в кости. Все, что требовало определенной сноровки и ловкости было для него сверх привлекающим. Стоило ему начать и остановиться он уже не мог. Иногда он брал меня с собой, и я сидел с широко раскрытыми глазами, наблюдая за ним. Он был моим героем. Какого черта, возможно, он до сих пор так и остался моим героем.

Патрик Иден был особенным. В то время как весь остальной мир имел мнение, что ирландцы тупицы (типа они хлебали суп вилкой) мой отец придерживался совершенно другой философии.

– Есть только два типа людей в мире, мой мальчик, – нередко говорил он мне с веселой уверенностью, гордо подняв палец, – ирландцы и те, кто хотел бы ими быть.

Очевидно, имея такую философию жизни, он был абсолютно убежден, что является победителем. Остальные игроки рассчитывали на удачу, и только он нашел абсолютную технику игры, позволяющую добиться успеха несмотря ни на что. И когда он выигрывал это действительно казалось именно так. Я не могу забыть, как он преображался, когда перед ним вырастала куча денег. Самодовольным? Ох! Вы никогда не видели ничего подобного, такого, как мой отец, когда он выигрывал. Он становился просто колоссальной личностью, намного, круче, чем был на самом деле. Даже сейчас воспоминания вызывают у меня в сердце теплоту.

Так я купился на его ложь. Я был слишком молод и мне хотелось верить в это. Даже когда происходил неизбежный «проигрыш», его уверенность все равно оставалась непобедимой. Его ставки становились крупнее, иногда в два раза. Удвоенные ставки означали, что каждый пенс оказывался на игорном столе. Он одалживал деньги у тех, кто был достаточно глуп, чтобы давать ему в долг.

В этот момент над ним властвовало безумие, потому что ничто не было для него священным. Все могло поставиться на кон – его жена, сыновья, дочь. Все. Потому что у него было четкое убеждение, что проигрыш всегда предшествует большому выигрышу. Он был настолько уверен, что на противоположной стороне, его все-таки поджидает Госпожа Удача с распростертыми объятиями. Он считал себя победителем, и все, что ему оставалось сделать – поверить в свои силы. Поэтому он доводил свой проигрыш до самого конца, до точки, делая основную ставку на выигрыш.

И он проигрывал… по-крупному.

Может другой человек и испытал бы шок и остановился, но не мой отец. На этот момент его байки уже не срабатывали, также, как и ложь и ему перестали давать в долг, но он был полон решимости возместить свои проигрыши. И тогда он начал утаивать у своих боссов деньги, этот период естественно долго не продлился.

Поэтому они и являются боссами, поскольку видят на один шаг вперед, по сравнению со всеми остальными.

Он хлопал меня по спине, смотрел в глаза и хвастался несуществующим большим выигрышем на бегах собак, а на следующий день я был зажат двумя тяжеловесами Сола в то время, как другой разрезал горло моего отца от уха до уха. Я был так потрясен и шокирован, что чуть не рухнул на землю. Я просто тупо стоял и смотрел, как кровь хлещет из его разорванного горла, я весь был в его крови.

Этот момент был похож, когда срубают большое дерево. Воздух становится вязким, опускается потрясенная тишина, потому что лес понимает, что еще один из его хранителей будет убит. Жестоко свалить одним ударом, оглушает причиненным ущербом.

Моя душа, находившаяся под впечатлением его воспитания, увяла и скукошилась в тот момент, хотя мой мозг работал совершенно ясно. Я смотрел, как сияние и свет постепенно умирают в его ярких глазах. Он уходил в небытие шокированный, с широко раскрытыми глазами. Я увидел с четкой ясностью все сожаление от его недосказанных слов, сожаление от потери своего потенциала и от невыполненного обещания. Ничто не могло уже остаться прежним. Его последний шепот с перерезанным, клокочущим горлом, совершенно невразумительный звук, говорил о том, что он уже находился на пути в темное, холодное небытие.

– Что ты выберешь, лудильщик? Сам отработаешь его долг или это сделает твоя сестра лежа на спине?

На этот вопрос был только один ответ.

2. Джек

Следующий этап моей жизни можно назвать только одним словом – Сол. Когда он заставил меня смотреть, как его мужчины зарезали моего отца, словно животное на скотобойне, я видел его перед этим только два раза, а разговаривал всего лишь однажды и то кратко. Помню тогда, что отметил для себя: его мертвые глаза, замаскированные обаянием. Я был здоровым крепким парнем, и знал, что он всегда хотел, чтобы я работал на него. Мой отец единственный, кто стоял у него на пути.

Что я могу сказать про Сола Скитта?

Возвращал ему этот чертовый долг.

Он ненавидел неоплаченные долги, а я ненавидел его.

Я ненавидел работать на Крокодила Сола. Я ненавидел ужасные, бессовестные, бесчеловечные вещи, которые был вынужден делать. И я ненавидел холод, который медленно просачивался ко мне в сердце. Я не могу описать, каким образом он медленно уничтожал мою душу, пока был его охранным псом. За четыре гребаных года я выплатил долг отца и процентную ставку, которая капала каждый день. Теперь вы можете себе представить всю картину моей ненависти к нему?

Мне было девятнадцать, когда выплата долга была наконец-то засчитана. Я направился к нему домой.

– Долг уплачен, и я ухожу, – сказал я.

– Ты был лоялен ко мне. Я хочу кое-что сделать для тебя взамен, – проскрипел он.

Когда Сол хотел что-то сделать для кого-то, отказываться не стоило. Настороженно я принял его приглашение поехать с ним в Лас-Вегас. Я никогда не был за пределами Англии. Для меня Вегас виделся, как блистательная, гламурная фантазийная страна, которая возвышалась в жаре пустыне, как мираж. Мне очень понравилось там. Мне понравилась жара, американский акцент и, бл*дь, очень понравился стриптиз.

Он поселился вместе со мной в Венецианском люксе, который был просто восхитительным, я никогда не видел ничего подобного, с высокими, красиво расписанными потолками, он напоминал мне Сикстинскую Капеллу. И, черт, вы бы видели, как они относились к мистеру Скитту, словно он был из королевской семьи. Король Скиттландии. Он получал сполна, все, что не желал. Любой его запрос для обслуживающего персонала был полным пустяком. Даже его любимый, бл*дь, лаймовый пирог, ожидал в пентхаусе в холодильнике. Король открыл мне кредитную карту на пятьдесят тысяч долларов.

– Мой подарок, – сказал он, улыбаясь с щедростью крестного отца.

В разреженном воздухе непревзойденной роскоши я стал чувствовать себя тоже королем. Я был так молод и так наивен, у меня в голове все перемешалось от этого богатства. Ирландцы говорят, стучась в дверь: «Что должно сделать потомство кота, чтобы убить мышку?» Я сел за игорный стол баккара. Мой отец с перерезанным горлом, стоящий у меня перед глазами сказал: «Присаживайся, сынок. Есть только два типа людей, мой мальчик, ирландцы и те, кто хотел бы ими быть». Я сидел в полном оцепенении. И в конце концов, я полностью оказался сыном своего отца.

Господи! Как быстро я проиграл пятьдесят тысяч.

Как по мановению волшебной палочки Сол оказался рядом со мной, улыбаясь своим безграничным оскалом крокодила.

– Не беда. Ты можешь взять кредит до двухсот тысяч.

Я смотрел на убийцу своего отца, и знаете, что? В эту минуту я очень хотел этот кредит. Я хотел его с испепеляющим отчаянием, я хотел получить эти грязные деньги от этого отвратительного человека, чтобы смог продолжить игру, так же, как и мой отец.

Затем произошла очень странная вещь. Я услышал мамин голос, отчетливо говорящий: «А кто не имеет, у того отнимется и то, что он думает иметь». (От Луки 8: 16-18).

И как будто у меня в голове что-то щелкнуло. Я встал и отошел от стола. Я чувствовал глаза Сола у себя на спине, один из его людей позвал меня назад, но я был в такой ярости, из-за своего отца, самого себя и Сола. Он хотел сформировать во мне множество пороков, чтобы мог потом контролировать.

Я шел уже больше часа, совершенно не разбирая направления, просто шел все время прямо, проходя мимо опасных, видно с низкой арендной платой зданий, едва ли замечая их, пытаясь увидеть какое-нибудь здание вдалеке.

В какой-то момент я распахнул двойные двери бара, который рекламировал холодное пиво и коктейли. Внутри было темно и мрачно и настолько грязно, что не хотелось ни до чего дотрагиваться. Местные жители повернулись в мою сторону. Ух ты! Недружелюбные. Это был не стриптиз бар и туристов тут не приветствовали.

Но я уже был внутри и хотел выпить. И никто не мог остановить меня в этом. Сол сказал бы на это, что не так с моими чертовыми деньгами? Всего лишь один стакан, и я свалю отсюда, по крайней мере я так думал. Я подошел к бару и заказал виски.

Бармен, угрюмый парень с ежиком волос на голове, колебался долю секунды, потом посмотрел на ширину моих плеч и огонь, пылающий у меня в глазах, одумался. Он отправился на поиски бутылки, а я тем временем осмотрелся. Выход был достаточно близко. Я с беспокойством оглядывал бар в темноте. И в эту минуту я узнал о себе некую страшную вещь.

Из полумрака появилась женщина метиска. Обычного вида, ничего особенного – черные волосы, карие глаза, кожа как шоколад, пухлые губы, которые очень мягкие и сочные, если в них запустить зубы. Я ничего не почувствовал к ней. У меня даже не возникло желания представить ее своей постели. Виски появилось передо мной, в бокале было налито больше, поскольку доза в Америке не такая, как в Англии, я проглотил его одним глотком, бросил банкноту на стойку и повернулся, чтобы уйти, поскольку это было неправильное место и неправильное время. Выход находился всего лишь в десяти шагах от меня.

Должно быть я успел сделать пять, когда она вдруг начала петь, эта обычная темнокожая девица. И черт меня побери, я застыл на месте, на пол шаге. Я не мог пошевелиться.

У нее был голос сирены, тех мифических существ из греческой мифологии, которые были способны заманивать моряков, неся им смерть. Как в замедленной съемке, я развернулся и снова посмотрел на нее.

Она смотрела прямо мне в глаза и пела только для меня. Я ничего не мог поделать. Сейчас я напоминал мышку, загипнотизированную коброй. От корней волос до кончиков ногтей я был загипнотизирован ее магией. Я подумал (мне было всего лишь девятнадцать, не забудьте), что я сейчас спонтанно воспламенюсь. Между нами была наисильнейшая химия. Как может кто-то, обладая таким талантом петь в этой забегаловке? Она должна выступать с Бейонс или Мадонной.

Потом, она подошла ко мне, улыбаясь.

– Купишь мне выпить? – спросила она.

Такой простой вопрос просто потряс меня до глубины души. Мне пришлось подавить истерическое желание рассмеяться. Что? Это все, что она хочет от мужчины, которого ошеломила, доведя до обморочного состояния?

– Что ты предпочитаешь? – спросил я.

– Шампанское, – сказала она дерзко, но ее голос при этом оставался очень мягким.

Неужели в этом месте имеется шампанское?

– Конечно, – сказал я.

И тогда у нее появилась первая настоящая улыбка.

– Я знала, что ты сможешь мне его купить.

Ее звали Индиго, и я сочувствовал ей. Петь в этой тусклой, ужасной дыре, с ее талантом, для мужчин, которых она вообще не знала, было наравне с ударом по голове мокрой рыбой. Я купил ей лучшую бутылку шампанского, эту мочу, как оказалось, и наблюдал как она пьет его. У меня кружилась от нее голова, а пачка презервативов прожигала дыру в моем кармане.

Она жила в нескольких минутах ходьбы отсюда, поэтому мы отправились к ней. В здании было темно. Ее квартира была в самом конце коридора. В полумраке я слышал негромкие голоса людей. Я схватил «Беретту», заткнутую за пояс, но у меня и в мыслях не было развернуться и уйти. Я горел похотью.

Ее кожа была гладкой, она оказалась щедрой, я отдавал себя всего. Запахло слишком горячим сексом. Настоящим горячим, доходившим до умопомрачения. Мы трахались под звуки убираемых мусорных баков в переулке прямо под ее окном. Я не знаю сколько раз. Может девять, может десять. Я не мог насытится ею. Внутри ее тела я забыл про Сола, и про его яд.

Ночью начался дождь. Капли барабанили по стеклу.

– Я не видела дождя с тех пор, как попала в Вегас, – сказала она.

Она встала с кровати и пошла посмотреть на дождь. Можно было увидеть, как капли отсвечивали серебром, когда на них падал свет от фонаря. Она положила ладони и прислонила лоб к холодной поверхности стекла. Она выглядела потерянной и печальной, как будто жизнь обвела ее вокруг пальца. Затем она открыла окно и позволила дождю попадать прямо в комнату. Она смеялась, когда капли падали ей на кожу. Она вернулась ко мне мокрая и удивленная. Я оказался неправ. Жизнь не могла обмануть эту женщину.

Утром я зажег две сигареты и одну передал ей. На самом деле она была гораздо моложе и гораздо симпатичнее без всей этой гадости, в виде макияжа, на лице.

– Мне нравится твой акцент, – сказала она.

– Да?

– Да. Откуда ты?

– Из Англии.

– Оттуда же и Принцесса Диана?

– Точно.

– А что ты делал в том баре?

Я пожал плечами.

– Я просто случайно забрел в него.

Она хихикнула.

– Я подумала, что ты тот парень, который находится в списках лучших гостей, останавливающихся в одной из тех причудливых гостиниц-казино с белыми кожаными диванами и фиолетово-синем освещением.

– И что заставило тебя так подумать? – мне стало любопытно. Она взглянула на кожаные штаны, которые я снял прошлой ночью.

– У тебя есть амбиции. Это видно в твоих глазах. Даже в темноте я увидела это. Однажды ты будешь так же богат, как Крез. Вот увидишь!

Я почувствовал какую-то симпатию к ней. Она никогда не станет богатой или знаменитой, хотя, наверное, и хотела бы.

– Послушай, у тебя действительно очень красивый голос, даже лучше, чем у Бейонс. Тебе нужно записать песню и отправить диск какой-нибудь звукозаписывающей компании.

– «Никто, зажегши свечу, не покрывает ее сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет».

Я застыл в полном изумлении. Это не могло быть совпадением. А если бы я повернул налево, когда вышел из казино. А если бы зашел в бар, который был до этого. А если бы сразу же ушел, как только увидел бы в каком жутком состоянии находится бар. А если бы она в тот момент не встала, чтобы запеть. Я бы не лежал здесь рядом с ней и не услышал бы от Луки 8: 16-18.

– О чем ты говоришь? – прохрипел я.

– Ворота в индустрию развлечений открыты только для тех, кто готов продать свою душу в обмен на богатство и социальный статус. Я духовный человек. Я никогда не позволю себе пойди в индустрию марионеток с отблеском символа с одним глазом или рогами, пирамидами и символом трех шестерок, создавая все это своими руками и пальцами каждой гламурной фотографией и каждым видео. Для моей лампы лучше светить своим светом в такой дыре, но искренне, где ты нашел меня прошлой ночью, чем светить своей лампой морально ущербным и развратным.

Я смотрел на нее, и понимал, что она не относится к женщинам на одну ночь, но я не имел никакого намерения увидеться с ней снова. Она светилась какой-то внутренней красотой. В ней я видел всю истинность цитаты – все ангелы Божьи приходят к нам в разном облике.

Когда я вернулся в отель, Сол поджидал меня. Его дар превратился в долг. Теперь я должен был ему пятьдесят тысяч долларов плюс проценты. А чего я ожидал? Сол Скитт не мог увидеть своей лампы, так как накрыл ее черной тряпкой.

Я вернулся в Англию и в течение шести месяцев внимательно и придирчиво разрабатывал свой план. Я воспользовался тем, что Сол не доверял никому, кроме, возможно, своей матери, но он совершил ошибку недооценивая меня. Он думал, что я был ростком, который вырастит в его могучих ветвях. Он заплатил за свою ошибку, причем очень дорого. Я отомстил за смерть отца и за свой путь гангстера.

Око за око. Жизнь за жизнь.

В течение четырех лет я тихо отсиживался в фоновом режиме, поглощенный работой в маленькой империи Сола. Никто не знал его лучше, чем я, поэтому был уверен, что смогу победить его. Его прихвостни никогда не видели во мне угрозу. Я вел себя единственным образом, как силовая структура. Осуществляя крайнее насилие. Я закончил свою охоту, учредив себя вожаком и быстро взял всю империю Сола под контроль.

Но я хотел видеть другую организацию.

Первую вещь, которую я предпринял – это сел за стол переговоров с БД Пилкингтоном и его отцом. Наши семьи враждовали из поколения в поколение, и естественно они не испытывали радости делить и устанавливать права на сферы влияний территорий, но даже они поняли, что я предполагал заняться бизнесом. Я безжалостно кромсал и очищал свою организацию. Больше не будет любых видов наркоты, проституции и не будет больше ростовщичества.

Я снизил скорость, но продолжал сбор дани за крышевание, так как это бы создало тогда опасный вакуум власти. Кроме того, мне необходимо это было для игорных домов и клубов. Я хранил слишком много контрабандного товара, потому что я цыган, в первую очередь, и испытываю отвращение к уплате налогов. Плюс я действительно, на самом деле хорош в этом.

Я нашел себе просто гениального бухгалтера и начал скупать недвижимость в самых востребованных районах Лондона, совершенно законно, через подставные компании. И по возможности я вкладывал деньги в стартапы Интернета. Только два из двадцати достигали высот в бизнесе, но они были небольшими и отлично подходили для отмывания грязных денег, а когда они становились успешными, то прибыли были просто астрономическими. Мое самое хорошее предприятие я продал за сорок миллионов.

Через два года после той роковой поездки, я вернулся в Вегас, чтобы найти Индиго. Я стал богачом, как она и предсказала. Я ничего не чувствовал к ней кроме искренней благодарности. Я хотел найти ее и сделать так, чтобы она смогла петь свои песни, не будучи марионеткой в индустрии развлечений. На этот раз я не шел пешком, а прибыл в лимузине к тому бару. Знак по-прежнему предлагал холодное пиво, но за стойкой стоял совершенно другой бармен.

Я описал ее.

– Извини, парень. Насколько я знаю, здесь никогда не было вокалистки, хотя я уже здесь почти год, – сказал он.

Ах, Индиго. Я всего лишь хочу дать тебе то, чего ты заслуживаешь больше всего: СЛАВЫ, СЛАВЫ, СЛАВЫ.

Я пробовал отыскать ее через всевозможные детективные агентства, но она не оставила ничего, кроме сценического имени. И считайте, что в моих руках не было не одной зацепки, чтобы выследить ее даже за приличные деньги. В конце концов мне пришлось сдаться, видно она не хотела, чтобы ее нашли.

Мне казалось, что я никогда больше не увижу ангела в своей жизни. До того дня, пока не спускался по лестнице в клубе моего брата и не увидел Лили Харт. Это была другая женщина, которая могла изменить всю мою жизнь.

Если она не ангел, то тогда хорошо замаскировавшийся дьявол.

Будешь стоять и слушать мой крик?

Но все в порядке, мне нравится, как ты лжешь,

Мне нравится, как ты лжешь.

«Love the Way You Lie» Rihanna

3. Лили

Несколько секунд я просто смотрю на него пребывая в шоке. Я никогда не могла предположить, что увижу такое зрелище. Большой Джек Иден мертвецки пьяный, развалился на полу гостиничного коридора. Он пытается как-то выпрямиться, упираясь ладонями в пол, но все равно заваливается. В его тщетных попытках есть что-то мальчишеское и такое покоряющее. Упираясь локтем, он смотрит на меня, приподнимая бровь.

– Здесь есть целый гардероб секс-игрушек, которые мы еще не попробовали, – говорит он и соблазнительно улыбается.

Я с недоверием качаю головой, по-прежнему оцепенев.

– Я заказала такси, мне нужно идти, – шепчу я.

Он моргает.

– Я думал, ты хотела увидеть меня в наручниках.

– Я не хочу, – жестко отвечаю я.

– Могла бы и соврать, – его голос переливается и звучит так мягко.

Я делаю два шага вперед и нависаю над ним. От него несет спиртным, глаза затуманены.

– Ну, так ты ошибаешься, – мягко отвечаю я.

– Нет? Ну, тогда я бы приковал тебя к кровати, – он протягивает руку и неуклюже гладит меня по лицу. – Меня не волнует, что ты коп, Лили. Я просто хочу, чтобы ты осталась.

Его некрасивый, неожиданный жест накрывает меня с головой. О Боже! Как сильно я хочу остаться, но я должна уехать. Он сильно пьян и не знает, что говорит. Я до сих пор помню его холодный взгляд, когда он закрыл дверь этим ранним утром и ушел, оставив меня голой и пугающе одинокой.

В замешательстве и смятении, я выпрямляюсь, чтобы увеличить расстояние между нами, отступаю на шаг назад и скрещиваю руки на талии.

Он хватает правой рукой меня за лодыжку, скользя вверх по ноге.

– Такая мягкая кожа, как у младенца, – с трудом выговаривает он.

Я должна уходить, но не могу оставить его в коридоре в таком состоянии. Мне следует, каким-то образом отвести его в комнату, перед тем как я уеду.

– Ты можешь встать? – спрашиваю я у него.

– Я родился стоя.

В таком состоянии он смешной, но заказанное такси прибудет через тридцать минут. Я тянусь к нему вниз, беру за руку и пытаюсь потянуть его, но он продолжает лежать в том же положении мертвым грузом, тогда я сажусь рядом с ним.

– Ну же, Джек, помоги мне. Мы должны пройти внутрь номера.

Он беззаботно смеется.

– Сними трусики.

– Прекрати, Джек.

– Просто сними их и встань надо мной, раздвинув ноги, чтобы я мог заглянуть тебе под юбку в твою восхитительную бархатную киску.

– Я не буду этого делать.

– Тогда я не пойду в номер, – говорит он, упрямо сжав челюсть.

– Я не могу поверить, что ты так пьян.

Он смотрит на меня, его глаза не в состоянии даже четко сфокусироваться.

– Пьяный – это когда ты доходишь до ручки. Я еще не дошел, потому что точно знаю, где я нахожусь и что делаю. К тому же это не имеет отношения к нашей дискуссии.

– Ну, я не буду снимать с себя трусики и стоять над тобой, так что бы ты мог смотреть мне под юбку.

– Почему нет?

– Потому что любой может прийти сюда!

Он хихикает.

– Это как раз отлично. Страх, что тебя застукают, всегда заставляет тебя быстрее кончать.

Он скользит рукой мне между ног и начинает тереть шелковую промежность на моих трусиках. Его глаза поблескивают, потому своей рукой он обнаруживает, несмотря на мои ханжеские возражения, что я уже возбудилась. И от его внимания не ускользает, что я не отталкиваю его руку. Он гладит влажную материю и торжествующе улыбается.

– Ну же, побудь искусителем. Дай всего лишь разок лизнуть. Я умираю от желания запустить в тебя свой язык, – его глаза полуприкрыты, взгляд тяжелый от выпитого и желания. Я чувствую, что становлюсь все более и более возбужденной, ткань на трусиках уже совсем стала мокрой.

– Дам только разок, – сурово говорю я.

– Честное слово.

– И потом ты пойдешь со мной в номер?

– Клянусь, умереть мне на этом месте, – торжественно обещает он.

Я быстро встаю и снимаю трусики, он молча наблюдает. Не говоря ни слова, он протягивает руку, и я отдаю их ему. Пока он неуклюже запихивает трусики в карман, я украдкой смотрю направо и налево. Коридор пуст, поэтому делаю шаг вперед, вставая над его лицом с разведенными ногами.

Он широко улыбается.

– Теперь я могу умереть счастливым, – он смотрит прямо мне в глаза. – Опустись мне на лицо.

Я упираюсь ладонями в стену и опускаю бедра, пока моя киска не касается его рта. Оказывается, он хочет не только разок лизнуть, потому что моментально захватывает мой клитор зубами, я нахожусь в этой жуткой ловушке, в ужасной позиции.

– Ты сказал, что только лизнуть разок, – отчаянно говорю я.

Его руки скользят вверх по моим бедрам и крепко хватаются, удерживая за мои голые ягодицы.

– Я соврал, – приглушенно отвечает он, начиная усиленно сосать клитор.

– Сейчас уже придет такси, – чуть ли не плача отвечаю я, но ощущения, которые поднимаются между моих ног по всему телу, заставляют просто застонать и заскрежетать зубами. В конце концов, я могу взять и другое такси. А затем другой голос, который оказывается гораздо сильнее, говорит: «А что будет, когда он протрезвеет? Что произойдет, когда Миллс и парни в департаменте узнают?» Эта мысль настолько отрезвляющая, словно ушат холодной воды, вылитый мне в лицо.

Из последних сил я мобилизую себя и отхожу от него подальше, уставившись в его глаза, тяжело дыша, полностью возбужденная и напуганная.

– Ну, ладно, посмеялись и хватит, теперь давай вставай, – говорю я задыхающимся голосом.

Он молча, повинуясь протягивает мне руку, я беру ее и тяну вверх. Он так легко поднимается на ноги, похоже ему и не нужна была моя помощь.

– Ты в порядке? – спрашиваю я.

– Никогда не чувствовал себя лучше.

Я помогаю ему дойти до кровати. Он падает на нее и специально тянет меня за собой, я оказываюсь под ним, и он пристально смотрит мне в глаза.

– Итак, ты планируешь уехать, да?

– Я думала, ты хотел, чтобы я ушла, – шепчу я.

– Ну, конечно. Ты самая странная девчонка, Лили.

– Почему же ты ушел тогда от меня?

Он хмыкает.

– Я хотел посмотреть, что ты будешь делать. Я не думал, что у тебя займет так много времени сделать свой очередной ход, – он скатывается с меня и ложится на спину, вытаскивая пачку сигарет из кармана рубашки.

Я хмурюсь.

– Ты не куришь?

– Курю... во время крайне наглой провокации, – он зажигает сигарету и глубоко затягивается, выпускает дым и поворачивает ко мне голову. – Я выкуривал пачку в день, когда мне исполнилось девятнадцать.

Слишком многого я не знаю о нем.

– А что ты сделал, когда ушел из номера?

Он с удивлением выдыхает.

– Я сел у двери, позвонил вниз и попросил принести мне бутылку виски и сигареты. Они очень любезны. Хотели принести еще и стакан, но я сказал им не беспокоиться на этот счет.

На конце сигареты собрался пепел, который вот-вот может упасть, и я начинаю передвигаться, чтобы найти блюдце или что-нибудь еще, что можно использовать как пепельницу, но он сразу хватает меня за запястье.

– Куда-то собралась, юная леди? Я еще с тобой не закончил.

Я наклоняюсь к нему и шепчу на ухо.

– Разве твой член не слишком вялый для этого?

Он смеется, прекрасным глубоким смехом, затем тянется к моему уху и шепчет в ответ:

– Я жесткий и изголодался по тебе, детка.

Мое тело тут же напрягается и возбуждается.

– Правда?

– Точно. Все девять дюймов.

Я ничего не могу с собой поделать, улыбаюсь, как дурочка.

– Посмотри и сама все увидишь.

Я отодвигаюсь от него и смотрю прямо ему в глаза. Они затуманены с поволокой чувственности и соблазнительного обещания. Я скольжу рукой к его промежности, и через материал ощущаю насколько он жесткий. Мое тело мгновенно реагирует, во рту все пересохло. Я лихорадочно облизываю губы.

– Пусти меня, я хочу принести тебе пепельницу.

Я обнаруживаю стакан на журнальном столике и возвращаюсь обратно в комнату. Джек снял рубашку и полулежит, привалившись к подушкам. Он пристально и задумчиво рассматривает, держа между пальцами, черную фишку стоимостью в десять тысяч фунтов из «Эдема». Прядь волос падает ему на лоб, и он медленно поднимает на меня глаза. В этот момент он совершенно не выглядит пьяным, просто какой-то пустой взгляд, совершенно опустошенный.

Я застыв стою в дверном проеме.

Не могу сказать, о чем он думает. Он затягивается сигаретой и медленно выпускает дым. Кладет фишку на прикроватный столик и поворачивается ко мне.

– Проходи, – мягко приглашает он. – Я умираю от желания трахнуть тебя своим языком.

– Это неприлично, – говорю я, снимая с себя юбку по пути к кровати. Я залезаю к нему на матрас, забираю сигарету и тушу ее в стакане, и двигаюсь к его лицу, чтобы моя киска была напротив его рта.

Я выгибаюсь назад от того, как он начинает пожирать меня. Я кончаю быстро и интенсивно. Заглянув ему в глаза, вижу, что они стали почти черными от желания. Удерживаясь за спинку кровати, я поворачиваюсь и медленно начинаю проводить рукой по его промежности. Я переползаю вниз по его телу и начинаю снимать с него брюки.

– Мне нужно отлить. Никуда не уходи, – говорит он.

Я слышу, как сильная струя льется в унитаз и вспоминаю, что говорила моя бабуля: «О здоровье мужчины можно судить по силе его утренней мочи». Ну, это точно. Он явно здоровый мужчина. Я слышу, как он открывает кран с водой и потом через какое-то время возвращается. Он кажется более трезвым сейчас, хотя еще немного и пошатывается.

Он останавливается у края кровати и смотрит на меня.

– Каждый раз, когда я вижу твой сексуальный ротик, я хочу его трахнуть. Я хочу трахать его, пока твои губы не станут красными и опухшими, а потом мне хочется трахать их по новой еще больше.

И именно этим он и занимается, после того, как отменят вызванное мной такси. Он вешает телефонную трубку и трахает мой рот долго и глубоко, заканчивая моей киской. В сегодняшнем сексе нет нежности, и ни один из нас на нее не претендует. Это чистая похоть, первородная похоть. Наши тела тянутся друг к другу и сердца отзываются на это быстро, но мы не можем получить то, чего действительно хотим. По крайней мере это высказывание верно для меня. То, что я хочу – это какой-то мерцающий мираж вдалеке, который находится в такой дали, явно за пределами моей досягаемости.

Позже он лежит рядом со мной. Я вижу, как на нем начинает сказываться действие алкоголя. Он пытается отважно бороться со сном, бесконечно моргая.

– У тебя будет адское похмелье, когда ты проснешься.

– Я выживу, – бормочет он.

– Засыпай, Джек, – советую я.

– А ты будешь здесь, когда я проснусь?

Я делаю паузу.

– Да.

– Не оставляй меня, Лили или Джуэл, или как там твое настоящее имя.

– Мое настоящее имя Лили Стром, – шепотом отвечаю я.

Его глаза расширяются.

– Нет, тебя зовут Лили Иден, – также шепотом отвечает он.

Я грустно улыбаюсь, и он проходится кончиками пальцев у меня по бедру. Мое тело тут же начинает трепетать от его нежных прикосновений, соски оживают, набухая, темнея, покалывая, взывая к нему. Я не могу не о чем больше думать, только чувствовать и растворяться в сильном ощущение, словно он дотрагивается до моей души. Это чувство настолько невыносимое, за гранью ощущений, и слезы сами собой начинают литься у меня из глаз.

Несмотря на все препятствия, наши тела всегда тянутся друг к другу. Мой мозг говорит: «Нет», но тело говорит, что этот мужчина должен стать частью моего будущего. Я должна найти способ для нас, чтобы мы смогли быть вместе. Я не могу остаться здесь в состоянии растерянности и полной уязвимости. Мне нужно время, чтобы разобраться во всем, с Миллсом, своей работой и ужасным чувством вины за то, что влюбилась в этого мужчину.

Он перестает гладить мое бедро и проводит пальцем по дорожке моих слез. Я с трудом сглатываю и моргаю, он кладет палец в рот.

– Соленые, – говорит он.

У меня появляется грустная ел заметная улыбка.

– Знаешь, что выдры держатся друг с другом за руки перед сном, чтобы их не унесло во сне?

Я кладу руку в его, и он с силой ее сжимает.

Он улыбается, и его веки закрываются, но он с трудом открывает их снова. Это проигрышная борьба со сном, уже не долго осталось.

– Когда впервые я увидел тебя, то подумал, что ты ангел спустившийся, чтобы спасти меня, – бормочет он.

Я ничего не говорю, просто смотрю, как он скользит в глубокий пьяный сон. Еще несколько минут я лежу рядом с ним, наблюдая и слушая его ровное дыхание. Когда его тело становится полностью расслабленным и совершенно мертвым для этого мира, я медленно вытягивать руку из его хватки, но он так крепко сжимает свои пальцы, цепляясь за меня, как клешней. Нежно по одному я отцепляю его пальцы, медленно и ласково целую его в лоб.

Тихо выбираюсь из кровати и одеваю юбку, достаю свои трусики из кармана его брюк и направляюсь в гостиную, беру бумагу и пишу записку:

«Я не убегаю. Мне просто необходимо какое-то время, чтобы подумать и разобраться с направлением выхода... Целую Лили», я тихо закрываю дверь номера. Я успеваю еще на самолет, по-прежнему находясь в оцепенении, и только высоко в небе, вижу у себя на пальце свадебное кольцо. В ужасе начинаю крутить его, не веря самой себе, что ушла от него. У меня в теле образовалась дыра в том месте, где должно находиться мое сердце.

4. Лили

Я прохожу таможенный контроль в аэропорту Хитроу и направляюсь прямиком к таксофонам. Нахожу, который работает на монетках, и укладываю монеты в ряд вдоль металлической полочки. Сняв трубку, беру одну, вставляю в слот, набираю номер Робина. Раздается щелчок его автоответчика, у меня возникает мысль, что вероятно я ошиблась номером, я по-прежнему сжимаю трубку и подумываю нажать на рычаг, так ничего и не сказав, но потом слышу свой голос:

– Привет, Робин. Не паникуй. Все отлично. Просто захотелось пообщаться, сказать привет. Позвоню в другой раз. Пока-а.

Я нажимаю на рычаг, отключаюсь и прикрываю глаза от сожаления, настоящего сожаления из-за того, что позвонила ему. Это похоже еще одна ошибка. Хотя мой голос звучал нормально, даже можно сказать весело, но пока я разговаривала с его автоответчиком, мое сообщение уже произошло. Он поймет, что я звоню из аэропорта, поскольку обладает определенными навыками читать между строк, и тревожный сигнал прозвучит у него в голове, зачем мне, если все хорошо, звонить ему из аэропорта, чтобы просто поздороваться. Мне кажется, что каждое решение, которое я принимаю за последнее время, закапывает меня все глубже и глубже в яму.

Под влиянием данного момента, я решаю не ехать в квартиру компании, а вместо этого беру такси к дому своей бабушки. К сожалению, глядя в окно машины, у меня даже и в мыслях не возникает позвонить маме. Я знаю, что мне следует это сделать, но с тех пор, как погиб Льюк, она так сдала, что я научилась справляться со своими проблемами молча и сама или обсуждать их с бабулей.

Водитель высаживает меня напротив ее квартиры, находящейся на первом этаже, я подхожу к синей двери и нажимаю на звонок. В окне появляется ее маленькое личико, я машу рукой, она расплывается в широченной улыбке, и становится похожей не на бодрую семидесяти двухлетнюю старушку, а на радостного ребенка.

Через считанные секунды ее сияющее лицо появляется в проеме двери.

Она встречает меня традиционным китайским способом, интересуясь, не голодна ли я.

– Да, – отвечаю я автоматически, и она энергично тянет меня через порог, над которым висит по Фэн-Шую кот, с двигающимися лапами, ведя в маленькую затемненную кухню. Здесь находится старомодная мебель из темного дерева, в воздухе пахнет ладаном, который горит перед красным молитвенным алтарем Божества Кухни, Зао Йюн, и перед статуей стоят подношения: синяя миска с апельсинами.

– Садись, садись, – говорит бабуля, и начинает заполнять электрический чайник водой.

– Я вообще-то не голодна, – протестую я.

– Ты никогда не голодна, – ворчит она. Она включает чайник и поворачивается ко мне, поставив руки на бедра. – Только посмотри, настолько худой ты стала, как былинка, качающаяся на ветру. – Она сужает глаза. – И ты опять лежала на солнце?

– Это называется загар, ба.

– Загар, так я и поверила, это совершенно не непривлекательная западная традиция, которой ты злоупотребляешь. Ты бы видела свою прабабушку. Она была такой белой, как цветок лотоса.

– Говоря о традициях, не она ли тогда попала в переплет?

Она смотрит на меня неодобрительно.

– И как это касается твоей кожи?

– Бабуля, – говорю я устало, – я пришла к тебе не для того, чтобы говорить о состоянии моей кожи.

Она качает головой и направляется к холодильнику, роется внутри и выуживает белые булочки из муки, сделанные в Гонконге, с курицей и свининой. Она показывает мне пакет.

– Видишь? Твоя любимая марка.

– Спасибо, – не сопротивляясь говорю я. Последнее, что мне необходимо на данный момент – это еда.

Пока она укладывает булочки в пароварку, я оглядываюсь вокруг. Фактически ничего не изменилось на кухне у бабушки. С тех времен, когда мы с Льюком были детьми, все выглядит также и остались даже те ж запахи. Мы очень любили приходить к ней, словно попадали на какой-то праздник – фестиваль лунного пирога, фонарики, китайские новогодние праздники, когда ели прилипающие сладкие пироги и получали деньги в красных пакетах, и поджигали печенье на кухне перед Богом, чтобы наша благодарность, была скорее услышана на небесах.

Бабуля вытирает руки и садится рядом со мной.

– Ба, – начинаю я. – Ты знаешь, что я стала офицером полиции под прикрытием, правда ведь?

– Конечно. Ты же сама мне сказала об этом. Я еще не выжила из ума, знаешь ли?

– Ну, хорошо. Меня отправили на задание и... э-э...

Ее темные острые глаза пристально смотрят на меня с любопытством.

– Мне кажется, что я, ну, испытаю некие чувства к своей цели.

Выражение ее лица не меняется.

– Расскажи мне о нем. Что он за человек?

– Он очень добр к своей семье, а также к животным, и... он достаточно честный.

– Тогда, почему полиция интересуется им?

– Для них он видится в образе наркодилера.

Я вижу страх в ее глазах, и она крепко сжимает руки.

– Но я не думаю, что он один из них.

Ее руки рассоединяются с облегчением.

Я прикусываю губу.

– Но я также боюсь, что думаю о нем так, потому что испытываю чувства.

Бабуля наклоняется вперед.

– Возможно, полиция ошибается?

– Вряд ли, – нехотя отвечаю я.

Она хмурится и внимательно пристально смотрит на меня, изучающе.

– Так зачем ты пришла ко мне тогда?

Пару секунд я внимательно смотрю в ее такие родные глаза. И вдруг осознаю, что пришла не только повидаться с ней, а потому что я ей доверяю. Я доверяю ей во всем, а не в каком-то ерундовом вопросе. Я доверяю ее непредвзятому мнению, за исключением таких вещей, как загар и все, что касается современных западных традиций. Но что еще более важно, я чувствую, что во всей этой ситуации что-то не так. Если я расскажу ей все, то именно она сможет увидеть то, что я упустила.

– Я пришла к тебе, потому что чувствую себя растерянной и виноватой. И я знаю, что ты не сможешь исправить данную ситуацию, но, возможно, просто поговорив со мной о ней, все как-то проясниться для меня.

– Почему ты чувствуешь себя виноватой?

– Я считаю, что предала Льюка самым худшим из возможных способов, влюбившись в подозреваемого наркоторговца. Даже если полицейские не правы, но скорее всего это самый маловероятный факт, все равно все превратилось в ужасный, самый ужасный бардак. Мне кажется, словно я настолько погрязла в мерзости и грязи, что какая-то часть меня никогда не выберется оттуда.

Бабушка наклоняется ко мне.

– Когда ты родилась, я хотела, чтобы твоя мама назвала тебе Лотус, но она отказалась. Она сказала, что это имя слишком старомодно. Надеясь на компромисс, она назвала тебя Лили, но она не понимала всего до конца. Она подумала, что раз меня зовут Лан, что означает Орхидея, что я пожелала тебя назвать тоже в честь цветка. Я не это имела ввиду. Я хотела назвать тебя Лотосом, потому что, взглянув в твои огромные голубые глаза, почувствовала чистоту силы и чистоту твоей личности. Моя внучка должна была вырасти сильной и чистой, как Лотос, который может быть в грязи и жить в болоте всю жизнь, но все равно вырастет чистым и непорочным. К тебе не сможет прилипнуть ни одна капля грязи и слизи болот.

Мои глаза наполняются слезами, я быстро моргаю.

– Я не чувствую себя настолько чистой, ба. На самом деле мне кажется, словно мои чувства к Джеку и чувство вины за предательство Льюки, затмевают мои инстинкты и интеллект, и я упускаю что-то…, что-то очень важное для себя.

Она накрывает мою руку своей.

– Когда ты была еще ребенком и тебе не было и двух лет, я сажала тебя на это шкаф, – она кивает головой на высокий, лакированный шкаф, где хранит всякую всячину. – Я говорила тебе не двигаться, и самое удивительное, ты не двигалась. Ты могла сидеть там часами, свесив ноги и не двигаться.

Я смотрю на шкаф, даже сейчас он кажется мне высоким, чтобы посадить на него ребенка.

– Удивительно, ты чувствовала опасность, но не боялась. Я могла даже уйти из кухни. Я собственно и делала так несколько раз. Но я бы никогда не посадила на него Льюка, потому что никогда не могла до конца доверять ему. Я всегда понимала, что он не знал, что было для него хорошо, а что плохо. Ты должна довериться своим инстинктам. Если тебе кажется, что он хороший человек, я верю тебе. Если твоя интуиция подсказывает, что что-то не так, тогда тебе следует безоговорочно довериться ей.

Я с благодарностью киваю, понимая, что бабуля права. Единственный раз, когда пошло все не так в моей жизни, когда я не последовала своим инстинктам.

– Есть еще кое-что, что меня действительно беспокоит. Я так люблю его, что не могу представить свою жизнь без него, но не знаю, на самом ли деле, он заботиться обо мне или для него это всего лишь простой секс.

Глаза бабушки сверкают.

– Мужчина может найти секс в любом месте.

– Да, но не тот вид секса, который у нас. Мы не можем удержать наши руки вдали друг от друга.

– Интимные отношения – это плоть очищающая путь для сердца и души, – говорит она легко.

– Но что произойдет, если это только похоть и нет любви?

– Подожди здесь, – командует бабуля и выходит в коридор. Я слышу, как она направляется к себе в спальню и открывает шкаф. Она возвращается с маленькой коробочкой, грубо усеянной ракушками. Она ставит ее на стол передо мной, садится напротив и поднимает на меня глаза.

– Давай, открывай, – приглашает она.

Я делаю, что она велит и нахожу внутри полный ассортимент маленьких, никчемных предметов – желтую кнопку, кусочек блестящей фольги, ярко-оранжевую серьгу, винт... я поднимаю на нее глаза.

– Для чего все эти вещи?

– Разве ты не помнишь их?

Я хмурюсь, что-то смутное, похожее… на какой-то сон возникает у меня в памяти. Я беру оранжевую серьгу, такая гладкая и старинная. Смотрю на нее.

– Я помню ее. Знаю, что она моя, но не помню откуда она взялась, и как очутилась в моем прошлом.

Она улыбается.

– Да, эти вещи принадлежат тебе. Тебе было три года, до пяти ты жила с дедушкой и мной в арендованном доме недалеко от заброшенной фабрики. Много ворон кружило там. Они обрушивались на еду, которую ты случайно роняла на землю. Но потом ты начала их кормить, орехами, сухарями, сухим кормом для собак. И они стали приносить тебе дары. Ты кормила всех ворон, они все прилетали к тебе и тем самым показывали свою любовь.

– Я не помню, – расстроенно говорю я.

– Это было слишком давно.

И вдруг у меня в памяти возникает картинка – стая ворон на земле рядом со мной. Они все заняты едой. Я улыбаюсь бабули от воспоминания.

– Я вспомнила их. Зачем ты достала эти вещи мне сегодня?

– Яркие блестящие вещи, даны нам в виде подношения теми, кто нас любит, – она переводит взгляд на мое кольцо, – как это.

– Ты заметила?

– Я старая, но не слепая, – говорит она, и направляется, чтобы достать булочки из пароварки.

Я вздыхаю.

– Да, мы поженились. Но я боюсь, что все это создает еще более огромный беспорядок в наших отношениях.

– Не бери в голову. Давай поедим сначала. Как говорят всегда англичане? Все образуется.

– Ба, почему Льюк, и я тогда жили с тобой?

Бабуля даже не поворачивается ко мне.

– Твоя мать была больна тогда.

– Она не хотела нас, не так ли?

Бабуля моментально резко поднимает голову, и в ее глазах отображается ярость, я никогда не видела ее такой.

– Она хотела вас обоих, но она была больна, Лили. Она была больна, так же, как и Льюк.

Очень много я не знаю о своей семье, но я пытаюсь узнать. Наконец, какой-то кусочек головоломки занимает свое место. Теперь я понимаю, почему Льюк, и я всегда чувствовали себя посторонними. Наша мать просто отказалась от нас, даже когда мы были еще младенцами. Не зря я так боюсь любви. И, пожалуй, это одна их причин, почему Льюк стал употреблять наркотики, что-то внутри нас не хватало.

Когда ба кладет передо мной булочки, я понимаю, что на самом умираю с голоду. Я почти ничего не ела в самолете, и давно не ела нормального обеда, после ужина в «Shanghai Lily».

* * *

Я остаюсь у бабушки на ночь. Дядя Сенг, старый друг, приходит на ужин, и мы едим суп-лапшу с рыбными тефтелями, и Kitato играет в фоновом режиме. Дядя Сенг смешит нас, и бабушка много смеется над его шутками. В это время я облокачиваюсь на спинку кресла, попивая белый чай и чувствую, что мне не хватает Джека рядом со мной. Дядя Сенг рано уходит, а я направляюсь на кухню, мыть посуду. Я говорю бабуле, чтобы она отдыхала, но она приходит ко мне и помогает вытирать.

– Ты должно быть устала. Лучше иди спать, – говорит она, вешая полотенце.

– Да, думаю пойду. Спокойной ночи, ба. Спасибо за сегодняшний день, – говорю я, нагибаясь, чтобы поцеловать ее.

– Ты не будешь рассказывать матери, что я сажала тебя на шкаф, правда ведь? от нас спрашивает она.

Я смеюсь.

– Зачем же ты делала это?

– Потому что ты выглядела там такой милой и величественной.

– Ах, ба, как я люблю тебя, – шепчу я и крепко обнимаю ее маленькую хрупкую фигурку. Ее ребра кажутся такими маленькими, похожими на птичьи.

– Спи спокойно, мой маленький Лотос.

Я забираюсь в свою постель и почти сразу же засыпаю. Мне снятся вороны, которые приносят мне дары. Их однородная чернота не такая пугающая, не такая оскорбительная. Я открываю им свои объятья и принимаю их с радостью. Они мои особые друзья из давнего другого времени.

5. Лили

Я оставила ключи от дома Джека у него в чемодане до того, как покинула «Hard Rock» отель, и это означает, что я не могу прийти к нему в апартаменты, если он сам мне не откроет дверь. К счастью, стоя через дорогу напротив его дома я вижу, что его автомобиль припаркован неподалеку, но в другом месте, а не в том, когда мы уезжали в Вегас. Это наводит меня на мысль, что он вернулся и находится в пентхаусе. Я не знаю, какой прием меня ждет, но надеюсь, что он не отвернется от меня.

Его тело не позволит этого.

Возможно, именно поэтому я не звоню ему перед тем, как прийти. Звонок не даст физического притяжения. Я перехожу на противоположную сторону улицы, останавливаюсь у подножия лестницы, потому что вся смелость вдруг у меня улетучивается. Я начинаю ужасно нервничать, у меня такое впечатление, словно внутри создался вакуум, выкачав весь воздух. Я совершаю глубокий вдох, понимая, что боюсь его увидеть, не зная, как он может отреагировать на меня в трезвом состоянии.

Давай, Лили, сделай всего лишь несколько шагов вперед, итак, ты зашла слишком далеко. Твой побег, на самом деле не похож на настоящий побег, ты оставила записку, и тебе нужно было время просто немного подумать.

Я смотрю вверх на небо, все в белых облаках.

Мне осталось сделать всего лишь несколько последних шагов и нажать на звонок. Я очень хочу увидеть его снова, но также очень боюсь в его лице встретить незнакомца с холодными глазами. Я рассуждаю про себя, задавая самой себе вопросы: «Что может случиться самое худшее? Он просто захлопнет дверь прямо перед моим носом». Но тихий голос говорит: «Я не готова к этому. Я не могу вернуться назад к той себе, которой была, когда потеряла Льюка». Это плохая идея. Может мне стоит уйти, а потом все-таки сначала позвонить ему. Подготовить его. Я начинаю поворачиваться, чтобы уйти, когда периферическим зрением замечаю, как дергается у него занавеска. О Боже мой! Он уже увидел меня.

Я мобилизуюсь, так как не хочу, чтобы он подумал, что я трусиха. Легко бегом поднимаюсь по лестнице и нажимаю на звонок.

Дверь почти мгновенно открывается, и слова застревают у меня в горле, глаза становятся огромными от шока, и я чувствую, как съеживается моя душа. К этому я явно не была готова.

– Ну, что ж, гляньте, кого кошка принесла на хвосте, – растягивая слова говорит Андреа Морнингтон, насмешливо проходясь взглядом по моему телу, хотя на ней всего лишь одета только чертовая рубашка Джека! Даже пуговицы не застегнуты, словно она только что набросила ее на обнаженное тело и даже не потрудилась до конца соединить полы вместе. Из-под рубашки видны ее длинные голые ноги, с ногтями покрашенеыми в довольно насыщенный персиковый цвет.

Черт с ним.

Он вернулся к ней!

Вот так просто.

Ощущение от шока настолько велико, что мне становится физически плохо, словно меня сейчас вырвет. Я ревную, причем ужасно ревную к ней, стоящей в его рубашке. В эту минуту я совершено не думаю, что предала его ранее. Единственное чувство, которое засело у меня внутри – меня предали, целиком и полностью. Я на самом деле поверила, что у нас было что-то редкое и особенное, некая глубокая связь, которой у меня никогда не было ни с кем.

Ее глаза внимательно наблюдают за моими страданиями причем с большим удовольствием, в ее взгляде нет ни грамма жалости. Я настолько ясно это вижу. Она никогда в своей жизни не вопила от боли, и никогда не была разорванной и оторванной веткой от древа своей семьи. Она одна из тех счастливых женщин, удостоившаяся не испытывать такой ужас.

Я открываю рот, но ни слова не выходит!

– Всегда не плохо бы сначала позвонить, – нагло советует она.

Я не чувствую ярости, только боль. Причем такую боль, что мне хочется ее ударить или выцарапать ей глаза. Я просто хочу убежать куда-нибудь, где никто меня не найдет, спрятаться и выть от этой боли.

Какая-то часть меня отказывается верить своим глазам. А что, если она обманывает меня? Что, если его здесь нет? Ко мне прибывают силы.

– Он здесь?

– Разве не очевидно, что да, – говорит она с иронической ухмылкой.

Я не буду царапать твое самодовольное, избалованное лицо, но я добавлю тебе вот это:

– Скажи ему... скажи ему, что приходила его жена.

И не дожидаясь ее реакции, я резко отворачиваюсь, от этого меня ведет в сторону. Ноги перестают меня удерживать, сделав первый шаг, взмахиваю руками, у меня невольно вылетает из горла крик, и я начинаю падать прямо лицом на жесткий, бетонный пол.

Ах ты, черт! Теперь она еще ко всему прочему станет свидетельницей моего полнейшего унижения.

Мое падение также внезапно прекращается железной рукой, покрытой капельками воды и сильной, обхватывающей меня за предплечья и дергающей назад. Ее сила настолько велика, что я ударяюсь о твердую стену накаченных мышц еще влажных. Свежий запах мыла и шампуня обволакивает меня с ног до головы.

В оцепенении я замечаю, как меня тянут через дверной проем мимо Андреа, стоящей с открытым ртом. Я, пребывая в шоке, оглядываюсь через плечо на хозяина руки. Его волосы прилипли и ручейки воды стекают по лицу и шее. Мой ошеломленный мозг делает пометку: он был в душе. Вокруг его восхитительных бедер обернуто всего лишь маленькое, белое полотенце. Должно быть, он схватил первое попавшееся под руку, и ринулся к двери, как только услышал звонок в дверь.

Он понял, что это я звоню в дверь?

Он толкает меня в гостиную, и крепко удерживая за руку, поворачивается к Андреа, которая следует за нами и с любопытством наблюдает, стоя в дверях. Странное, непостижимое выражение отражается у него на лице. Он слегка с раздражением и возмущением качает головой.

– Переодевайся в свою собственную одежду и оставь нас, Андреа, – говорит он жестко.

– А что насчет ланча? – спрашивает она, надувшись.

– А что насчет ланча? – очевидно, ему трудно сдерживать свой нрав в узде.

– Ты обещал отвезти меня.

– Отведу в другой раз... если ты уберешься отсюда прямо сейчас.

Обидевшись, но с впечатляющей помпезностью, она сбрасывает рубашку на пол и остается в нижнем белье, нагибается к дивану, где сложена ее одежда. Сука! Она хотела, чтобы я подумала, что она голая под рубашкой Джека и помешала их интимным отношениям. Джек переводит взгляд на меня. Меня мучает столько вопросов, но я слишком заторможена, чтобы что-то спрашивать, тем более что по-прежнему стою с открытым ртом.

Я заставляю себя закрыть рот, в конце концов мне стоит подождать, пока она не уйдет прежде, чем я начну выплескивать все дерьмо наружу.

Она стреляет в меня убийственным взглядом, а затем переводит глаза на Джека с подделанной счастливой улыбкой.

– Увидимся позже, – говорит она и покачивая бедрами выходит из комнаты.

Мы слышим, как закрывается входная дверь, и Джек громко кричит устало в сторону коридора:

– Не заставляй меня подходить к тебе и выпроваживать вон, Андреа.

Слышится глухой звук возмущения, а затем дверь сильно хлопает.

– Как ты узнал, что она не ушла?

– Когда дело касается Андреа, она часто хлопает дверью.

Мой мозг сейчас просто взорвется от бурлящих эмоций. Да как он смеет? Как он смеет вести себя так, словно ничего не произошло?

– Что она здесь делала?

– Когда она пришла я тренировался, потом пошел принять душ. Она должна была подождать...не раздеваясь, остаться в одежде.

Мне до сих пор не нравится его ответ. Андреа, очевидно, чувствует, что имеет какую-то власть над Джеком. И что это такое – отвести ее на ланч? Я ничего не могу поделать со своей ревностью, но сейчас не время для этого. У нас имеются другие, гораздо более важные темы для разговора.

Я поднимаю на него глаза и вдруг понимаю, что он стоит передо мной в совершенно неадекватном маленьком полотенце, уставившись на мои губы. От него волнами исходит тепло. Я перевожу взгляд от его тлеющих глаз на горло.

– Я рад, что ты пришла, – бормочет он.

– Почему? – с трудом спрашиваю я. Его близость заставляет меня трепетать. Прошло всего лишь очень мало времени, пока мы не виделись друг с другом и тем не менее, почему-то это время ощущается, словно прошли года, с тех пор, как он был внутри меня.

– Потому что ты спасла меня от проблем, отправляться за тобой в Воксхолл, чтобы вернуть твою задницу сюда.

Мои глаза тут же устремляются к его лицу.

– Ты знаешь, где я живу?

– Тебе очень характерны две вещи, принцесса. Ты слишком наивна, но это для твоего же блага, и на тебе всегда слишком много одежды, бл*дь, – его голос низкий и хриплый, и он смотрит на меня, как голодный зверь.

Я непроизвольно краснею и чувствую влагу между ног. Воздух вокруг нас покалывает от различных эмоций.

– Хм, нам на самом деле нужно поговорить, Джек.

– Как раз подходящее время, но сначала..., – восхитительно плавным движением он расстегивает и стягивает мои джинсы вниз по ногам. – Я должен тебя трахнуть. – Сидя на корточках, напротив моей промежности, я чувствую теплые волны воздуха от его дыхания даже через трусики. Я судорожно вздыхаю. Матерь Божья, этот мужчина что-то с чем-то. Я упираюсь ладонями о выпирающие крепкие мышцы его плеч, он опускает мои трусики на пол, я переступаю через них.

– Нам на самом деле сначала стоит поговорить, – шепчу я без всякого осуждения.

– Ты не хочешь хотя бы чуть-чуть почувствовать мой член внутри себя?

– Не совсем так, – ахаю я.

– Ты так сильно течешь, детка.

– Ты осел, Джек.

Он улыбается, сверкая глазами.

У меня тяжелеют груди, соски становятся жесткими и жаждущими, чтобы до них дотронулись. «Разве должна быть такая реакция?» – пытается вразумить меня мой разум мимолетно, но вопрос так и остается без ответа, как только он входит своим пальцем внутрь меня. – Ой, – вскрикиваю я.

– Ах, конечно, – говорит он, вставая и передвигая, направляя меня, пока я не упираюсь спиной в стену. Он хватается за свое неадекватное смешное полотенце и стягивает его с бронзового тела, бросая на пол. Я мимолетом вижу его во всей славе и красоте, его член упирается мне в правое бедро, он подхватывает и приподнимает меня вверх. Я оборачиваю ноги вокруг его жесткой талии. Я принадлежу ему. Я вернулась к нему, потому принадлежу ему. Член трется по моим складочкам уже скользким от соков.

– Я не могу дождаться, желая почувствовать тебя, зарывшись в сладкую киску, сжимающуюся вокруг моего петуха, – нежно говорит он, пока его большой палец массирует мне клитор, заранее зная, что такая ласка сводит меня с ума.

– Черт побери, тогда войди в меня, – рычу я.

У него вырывается низкий смех, и он насаживает меня на свой член.

– О, Боже! – стону я, глядя на него снизу-вверх. Господи, как же я соскучилась по его толстой плоти, похороненной глубоко внутри себя. Он просто превосходно наполняет меня. Это абсолютное совершенство.

Его глаза пылают напротив моих.

Совершенно опьяненная его взглядом, я стону. Возможно, из-за того, что я вернулась с единственной мыслью, принимая факт, что я люблю его и сделаю все, что в моих силах, чтобы удержать его в отличии от моих мыслей ранее.

Он безостановочно врезается в меня, пока мои ноги не начинают дрожать от напряжения. Я боюсь, что прямо рухну на пол.

– Я больше не выдержу, – ахаю я, и моя киска сжимается, как сумасшедшая.

– Выдержишь, – говорит он. – Помни, что я полностью владею тобой. Ты будешь возбуждаться, когда я начну возбуждать тебя и останавливаться, когда я решу остановиться. – Он резко шлепает меня ладонью по заднице, звук отражается громко и чмокающе, и это место начинает жечь огнем. Но боль превращается в удовольствие. Я сильнее сжимаю лодыжки, крепче сомкнув ноги вокруг его бедер, обхватив руками его за шею, и находясь в подвешенном состоянии, дрожа всем телом. Его ладони поддерживают мои ягодицы, удерживая меня на месте.

– Джеееееек... я кончаю, – предупреждаю я его.

– Нет, – рычит он. – Ты кончишь, когда я скажу тебе, бл*дь, кончить.

– Я не могу больше ждать, – в отчаянии стону я.

– Можешь, – он наклоняет голову и поглощает меня своим языком у меня во рту. Я с жадностью начинаю его сосать. Я чувствую, как очередная волна сжимает мышцы, и я изо всех сопротивляюсь этому. Мой пульс стучит, как молот, в ушах и отдается между ног, причем с такой силой, что все тело начинает вибрировать, с усилием пытаясь удержаться от приближающегося оргазма.

– Позволь мне кончить, – резко выдыхая, стону я.

– Давай, – командует он, и я проваливаюсь дрожа, скручиваясь, подергиваясь в пустоту, которая настолько огромная и такая фантастическая, словно ночное небо, хватаясь из последних сил за него руками, притягивая к себе, когда он отправляет в свой великолепный полет за мной.

6. Лили

Тяжело дыша, с закрытыми глазами, он прислоняется ко мне лбом. Я чувствую его влажные волосы, щекочущие кожу, пока его член по-прежнему извергает внутри меня свое семя. Внезапно, я открываю глаза и вижу перед собой взрыв звезд. Его глаза так близко, такие красивые, как драгоценные камни, обладающие способностью заглядывать мне прямиком в душу. Я чувствую себя обнаженной, словно они обнажают все мои секреты. Ты знаешь о Льюке, Джек? Ты знаешь, почему я была готова предать тебя?

Он поднимает голову вверх, осторожно выходит из меня, снимает мои ноги со своих бедер и ставит меня на пол. Покачиваясь я прислоняюсь к стене и не отвожу от него взгляда.

– Ты специально была такой лакомой? – поддразнивает он.

Я качаю головой, поскольку не могу произнести ни слова, горло саднит. Он наклоняется вперед и впивается в мои губы. Я опускаю руку вниз и начинаю ласкать его блестящий от смазки член. Он целует меня, нет даже не целует, а пожирает, грубо, нуждающееся и собственнически. Другой рукой я обхватываю его за шею, чувствуя, как между ног опять возникает желание. Мне хочется, чтобы он вернулся внутрь меня. И я точно знаю, как этого достичь. Отстраняюсь от его губ и встаю на колени.

С ним я веду себя, как развратная девчонка. Ничто не является для меня табу. Все позволено.

Он опирается ладонями о стену и запрокидывает голову назад, пока я удерживаю его полу жесткий член у основания и кончиком языка кружу по головке. Томно, я упиваюсь его стояком, словно облизываю тающее мороженое в летний солнечный день. Потом я начинаю жадно сосать, как будто это толстый, мускулистый язык. Я заглатываю его на половину... потом еще глубже, настолько глубоко, что у Джека из горла вырывается рычание. Его рык настолько чертовски горяч, как ад. Вся моя кожа покрывается мурашками, в тех местах, где соприкасаются наши тела. Бог знает, сколько я сосу, но мои губы начинают неметь, я вытаскиваю его жесткий член изо рта.

И поднимаю на него глаза, слегка приоткрыв губы.

Он смотрит на меня сверху-вниз с животным голодом. Матерь Божья! Его глаза почти стали цвета лайма! Я хочу его. Нет, я нуждаюсь в нем. Я смотрю на него таким же взглядом, мои глаза словно говорят. Член. Жесткий. Вкусный. Готовый. Войди в меня.

– Трахай мой рот, – шепчу я, но слова выходят какими-то грубыми и хриплыми. Я провожу его твердым и толстым членом по губам. Его рука молниеносно скользит по моим волосам. Сжимает, накручивая на кулак. Но его движение не выглядит так, словно он хочет меня подчинить себе или применить ко мне свою силу, он не забирает у меня полностью контроль. Это скорее мое решение, моя потребность, моя жажда. Я уже точно знаю, что он собирается делать.

Он весь Мистер Щедрость. Я никогда не уйду ни с чем.

Он начинает толкаться мне в рот. Сначала нежно и медленно, потом сильнее и сильнее, пока не видит, что член полностью до конца входит в мой рот. Затем он отстраняется, хватает меня за талию, приподнимая, как будто я пушинка. Наклоняет лицом вниз на подлокотник дивана. Дрожа от предвкушения, несмотря на то, что моя задница торчит вверх, я оборачиваюсь, наблюдая через плечо.

Он широко раздвигает мои ноги и какое-то время молча смотрит на мою голую задницу и открытую киску, которая вся блестит от соков. Блестящая, опухшая, нуждающаяся. На секунду его глаза поднимаются к моим. В них – чистейшей воды жадность обладания. Я моментально все понимаю. Моя киска принадлежит ему, только ему. И горе тому, кто попытается встать между ним и мной.

С диким рыком, он хватает меня за бедра и погружается внутрь, клеймя. В ответ я толкаюсь ему на встречу, также рыча. Это настолько примитивно, настолько по животному. Наверное, мы оба превращаемся в необузданных хищников. Его тело шлепает о мое, пока он с силой трахает меня, я чувствую, как кожаный диван двигается под моими бедрами.

Как только его твердое накаченное горячее тело прижимается ко мне, я чувствую себя странным образом в полной безопасности, словно весь внешний мир со всеми проблемами и запросами, не существует.

– С тобой пыл никогда не пропадает, даже чуть-чуть, – шепчу я.

– Я рад, – бормочет он. – Потому что я хотел бы привязать тебя к кровати, с широко разведенными ногами, чтобы мог в любой момент похоронить язык или член внутри тебя, когда мне вздумается.

Учитывая, настолько возбужденными и сверх страстными мы были, меня удивляет, что мои щеки начинают гореть от его слов.

Он проходится по моей щеке костяшками пальцев.

– Что ты – за маленькая странная штучка. Большеглазая невинность и...

Слово невинность вытягивает меня из моей истомы, в воздухе между нами что-то меняется. Я начинаю извиваться под ним, пытаясь выпутаться из-под него. Он отстраняется и дает мне возможность выскользнуть. От своего положения с широко разведенными ногами я чувствую себя неловко и стыдливо, да еще его сперма открыто вытекает из меня. Я стараюсь каким-то образом прикрыться, но он останавливает меня рукой, положив ее на живот.

– Не прячься от меня, Лил. Просто расслабься, – говорит он. Его голос звучит лающе и жестко, я прекращаю елозить, пытаясь прикрыть себя каким-то образом. Он берет полотенце, которое раньше отбросил на пол, встает передо мной на колени перед моими раскрытыми бедрами и нежно вытирает мои опухшие половые губы. После настолько грубого траханья, его прикосновения кажутся такими нежными, что мне кажется это удивительным.

– Я люблю твою киску. Она настолько красивая, – бормочет он, оставляя поцелуи у меня на ягодицах, мой желудок непроизвольно сжимается.

Затем он шире раскрывает мои половые губы и что-то шепчет прямо в них. Смутно я улавливаю свое имя, но не могу до конца услышать все предложение.

Он не может ничего не чувствовать ко мне. Такое невозможно. Ему необходимо заботиться. Ба права. Он испытывает потребность, чтобы заботится. Для него это необходимость. Я даже не могу представить альтернативу. Он просовывает язык внутрь меня и нежно, спокойно вылизывает, как если бы он был кошкой или собакой, которая вылизывает свое потомство.

– Еще, – лихорадочно шепчу я. – Наполни меня, Джек. Мне так одиноко без тебя.

Он толкает палец внутрь.

– Ты не одинока, Лил. Я здесь.

Он играет со мной, производя нескончаемые круги, я начинаю выгибать спину, потому что мои ощущения усиливаются.

– Мне кажется, я кончаю. Можно мне кончить?

– Да.

Ощущения настолько сильные, настолько дикие, я пытаюсь вырваться, оторваться от его рта, но он наоборот притягивает меня к себе, еще больше поглощая. Он сосет своим горячим ртом мой клитор, пока я полностью дрейфую в оргазме.

Он поднимается, своим вместе мои ноги, придав им некое подобие респектабельности, и тянет меня вверх за руки. Наши глаза встречаются. Господи! Как красив этот мужчина.

– Ты выглядишь так, что тебе не помешало бы выпить, – говорит он, завязывая полотенце вокруг бедер.

Я нахожу свои джинсы и быстро натягиваю их. Он подходит к барной стойке, наливает два стакана, один передает мне, наши пальцы соприкасаются. И тут же искра проходит у меня по телу. Я резко отдергиваю руку, расплескивая виски, его глаза темнеют, но я могу однозначно сказать сейчас – секс окончен. Настала пора поговорить.

Я залпом опустошаю стакан, горячая жидкость обживает горло, двигаясь вниз по пищеводу.

Он выгибает брови, наблюдая за мной, но ничего не говорит. Я замечаю, что он не пил свой, а поставил его назад на стойку бара. Он кивает.

– Ты хотела поговорить?

– Да.

Внезапно я начинаю нервничать. А что если с ним это всего лишь секс? А что, если ба не права? Я с трудном сглатываю, и открываю рот, чтобы начать, но звонит его телефон. Он хмурится, потому что его телефон почти никогда не звонит, когда мы вдвоем. В последний раз ему звонил Доминик сообщая о пожаре.

– Можешь подождать минутку?

Я киваю.

Он тянется к телефону, смотрит на экран и сразу же нажимает «ответить».

– Привет, – говорит он и в его голосе слышится волнение.

Я слышу женский голос, который кричит ему что-то в истерике.

– Успокойся. Успокойся, – говорит он.

Голос звучит уже слегка приглушенно.

– Да, это верно, – признается он.

Голос опять начинает громко кричать, он смотрит на телефон в недоумении. Затем поворачивает ко мне голову и одними губами произносит: «Это моя мать».

Я сдержанно киваю, очевидно, возникла какая-то проблема в семье.

– Послушай, ма. Я приеду к тебе сегодня вечером, только, пожалуйста, успокойся. Я все объясню, когда приеду, хорошо?

Даже с того места, где я стою, могу услышать ее истерические крики, она не собирается успокаиваться. В какой-то момент Джеку даже приходится отвести телефон подальше от уха.

– Какого черта, о чем ты говоришь? Я чувствую себя прекрасно, – он рассеянно ерошит волосы. – Ладно, я буду у тебя меньше, чем через час, – уступает он.

Я слышу еще один крик.

– Хорошо, хорошо, я сейчас же выезжаю. Я буду через пятнадцать минут.

Я слышу тихие всхлипывания на другом конце провода.

– Ма, прекрати. Ма?

Я слышу, как она опять начинает истерически что-то говорить.

Он вздыхает с разочарованием.

– Я сейчас приеду, хорошо? Просто жди меня.

Он завершает вызов и смотрит на меня.

– Она немного расстроена.

– Что случилось?

– По-видимому ей позвонила Андреа и сообщила, что я женился на тебе, – он приподнимает вопросительно бровь. – Любая идея, как об этом узнала Андреа?

– Упс, извини, – говорю я, прикусывая нижнюю губу.

Он с улыбкой смотрит на меня.

– Это не значит, что я не собирался сообщать ей об этом, но значит, что мне сейчас необходимо увидеть с мамой. Ты будешь ждать меня здесь? Мы поговорим, когда я вернусь.

Я утвердительно киваю.

– Поднимись наверх и составь мне компанию, пока я буду одеваться.

– Да?

– Да.

Казалось, что для меня это будет трудно и неловко, но оказалось, что это не так. Я улыбаюсь. Господи! Я так люблю этого мужчину.

– Хорошо.

Я наблюдаю, как он молча натягивает черные джинсы, я просто упиваюсь, глядя на него, затем надевает черную майку на свое накаченное тело.

– Почему твоя мама меня ненавидит?

Он смотрит на меня серьезно и не пытается уйти от ответа.

– Не знаю. Но знаю, что она не знает тебя так, как я, а когда узнает, то обязательно полюбит..., – на секунду мне кажется, словно он специально не заканчивает предложение, он улыбается и направляется к двери, я следую за ним.

У двери он поворачивается и целует меня.

– От тебя пахнет сексом и мной, – шепчет он мне на ухо.

Я отступаю на шаг назад.

– Я приму душ к твоему возвращению.

– Не смей. Мне нравится этот запах, – улыбка светится у него на лице и создает тепло у меня в животе. Он спускается вниз по ступенькам, разворачивается и опять поднимается ко мне. – Скоро вернусь. Никуда не уходи.

Он посылает воздушный поцелуй, и я стыдливо принимаю его. Возможно, все будет хорошо.

Я наблюдаю, как он садится в машину и отъезжает, потом захожу в дом и закрываю дверь, прислоняюсь к ней спиной. Дом кажется таким большим и в нем стоит мертвая тишина. Я закрываю глаза и стараюсь не заорать во все горло от всепоглощающей радости, горящей у меня в груди. Я вспоминаю, как его пристальный взгляд проследовал за моим языком, когда я облизала нижнюю губу. Я вспоминаю теплоту и нежность возникшую между нами, почти нереальную. Я прикрываю рот рукой, чтобы скрыть улыбку настоящего счастья.

И что делают боги в этот момент?

Они посылают мне телефонный звонок. Я смотрю тупо на цифры, пока надрывается телефон, ничего не предпринимая. Просто тупо смотрю на номер. Теперь я точно понимаю, что мне не следовало звонить Робину. Но все-таки я принимаю звонок, и прикладываю телефон к уху.

Слышится веселый женский голос:

– Привет, Лили. Это Эмбер.

– Привет, Эмбер, – автоматически отвечаю я. Робин именно через Эмбер вступает со мной в контакт.

– Как ты?

– Хорошо, – я прочищаю горло. – Я в порядке.

– Нам стоит встретиться. Выпить кофе или что-нибудь еще.

– Хорошо. Куда ты хотела бы пойти?

– Как насчет Старбакса? Ты же любишь кофе, не так ли?

– Да, люблю. Давай встретимся там. Когда?

– Как насчет сейчас?

– Сейчас?

– Да, мне столько нужно тебе рассказать.

– Хорошо. Я буду там в течение двадцати минут.

– Ох, отлично. Не могу дождаться, чтобы увидеться с тобой.

– Взаимно, – отвечаю я.

– Пока, – говорит она высоким радостным голосом.

– До скорого, – тихо и грустно отвечаю я.

Ты должна захватить свою цель. Ты должна быть воодушевлена. И охота на меня тогда ослабнет. Пошла ты на хрен, такая судьба.

Ноги становятся налитыми, словно свинцом. Захожу в кабинет Джека, здесь я была всего лишь раз. Знаю, ящики его стола заперты и сам стол всегда потрясающе чист, ни одной бумажки, беру лист из принтера.

Беру перьевую ручку из чернильницы, стоящей на столе. Как, черт побери, он умудряется писать пером вместо шариковой ручки, от этого невольно я чувствую слезы умиления на глазах. Нет, я не буду плакать. Всегда есть выход. Я точно знаю, что есть. Мне не повезло, но зато ему повезло, и он получит то, что хочет. А хочет он меня. Я знаю это очень хорошо. Ну, мне кажется, что я знаю. Может он и не любит меня, но по крайней мере хочет, это я могу сказать наверняка. Каждым своим действием он показывает мне это. А Джек всегда получает то, чего желает.

Я пишу записку, коротко и по делу.

«Джек,

Я должна ненадолго уйти. Я увижу тебя, когда вернусь, хорошо? Х»

Может мне следует добавить еще один поцелуй? Один кажется как-то слишком уж по-домашнему. Издевательский голос говорит: «Что за черт»! Поэтому я добавляю три больших поцелуя.

И только потом покидаю свое убежище.

7. Лили

В Старбаксе на Бейкер-стрит тихо. Робин сидит в глубине помещения на диване в углу. Он поднимается и машет мне рукой, я направляюсь к нему. На нем одеты джинсы, дорогой кожаный пиджак и футболка от Ральфа Лорена. Его взгляд совершенно обычный – глаза быстро путешествуют по моему лицу, спускаясь к телу, оценивая, прикидывая. Я замечаю, что он еще не сделал заказ.

– Ничего себе, – громко говорит он, на тут случай если, кто-нибудь заметит нас со стороны, смогут подумать, что мы старые давно не видевшиеся друзья.

Он с энтузиазмом целует меня в щеки, я неловко стою в его объятиях.

– Как ты?

– Хорошо.

– Что желаешь?

– Латте.

– Что-нибудь поешь?

Я отрицательно качаю головой.

– Уверена? Компания все оплатит, – искушает он меня с ухмылкой.

– Я не голодна, Роб, – тихо отвечаю я.

– Хорошо, – произносит он серьезным тоном, и уходит к кассе. Я осматриваюсь вокруг – еще два клиента сидят недалеко от нас —женщина, углубившаяся в свои контакты на телефоне, и мужчина, погружено читающий газету. Я перевожу взгляд на свою сумочку. Очереди в кассу нет, поэтому Робин быстро возвращается. Он ставит передо мой латте, себе – капучино.

– Спасибо, – говорю я, разрывая сначала один, а потом и другой пакетик с сахаром.

Он делает то же самое.

Потом он небрежно оглядывается по сторонам, замечает, что я наблюдаю за ним, останавливает на мне свой взгляд, и на его лице появляется беспокойство.

– Лили, какого черта происходит? Зачем ты инициировала контакт из аэропорта? – тихо спрашивает он.

Я делаю глубокий вдох.

– Потому что, черт побери, мне нужна твоя помощь, Робин, – с трудом говорю я.

– Господи, – отвечает он. – Что за черт!

Я закрываю глаза.

– Это что, бл*дь, обручальное кольцо у тебя на пальце? – спрашивает он.

Трудно сказать по первому взгляду на камень, который столь огромен, что это не обручальное кольцо, поскольку обручальные кольца и существуют именно такого вида.

– Да, обручальное кольцо, – говорю я.

У него открывается рот.

– Тебе лучше всего начать с самого начала, – осторожно говорит он.

У меня уже заготовлена речь.

– Я... э... эм... я... Ну...м... а... эм... Черт, Робин, я спала с ним и сейчас у нас все в порядке.

Он громко выдыхает.

– Послушай, это не имеет значения. Ты не первый агент, который спал со своей целью. Просто, ну, удерживай свои чувства отдельно от дела.

Именно так и поступают проститутки, по крайней мере мне так кажется, и вдруг я понимаю, что не могу ему ничего рассказать. Не могу, ничего. Ни одной вещи. И звонить ему было определенно ошибкой с моей стороны. Он не знает, что я привязана к Джеку. Он не знает, что я готова умереть за Джека.

Робин выпрямляется и вдруг выражение его лица меняется, становясь опять тревожным.

– Черт с этим, Лили, он цель, – говорит он. Прикладывая усилия, чтобы принять обычное спокойное выражение лица и откидывается на спинку кожаного дивана.

Я цепенею от его слов.

– Во всяком случае, ты же знаешь, что жена Энди только что родила ребенка? – спрашивает он.

Я хочу ответить, что хочу быть нормальной, как все, но не могу.

– Девять фунтов, шустрый такой, – добавляет он с улыбкой.

Я открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег.

И тогда рядом со мной кто-то садиться, я слышу шуршание о кожу, и чувствую, как моя жизнь стремительно выходит из-под контроля. Медленно я поворачиваю голову и ощущаю болевой удар прямо под дых. Джек, совершенно не похожий на мужчину, которого я знаю, сидит рядом со мной. Я пялюсь на него в полном изумлении, открыв рот. Его глаза становятся похожими на зеленый лед. Непробиваемые. Он даже не смотрит в мою сторону, а просто пригвоздил своим взглядом Робина. Неприязнь и враждебность исходят от него такими волнами, что я чувствую их, словно осязаю пальцами.

– Представь меня, Лили, – выплевывая говорит он, глаза его горят нехорошим огнем.

Я сижу полностью замороженная, не в силах вымолвить ни единого слова.

Робин первый приходит в себя.

– Я старый одноклассник Лили. Мы столкнулись друг с другом случайно. На самом деле, мне пора идти. Жена ждет в супермаркете, – улыбается он. Его улыбка совершенно правильная. Его манеры тоже правильные, но Джек не покупается на это.

– Ты? Ее куратор?

Робин смотрит с недоверием – этот взгляд нельзя подделать.

– Что? – спрашивает он. – Послушай, приятель, я не знаю, о чем ты говоришь, но я не вмешиваюсь. Мы просто старые друзья. Я пил кофе и увидел Лили. Вот и все. Я ухожу, – он начинает вставать.

– Да, беги, но, если я увижу тебя около нее опять, клянусь, я переломаю тебе все чертовы кости, – улыбается ему в ответ Джек. Улыбка полна настоящей ненависти. Почему я думала, что знаю его? Я знаю только верхушку айсберга. Я вспоминаю слова Шейна, который сказал: «Ты думаешь, что он ко всем относится так, как относится к тебе?» Я пялюсь на него в полном изумление.

Робин поднимается на ноги, подняв руки, показывая ладони.

– Послушай, приятель, я не хочу неприятностей.

– Отвали тогда отсюда.

Робин быстро переводит на меня глаза, я киваю, и он уходит.

Джек поворачивается ко мне.

– Ты хочешь играть детектива под прикрытием? Ради Бога, я могу придуриваться с тобой, но, если я когда-нибудь увижу тебя встречающейся с ним или любым другим мужчиной за моей спиной снова, ты увидишь меня, бл*дь, как я могу убить шлюху, – огрызается он.

– Робин – мой связной.

– Мне плевать, кто он, черт побери. Ты хочешь встретиться с ним? Скажи мне.

Это настолько хреново, что просто нереально. Его не волнует, что я шпионю за ним, он просто не хочет, чтобы я делала это за его спиной. Было бы смешно, если не было бы так странно и грустно. Единственное, что мне приходит на ум, и то, что всегда срабатывало и действовало. Я касаюсь его паха. Ошибка. Большая ошибка. Он хватает меня за руку с такой силой, что я ахаю.

– Нет, Лил. Не порть то, что у нас есть.

Он отпускает мою руку. Я потираю сжатое место.

– Как ты узнал, что я здесь?

– А ты как думаешь?

Мои глаза расширяются.

– Ты следил за мной?

– Да, – говорит он таким тоном, словно это самая обычная вещь в мире, шпионить за своей женой.

– Почему? – выдыхаю я. Слишком потрясенная, чтобы разозлиться.

– Потому что ты дралась с извращенцем. Потому что я волнуюсь за тебя. Снимай свои чертовы заслоны, Лил.

Я качаю головой, пытаясь привести мысли в порядок.

– А что насчет Андреа?

Теперь его очередь хмуриться.

– А что с ней?

– Разве я неправильно расслышала, ты решил позвать ее на ланч? – спрашиваю я, с сарказмом, который струится из моих слов.

– Андреа старый друг семьи. Она заботится о моем доме, когда я в отъезде. Она забирает почту с пола и проверяет не лопнула ли какая-нибудь труба, пока меня нет. Я плачу ей за это. Она для меня ничто.

– Ну, на мой взгляд все выглядит совсем не так.

Он хмурится.

– Что тебе кажется не так?

– Похоже, что она влюблена в тебя.

– Андреа не в меня влюблена. Она надеется подцепить на крючок богатого мужчину. И она знает истинное положение вещей касательно меня.

– Ее сегодняшнее поведение как-то мало соответствовало тому, что она знает истинное положение вещей касательно тебя, – напоминаю я ему.

Он небрежно пожимает плечами.

– Ладно, я найму кого-нибудь другого.

– Хорошо, – беспечно говорю я, насколько могу, конечно, но внутри каждая клеточка у меня поет от радости: мало того, что я никогда больше не увижу ее наглое высокомерное лицо, но мне теперь не придется беспокоиться об их отношениях, как это было раньше.

Я смотрю на красивое лицо Джека. Даже находясь в общественном месте, я хочу потереться о него своим телом. Я отворачиваюсь и перевожу взгляд на нетронутый латте и капучино Робина.

– Ты не боишься, что я обнаружу что-то, что может отправить тебя в тюрьму?

– Нет, – говорит он моментально.

– Почему?

– Потому что, моя дорогая Лили, за последние десять лет я выкарабкался сам и вывел свою организацию из всего, что является незаконным. Мне нечего бояться.

– А как насчет кровати, заваленной деньгами? – бросаю я вызов.

– Откупные деньги.

Я хмурюсь.

– Ты не должен собирать откупные деньги.

– Это правда, сами деньги мне не нужны. И это один из последних бастионов организации, от которого я хочу отказаться, но это означает, что мне придется отказаться от «Эдема» и клубов Доминика и других гораздо более опасных способов наемного рэкета.

– Понятно, – но на самом деле мне ничего не понятно.

– Я не являюсь наркодилером, Лил.

– А что должно прийти шестнадцатого числа?

Он вздыхает.

– Контрабанда. Она не только поставляется шестнадцатого, а приходит все время. Я не верю, что налог должен составлять восемьдесят два процента от цены. Я ощущаю себя настоящим, современным Робин Гудом, когда продаю пачку сигарет или бутылку виски за настоящую цену.

– Но, когда мы впервые встретились ты сказал мне, что ты гангстер.

Он отрицательно качает головой.

– Это ты хотела верить, что я гангстер. Я просто не стал разуверять тебя.

– Шейн сказал мне, что ты хотел стать ветеринаром.

– Да. Давным-давно, когда мне казалось, что я могу разговаривать с животными, и они отвечали мне.

Я накрываю его руку своей и рассказываю ему историю про ворон, пока я веду свой рассказ, гнев уходит из его взгляда. Его глаза светятся теплом и наполнены какими-то сильными эмоциями.

– Моя бабушка до сих пор хранит все те блестящие предметы в коробке, – в конце говорю я.

Я вижу, как поблескивают слезы у него в глазах.

– Что? – спрашиваю я.

Он качает головой и долгое время просто смотрит на меня с выражением, которого я никогда не видела прежде. Я не рискую определить на что оно похоже. Если это чувство, о котором я думаю, тогда оно проявится со временем. Я не буду даже пытаться отгадать его. Для меня это будет слишком страшно при моем ранимом эмоциональном состояние.

– Иногда я даже не знаю, что мне делать с тобой, Лил. Мне бы хотелось встретиться с твоей бабушкой.

– Именно так она и сказала, – отвечаю я с улыбкой.

Он улыбается в ответ.

– Давай, попробуем отвезти тебя домой.

– Прости, я совсем забыла поинтересоваться. Тебе удалось решить проблему с мамой?

– Неа.

– Правда?

– Спроси меня почему.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Почему?

– Потому что во время молитвы у нее было видение. Она увидела меня всего в крови, которая хлестала у меня из груди, а ты стояла рядом со мной. Ты стала причиной моей смерти.

Я в упор смотрю на него пребывая в полном шоке. Сама идея настолько чудовищна, тем, что открывает самые ужасные перспективы. Его слова, словно жуткое цунами накатывают на меня, накрывая целиком. Пена и ложь обрушиваются на меня, из-за возникшей паники внутри себя, я пытаюсь глотнуть глоток воздуха, который с яростью устремляется в легкие, но они скованы льдом, как и мое сердце.

– Я не хочу причинять тебе боль, никогда, – шепчу я.

Его глаза вдруг смягчаются.

– Я знаю, – тихо говорит он.

– Я собираюсь завтра пойти на работу. Мне нужно сообщить им, что меня разоблачили, и мне следует прекратить занимать этим делом. На самом деле, мне перво-наперво стоит сказать им, что нет никакого дела. Джек Иден не является крупным авторитетом среди наркодилеров.

Ах, моя бедная заблудшая овечка. Ты сбилась с пути и забрела в логово волков?

8. Лили

На следующее утро Джейк целует меня нежно в лоб.

– Ты абсолютно уверена, что не хочешь это сделать через адвоката? Мне всего лишь стоит набрать номер, и ты никогда больше не увидишь никого из них.

– Я не боюсь, Джек. Я хочу сама это сделать.

– Ладно, но что бы ни случилось, никогда не забывай, я здесь, чтобы поддержать тебя, – бормочет он. Его глаза смотрят напряженно и в них просто бушует буря.

– Мне кажется, что я вроде бы уже знаю, что произойдет. Они скорее всего наложат на меня самое строгое дисциплинарное взыскание, – тихо говорю я.

– Позвони мне, когда закончится встреча, хорошо?

– Хорошо.

Я тщательно подбираю наряд – длинную черную юбку, рубашку в бело-серую полоску и серый пиджак. Я собираю волосы в строгий короткий хвост и встаю перед зеркалом, которое говорит мне: «Замаскированная шлюха». Я накладываю бледную помаду и направляюсь на встречу с сержантом-детективом Миллсом.

Сидя в такси, понимаю, что не испытываю никакой эмоциональной привязанности к своей работе и даже не рассматриваю возможности остаться в полиции. Я совершенно не испытываю страха по поводу дисциплинарного взыскания, наказания или даже увольнения. Я опускаю взгляд на руки, которые лежат расслабленно на сумочке. Я однозначно спокойно захожу в здание, поднимаюсь по лестнице, иду по знакомому коридору, подхожу к двойной двери, и внезапно вспоминаю первый приход сюда. Я так нервничала тогда и очень хотела получить такое задание, словно оно было самой главной вещью в моей жизни. Я улыбаюсь от этих воспоминаний. Да, я изменилась.

Я по-прежнему спокойно открываю двери, как обычно, стайка мачо собралась вокруг стола, радуя друг друга рассказами о своих подвигах, но среди них я не вижу Робина.

– Как дела, Стром? – спрашивает один из них.

– Не плохо, – говорю я, понимая, что менее чем через час все они узнают о моем провале. Но дело в том, что мне плевать. Пусть смеются. Я смотрю на часы, кажется, я пришла вовремя. Я стучу в дверь детектива-сержанта Миллса, он лает в ответ «войдите».

Я закрываю за собой дверь, войдя в его кабинет.

– Присаживайся, – приглашает он.

– Я так понимаю, Робин сказал, что меня разоблачили, – говорю я, садясь напротив него.

– Да, ты понимаешь правильно, – он замолкает, не желая больше ничего говорить, а ждет, когда я сама «расколюсь».

– Я не сообщала ему, что являюсь офицером полиции и работаю под прикрытием. Он догадался…

– Как?

– Он сказал, что я слишком чистая и слишком невинная, чтобы быть беглянкой.

Миллс фыркает.

– Робин, наверное, также сообщил вам, что мы поженились.

Он кивает.

– Он не сказал мне почему.

– Джек сказал, что женился на мне, потому что никто теперь не сможет заставить меня свидетельствовать против него.

– Точно, это имеет определенный смысл. Ты влюбилась в него?

– Да.

– Он тоже влюблен в тебя?

– Я не знаю. Он не говорил мне этого.

– Но он испытывает сильные чувства.

Я прикусываю губу.

– Да. Да, испытывает, но дело в том, сэр, я уверена, что мы пытаемся взять не того парня.

– И с чего же такое заключение? – растягивает он слова.

– Джек Иден не наркодилер. Я ни разу не видела, чтобы кто-нибудь употреблял наркотики в клубе, и не видела никакой похожей сделки, связанной с поставкой наркотиков. Единственное, что ему присуще – это всего лишь безобидная контрабанда.

Брови сержанта-детектива Миллса взлетают вверх, и я тут же осознаю, что мне скорее всего не стоило использовать слово «безобидное», которое отчетливо показывает мою преданность Джеку.

– Контрабанда считается незаконной и может привести к судимости и тюремному заключению тех, кто занимается ею, – говорит он с сарказмом.

– Мне казалось, мы занимаемся большими криминальными авторитетами, – говорю я, надеясь увести его подальше от своей оплошности.

– Джек Иден и является большим авторитетом.

– Он не является им, – страстно протестую я.

В его холодных, амбициозных глазах появляются искры веселья.

– На чем основано твое суждение?

– Он мне так сказал, – Ой, я опять не так выразилась.

– И ты поверила ему? – Он недоверчиво качает головой. – А чего еще ты от него ожидала? Чтобы он сказал тебе правду, зная, что ты полицейский под прикрытием?

Я расстроенно смотрю на него.

– Боюсь, Стром, ты нарушила самое главное правило тайного агента, – его голос на удивление звучит совершенно спокойно. – Ты стала испытывать чувства к своей цели, а как только ты стала испытывать сильные чувства, тобой стало легко манипулировать.

Я молчу, потому что ощущаю, что что-то происходит – он играет со мной. Самое удивительное, что он не злится на то, что я облажалась со своим заданием, переспав с целью. Вдруг у меня ненароком мелькает мысль: «А что, если он сам хотел меня?» Я была выбрана исключительно за свою внешность. Он поставил меня перед Джеком, в качестве приманки, чтобы поймать его на крючок! С удивлением, смешанным с шоком, я наблюдаю, как он откидывается на спинку кресла, и его лицо определенно выражает самодовольство.

– Когда ты говоришь «безобидная контрабанда», ты знаешь, что он ввозит в страну?

– Я предполагаю в основном сигареты и алкоголь, – осторожно отвечаю я.

Он пристально смотрит на меня.

– Уверена, что в контрабанду не входит эвфемизм для кокаина, героина, а также торговля людьми?

Я смотрю на него глазами, наполненными ужасом. Он хочет, чтобы я продолжила работу офицером под прикрытием! Похоже, все будет не так легко, как я думала: «Ты уже не беспристрастна, твое прикрытие раскрыто, и ты впала в романтические отношения, Стром!» Зачем Миллс собирается продолжать операцию, учитывая тот факт, что сам агент оказался настолько хреновым?

Его спокойствие наводит меня на мысль, что он с самого начала знал, выбирая меня, как абсолютную дилетантку, что Джек быстро меня раскусит и раскроет мое прикрытие, и это станет прекрасной возможностью эксплуатировать нас обоих – Джека и меня. У меня замораживается кровь в венах. Я внимательно изучаю его.

– Я видела его досье и читала о его более старых вещах, когда он еще работал охранником у Скитта, там почти ничего нет. Почему вы так уверены, что он является криминалом?

Его глаза опасно поблескивают.

– Инстинкт. Когда приходится выполнять эту работу достаточно долгое время, то развивается очень сильное чувство, типа интуиции. Кристальный Джек может спокойно одурачить самые высокие слои общества, но не меня. Я знаю его тип, и я знаю его.

– Чего вы от меня хотите?

Он улыбается впервые с тех пор, как я вошла в комнату.

– Я хочу, чтобы ты вернулась к Джеку Идену и притворилась, что отстранена, пока идет расследование по поводу твоего провала. А поскольку ты определенно будешь жить с ним, пока будет продолжаться расследование, он должен почувствовать себя настолько комфортно с... новой женой, которая так сильно любит его, и которая никогда не будет свидетельствовать против него, что потеряет свою бдительность и реально проговориться, что он на самом деле ввозит в страну. И вместо провала, это случай послужить тому, что сделает Кристального Джека гораздо более доступным для нас.

Миллс внезапно врывается смехом.

– Что тут смешного? – я стараюсь не показывать свое раздражение.

– Ирония всего этого.

– Ирония?

– Да, разве это не ирония судьбы, что действие, которое он совершил, предполагая, что тем самым обезопасил себя, фактически сделало его более уязвимым? – он снова смеется, но на этот раз, я просто чувствую, что он смеется надо мной.

Я опускаю голову и смотрю на свою сумочку – черного цвета с золотыми кнопками и золотой пряжкой. Я купила ее на распродаже в Джон Льюис. Вероятно, скоро мне понадобиться новая, у нее начинают протираться края. Его слова, на самом деле, болью отзываются в каждой моей клеточке, словно разрезая меня хорошо наточенным ножом. Я такая дилетантка, и он так легко сыграл на мне. Когда сказал: «Я знаю его тип, и знаю его», он имел в виду: «Я выбрал тебя? Разве я не знал, что ты сможешь очаровать его? Разве я не знал, что ты сыграешь роль шлюхи просто превосходно?»

Я чувствую, как кровь закипает в венах от ярости. Ярости на то, что я оказалась такой дурой, ярости на то, что Миллс использует меня в качестве пешки для своих амбиций, ярости на то, что он презирает меня. Он знает, что я влюблена в Джека, и все равно готов пожертвовать мной, чтобы заполучить его. Я внезапно вскакиваю, причем так резко, что стул на колесиках с грохотом отъезжает и ударяется о противоположную стену.

Миллс встает со своего места и медленно направляется за стулом. Я разворачиваюсь, ухватившись с силой за ремешок сумочки, у меня даже белеют костяшки пальцев, он подвозит стул назад и смотрит прямо мне в глаза.

– Сядь, Стром, – я колеблюсь пару секунд. Его голос звучит необычайно спокойно, и я опускаюсь назад на стул.

– Я проигнорирую, что только что произошло, списав это на стресс, который может получить агент под прикрытием, особенно новый оперативник, – он направляется обратно к своему столу, опирается кулаки на него, нависая надо мной.

– Ты все еще хочешь работать в полиции, Стром?

Этот вопрос застает меня врасплох. Однозначно нет.

– Да, конечно, – говорю я.

– Хорошо. Возбуждение уголовного дела по Джеку Идену гарантирует тебе быстрое повышение вверх по служебной лестнице, а это успех и признание. Ты понимаешь?

Я утвердительно киваю.

– Очень хорошо. Ты уверена, что способна выполнить план, который я тебе только что изложил?

Я чувствую, как мое сердце колотиться где-то в горле.

– Да, сэр.

– Отлично. Отныне ты больше не будешь контактировать ни с кем, кроме меня. Для всех ты приостановила свою деятельность в качестве офицера полиции. Тебе также придется освободить твою квартиру, предоставленную компанией и как можно скорее. Мы будем встречаться в районе Бейсуотер в безопасном доме, и устанавливать контакт друг с другом точно так же, как ты устанавливала с Робином, – он открывает ящик и достает конверт, кладет его передо мной. – Здесь ключ, вместе с моим номером и адресом. Выучи их наизусть, прежде чем покинуть этот кабинет. – Вау! У него оказывается было все уже давно готово. Как же тщательно он спланировал захват Джека.

– Мне нужны имена, места, даты. Все, что угодно! – глаза Миллса светятся металлом.

– Да, сэр.

– Есть вопросы?

– Нет, сэр, – говорю я, разрывая конверт и смотрю на номер телефона и адрес на бумаге. Я запоминаю их и кладу бумагу обратно на стол, достаю ключ из конверта и убираю в сумочку. Потом я встаю, хотя он не дал мне команду уходить.

Ярость проскальзывает у него в глазах, причем очень быстро, но также быстро он берет себя в руки.

– Я буду ждать твоего звонка.

– До свидания, сэр, – я иду к двери, и когда моя рука опускается на ручку, его слова сжимают мое сердце, словно когтистая лапа.

– Сделай это ради своего брата.

Я медленно поворачиваюсь.

Он улыбается.

– Это не было в твоем досье, но эта информация была достоянием общественности.

Я отстраненно киваю, хорошо пряча свои мысли.

Рядом с его дверью стоит Робин, прислонившись к стене, с кем-то разговаривая, но я вижу, что он ждет меня, когда я выйду. Я не хочу с ним говорить. Во всяком случае, мне не разрешается ни с кем разговаривать. Я машу ему рукой, он поднимает брови, как бы спрашивая, все ли о’кэй. Я показываю палец вверх. Его явно удивляет мой знак, но я быстро выхожу за двухстворчатые двери. Как только я выхожу наружу из здания, меня встречает голубое небо и солнце. Но внутри я чувствую такой холод, из-за того, что только что стала своего рода двойным агентом.

Я должна была бы уйти из офиса Миллса и совсем уйти из полиции, причем навсегда, но я знаю, что Миллс не остановится в своей миссии по уничтожению Джека. Его идея и решимость стали личной и навязчивой. Для меня совершенно очевидно, что из двух мужчин, сержант-детектив Миллс гораздо более опасный и беспринципный в выборе своих методов. Мой уход будет означать, что я больше не буду иметь ни малейшего представления о планах Миллса. Я должна отыскать какой-то способ спасти Джека. Называйте это шестым чувством или интуицией, но действия сержанта просто не имеют смысла. Я сыграю в его игру, пока не доберусь до самой сути.

Я прохожу мимо уличного художника, который мелом рисует на асфальте большую дыру с людьми, падающими в нее. Она выглядит удивительно реальной. Это ужасно, что подобная талантливая картина может быть настолько временной.

Я ловлю такси до квартиры компании в Воксхолл, быстро собираю вещи, их не так много. Потом вызываю другое такси, кладу ключи в почтовый ящик и даю водителю адрес Джека.

Как только я отношу вещи в свободную комнату в пентхаусе Джека, пишу ему смс-ку:

«Отстранена от выполнения обязанностей до завершения расследования».

Телефон звонит почти мгновенно. Это Джек. Я уже решила для себя, что не буду рассказывать ему многое. Правило номер один – всегда сохранять немного информации для себя, для обходного маневра. Для правильного конца. Для защиты.

– Что происходит, Лили? – моментально спрашивает он.

Его голос заставляет меня почувствовать себя виноватой. Мне следовало написать ему раньше, но я хотела очистить голову и окончательно понять, что мне следует сделать.

– Я сказала, что спала с тобой и вышла за тебя замуж. И что ты вычислил, что я офицер полиции под прикрытием. Я дисквалифицирована, ведется расследование и могу быть уволена из полиции.

– Где ты сейчас?

– Дома. Я забрала свои вещи из квартиры Воксхолл и привезла их сюда.

– Тебе следовало позвонить мне раньше. Я мог бы найти кого-нибудь, чтобы они сделали это вместо тебя.

– Нет, они бы не поняли, где мои вещи, а где других девушек.

– Ты в порядке?

– Думаю да.

– Ты хочешь, чтобы я приехал?

– Нет, абсолютно не за чем. Не стоит тебе этого делать. Мы будем заниматься сексом или чем-то еще.

Он хихикает.

– Я приеду в пять.

– Честное слов, Джек, я в порядке. Мне нужно немного времени побыть в одиночестве.

– Ладно, поговорим, когда я вернусь.

– Хорошо.

– Лили...?

– Да?

– Не важно. Я буду дома рано, и мы поговорим.

– Пока.

– Скоро увидимся.

Я кладу трубку и думаю о словах, которые мы использовали в разговоре и подводных камнях в наших осторожных фразах. Я отчаянно хотела сказать ему, что люблю его, но проглотила свое желание. Интересно, что он на самом деле хотел сказать мне.

9. Лили

Я еду встречаться с мамой.

Ее голос наполнен такой заботой и теплотой.

– Ты ела? – спрашивает она.

– Да, – говорю я автоматически.

– Сколько времени назад?

– Одиннадцать часов.

– Проходи на кухню. Я вчера сделала шоколадный торт и заморозила его на сегодняшнее утро. Ты можешь попробовать.

Я следую за ней на кухню. У матери большая кухня, которую отец немного доработал своими руками. Она просторная и большая, в отличии от кухни бабушки. Здесь конечно же нет Бога кухни. Нет ладана. Не липких пирожных и никаких петард во время празднования лунного Нового года. Мама включает чайник и тянется к железной банке, где хранится чай в пакетиках. Я не предлагаю ей помощь, поскольку знаю, что она откажется. Она ставит две кружки рядом с чайником.

– Я так беспокоилась о тебе, – она крутит в руках жестяную банку и опускает пакетик чая в каждую кружку. – Я пришла к выводу, что мне совсем не нравится, что ты работаешь копом под прикрытием. Я прочитала такие ужасные вещи о них. – Она открывает ящик стола, достает нож, затем двигается к красивому замороженному торту, прикрытому стеклянной крышкой. – А что, если кто-то предложит тебе наркотики? Ты возьмешь их? – Она поднимает стеклянную крышку.

– Мама, я ушла из полиции.

Ее руки замирают, потом она опускает крышку на столешницу и оборачивается ко мне, лицо ее вдруг становится тревожным и беспокойным.

– Ушла из полиции? Что случилось?

Я вздыхаю.

– Это длинная история, мам. Я расскажу тебе в другой раз.

– Это означает, что ты теперь безработная?

Я вздыхаю.

– Нет, у меня есть другая работа.

– Чем ты занимаешься?

– Администраторской работой.

– Эта работа хорошо оплачивается?

– Лучше, чем быть полицейским, однозначно. Послушай, мам, забудь о моей работе, хоть на минуту, я хотела сообщить тебе нечто более важное.

– Что? – спрашивает она подозрительно.

– Я вышла замуж.

– Ах! Когда? – заторможено переспрашивает она.

Я показываю ей кольцо. Она подходит ко мне и с изумлением берет мою руку. Я ловлю себя на мысли, что моя мать, и я давно не касались друг друга, по крайней мере это было очень давно, что я фактически уже не помню, какая на ощупь ее кожа.

– Как я могла не заметить его? Ты не хотела, чтобы я и папа присутствовали на свадьбе? – ее вопрос отдает болью и выглядит каким-то потерянным.

Я прикусываю губу от угрызений совести. Я понимаю, что мне не стоило сообщать ей об этом. Возможно, мне стоило промолчать, и если все получится с Джеком, нам следует по новой сыграть процесс бракосочетания.

– Это был спонтанный поступок. Мы случайно оказались в Лас-Вегасе. С наших сторон не было семей.

Она отпускает мою руку и хмурится.

– Вы были в Лас Вегасе?

– Да, только на выходные.

– Папа специально копил на твою свадьбу, – нежно говорит она.

– Он может воспользоваться этими деньгами и устроить тебе красивый отпуск, – говорю я, чувствуя себя последней сукой. Но что еще я могу ей сказать?

– Кто он?

– Его зовут Джек Иден.

– Джек Иден, – тихо повторяет она. – Ты никогда не упоминала его раньше.

Я чуть-чуть приподнимаю брови, собираясь спросить, говорила ли я вообще им когда-нибудь о мужчинах? Но ловлю себя вовремя на этой мысли и всего лишь произношу:

– Это был случайный бурный роман.

Она внимательно смотрит в глубь моих глаз.

– Я рада, что ты счастлива.

– Да, я счастлива, – твердо отвечаю я.

Она улыбается.

– Чем он занимается?

Я сообщаю ей то, что ее точно удовлетворит.

– Он бизнесмен.

– Хорошо, – с одобрением отвечает она. – У тебя есть его фотография?

– Нет, я принесу на следующей неделе.

– Будет интересно посмотреть на него. Папа очевидно захочет с ним познакомиться, – она отворачивается и отрезает два куска торта.

Бедная мама. Ее мир кажется таким маленьким и таким бессмысленным. В течение многих лет отец и я пытались оградить ее от всех плохих новостей. Поэтому сейчас она живет жизнью, наполненной выпечкой, уборкой и просмотром сериалов. Иногда папа или я вторгаемся в ее жизнь, и она реагирует на нас с удивлением, я понимаю теперь, что именно благодаря ей я научилась быть настолько отдаленной с теми, кого люблю.

Мы едим торт (вкусный) и пьем чай.

Когда она заканчивает, кладет вилку и спрашивает меня:

– Ты счастлива, Лили?

Я смотрю прямо ей в глаза.

– Да, мам, счастлива.

Она улыбается, я улыбаюсь ей в ответ, и пару секунд кажется, словно в мамин тесный мир заглянуло солнце и осветило все вокруг.

– Хорошо, – просто говорит она. – Это очень хорошо.

Джек

Мы направляемся к родителям Лили на ужин. Они живут в особняке викторианского стиля, с тремя спальнями в полузасушливом Хэмпстеде. Дом выдержан в чисто скандинавском стиле: белые стены с холодными синими коврами и коричневой кожаной мебелью. Сам дом пронизан какой-то неизменной грустью, видно в нем присутствуют незалеченные и тяжелые раны. Даже Лили, кажется какой-то печальной и маленькой. Она улыбается, неуверенно глядя на меня, и это вызывает у меня желание, схватить ее в свои объятия и успокоить, но я не делаю этого. Я понимаю, что в этом доме проявления таких чувств не принято, вся атмосфера слишком строгая, здесь каждый сам по себе.

Ее отец – седой, высокий, худой, выглядевший намного старше своих лет, мать – маленькая, хрупкая и очаровательная. К моему удивлению она готовит и подает отличную смену из пяти блюд. Она делает нарезку из семги, гороховый соус велюте, яблочно-мятный сорбет между блюдами, тефтели из баранины и отлично приготовленные овощи, завершением ужина являются вареные апельсины и горшочек с крем-брюле, которое способно конкурировать с самыми лучшими пятизвездочными ресторанами. После этого, мы поедаем отличные шоколадные трюфеля.

– Домашние, – гордо сообщает отец Лили.

Я опять сыплю хвалой ее матери.

Она скромно улыбается.

Семья в своих взаимоотношениях представляет интерес. Мать несмотря на свою внешнюю хрупкость управляет этой семьей. Муж и дочь относятся к ней, словно она сделана из яичной скорлупы и может разбиться.

Уже в машине Лили даже не спрашивает меня, какое впечатление произвели ее родители, а я не высказываю свою мнение. Вечер внешне кажется удался, но я напуган, с одной стороны, ими, а с другой стороны, очарован, насколько может очаровать красивая, но при этом ядовитая рептилия. Как по мне они не относятся к моему типу людей, они слишком прямые и правильные, в том смысле, что у них явно нет не неоплаченного парковочного талона, без сомненья. Их брак напоминает мне поверхность пруда, лишенного свой первоначальной свежести и страсти, но несмотря ни на что, они мне нравятся, даже очень.

Со всей их заботливой добродетелью, благодаря которой они создали Лили.

10. Лили

Я крашу губы цветом кармин, одеваю длинное с открытой спиной черное платье, завязывающееся на шеи. Один маленький узелок, и я окутана кружевами, закрепленными на мне. Мой взгляд падает на маленькую черную брошь на завязке, затем надеваю черные туфли с золотом на высоких шпильках. Ступни отливают расписанным золотом. Я смотрю на себя с любопытством в зеркало, так как раньше никогда не носила черное. Бабуля всегда была суеверной по поводу этого цвета.

– Цвет невезения, годиться только для похорон, – всегда говорила она.

Но Джек купил мне это платье, и одев его и рассматривая себя в зеркало, понимаю, что мне очень нравится черный цвет. Мне кажется он делает меня выше и более экстравагантней. Дотрагиваюсь до уложенной прически и задаюсь вопросом, что принесет мне предстоящая ночь. Сегодня состоится большая вечеринка по случаю нового открытия клуба Идена. Все будут присутствовать на ней, поскольку это грандиозное событие.

Как только я вставляю золотые серьги-кольца в уши, Джек появляется в дверях. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, и у меня перехватывает дыхание. Я никогда не видела, чтобы его взгляд был таким поглощающим. Он одет в белоснежную рубашку с черным шелковым галстуком, в идеально сшитый на заказ костюм и черные туфли, в петлице закреплена красная гвоздика. Именно это добавляет щегольство к мужской внешности, вызывая доверие, воплощенное в бутоньерке, символе такой хрупкой красоты и жизни, остановившееся на какое-то короткое мгновение. Я ловлю себя на мысли, что скорее всего он будет единственным мужчиной в клубе, у которого присутствует бутоньерка на левой стороне груди. Единственный мужчина, который совершенно точно, будет во многом отличаться от всех, и я люблю его за это.

Он направляется ко мне и встает рядом.

– Мы соответствуем друг другу, – говорю я, рассматривая наши отражения в зеркале.

– Да, но ты намного красивее, – обворожительно говорит он.

Я улыбаюсь, не говоря ни слова, восхищаясь своей красотой, удачей, сильными чувствами.

Он наблюдает, как я запрокидываю голову, плавно вытягиваю шею, и делаю мазок духами за ушами и у основания горла.

В зеркале я вижу, как он разворачивается ко мне, и вытаскивает серьги-кольца.

– Эти сегодня вечером не подходят, – шепчет мне Джек, аккуратно вынимая их из дырочек, доставая из кармана серьги из синих драгоценных камней. Осторожно, он вдевает их в уши. У меня отпадает челюсть от изумления. Они неописуемо великолепна. Я слегка поворачиваюсь и синие нити покачиваются, доставая до шеи.

– Ох, Джек. Они великолепны, – ахаю я.

Но он не заканчивает на этом, из другом кармана он достает горсть синих драгоценных камней, и укладывает их мне на декольте, застегивая вокруг горла. Камни блестят у меня на коже, как синие мерцающие звезды. Их цвет настолько близок к оттенку моих глаз, что я пялюсь на них в полном изумлении. Как он понял, что именно такие камни мне походят? Мои глаза встречаются с его, пораженные, недоумевающие и наполненные чувством благоговения. Он улыбается и разворачивает меня к себе лицом.

– Я был прав. Они идеально подходят, – шепчет он, и склонив голову целует ложбинку между грудей, где заканчивается декольте. Он видит, как начинают выпирать мои затвердевшие соски, даже через материал. Он опускает на них ладони, и я громко выдыхаю.

Его глаза поднимаются к моим глазам с светящемся удовольствием.

– Не могу дождаться, чтобы поскорее увезти тебя домой сегодня вечером, – его голос становится таким мягким и глубоким.

* * *

В затемненном салоне машины, я чувствую, как Джек берет меня за руку...

– У тебя холодные руки, – говорит он. – Ты нервничаешь?

– Немного.

Он сжимает мою руку.

– Не бойся, я все время буду рядом.

Я благодарно улыбаюсь ему.

– Знаешь, ты будешь самой прекрасной женщиной.

– Ты еще даже не видел всех остальных женщин.

– Мне и не надо. Ты самая прекрасная женщина для меня.

Как только мы влились в поток людей, ожидающих своей очереди, чтобы войти в клуб, я начинаю испытывать некоторый страх, и в тоже время пьянящее чувство азарта. Обновленный клуб «Эдем» с мрамором и позолотой выглядит кричаще великолепным, мои эмоции от его вида зашкаливают. Я чувствую на волне адреналина даже легкое головокружение. Ноги, едва дотрагиваются до пола, я словно парю, желудок совершенно пуст. Скорее всего именно так, потому что не ела в течение нескольких часов. Я не рискну есть в этом платье. Возможно, я скорее всего беспокоюсь именно об этом. И еще передо мной все время стоит лицо его матери, поскольку я знаю, что она будет здесь. И будет ли она снова докапываться до меня?

При нашем появлении красные веревки тотчас же подняты, и мы проходим внутрь.

Мы проходим мимо бархатных темно-синих, почти сливого цвета, диванчиков в фойе, мимо огромной вазы, стоящей в центре и наполненной цветущими магнолиями, со светом двух светильников, которые кажутся чуть ярче, чем лампы.

Музыка изнутри слышится уже громче, мое сердцебиение учащается.

Мы входим в клуб, и кажется, что весь Лондон, который не пропускает ни одной тусовки, тем более такой, находится именно здесь. Все самые лучшие танцоры, и все самые известные и красивые люди, куда ни кинь взгляд. Правда, все самые красивые модели мужского и женского пола были приглашены со всех уголков мира, чтобы присутствовать на втором открытии клуба. Под очень богатыми люстрами, небрежно забавляется толпа всех этих людей, и воздух заряжен интригой их богатства. Слышится переливчатый смех, как легкое дуновение прибоя.

Здесь присутствует даже Мэр Лондона, также великие кинозвезды, на самом деле острые, как ножи, и как обычно прикидывающиеся полными «душками».

Джек ведет меня к столу, за которым сидит его мать. Ее глаза встречаются с моими, и она тут же выпрямляется в кресле. Она опускает взгляд на большую пиалу, в которой плавают орхидеи, прямо на середине стола.

– Ма, – он целует ее. Жемчуг от света у нее на шеи поблескивают матовым светом, она смягчается от его приветствия, но все-таки по-прежнему настроена враждебно именно ко мне.

– Здравствуйте, миссис Иден, – вежливо здороваюсь я.

Она отстраненно кивает мне в ответ. Я не виню ее, мне кажется я была бы в еще большей ярости, если бы кто-то угрожал моему сыну. Помню, как в школе, я с жуткой яростью дралась за Льюка.

– Лили, познакомься с моей сестрой, Лейлой, – говорит Джек.

Я поворачиваюсь и наталкиваюсь на потрясающее существо в темно-красном шелковом платье, стоящее рядом с нами. Она высокая, очень высокая (она возможно даже пять и десять или даже одиннадцать фунтов) не всегда казалось, что такая высота может быть однозначно красивой. Ее волосы отсвечивают цветом горького шоколада, каскадом спадают по спине, густыми, блестящими волнами. У нее такие же зеленые глаза, как у Джека, но в них присутствуют вкрапления серые и голубые. Нос прямой и узкий, рот большой и выразительный. Она трепетно мне улыбается, жизнерадостно и завораживающе. Ей всего лишь девятнадцать, и Джек говорит, что она изучала моду в Париже.

– Лейла, это Лили.

Лейла в полном восторге хлопает в ладоши.

– Ох, Джек. Она куколка.

Я мысленно представляю выражение, которое от этих слов появляется на лице у моей свекрови – смесь неодобрения и ненависти.

Джек снисходительно смотрит на меня сверху-вниз, словно гордый родитель на свое чадо.

– Да, она похожа на куколку, не правда ли?

Я чувствую, как начинаю краснеть, по крайней мере щеки и шея у меня начинают гореть.

Но в ту же секунду ситуация меняется.

– Кто, черт побери, пригласил его? – сердито спрашивает Лейла, ее лицо выражает что-то странное, я сначала даже не могу понять, поскольку у нее на щеках появляются два красных пятна.

– Я пригласил, – примирительно говорит Джек.

Я наблюдаю за взглядом Лайлы и вижу, что она обнаружила Билли Джо Пилкингтона, направляющегося прямиком к нам. Его просто невозможно не заметить, поскольку он огромный и грозный. Весь вид его говорит: «Остерегайтесь меня, я несу смерть». Он относится к таким людям, которым явно не стоит перебегать дорогу. Когда он лежал весь в крови и еле дышал рядом с Джеком, он не казался таким угрожающим, теперь же угроза от него исходит ощутимыми волнами. На нем одет темно-синий костюм, без галстука, и рубашка расстегнута достаточно низко на груди, показывая начало татуировок. Глаза темные, обжигающие намертво и замораживающие, как в аду. Если ты поддашься им, то или споткнешься или больно рухнешь вниз.

Сначала он останавливается перед матерью Джека.

– Крепкого здоровья вам, миссис Иден, – говорит он.

Мара улыбается ему в ответ.

– Бог и Мария тебе в помощь. Как поживает твоя мама?

– Она сгорает на корню от своей деятельности, – говорит он с каменным лицом.

Мать Джека прячет улыбку.

– Дай Бог ей многих лет жизни.

– И мне затычки для ушей, – говорит он, подмигнув, и обращает свое внимание к нашей группе из трех человек.

– Привет, Лейла, – учтиво здоровается он.

– Тебе хватило наглости появиться здесь! – грубо говорит она. Я вижу, как все ее тело напрягается, словно готовиться к обороне. Она явно смотрит на него с презрением.

– Лейла, – окрикивает ее мать, задыхаясь от гнева.

– Извинись, Лейла, – говорит Джек с недовольным видом.

– Почему я должна? – переспрашивает Лейла.

Но Би Джей продолжает смотреть на нее с улыбкой, которая как-то странно смотрится у него на лице. Его лицо не смягчается от улыбки, а наоборот, становится еще более опасным.

– Лейла, – говорит он мягко. – Только гляньте, уже так выросла, но до сих пор, так и не обзавелась хорошими манерами.

– Слышишь? – обращается Лейла к матери. – Он не совсем дружелюбен ко мне?

Они смотрят друг на друга несколько секунд. Агрессивное сексуальное напряжение, существующее между ними, невозможно не заметить, и оно заставляет задаться меня вопросом, кто из них сопротивляется этому сексуальному притяжению.

– Может, ты оставишь для меня свой последний танец? – спрашивает он с улыбкой, от чего у него на подбородке появляется ямочка. Черт побери. А парень то, на самом деле, привлекательный.

– Прежде ад замерзнет, – резко заявляет она и начинает продвигаться в толпу.

Би Джей смеется, но его глаза продолжают следить за ней.

– Прости, – говорит Джек.

– Нет, не извиняйся за нее. У нее есть дух. Мне нравится это в женщинах и лошадях.

Джек смеется.

– Предлагаю выпить.

Официантка тут же откуда-то материализуется, и пока мы заказываем напитки, приходит еще ода – с подносом маленьких круглых брускетт с карпаччо. Появляется заказанное спиртное. Би Джей поднимает высокий стакан с пинтой Гиннеса для тоста.

– За обман, воровство, драки и пьянство.

– Может ты окажешься на небесах за полчаса до того, как дьявол узнает, что ты умер, – отвечает Джек.

Мы чокаемся, выпиваем. Ледяное шампанское течет вниз по моему горлу, и я замечаю Мелани, которая машет мне рукой. Я не видела ее с тех пор, как Джек забрал мои вещи из ее квартиры. Я понимаю, что она не может подняться к нам, поэтому извиняюсь и начинаю пробираться к ней.

– Я хочу поздороваться с подругой, – я кошусь на Джека и шепчу, – скоро вернусь.

Я пробираюсь сквозь толпу и наконец подхожу к ней, она улыбается мне, мы обмениваемся поцелуями, словно закадычные подруги. Она одета в восхитительное по своей простоте белое платье, которое стекает вниз по ее телу, словно жидкость. Ее губы ярко-красные, ресницы такие же длинные, приклеенные, как я помню.

– Подруга, ты уверена, что сотворила шанс, что на самом деле можно добиться успеха, – кричит она, пытаясь перекрыть музыку и шум толпы.

Я оглядываюсь на Джека, он не спускает с меня глаз. Я машу ему рукой и громко смеюсь, так как знаю, что большинство танцовщиц ищут свой «Святой Грааль» в виде толстого кошелька и способности женить его, как можно быстрее на себе. Они прекрасно понимают, что век танцовщицы не долговечен, а скорее быстротечен, поэтому начинают свои поиски сразу же, как только выходят на сцену. И каждая из них говорит одно и тоже: они здесь на короткий срок.

Мелани совсем другая. Она копит на Барбадос, где планирует купить недвижимость на пляже. В прошлый раз, когда мы разговаривали, она сказала, что поработает еще в течение шести месяцев.

– Я действительно сейчас увидела его обожание и восхищение? – поддразнивает она меня.

Я краснею.

– Возможно.

– У него большой член? – нахально спрашивает она.

– Да, – признаюсь я, и мы хихикаем. Я скучаю по ее нахальной честности.

– Вау, мне нравятся такие, – говорит она, касаясь пальцами синих драгоценностей у меня в ушах.

– Мне тоже, – радостно соглашаюсь я.

– Послушай, я должна идти, сейчас мой номер, увидимся позже.

– Конечно. Как насчет пятницы?

– Маникюр, а затем ланч?

– Хорошо, я позвоню тебе.

Я смотрю ей в след, и замечаю мужчину, который помог Би Джею после боя. Мужчина, или мне показалось на долю секунды, узнал меня.

Я начинаю пробираться к нему.

Наши глаза встречаются, но он отводит их в сторону, делая вид, что не обращает на меня внимания, и пытается исчезнуть в толпе по направлению к мужскому туалету. Я позволяю ему скрыться там. Спустя несколько минут он выходит и осматривается по сторонам. Он не видит меня за колонной и вздрагивает, как только я дотрагиваюсь его до рукава.

Он резко поворачивается вокруг.

– Привет, помнишь меня? – весело спрашиваю я.

Он хмурится, как будто пытается вспомнить.

– Ах да, на бое, верно?

– Нет, ты знал меня раньше, не так ли?

Он хмурится еще больше, похоже он очень хороший актер.

– Нет, никогда не видел тебя прежде до того дня. Ты, должно быть, меня перепутали с кем-то еще, – он улыбается, но его глаза бегают, пытаясь не встречаться со мной, да он чертовски пытается увернуться.

– Возможно, ошиблась, – тихо говорю я, но теперь знаю наверняка – он лжет. Я отвожу глаза и смотрю через все помещение. Один из южно-американских танцовщиков смотрит на нас и даже отсюда, с большого расстояния, я вижу, какой ненавистью и опасностью загораются у него глаза.

Человек Би Джея открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но Джек прерывает его. Он подходит сзади и обхватывает меня за талии, спрашивая:

– Все хорошо? – ледяным тоном, в его словах слышится напряженность и предупреждение.

Я смотрю на него снизу-вверх, его глаза темные и настороженные.

– Все хорошо.

– Здравствуйте, мистер Иден, – чувствуя себя совершенно неуютно, говорит лжец.

– Добрый вечер, Томми, – жестко отвечает Джек и уводит меня прочь, обратно к нашему столику.

– Вот-вот начнется представление, – говорит он. Без Би Джея Лейла выглядит тихой и потерянной. Гаснет свет и становится темно, прожекторы начинают быстро двигаться под музыку по залу.

С темного потолка на сцену опускаются клетки с нимфами, одетыми в белое и похожими на птиц, сидящих внутри, словно в капкане. Музыка играет соло пианино, которое стучит по клавишам в порывистых аккордах, представление начинается, нимфы выскальзывают из клеток и медленно, закручиваясь на разноцветных полотнищах ткани, спускаются на пол сцены. Они приземляются, представляя нашему взору совершенно провокационную картину, в сверкающих костюмах с длинными ногами, прикрытые сексуальными чулками. Музыка резко изменяется.

На сцене происходит целое представление, такое восхитительное и новое, что я начинаю двигаться в такт.

* * *

Вечер удался, я явно выпила больше, чем следовало. Переступая порог нашего дома, Джек отпускает меня, и я слегка покачиваюсь.

– Сегодня еще сегодня или уже завтра? – спрашиваю я, делая вид, что меня очень серьезно волнует этот вопрос.

Он опускает глаза на часы.

– Сегодня уже завтра, – говорит он на полном серьезе. Возможно, он готов посмеяться надо мной, но мне плевать, ему не придется смеяться долго.

– В таком случае... – я развязываю узел лямок на платье. Перед тем, как мы покинули клуб, я все же успела посетить дамскую комнату и снять маленькую брошь, которая прикреплена к лямкам моего платья. Платье падает вниз к моим ногам.

Он дотрагивается до моей груди кончиками пальцев, стоило ему только прикоснуться к соскам, и я чувствую возбуждение, словно искра электричества, прошедшая через меня.

– Что это? – испуганно спрашиваю я.

– Изумление, – торжественно сообщает он.

– Мы двое испытываем это, – непринужденно отвечаю я.

– Угадай, что будет дальше? – он смотрит игриво на меня.

– Что? – я стою перед ним с широко раскрытыми глазами, полностью готова.

– Я украл кое-какие вещи из нашего номера в Вегасе.

– Да? И что это?

– Пойдем со мной, миссис Иден, я все покажу тебе.

Наручники. Ох! Наручники. Они определенно не учили меня этому, что стоило бы знать о них в полицейской академии.

Что я люблю больше, чем свою жену?

Ничего.

Джек Иден

11. Лили

Я просыпаюсь ранним утром, сон до сих пор стоит у меня перед глазами. Странный сон. В нем я вижу себя ребенком, когда просыпаюсь и вижу, что кровать Льюка пуста. Не испытывая страха, я встаю с постели и спускаюсь по лестнице. В доме стоит такая тишина, что я начинаю звать его по имени. У меня нет никаких предчувствий. Я вхожу в гостиную и вижу тарелку с печеньем и стакан молока, стоящие на полу. И просыпаюсь.

Я лежу в темноте, думая о своем странном сне, похоже, что во сне мне было около шести лет и где-то пять Льюку. Это было рождественское утро, и стоило мне открыть глаза, первая мысль, которая посетила меня – что Санта принес нам за ночь. Он всегда оставлял нам, каждому подарок в ногах кровати, который мы тотчас же открывали утром. Я поворачиваю голову и с удивлением обнаруживаю, что Льюк проснулся, но его нет в постели. Честно, я несказанно удивлена, потому что в рождественское утро, мы всегда будим друг друга и открываем наши подарки вместе, я настороженно прислушиваюсь, но в доме очень тихо.

Я понимаю, что он не пошел в туалет, потому что предпочитает описаться, нежели отсрочить и не открыть подарок. Я выбираюсь из постели и бегу к окну спальни, надеясь увидеть поле, а позади него лес, находящийся с задней стороны нашего дома.

Я открываю шторы, метель окутала все белым. Сквозь сильный снегопад я все же замечаю ярко-желтую куртку Льюка. Он сидит на корточках посреди белого поля, не обращая внимания на ледяной холод. Он тихо смог выскользнуть из нашей спальни, спуститься вниз по лестнице, и выйти наружу через заднюю дверь, пытаясь не разбудить родителей.

Надев свою розовую куртку, я спешу тихо вниз, насколько могу. Я знаю, что мои родители с ума бы сошли, увидев Льюка посередине поля, и я так взволнована в это рождественское утро, что не хочу доставлять им лишних хлопот. Я открываю заднюю дверь и чувствую кусающийся холодный ветер. Не в силах закричать, я подхожу почти вплотную и окликаю брата.

– Что ты здесь делаешь, Льюк?

Он перестает строить что-то похожее на лестницу, в которой уже целых три ступеньки, и щурится от белых хлопьев, падающих ему на лицо. Его маленькие щечки покраснели.

– Если родители тебя увидят здесь, они будут очень волноваться по поводу Рождества, – предупреждаю я его.

Он тянется за игрушечным трактором, наполовину припорошенным снегом.

– Я не хочу подарок от Санты.

– Почему? – в недоумении спрашиваю я. Он просил именно эту игрушку, когда мы были в магазине игрушек и указывал папе, что именно это хочет получить от Санты на Рождество.

– Я передумал, – говорит он, упрямо поджав нижнюю губу. – Я хочу пойти к Санте и совершить обмен, поэтому строю лестницу, чтобы смог подняться к нему на Северный полюс.

– На что ты хочешь обменять свой подарок? – с любопытством спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы Санта сделал лучшую мумию.

Странно, что эти его слова засели у меня в памяти, и что это Рождество было скрыто от меня все эти годы. Вылетевшие слова из его детского рта, разбивают мне сердце, слезы неудержимо начинают течь по щекам, я плачу над своим братом.

Очень тихо, я двигаюсь к краю кровати и соскальзываю, направляюсь в ванную комнату, сажусь и обхватываю, прижимая к груди колени, начинаю реветь. Вспоминая, как наш отец обнаружил нас обоих, строящих эту лестницу и ему с трудом удалось убедить Льюка написать письмо Санте, которое Санта обязательно прочитает, по крайней мере, так говорил отец.

Я всегда буду помнить эту сцену и всегда буду скучать о Льюке, о его добром сердце и такой прекрасной наивности. Он был романтическим мечтателем, жизнь относилась к нему с заботой и любовью, но он этого не понял.

– Ох, Льюк, – шепчу я.

Я слышу тихий звук открывающейся двери, поднимаю глаза и встречаюсь с взглядом Джека, который стоит и смотрит на меня.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, обеспокоенно.

– Я хочу рассказать тебе о своем брате, – отвечаю я ему.

– Хорошо, – говорит он и входит ко мне, садится, его пальцы почти слегка касаются меня.

– Он был наркоманом и умер от передозировки, – мой голос ломается. Я никогда никому этого не говорила раньше. – Я обнаружила его.

Что-то мелькает у него в глазах, но он ничего не говорит и даже не пытается успокоить меня.

– Все было поистине ужасно, это пожирало меня изнутри, и я стала понемногу сходить с ума, – я стараюсь рассмеяться, но выходит какой-то скрипучий, отчаянный звук. Он продолжает молча смотреть на меня. Я прочищаю горло, и рассказываю ему о ложке и резиновых жгутах, и игле, которая до сих пор стоит у меня перед глазами, в его раздутой посиневшей руке. Затем я начинаю рассказывать дальше:

– Я была еле живой, фактически я уже даже не была живой, меня заставляло держаться только ярость и месть. Я была такой сломанной, что даже пыталась покончить с собой.

Я заглядываю ему в глаза, предполагая, что увижу осуждение моей слабости или жалость, но там ничего нет, только прямой взгляд – внимательный, нацеленный прямо на меня. И в этот момент я понимаю, что могу рассказать ему все. Все, что угодно, и он по-прежнему будет рядом со мной, поскольку его вера непоколебима.

Я начинаю честно все говорить:

– Все, что я рассказала тебе раньше о своих родителях, полная ложь, это всего лишь часть моего прикрытия. Мой папа не алкоголик, и он никогда не бил свою жену. Он хороший человек, врач – психотерапевт. Он стал давать мне антидепрессанты.

Дальше я сообщаю ему про визит к патологоанатому, который и заставил меня разозлиться на наркодиллеров, которые продали жуткие препараты Льюку, и благодаря чему я и решила стать полицейским. Я сообщаю ему, как присоединилась к таинственному отделу, работающему под прикрытием, SO10. Я рассказываю про наркопритон, насколько страшный и ужасный, что запах, который там присутствует, до сих пор иногда преследует меня. И насколько быстро после посещения притона я поняла, что не хочу заниматься мелкими дилерами, а хочу заниматься крупными наркобаронами, и как согласилась заманить в ловушку Кристального Джека, которого можно было бы поставить на колени.

– Так ты стала работать под прикрытием, только лишь чтобы поймать больших плохих парней? – спрашивает он.

Я киваю.

– Если у тебя появляется преступление, когда богатый человек умирает при подозрительных обстоятельствах, а ты – следователь, что будет являться для тебя первоначальной причиной для расследования?

Я хмурюсь.

– Я бы проверила, кто должен наследовать его деньги.

– Если ты хочешь поймать крупных наркобаронов, почему вы не следите за их перекачкой денег?

На секунду я теряюсь.

– Я всего лишь исполнитель, солдат. Это не моя работа следить за перекачкой денег. Мое начальство определяет направление расследования, а я всего лишь должна выполнять приказы.

– А тебе никогда не приходило в голову, почему никто в высших эшелонах в этой «войне с наркотиками» никогда не делает этого?

Я снова хмурюсь, поскольку разговор пошел совершенно в другом русле.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю, о том, что ты и ваше маленькое секретное подразделение, и многие другие департаменты полиции, всего лишь прикрываются «борьбой и ведут войну с наркотиками». Наркобароны зарабатывают миллиарды. Они должны отмывать где-то свои деньги. И это где-то является самыми крупнейшими банками в мире. Почему они посылают тебя заманить меня в ловушку, хотя для войны, самым очевидным, является наказать банки, которые скрывают деньги, просто заморозить их миллиарды и прекратить финансирование наркотиков?

Я смотрю ему в глаза, чувствуя себя глупо. Этот вопрос волнует меня очень глубоко, но я пока имею о нем лишь малую толику умозаключений.

– Самым известным кукольным театром в мире является традиционный японский театр кукол – Бунраку. Японцы очень гордятся им, потому что считают, что только высококвалифицированные мастера могут работать в нем, так как это очень высокий вид искусства. Его особенность заключается в том, что в отличие от других кукольных театров в Бунраку кукловоды появляются открыто на сцене вместе с куклами. Публика как бы не замечает их, поскольку они облачены в черные балахоны, а иногда в черные клобуки.

– Война с наркотиками тоже самое. Настоящие кукловоды на самом деле не невидимые, но мы притворяемся, что как будто их не видим. Система научила нас видеть только мелких преступников, бесправных марионеток. Именно так натаскивает система таких людей, как ты, чтобы поймать плотву и от этого испытать счастье, будто бы тебе удалось закрыть притон наркоманов, при этом прекрасно понимая, что тут же появится другой притон и другой дилер, еще до того момента, как высохнут чернила на отчете офицеров полиции.

Он делает паузу.

– Но, я совершенно не беспокоюсь по поводу этого, поскольку я даже не мелкий наркодилер, Лили. Ты должна мне верить.

– Тогда зачем ты им нужен?

– Вот и ответь мне.

Я нажимаю на виски пальцами.

– Я читала твое досье.

– Я не прикасался к наркотикам с тех пор, как мне стукнуло девятнадцать. И что бы ты ни увидела в этом файле ко мне не имеет никакого отношения. Понимаешь ли, я был в наркопритоне несколько раз. Я видел, как хватаются наркоманы за крэк, своими глазами. И чувствовал тот невыносимый запах, о котором ты говоришь, вперемежку аммиака застоялой мочи, кала, пота и накопившейся жуткой грязи. И убогие одеяла, которыми они пытались закрыть любую мало-мальскую щель с улицы, чтобы их никто не засек? Они все это делают из-за своей болезни, паранойи, у них почему-то существует явная уверенность, что за ними все время кто-то наблюдает.

– Ты на сидишь на крэке? – шепотом спрашиваю я.

Он улыбается.

– Нет, но я знаю, потому что однажды вместе с более крупной рыбой – одним наркодилером, мы брали склад других маленьких наркодилеров, которые бросились от нас наутек. Мне пришлось пойти в наркопритон, поэтому я смог увидеть самое дно. Я испытал от этого такой шок, что создал благотворительный фонд, чтобы помогать наркоманам. У меня не хватает времени на это, поэтому не получается сделать столько, сколько хотелось бы, но если ты хочешь помочь им, то можешь поучаствовать в этом. Мы оба знаем, что ты заскучала и тебе надоела твоя работа.

– Как ты узнал, что я заскучала и мне надоело?

Он просто отвечает:

– Лили, эта работа предназначена, выпотрошить черт побери тебя.

– Что?

– Конечно. Неужели ты думаешь, что я готов был предоставить тебе любую информацию, которую ты могла бы использовать потом против меня?

– Согласна, нет. Чем занимается твой благотворительный фонд?

– Мы отправляем наркоманов в Южную Америку, подвергая их лечению процедуре аяуаска. Это может показаться странным, что мы отправляем их за кордон, но процедура дает поразительный эффект, зашкаливая по своим показателям и является самой лучшей, нежели все остальное, что мне доводилось видеть. (Айяуаска (аяуаска, айяваска, кечуа ayawaska МФА [a.ja.ˈwa.ska], исп. ayahuasca, порт. hoasca. В переводе с кечуа – «лиана ду́хов», «лиана мёртвых»; aya на языке кечуа означает «дух, душа», а waska значит «лиана») – напиток, вызывающий изменённое состояние сознания, изготовляемый местными жителями бассейна Амазонки, а также лиана Banisteriopsis caapi, служащая основным компонентом этого напитка. Айяуаска используется в религиозных таинствах. Традиционно айяуаска применяется как напиток силы, способствующий очищению и исцелению.)

– Но, имеет психоделический химический эффект, диметилтриптамин, вещество, состоящее в списке номер один?

– Аяхуаска является психотропным отваром из винограда и растений, которые используют в традиционной медицине, а также в шаманской практике на протяжении многих веков в бассейне реки Амазонки. Это совершенно законно в Южной Америке.

– Понятно, – говорю я осторожно, поскольку ничего не знаю об этом, но первая мысль, которая меня посещает: «Если это так хорошо, почему же об этом не кричат все СМИ?»

– Международные исследования показывают, что при введении в терапевтических дозах аяхуаска может уменьшить проблему с употреблением наркотиков, выводя на путь личного или духовного озарения и самопознания. Весь этот треп мы вкладываем в уши наших недоброжелателей. Это мой личный опыт, и это круто, черт возьми. Подростки приходят туда, словно ходячие трупы, бесконечно оставляя рядом с собой блевотину, дерьмо и воют от ломки, испытывая сильные галлюцинации, слыша голоса и видя перед собой видения, а выходят через несколько недель исцелившимися и обновленным. Это своеобразная форма психической детоксикации, где обнаруживается первопричина – неприятные воспоминания, страхи, тревоги, что приводит их к привыканию и такому поведению. И происходит странная вещь, ощущение пустоты совершенно несовершенное и маячившие страхи, которые они испытывали всю свою жизнь, уходят. Это напоминает первый вкус победы над собой, после того как постоянно их побеждала жизнь. За период лечения они приходят к пониманию, что являются совершенными человеческими существами, которыми родились не просто так.

Я испытываю укол боли. Бедный Льюк, ему это уже не поможет, потому что слишком поздно.

– Ты пробовал эту методику?

– Конечно. Я не мог позволить подросткам проходить через это, не испробовав на себе.

– И как?

Он улыбается.

– Аяхуаска вскрывает в тебе груз проблем, который ты несешь всю свою жизнь. Благодаря этой методики ты начинаешь видеть, что боль, с которой ты идешь по жизни, не является частью тебя на самом деле. Ты можешь убрать ее. Я плакал, слезами чистой радости, когда прошел этот курс. Если ты захочешь, я отвезу тебя туда когда-нибудь.

Я смотрю ему в глаза, и понимаю, что хотела бы сделать это когда-нибудь. Я бы тоже хотела исцелиться. Я бы хотела отпустить свой груз и жить, как все остальные.

– Почему бы тебе не пойти в центр завтра и не посмотреть всем своими глазами, а заодно и понять, как ты к этому отнесишься?

– Я схожу, – я замолкаю на секунду. Но у меня в голове крутиться более важный вопрос, который не дает покоя, и на который я хочу получить ответ, прежде чем отправлюсь в центр благотворительности. – У тебя есть враги, Джек?

– Полно.

– Кто-то близкий к тебе, кто способен давать недостоверную информацию о тебе.

– И ты думаешь, что это Томми?

Я смотрю на него снизу-вверх, удивлено, он просчитал всю ситуацию.

– Да.

– Почему?

– Потому что, когда я пришла за тобой в сарай после драки, он посмотрел на меня так, как будто уже знал меня, но я никогда его не видела раньше, клянусь.

– И Би Джей? Ты думаешь, он замешан в этом?

– Если бы тебя не было, он мог бы забрать твои территории, не так ли?

Он медленно кивает. Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, но он опускает палец мне на губы.

– Не говорите пока ничего.

Мы сидим напротив друг друга, глядя в глаза и пытаясь понять, что совершенно нормально, но…. Мы задумались и отказываемся продолжать игру.

Наконец, он говорит:

– Никому не говори то, что ты только что сказала мне.

Я утвердительно киваю.

– Пообещай мне, Лили. Ты сделала слишком опасные обвинения. Такие люди смертельно опасны. Ты не знаешь, что они думают. Вопрос чести по-прежнему существует в нашем сообществе. Обещай мне не вмешиваться. Ты сообщила мне, и этого достаточно, теперь просто доверься, чтобы я смог разобраться со всем этим, хорошо?

– Хорошо, я обещаю, – и на самом деле сейчас самое подходящее время, чтобы сообщить ему, что я агент под прикрытием… но я больше не пытаюсь заманить его в ловушку, но стараюсь всеми силами помочь ему. Но я ничего не говорю, потому он будет пытаться остановить меня, а я не хочу, чтобы меня останавливали. Я хочу докопаться до сути, потому что слишком долго меня водили за нос.

Позже я пожалею о том, что промолчала.

12. Лили

– Все рестораны, которые я знаю настолько приелись. Отведи меня в какое-нибудь аутентичное место, наверное, в китайский ресторан, – говорит Мелани, после того, как мы закончили делать маникюр.

Единственный ресторан, который сразу же приходит мне на ум, куда однажды меня водил Робин. Хотя обслуживающий персонал было несколько неприветливым, но еда оказалась на удивление хорошей. Мы берем такси до Сохо и идем в ресторан. Как и в большинстве китайских ресторанов, кондиционер работает на полную катушку. Нас встречает у стойки неулыбчивая официантка и тут же проводит к свободному столику. Ламинированное, слегка прилипающее к пальцам меню, оказывается в наших руках.

– Желаете что-нибудь выпить? – спрашивает она, пока шумно убирает дополнительные расставленные приборы.

Мы заказываем китайский чай.

Мелани поднимает брови.

– Я уже нахожусь под впечатлением, – с сарказмом говорит она.

– Мы китайцы склонны быть немного резкими, но не волнуйся – скорость и вкус нашей еды скажут все за себя, – отвечаю я с сильным акцентом.

Мелани смеется, но еду на самом деле приносят с впечатляющей скоростью. Хрустящая утка по-пекински – это так вкусно, Мелани съедает почти все, я никогда не видала, чтобы она столько ела. Затем появляются яйцы с жареным рисом, морской окунь, приготовленный на пару с имбирем и луком, орехи кешью с креветками и смесью овощей, блюда прибывают с пылу с жару и очень быстро. Мы почти закончили с едой, когда Мелани вдруг тихонько хихикает.

– Что? – спрашиваю я ее.

– Вот за что я люблю стриптиз. Можно встретить в неожиданном месте знакомых разных людей, но без масок. Не оборачивайся, но парень, который только что вошел, приходил в клуб «Мисс Манипенни».

Я знаю этот клуб. Это один из джентльменских клубов, и, если я не ошибаюсь, он принадлежит Пилкингтонам.

– Да? – как бы невзначай интересуюсь я. – И что же в нем такого особенного?

– Ну. Он пришел сюда с полицейским, и они кажется беседуют по-дружески друг с другом, из чего можно сделать вывод, что он должно быть тоже какой-нибудь агент под прикрытием, но ты бы видела его в клубе. Он предпочитает насилие. Он говорил с танцовщицами, которые втихаря занимались проституцией. Забрал с собой одну девушку, и на следующий день она так и не появилась на работе. Мы больше никогда ее не видели. Все это попахивало уж совсем дерьмово. Все девочки говорили об этом. Мы все понимали, что есть во всем этом что-то совершенно неправильное и так не должно быть.

Мои глаза расширяются от шока.

– Что ты имеешь в виду?

– Она была румынкой, у нее не было здесь семьи и родственников. Она просто исчезла. Вечером сказала: «Пока, завтра увидимся»,… и в следующую минуту она исчезла без следа. Администрация клуба должна была вызвать полицию. Он был последним, кто ее видел. Но никто и пальцем не стукнул, и теперь я понимаю почему. Он из полиции. А в следующий раз он очень сильно избил девушку. Я слышала, именно ее попросили уйти! Я не осталась после этого. У этого мужчины плохие мысли.

Я чувствую брезгливость от ее слов. За моей спиной находится продажный коп.

– Кто работал в том клубе?

– Он сидит с тем парнем, с которым ты говорила вчера в клубе. Это мутный парень, Томми.

Я сижу, как замороженная.

– Понятно, – медленно отвечаю я. – Он нас видит, Мелани?

– Ну, он смотрит в меню. Быстро, развернись и посмотри на него сейчас же. На нем трендовая одежда известного модельера.

Я как бы невзначай осматриваюсь по сторонам, мои руки становятся мокрыми. Я быстро разворачиваюсь к ней и в шоке спрашиваю:

– Ты уверена, Мелани?

– Конечно, уверена. Я до сих не могу забыть этого ублюдка. Все девушки боялись его, создавалось такое впечатление, словно он был самым большим боссом в клубе.

– Он знает тебя?

– Я так не думаю. Я не в его вкусе. Ему нравятся блондинки из Восточной Европы.

Она прищуривается.

– Ты выглядишь так, будто увидела привидение. Ты его знаешь?

Я не опускаю глаз и хмурюсь.

– Да, знаю, но пока ничего не могу тебе рассказать, – глубоко вздыхаю.

– Мать вашу. Ты связана как-то с ним.

– Не в том смысле, как ты думаешь. Послушай, не возражаешь, если мы выскользним через черный ход? Не хочу, чтобы он меня заметил.

Она пожимает плечами.

– Хорошо, как скажешь.

Я прошу принести счет. Пока неулыбчивая официантка проводит оплату по моей кредитной карте, я спрашиваю:

– Могу я воспользоваться вашим черным входом, поскольку сюда пришел мой бывший и у меня могут возникнуть проблемы, если я натолкнусь на него?

– Нет, не можете. Существуют правила, – говорит она, как отрезала.

Я достаю десять фунтов из кошелька и кладу на ее поднос, она опускает на них глаза.

– Я покажу вам дорогу.

У грязной двери черного входа, она поворачивается ко мне.

– Надеюсь, что вы снова придете к нам, – говорит она с улыбкой и закрывает дверь, как только мы успеваем сделать шаг за порог.

– Давай, Мэл, – подгоняю я, потянув ее за руку от этого места. Пока мы быстро несемся от китайского ресторана, мысли у меня в голове кружатся, как сумасшедшие. Правда, я на самом деле, испугалась. У меня появилось такое ощущение, что земля под ногами превратилась в зыбучие пески, которые засасывают меня, а мне казалось, что я стою на таком твердом монолитном фундаменте. Через две улицы мы ловим такси, и я прощаюсь с Мелани.

Знаете, какого рода люди становятся офицерами под прикрытием? Люди, которые хотят спрятаться под чужой личностью, несчастные люди, с низкой самооценкой. С одной стороны, я ненавижу людей, таких как я, расставляющих ловушки для своих целей, с другой стороны, я становлюсь такими, как они, и тайно завидую их гламурному образу жизни.

У меня с трудом укладывается в голове, что мужчина, о котором говорит Мелани – это Робин. И что... Робин – это оборотень в погонах.

* * *

Вместо того, чтобы взять другое такси, я бесцельно иду по улице. Мне нужно подумать. Я понимаю, что мне нужно договориться с Миллсом о встрече на конспиративной квартире, но, с другой стороны, я понимаю, что осведомителей в полиции не хвалят и не продвигают, скорее всего они бесследно исчезают. Все, кто поднимает такие вопросы и проблемы, автоматически сами превращаются в насущную проблему. А это вдвойне опасно становится проблемой у такого амбициозного мужчины, как Миллс. Он хочет получить голову Джека на блюдечке, а не Робина. Поэтому мне нужно, как-то защитить себя.

Я смотрю на часы, Джек, по крайней мере, не схватится меня еще какое-то время. Выскользнув из ресторана через черный вход, мы освободились от хвоста Джека, которого он прикрепил ко мне. Я спускаюсь в метро и выхожу на Грин-Парк. У выхода, ловлю такси и прошу отвезти меня на Леа-Бридж-Роуд.

Десять минут спустя я вхожу в «Лотарингия Электронного Наблюдения» я выбираю маленький аудио-рекордер, изящное устройство не больше, чем USB, но достаточно мощное, способное улавливать звук в районе двадцати пяти метров. Оно также способно вести запись двенадцать часов, которая активируется только, как только появляются какие-то звуки.

Затем я набираю номер Миллса, который он велел мне запомнить. К моему удивлению это не секретарь или кто-нибудь еще, кто способен передать мое сообщение, а лично Миллс снимает трубку. Разговор короткий, исключительно деловой.

Завтра в полдень.

Затем я останавливаю такси и еду домой к Джеку. Прежде чем Джек вечером появляется дома, я заказываю автомобиль в аренду и прошу подогнать его на стоянку. Я расплачиваюсь с курьером, который в течение часа доставляет мне на квартиру ключи от машины.

Я сажусь и начинаю планировать свою встречу с Миллсом. Когда Джек появляется дома, он обнаруживает меня на кухни, готовящую ужин, бутылка вина стоит открытой, и рядом стоит бокал и стакан, музыка грохочет так громко, что я даже не слышу, как он вошел.

Он опирается на дверной проем и наблюдает за мной.

Я усмехаюсь и указываю взглядом на его полу-наполненный стакан с виски. Он берет его и идет прямиком ко мне.

– Я не знал, что у нас сегодня вечеринка.

– Я хочу рассказать тебе ирландский анекдот.

Он стонет.

– Нет, ни в коем случае, он, наверное, ужасен… Ладно давай.

– Англичанин, шотландец и ирландец говорят о своих дочерях-подростках. Англичанин говорит: «Я убирался в комнате своей дочери на днях и нашел пачку сигарет. Я был на самом деле так потрясен, так как не знал, что она курит». Шотландец говорит: «Это еще ничего. Я убирался в комнате своей дочери на днях, и наткнулся на наполовину пустую бутылку водки. Я был на самом деле так потрясен, так как не знал, что она выпивает». На что ирландец говорит: «Вам обеим даже не о чем волноваться. Я убирался в комнате своей дочери на днях, и нашел пачку презервативов. Я был на само деле так потрясен, поскольку даже не предполагал, что у нее есть член».

Джек смеется, и я тоже.

И это задает тон всему вечеру, он становится фривольным. Мы едим пальцами и много смеемся. Я совершенно забываю о Миллсе и о том, что собираюсь делать завтра.

В завершение всего, Джек заставляет меня надеть туфли, в которых я раньше танцевала, и показать стриптиз только для него. Чувствуя слегка головокружение от спиртного и продолжая смеяться, я начинаю раздеваться, поскольку это всего лишь игра, все завершиться ночью в постели.

Но увидев его потемневшие глаза, я невольно начинаю мурлыкать вслух, моя киска становится такой горячей, набухшей, влажной и жаждущей.

Джек

Сегодня вечером она выглядит иначе, лицо раскраснелось, губы чуть приоткрыты. Пот увлажняет ее обнаженную кожу. Она какая-то дикая, отчаянная, такими бывают люди в свой последний день отпуска. Она елозит голой задницей по моему члену, у меня вырывается стон, я ловлю ее за талию, крепко удерживая. Она извивается, вырываясь. Я отпускаю ее. Она вернется назад, похожая на беззаботную бабочку.

Я наблюдаю, как она предлагает свои сиськи цвета сливок, близко перед моим лицом и жестко трясет ими, все ее тело трепещет и трясется. Это опьяняюще, сексуально, как ад, ее запах наполняет мне ноздри, и я чувствую, что теряю контроль. Мое дыхание становится поверхностным, сердце колотится, как угорелое. Твое время танцевать здесь голой и свободной почти закончилось, любовь моя. Она поворачивается ко мне лицом, раздвигая ноги. Ее складки призывно набухли.

– Раздевайся, – командует она глубоким шелковым голосом, совершенно не подозревая, насколько обворожительно он звучит, отдавая приказы, когда ее половые губы так выступают, и насколько мало времени осталось ей играть, поддразнивать меня. Она все, что я когда-либо хотел.

Мои глаза ни на минуту не оставляют ее, я скидываю одежду в два раза быстрее, чем обычно. Она кружиться, демонстрируя умелые танцевальные движения, как заядлый танцор, толкая меня на диван, двигаясь ко мне задом с широко разведенными бедрами, она хочет приблизить свою текущую киску к моему рту. Я наблюдаю, как она нависает надо мной, опухшие губы блестят от естественной сексуальной потребности, ее вход просится, чтобы его заполнили.

Словно голодный мужчина, я рывком поднимаю голову вверх, встречая ее киску на своем пути. Она упирается ладонями мне в бедра, наклоняется и опускает теплый рот на мой напряженный член. Капельки пота с ее сосков падает мне на кожу.

Я слышу, как бьется ее сердце, как ее дыхание становится рваным от возбуждения. Я лижу и сосу, и трахаю языком, пока она не кончает с такой силой, которая заставляет трепетать и сжиматься ее половые губы.

Я раздвигаю по шире свои ноги и смотрю на нее. Ее великолепные волосы разметались по всему дивану. Медленно я перевожу взгляд на ее киску, открытую и готовую для меня, и чувствую какое-то дикое, безжалостное, примитивное желание обладать и клеймить ее. Я хочу отметить ее, как свою. Если бы я находился в одном из этих племен, где мужчины метят своих женщин татуировками, как свою собственность, я бы пометил все ее тело, чтобы никто не перепутал, что это мое.

Поставив руки с обеих сторон, я вхожу в нее. Ее рот открывается в беззвучном О, мне доставляет огромное удовольствие видеть, как толстая, грибовидная головка моего члена растягивает его и исчезает в нем. Она с отчаянием пытается сжать свои ноги вокруг моих бедер, чтобы удержать меня на месте. Сама идея ее подо мной, беспомощно глотающей мой член, возбуждает меня до безумия, и я жестко глубоко двигаюсь, трахая, все ее тело вздрагивает и подпрыгивает, пока я не взрываюсь внутри нее.

Несколько секунд я остаюсь в ней, пока она не глотает все, что я смог дать. Все это время я чувствую, будто она является частью меня – я чувствую биение ее сердца, как течет кровь по ее венам, жар ее тела, поднимающийся от кожи, как поднимается и опускается ее грудь. Ощущение незнакомое, но удивительно прекрасное. Потом я долго смотрю на луну в окне, холодный синий свет от которой передвигается у нее по щеке. Я хочу защитить ее от всего, что может ее обидеть.

«Как я мог быть таким глупым, думая,

Что смогу поймать бабочку?»

«Бабочки», Шив Кумар Баталви

13. Лили

В полдень я беру такси и направляюсь в Индийский ресторан в Ноттинг-Хилл. Я захожу в ресторан, даю официанту двадцать фунтов, и он с радостью провожает меня к черному входу. Я быстро иду по противоположной улице, поворачиваю налево и двигаюсь вверх к автостоянке. Нажимая пульт, вижу, как мигает фарами машина, открываю.

Я доезжаю до конспиративной квартиры, нахожу место для парковки, оплачиваю и выхожу, поставив на сигнализацию автомобиль. Дом небольшой из шести квартир на тихой улице. Сейчас время ланча и никого в округе нет. Я вхожу с улицы в парадный вход и поднимаюсь быстро на второй этаж. Сердце так колотиться, но я не чувствую паники. Знаю, я не делаю ничего плохого. Мне кажется, что я более ошеломлена, чем испытываю какие-то другие эмоции.

Я проверяю спрятанное записывающее устройство (вроде все нормально) поворачиваю ключ в двери и открываю. Мне тут же ударяет в нос сильный, неприятный запах дыма от сигар. Как только закрываю дверь, вижу из прихожей развалившегося на диване, с ногами на журнальном столике, сержанта-детектива Миллса. Он курит сигару, держа в руке большой бокал с бренди.

Кинув взгляд на кончик сигары, он говорит:

– Ты опоздала.

Я смотрю на часы.

– Всего лишь на минутку, сэр.

– В дальнейшем приходи раньше. Я занятой человек, – он снисходительно показывает пальцем на диван, стоящий напротив него. – Садись. – Даже за пределами офиса, его высокомерие просто зашкаливает. Я слышала, что он вроде бы женат, но я не могу представить эту многострадальную жену, сидящую дома и ожидающую его. Но в данный момент я подчиняюсь ему.

– Ну, давай на чистоту, что у тебя есть для меня по поводу Идена?

По дороге сюда я обдумывала всевозможные варианты, как смогла бы Миллса подвести к возникшей проблеме, но столкнувшись с ним лицом к лицу, весь мой разработанный план канул в лета, поэтому я просто ляпаю совершенно прямо:

– Информация не касается Джека, сэр. Она касается Робина.

Миллс опасно щуриться. Он осторожно кладет сигару в пепельницу и сурово спрашивает:

– Это какая-то бредовая шутка, Стром?

Я сохраняю полное спокойствие.

– Боюсь, что нет, сэр. У меня есть информация, что Робин замечен в клубе Пилкингтона, и мне кажется, что он работает на них.

– Ты хочешь меня убедить, своим дословным смехотворным обвинением? – его сарказм и раздражение налицо. Он поднимается и огибает диван.

– Я доверяю источнику, сэр.

– Я буду судить об этом. Бл*дь, кто твой источник?

– Танцовщица из клуба. Она видела Робина Сондерса и Томми – второго человека после Билли Джо Пилкингтона, вместе в клубе несколько раз. Это весьма превышает нормы поведения и должно быть расследовано.

– Танцовщица? – усмехается он.

Я сглатываю и остаюсь сидеть совершенно прямо.

– Мой долг донести любую информацию, которую я обнаружила, чтобы предотвратить любое планируемое преступление.

– Робин может посещать любой чертовый клуб, который захочет. Это не противоречит закону.

Я начинаю краснеть.

– Мой инстинкт подсказывает мне, что происходит что еще, сэр. Танцовщица выдала несколько серьезных обвинений. Девушка, с которой он вышел из клуба, пропала.

– Ты думаешь, я собираюсь поверить слову какого-то анонима, никудышной стриптизерши, в противовес одному из моих лучших людей? Ты и Иден сварганили эти небылицы, чтобы прикрыть свой зад?

– Это несправедливо, сэр, – резко отвечаю я. – Я следую вашим инструкциям, в соответствии с договором. Никто, даже Джек Иден, не знает о нашей договоренности.

– Я не могу поверить, что ты притащила меня сюда, чтобы рассказать эти сплетни.

– У вас имеется магический хрустальный шар, сэр? Вы точно знаете, что происходит все время, и вы никогда ни в чем не ошибаетесь?

Он смотрит на меня предостерегающе.

– Следи за выражениями, Стром, я твой командир.

Но на данный момент мне по большому счету наплевать. Он просто хвастун. И меня совершенно не волнует, потеряю я работу в полиции или нет.

– Мне просто любопытно, сэр, почему вы совершенно не заинтересованы в Робине, который возможно имеет определенные связи с известными гангстерами.

– На что ты намекаешь, Стром? – Миллс внезапно в упор смотрит на меня. Его лицо выглядит так, словно он готов взорваться в любую минуту, вены на шеи вздулись от напряжения.

Я по-прежнему внешне выгляжу совершенно спокойной и с улыбкой говорю:

– Я уверена, что дедуктивным методом вы сможете понять это, сэр.

От моего сарказма лицо его покрывается пятнами, он в ярости. Он тычет пальцем прямо мне в лицо.

– Я бы советовал тебе выбирать выражения и быть крайне осторожной, ты ходишь по очень тонкому льду.

– Я вас не боюсь. Я не сделала ничего плохого. Да, с моей стороны было ошибкой спать со своей целью, я признаю, поэтому решила уйти в отставку.

Внезапно, словно вспышка молнии, на меня нисходит озарение. Я теперь настолько четко вижу всю картину, и ту главную деталь, которая постоянно ускользала от меня все это время, которую я все время упускала. Я смотрю на Миллса потрясенными глазами. Все мое внимание приковано к нему, одновременно я испытываю страх, и сама себе не верю, и шепотом спрашиваю:

– Вы не проявили ни капли любопытства и удивления по поводу груза, который должен прийти шестнадцатого. Вы знали о нем еще до того, как я рассказала вам, не так ли?

Он вздыхает.

– Глупая, тупая сучка. Все, что от тебя требовалось это раздвинуть свои гребаные ноги и отвлечь Идена, пока мы реализовывали бы наши планы. Но ты не могла просто так сделать это, не так ли? Конечно, нет, ты должна была поиграть в мисс Марпл, засовывая свой чертовый нос туда, куда тебе совершенно не следовало его сувать.

Вдруг я испытываю страх. Потому что на самом деле бегала, играла в детектива, не имея ни малейшего представления, что происходит в реальности. Джек не является гангстером. Скорее этот мужчина является им. Я вижу это по его холодным, безжалостным глазам.

Дверь. Я должна добраться до двери.

– Я не собираюсь это выслушать, – спокойно говорю я, насколько могу управлять своим голосом, поднимаюсь и иду к двери. Мои колени так сильно дрожат, боюсь, что не доберусь до двери. Уже почти рядом. Я у двери... но прежде, чем я тяну за ручку и открываю ее, Миллс хлопает по ней рукой.

Я отпрыгиваю, как испуганная кошка, хрипло вскрикивая.

– Ты еще не уволена, – шепчет он мне на ухо, и я чувствую ужас от его слов, ползущий по спине. Он улыбается, холодок пробегает у меня по позвоночнику. В его улыбке есть что-то по-настоящему леденящее душу и пугающее. Этого мужчину невозможно узнать, он стал совершенно другим. Не могу поверить, что это один и тот же человек.

– Вернись на свое место. Я еще не закончил с тобой.

Он больше шести футов, плюс шестнадцать стоунов (англ. мера веса 6,35 кг), поэтому мой мозг быстро принимает решение, что лучше успокоить его, пока я не придумаю, что мне делать дальше. Я сажусь, сложив руки на коленях, и наблюдаю за ним, напуганная до глубины души. Он подходит к окну, достает свой мобильный телефон, висящий на ремне в чехле и начинает нажимать кнопки. Пока он ожидает ответа, не спускает с меня глаз. Я подумываю рвануть к двери, но понимаю, что не сделаю этого, поскольку он слишком быстрый и слишком опасный.

– Все произошло намного быстрее, чем ожидалось, – говорит он в трубку. – Мне необходима помощь причем быстро. – Пауза. – Нет, устранения целесообразности в этот раз. – Он опять кого-то слушает. – Да. Прямо сейчас! Не забудь постучать три раза, чтобы я понял, что это ты и не застрелил тебя по ошибке. – Смеется он.

Боже мой! Боже мой. Я – мертвая женщина... я уже выкопала себе могилу, когда так старательно пыталась отделаться о хвоста Джека. Если Миллс завершит начатое, то я исчезну без следа. Я думаю о Джеке и о том, что он для меня значит... Бог ты мой! Он никогда не узнает, что я люблю его всем сердцем. О Боже! Я была такой глупой, сотворив такой ужасный беспорядок.

Миллс завершает вызов.

Мне необходимо подумать. Я начинаю понимать, что теряю контроль и у меня может начаться истерика. Мой мозг пытается проанализировать ситуацию. Кому он звонил? Робину? Или, может быть, Томми Сондерсу?

– Кому вы только что звонили? – спрашиваю я.

– Это должно волновать тебя меньше всего, по сравнению с тем, о чем тебе следует думать, Лили.

Мое имя, произнесенное им, вызывает у меня тошноту в желудке.

– Вы не должны от меня избавляться. Меня можно просто уволить из полиции. Просто отпустите меня, и вы никогда не увидите меня снова. Умоляю вас, – причитаю я. У него на лице появляется выражением крайнего отвращения, знаю я выгляжу жалко и говорю канючившим голосом, но я не хочу умирать. Я хочу жить, хочу быть рядом с мужчиной, которого люблю и видеть, как растут и играют наши дети, похожие на Джека, такие же прекрасные.

– Не будь дурой, Лили. Мы оба прекрасно понимает, что это невозможно. Слишком многое поставлено на карту и много заинтересованных сторон.

Беспомощные и испуганные слезы текут у меня по лицу. Я на само деле начинаю плакать.

– Ладно, я отпущу тебя.

Я останавливаюсь плакать и смотрю на него. Он играет со мной в игры.

– Вы собираетесь отпустить меня? – понимаю, что это полный бред, но я все равно спрашиваю с надеждой.

– Да, если ты позвонишь Джеку и попросишь его прийти сюда,.. сейчас. Ты мне не нужна.

Странное спокойствие нахлынывает на меня. У него нет не единого шанса, что сможет убедить меня сделать это. «Я никогда не причиню тебе боль, Джек. Не предумышленно, уж точно».

– Я предпочла бы умереть, чем сделать это.

Миллс разражается каким-то странным смехом, похожим на демонический, у меня волоски встают дыбом на руках.

– Забавно, – говорит он, потирая руки. – Мне придется позвонить ему самому.

– У вас нет его номера.

– Нет, но он есть у тебя.

– Я никогда не дам вам его.

Он начинает подходить ко мне. Я на негнущихся ногах отхожу от него со страхом. Когда остается около двух шагов он вытаскивает из кармана пиджака пистолет и спокойно прикручивает к нему глушитель, прислоняет холодный металл к моей щеке. Я невольно вскрикиваю.

– Скажи, – приказывает он. Застыв я смотрю на него в ужасе.

– Скажи мне, или я вышибу тебе мозги.

– Нет.

Он размахивается и дулом пистолета ударяет меня по виску. Удар такой сильный, что я лечу с кресла на пол, адская боль взрывается в голове. Я лежу, распластавшись, оглушенная под журнальным столиком, он вырывает из моих сжатых рук сумочку. Сквозь туман боли я вижу, что он роется в ней, желая найти телефон. Я пытаюсь встать, но он опускает мне на грудь ботинок, надовив, и улыбается, глядя на меня сверху вниз.

Теплая кровь ручейком стекает у меня по щеке. Я начинаю лепетать, умоляя его:

– Нет, пожалуйста. Не зовите его сюда. Оставьте его в покое.

Он отходит от меня с моим телефоном. Я чувствую, как начинаю терять сознание, но пытаюсь удержаться из последних сил, потому что должна оставаться в сознании несмотря ни на что. Во что бы то ни стало, я должна предупредить Джека, даже если это последнее, что я сделаю в своей жизни. Я слышу, как он что-то говорит, но ни слова не могу произнести через мучительную боль. Миллс возвращается ко мне.

Он стоит надо мной и спокойно надавливает носком ботинка на мой раненный висок.

Я кричу в ответ.

– Этого доказательства достаточно для тебя, или мне еще причинить ей боль? – спрашивает он в трубку. Я сжимаю зубы, чтобы удержаться от слез и стараюсь прислушаться к разговору Миллса. – Правильно. Достань ключ из-под коврика и входи. Не пытайся ничего предпринимать или кого-то привести с собой, иначе ты придешь как раз вовремя, когда я вышибу ей мозги.

Миллс отключается и бросает мне телефон. Затем он идет к бару и наливает себе еще бренди, садится в свое кресло и повторно зажигает сигару. Он кладет пистолет на колени и поднимает ноги на кофейный столик. Он занял точно такое же положение, когда я вошла. Я прикладываю руку к пульсирующему виску и вспоминаю о своем записывающем устройстве. Все равно даже если я не останусь в живых, мне нужна его исповедь, записанная на диктофон. Возможно кто-нибудь найдет ее и прижмет этого продажного подонка.

– Почему? – спрашиваю я. – Зачем тебе нужен Джек?

Он делает еще один глоток бренди.

– Зачем? А почему бы и нет, Стром? Территории... деньги... власть... и гангстеры, которых я смогу контролировать.

– Гангстеры, которых вы сможете контролировать? – повторяю я.

Он лениво наблюдает за поднимающемся дымом от сигары.

– Видишь ли, Лили, основная проблема в Идене. Он гребаный динозавр, последний из могикан, и просто таким, как он, нет места в этой индустрии.

Он делает затяжку, выдувает струйку дыма и смотрит на меня темными, совершенно лишенными эмоций глазами.

– Люди, с которыми я работаю, не могут поиметь определенные участки элитной недвижимости, потому что она находится в руках кого-то вроде него. Создав клубы, которые являются законным бизнесом, он сдерживает прогресс.

Я с недоверием спрашиваю:

– Вы хотите сказать, что Джек говорил мне правду! Он на самом деле не гангстер?

– Гангстер? – он начинает смеяться. – Он, бл*дь, для этого слишком тупой. Взяв руководство его клубов, они сразу же превратятся в такие, какие и должны быть. С правильно работающими девушками, и нашей собственной службой безопасности, которая будет контролировать приток наркотиков, и успех будет обеспечен. – Он пожимает плечами. – У меня был другой план захвата, но благодаря твоему вмешательству, ты ускорила весь процесс. После сегодняшнего дня мы получим все.

– А как вы планируете выбраться? Вы не можете просто сделать так, что я и Джек исчезнем. Будет же видео, как я и Джек приходили сюда, полиция будет задавать вопросы, которые выведут к вам.

Миллс качает головой.

– Моя дорогая, наивная Лили. Все будет у меня и моей команды, поэтому кто будет что выяснять. Все настолько просто и понятно. Скорее всего ты обнаружила след наркотиков, пришла сюда, чтобы передать мне информацию. Твой криминальный авторитет-муж последовал за тобой, завязалась перестрелка между ним, моим помощником и мной. Иден умер. К сожалению, ты, Стром, тоже. С честью, при исполнении служебных обязанностей. Настоящий полицейский героизм. Такая молодая и красивая – посмертные документы воздадут тебе все почести. Мы дадим тебе медаль «За выдающиеся заслуги» или что-то подобное. Твои родители будут гордиться. Общественность будет оплакивать смерть храброго офицера-женщины. Очевидно, я тоже всплакну на твоих похоронах, про Идена печально известного гангстера забудут очень быстро.

Я чувствую, как мой желудок скручивается, пока слушаю его настолько уверенный рассказ по поводу моего будущего. Но когда я открываю рот, мой голос полон презрения. По крайней мере я умру, зная, что Джек не гангстер. Его подставили.

– Вы, наверное, уверены, что будете отмечены наградами и выйдите в отставку с хорошей пенсией, и будете жить где-нибудь в сельской местности. Но после сегодняшнего дня единственное, что вы будете видеть, это вид изнутри камеры до скончания дней.

Он смеется.

– Так любезно с твоей стороны беспокоиться о моем благополучии, в то время, когда ты уже фактически встречаешься со своим создателем, – он смотрит на часы.

– Придет Робин?

– У меня от твоих вопросов уже голова болит, Стром. Я был бы признателен, чтобы ты помолчала, пока твой муж и мой напарник не прибудут.

Ты знаешь, что это правда

детка, я умру за тебя.

14. Джейк

Я чувствую, как вены на шее напрягаются, горло сжимается. Если, бл*дь, этот кусок собачьего дерьма причинит ей вред и, хотя бы один волос упадет с ее головы, я убью его голыми руками. Моя правая нога начинает дрожать от нервного напряжения.

– Боже, за что? Почему, Лили? Почему? – я со всего размаха ударяю кулаком по двери. – Почему бы тебе просто не предоставить все мне, чтобы я смог сам разобраться с ним один на один? – Кулак мертвеет от боли. Боль – это хорошо, она помогает сконцентрироваться. Мне нужно взять себя в руки. Моя секретарша вбегает ко мне в кабинет. Смотрит на меня дикими глазами, потому что она никогда не видела меня таким.

Я поднимаю ладони вверх.

– Хотите, чтобы я что-нибудь сделала? – спрашивает она, пребывая в полном шоке.

Я не могу вымолвить ни слова, потому что не доверяю своему голосу. Я отрицательно качаю головой и спокойно выхожу через открытую дверь. Я мчусь домой в состоянии полнейшего возбуждение, не снижая скорости даже на красный свет, сколько бы не попалось светофоров. Со всех сторон слышу гудки машин, только усиливающие мое чувство паники. На перекрестке я резко выворачиваю руль.

– Черт побери тебя, Лили, даешь обещания, но не сдерживаешь их.

Я распахиваю входную дверь и бегу к сейфу. Ледяная рука в груди, словно сжимает мне сердце. Я так зол, что могу убить кого-нибудь. Я достаю пистолет, именно тот, который я так надеялся, что больше не будет необходимости его вытаскивать на свет. Потому что прекрасно понимаю, если пистолет находится у меня в руке, значит вопрос касается жизни и смерти, и вот этот час настал. Я загружаю патроны, движения точные и уверенные. Это как езда на велосипеде, научившись раз, никогда уже не забудешь. Засовываю за пояс, и прикрепляю еще один, резервный 9-миллеметрровый, к правой лодыжке на липучке, выбегаю к своей машине.

Я ввожу адрес в навигационную систему. Двадцать три минуты! Слишком долго понадобиться мне времени, чтобы добраться до нее. Я приказываю себе успокоиться, но в результате веду машину, словно ненормальный, вдавливая полностью педаль газа, даже когда не стоит этого делать, но все равно я еду именно так. Я понимаю, что Лили заложница, причем на полном серьезе, но я также понимаю, что он нацеливается на меня. Она всего лишь приманка. И он не будет трогать заложника, до тех пор, пока не получит то, чего хочет.

В данном случае, меня.

Я сворачиваю на нужную улицу, адреналин пронизывает меня насквозь. Выключаю двигатель и быстро осматриваюсь по сторонам. Все кажется тихо. Выхожу из машины и быстро незамеченный никем поднимаюсь к парадному входу. Нажимаю на домофон согласно инструкции. Кто-то открывает мне дверь. Оказавшись в тускло освещенном фойе, передо мной – лестница, ведущая к квартире наверху. Я прислушиваюсь. Ничего. Вытаскиваю пистолет и поднимаюсь по лестнице. Сердце колотится так громко, что я слышу его гулкий стук в этой тишине лестничной площадки.

Я обнаруживаю ключ под ковриком, вставляю в замок и толкаю дверь. Она настежь открывается, и моему взору предстоет Лили, лежащая на полу и крупный мужчина, стоящий над ней. Его пистолет направлен ей в голову, ее лицо белое, как мел со следами крови. Я испытываю шок.

– Уходи. Не входи. Он убьет нас обоих, если ты войдешь, – кричит она.

Я пришел за тобой, и я бл*дь не уйду без тебя.

– Брось пистолет, Иден, или я клянусь, размозжу ей мозги прямо сейчас.

– Выстрелишь в нее, и ты труп.

– Но она тоже умрет. Ты хочешь рискнуть?

Я вижу, что у этого мужчины совершенно мертвые глаза, он – психопат. Он не будет задумываться дважды о выполнении своей угрозы. Но я не отдам пистолет, иначе Лили и я уж точно будем мертвы. У меня возникают две мысли. Он совершенно спокоен, но долго ли он будет находиться в таком состоянии. Похоже, что это мой единственный шанс. Мое самое большое желание, отвлечь угрожающего мудака, и заставить его выстрелить в меня, это рискованно, но мне необходимо получить возможность, когда он раскроется четкого выстрела, чтобы покончить с ним. Я ныряю вниз на пол и перекатываюсь, крутясь, и в конечном счете врезаюсь в торшер, который падает на пол. Я делаю стремительный выпад для защиты корпуса.

Я вижу его глаза, они горят лихорадочным бешенным огнем, лицо искажено. Он с яростью ревет, поворачиваясь ко мне и начинает палить. Выстрелы сыпятся один за другим, быстро. Я получаю пулю в грудь, раздирающую мои мышцы и сухожилия, отдавая ледяной болью в спину. Ледяная боль заполняет раненную грудь, а потом что-то ударяет меня по голове, заставляя сконцентрироваться. Господи... Я вытягиваю руку, все еще удерживающую пистолет, и нажимаю на курок.

Он даже не понял, что в него попала пуля в самое горло. Горло взрывается, разбрызгивая алую кровь на стены, он опускается на пол, пытаясь зажать свое истерзанное кровоточащее горло, издавая хрипы в агонии. Он весь покрыт брызгами крови и начинает дергаться. Потом наступает жуткая тишина. Он мертв. Я слышу всхлипы, перемешанные с воплем ужаса, шелест ткани. Лили подползает ко мне.

В груди какая-то леденящая пульсирующая боль, но я внезапно вдруг становлюсь совершенно спокойным и безмятежным, словно вхожу в транс. Словно я наблюдаю за происходящим со стороны, причем совершенно спокойно, я бы даже сказал, умиротворенно за происходящим хаосом. Я нахожусь в полном спокойствии с миром. Возможно, я умираю. Господи, это был бы полный облом. Но по крайней мере я сделал то, что хотел. Лили надо мной стоит на коленях и плачет, я чувствую, как ее слезы скатываются мне на лицо. Моя голова, словно объята огнем, и я ощущаю, как кровь выливается из меня причем очень быстро. Я стараюсь не обращать на это внимания, но чувствую слабость.

– Это все полностью моя вина. Прости. Мне так жаль. Я люблю тебя, – рыдает она. – Я так люблю тебя, Джек.

Какая-то часть меня начинает улыбаться ее словам. Да, я тоже, детка так люблю тебя, как безумный.

Я пытаюсь сказать ей это, но мои легкие заполнены жидкостью, и в этом состоянии на грани, я не могу ничего сказать. Я пытаюсь сжать ее руку, но у меня не хватает сил.

Она начинает трясти меня за плечо. Ох, черт побери, Лили, прояви хоть немного уважения. Я хочу пошутить и сказать ей все это, что умираю здесь, а она так себя ведет, но мои губы отказываются двигаться. Господи, я даже не в состоянии как следует сфокусировать на ней глаза. Меня обволакивает словно туман. Но я пытаюсь не сдаваться, я яростно пытаюсь бороться, чтобы он не смог поглотить меня.

– Ты не посмеешь умереть у меня на руках. Держись, пожалуйста, Джек, – она начинает рыться в карманах моего пиджака, находит мой мобильный и набирает номер. Я знаю, что не хочу умирать.

– Пожалуйста, поторопитесь, – жалобно всхлипывая, говорит она в трубку.

Потом я слышу, как Лили отбрасывает мобильный, не сказав даже адреса, куда выезжать и ползет к моим ногам.

Боже мой! Что-то явно не так. Она держит мой пистолет и направляет его на стоящего в дверях. Я не вижу, кто это, и ничем не могу ей помочь. «Пожалуйста... уходите», – хочу я прокричать. Я пытаюсь подняться, но меня словно пригвоздила неведомая сила к полу.

Я слышу голоса: один принадлежит Лили и другой, мужской, но я начинаю уплывать... мрак поглощает меня.

Лили

Я слышу, как кто-то поднимается по лестнице. Руки дрожат так сильно, что пистолет вибрирует в меня в пальцах. Я ненавижу оружие, поскольку у меня было только два часа на стрелковую подготовку в течение двухнедельного курса. В SO10 очень мало внимания уделялось оружию, так как в этом не было необходимости. Для этого есть совершенно другие люди, обученные люди, которые могут спокойной и мастерски обращаться с оружием на улице или в каком-нибудь другом месте, без ущерба для себя и своего имиджа оперативника. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, и опускаю палец на спусковой крючок. Я выпрямляю руку и направляю пистолет в открытый дверной проем. Звук шагов приближается, я в упор смотрю на пустую открытую дверь.

Внезапно в дверном проеме появляется Билли Джо Пилкингтон. Он полностью заполняет его, он очень большой. И у него пистолет, направленный на меня.

– Не приближайся, или я пристрелю тебя, – громко говорю я.

15.

Билли Джо Пилкингтон

– Ого, – говорю я, опуская свой пистолет и поднимая открытые ладони вверх. Черт, какого хрена здесь произошло? Я не могу сказать, что ожидал увидеть, но точно не одного-мертвого-мужчину, и Джека всего в крови на полу, и его благоверную с сумасшедшими выпученными глазами, направляющую на меня пистолет.

– Привет, я пришел, чтобы помочь тебе.

– Лжец, – дико кричит она. – Я слышала, как Миллс звонил тебе, и я точно знаю, что он тебе сказал, поэтому не пытайся притворяться, что ты друг. Меня не интересуют твои войны за территорию. Убирайся, чтобы я смогла вызвать скорую и отвезти Джека в больницу. Если ты не уйдешь, клянусь, я выстрелю в тебя.

– Послушай, я не стукач. Джек рассказал мне обо всем. Это Томми. Мы вычислили его.

– Тогда, как ты узнал этот адрес? Его нигде нет, – спрашивает она подозрительно, все время поглядывая на Джека.

– Мы тщательно следили на ним последнее время. Когда ему сегодня позвонили, он так стал нервничать, я заподозрил что-то неладное. Мне пришлось поработать с ним, и он раскололся, сказав мне об этом месте, о тебе и его продажном чертовом дружке-полицейском. Я вскочил в свое средство передвижения и примчался прямо сюда, в полной экипировке, готовый для всего, но похоже, опоздал.

Вдруг она бросает пистолет на пол.

– Ты чист, поскольку не постучал три раза.

То, что она говорит, на самом деле не имеет никакого смысла, но, если она отложила пистолет, я заслужил ее доверие.

– Я вызову скорую, – паникуя выпаливает она, ее руки продолжают дрожать.

Я наклоняюсь над Джеком. Черт! Он в плохом состоянии. Он лежит в луже крови, и она продолжает течь у него из головы и груди. Мы не можем ждать скорую помощь. Он умрет, прежде чем они приедут. Ближайшая больница находится в десяти минутах езды, но мы и туда можем приехать тоже слишком поздно.

Я хватаю ее за запястье, она резкое вскидывает глаза на меня.

– Послушай, мы не можем ждать скорую помощь. Мы должны отвезти его сами. Ты понимаешь, о чем я?

Она быстро кивает.

– Мой автомобиль припаркован напротив. Голубой…

– Я знаю, – с нетерпением отвечает она.

– Отлично, я отнесу его. Ты должна пойти вперед и открыть заднюю дверь.

Я направляюсь к окну и отрываю длинную полоску ткани от занавесок, обвязываю ему голову и грудь. Почти тут же ткань становится мокрой от крови. Его дыхание пугающе поверхностное. Я не могу терять больше времени, поднимаю его с пола. Он большой мужчина, а в бессознательном состоянии его обмякшее тело становится вдвойне тяжелым, но у меня была отличная практика в боях, поскольку я поднимал мужчин и бросал их наземь с высоты своего роста. Я крехтя поднимаю его и начинаю спускаться по лестнице. Жена Джека открывает дверь автомобиля и оборачивается ко мне.

Как только она видит меня спускающимся, она открывает передо мной дверь подъезда. Я затаскиваю его в свою машину, и она укладывает его голову себе на колени, я несусь к месту водителя и вставляю ключи в зажигание.

– Готова?

– Поехали. Побыстрее, прошу тебя, – умоляет она.

Я резко надавливаю на педаль газа. Какой-то парень кричит мне: «Маньяк». При обычных обстоятельствах я бы вышел из машины, подошел к нему и заставил повторить мне в лицо. Но сейчас мне нужно позаботиться о Джеке.

Жена Джека глухо и хрипло тихо-тихо говорит:

– Держись, Джек. Я никогда не говорила о тебе плохое. Никому. Никогда. О тебе нельзя говорить плохо, нечего. И я никогда не предала ни одного важного твоего секрета. Я сохранила их все, все до единого твои секреты. Я никогда не скажу. Я твоя жена, и я так безумно люблю тебя. У нас вся жизнь впереди. Не оставляй меня, мой любимый. Мы переживем это. Ты просто держись.

Он молчит, и его молчание действует просто оглушительно.

Я бросаю взгляд в зеркало заднего вида, слезы льются у нее по щекам. Он лежит у нее на коленях с закрытыми глазами, белый, как полотно. И мне совсем не нравится его вид. Это именно тот мужчина, который не упал и не сдался, когда был со мной на ринге. Я чувствую, как холодная рука страха, сжимает мое сердце.

– Держись, Джек. Ох, Джек, Джек, Джек, – рыдает она, глядя на свои пальцы, перепачканные его кровью. Она смотрит на меня. Она похожа в бессознательном состоянии и выглядит полностью потерянной. Я знаю такой тип, она слишком зажата, но при этом может в пасть в ярость в любой момент. Я видел такой взгляд раньше.

– Его волосы на ощупь такие мягкие и так вкусно пахнут, но я чувствую, как он ускользает от меня. У него замедляется пульс. Мне кажется, что он умирает, Би Джей, – спокойной говорит она.

Черт меня побери, если это не самая странная вещь, которую я когда-либо слышал. Должно быть она под действием шока и даже не понимают, что говорит. Это совсем уже не хорошо, особенно, когда она вернется назад в происходящую реальность.

Я, бл*дь, вдавливаю ногу со всей силы в педаль.

Лили

Би Джей доставляет Джека в ближайший госпиталь. Я даже не регистрирую его, поскольку вся в его крови, врачи тут же забирают его от меня и увозят на каталке. Мне кажется, что они везут его слишком медленно. Я чувствую неосознанную ярость. Я хочу закричать на них, но не могу. Вместо этого они видят, что я совершенно спокойна. Даже я сама потрясена, насколько я спокойна, потому что ничего не чувствую.

– Поторопитесь, пожалуйста, – все-таки выкрикиваю я им, голос такой холодный, как лед.

И они забирают его от меня.

Кто-то дотрагивается до моей руки. Медленно я поднимаю глаза вверх, мне кажется, что я очень долго поднимаю глаза, это оказывается так тяжело. Ах, да.

– Мне нужно идти. Я не могу остаться, поскольку приедет полиция.

– Хорошо, спасибо.

– Я свяжусь с тобой позже.

Он поворачивается, чтобы уйти, я ловлю его за руку.

– Подожди.

Он удивленно разворачивается ко мне.

Я лезу в лифчик и достаю диктофон.

– Ты можешь это сохранить для меня? Ты единственный, кому я могу довериться сейчас.

– Что это?

– Это жизнь и безопасность Джека.

Он забирает, кивнув уходит.

Я звоню моему давнему предыдущему сержанту и называю адрес, кратко предупреждаю, что его люди могут там обнаружить. После этого делаю глубокий вдох и звоню Шейну. Как только я слышу его голос, странное облако спокойствия, которое окутывало меня все это время и сохраняло мой полный-контроль, внезапно испаряется.

Сердце начинает учащенно биться, грудь сдавливает, я не могу вздохнуть, на лбу выступает обильный пот. Я чувствую головокружение, словно сейчас грохнусь в обморок. Я задыхаюсь от ощущения, что могу умереть прямо здесь от чистого, неподдельного животного страха.

Страха потери Джека.

Кто-то (наверное, медсестра) забирает у меня телефон из одеревенелых, не слушающихся рук. Скорее всего она сообщит Шейну адрес больницы. Я, словно сквозь туман, наблюдаю как люди в халатах бегут ко мне. Я наблюдаю за ними со стороны, падаю на пол, что-то кричу, брыкаясь ногами, все с любопытством пялятся на меня. Мозг приказывает мне сказать им, удерживающим меня, что Джек сейчас больше всего нуждается в их помощи.

Вокруг меня происходит какая-то суета.

Какая-то рациональная часть моего мозга не исключает, что возможно я впала в истерику, продолжая им что-то кричать. На самом деле, мне кажется, что я только что ударила медсестру. И я видно не хотела этого делать, но дело в том, что я не в состоянии контролировать себя, свои руки и ноги. Они как будто не подчиняются мне и живут своей собственной жизнью. Один из медицинского персонала вкалывает мне какое-то лекарство.

Я кричу до хрипоты про Джека, пока не проваливаюсь в забытье.

16.Лили

Я не знаю сколько часов прошло, когда я открываю глаза. Я чувствую замешательство от того, где я? Что происходит? Где Джек? НЕТ! Как только я открываю еще раз глаза, я уже знаю внутри себя – я нахожусь в больнице, и Джека увезли от меня. Скорее всего ему делают операцию. Я сажусь и опускаю свои босые ноги на холодный пол. Вокруг моей кровати задернутые белые шторы, я отодвигаю одну в сторону и иду в направлении голосов. Останавливаюсь у стойки регистрации.

– Ах, вы очнулись, – говорит мне медсестра.

– Где Джек? – спрашиваю я.

– Успокойтесь.

– Я успокоюсь, когда вы скажете мне, где мой муж.

– Во-первых, вам необходимо обуться, – говорит она.

– Я просто хочу знать…

Но она уже идет назад к моей зашторенной кровати и возвращается с моими туфлями. Я стоя надеваю их.

– Отведите меня к моему мужу, пожалуйста.

– Он все еще в операционной, но я могу отвести вас к вашей семье.

Я хмурюсь.

– Моей семье?

– Да, они все ждут. Пойдемте.

Я следую за ней в комнату ожидания.

– Вот они, – бодро говорит она.

Первого человека, которого я вижу – мать Джека.

Медсестра уходит.

Несколько секунд мать Джека молча смотрит на меня. Затем она поднимается и направляется ко мне. Ее губы дрожат от гнева. Я вижу, как она приближается и не чувствую страха. Я хочу, чтобы она ударили меня, потому что я заслужила. Это все моя вина. Я оказалась настолько, черт побери, глупой и беспечной. Для меня будет облегчением, если она ударит. Она останавливается передо мной и замахивается, она все же решила это сделать. Если бы я была на ее месте, я бы точно ударила, смогла бы. Ее рука начинается двигаться, но так и не дотрагивается до меня, Шейн хватает ее налету.

– Не надо, ма, – с грустью говорит он. – Он любит ее. Когда он очнется, ему разобьет это сердце, если он узнает, что ты ударила ее.

Он отпускает ее руку, и она прикрывает рот руками. Она смотрит огромным, шокирующими глазами, руки заметно дрожат.

– А что, если он не очнется?

Лицо Шейна заметно белеет.

– Тогда его душа будет печалится об этом.

Она теребит руки, всхлипывая, ее бедное материнское сердце разрывается от боли. Он обнимает ее за талию и осторожно ведет назад к синему креслу.

Дом встает рядом со мной.

– Пойдем, – зовет он. – Выпьем кофе.

Я разрешаю ему вывести из этого зала ожидания с голубыми креслами, заполненного печалью и болью матери Джека.

Я прислоняюсь к стене в коридоре. Мы какое-то время просто молчим, я стараюсь держаться от него подальше.

– Хочешь выпить что-нибудь покрепче? – спрашивает он.

– Ага, – отвечаю я.

Он достает флягу из кармана куртки.

Я жадно глотаю, алкоголь обжигает горло.

– Как долго он уже в операционной?

– Семь часов.

Я чувствую страх, причем очень сильный.

– Он же очнется, не так ли?

Его подбородок напрягается.

– Он выкарабкается, – наконец отвечает его брат. – Он очнется, или же бл*дь, я убью этого придурка сам.

В этом весь Доминик: Зачем открывать чертову дверь, если можно ее просто выбить? У меня текут слезы по щекам.

Джек

Я просыпаюсь от неописуемой боли.

– Лили, – бормочу я.

Тишина. Я опять проваливаюсь в благословенный мрак.

Я возвращаюсь назад. Огни. Голоса. Машины. Жгучая боль. Я проваливаюсь.

Открываю глаза. Женщина.

– Лили?

– Медсестра Борна, мне жаль.

– Лили.

– Ваша жена?

– Да, моя жена. Скажите ей, чтобы тащила сюда свою задницу, – с трудом бормочу я.

И опять я проваливаюсь во тьму.

Мать держит меня за руку. Я знаю, что это она, чувствую. Она плачет. Я хочу остановить ее, и сказать, что у меня все в порядке. Приходит Шейн и шепчет мне на ухо.

– Поправляйся поскорее.

Я открываю глаза, и вижу опять маму. Она трясется от беззвучных рыданий, берет меня за руку. Ей похоже больше требуется помощь, чем мне, потому что она совсем не в порядке.

– Я так люблю тебя, – говорит она. Я опять проваливаюсь в темноту.

В следующий раз, когда я открываю глаза, вижу уже более-менее четко, а не размытые предметы. Я смотрю на маму.

– Где Лили, ма? – спрашиваю я.

– Она за дверью, – говорит она. – Ты чуть не умер из-за нее.

– Это правда. Я чуть не умер из-за нее, но я бы умер без нее, ма. Она предупредила нас, так как в организацию Би Джея просочился коп.

Моя мать не мстительная, она легко простит.

– В таком случае я помолюсь Мадонне за твою жену, – шепчет она.

Ма тихо уходит через несколько минут, и после нее Лили открывает дверь.

– О, ты очнулся, – плачет она, не веря своим глазам.

Она подходит и останавливается рядом со мной, хрупкая фигурка, словно фарфоровая. У нее заклеен висок и большой синяк почти во всю щеку, и тени под глазами, но она такая красивая, что мне хочется заплакать.

– Я не могу дождаться, чтобы запустить свой член в твою киску, – говорю я, и она начинает плакать, большими крупными слезами, скатывающимися по щекам. Я не останавливаю ее, потому что точно знаю, что это слезы радости.

17. Лили

Если бы я не сделала запись произошедшего, то не знаю, как бы все обернулось. Газеты много дней подряд пестрели подробностями случившегося, это была сенсация, потому что мы убили детектива-сержанта, весьма уважаемого сотрудника полиции. Я рассказала все, что знала, но так и не знала, что случилось с Робином. Как-то я позвонила в офис и попросила его к телефону. Один из парней взял трубку и сообщил мне, что он больше здесь не работает. О нем ничего не сообщалось в газетах, думаю просто поступили, как обычно, чтобы прикрыть свои собственные задницы, сделали вид, что его вообще не было.

Прошло две недели, прежде чем нам разрешили перевести Джека домой. Семья собралась в полном составе. Шейн и Дом перенесли кровать на первый этаж, установив ее в одной из гостиной, чтобы Джеку не приходилось подниматься по лестнице. Братья осторожно кладут его в кровать. Я беспомощно суечусь рядом с ними. Джек выглядит очень бледным.

– Спасибо, – говорит он им.

Я предлагаю им что-нибудь выпить, но они быстро оставляют нас, сказав, что заглянут попозже вечером.

– Хорошо, – отвечаю я, закрывая входную дверь. Возвращаюсь в гостиную, Джек широко улыбается.

– Боже, я соскучился по нашему дому, – говорит он. – Иди сюда и поцелуй меня как следует.

Я иду к нему, испытывая неожиданно робость. Я говорила тогда, что люблю его, но не знаю, слышал ли он. Остались ли у него какие-либо воспоминания, несмотря на травму головы.

Я нежно целую его в губы и еле касаясь обхватываю его за плечо.

– Ты же знаешь, что это называется жалкий поцелуй?

Я смеюсь.

– Ты не должен напрягаться.

– Я не должен, но ты же можешь.

Я хмурюсь.

– Что ты говоришь такое?

– Сними трусики.

– Что?

– Ты слышала.

– Зачем?

– Не заставляй меня подниматься и делать все самому.

– Это безумие. Я не могу поверить, что ты это говоришь, – отвечаю я, снимая трусики. – Вот. Сделано. Счастлив теперь?

– Подойди ближе, – приглашает он, и его глаза оживают, загораясь огнем, которого я уже не видела в течение двух недель. И если честно, то боялась, что больше никогда и не увижу.

– Послушай, тебе не разрешается…

– Напрягаться. Я и не собираюсь напрягаться. Ты будешь все делать.

Я прикусываю губу, раздумывая, поскольку очень хочу подойти, но при этом очень боюсь, как-то навредить ему.

– Если ты не подойдешь ко мне, я встану и подойду к тебе, – предупреждает он.

Я смотрю на него удивленно, но он просто сияет.

– Джек...

– Я обещаю, что не буду двигаться. Ты все сделаешь сама.

Я делаю несколько шагов по направлению к нему.

– Раздвинь ноги, – непримиримо командует он.

Я на дюйм раздвигаю ноги, чувствуя, как у меня внутри все стало влажным.

– Откройся для меня, Лили, – уговаривает он.

Я раздвигаю ноги по шире, его рука скользит ко мне между ног, пальцы погружаются внутрь, играя увлажненными складками, собирая соки моего возбуждения. Он кладет в рот пальцы и начинает сосать.

– Снимай свою майку и лифчик.

Я молча повинуюсь.

– И юбку.

Он зарывается в меня пальцами, которые начинают двигаться внутри, и я не могу сдержать стон.

– Поставь ногу на кровать, – упираясь руками в матрас, я делаю, как он говорит, полностью открывшись его взору. Я опускаю глаза, чтобы посмотреть на его руку. Неприлично. Ненасытно. Скабрезно.

У меня начинают ныть соски. Меня сводит с ума ощущение его рта, посасывающего, облизывающего, прикусывающего. С жадностью наблюдая за мной, он скользит одним пальцем внутрь. Я содрогаюсь, выгибая спину. Он двигает пальцем, кружа вокруг клитора. Я с отчаянием начинаю толкать бедра ему навстречу, желая, чтобы палец не переставал двигаться, моя кровь ускоряется, проносясь по венам. Он входит двумя пальцами. Я хныкаю, потому что его прикосновения замедляются. Он отодвигает свою руку, и у меня вырывается крик отчаяния. Потом его пальцы начинают парить по моим складочкам, у входа. Я опять толкаю бедра вперед, ему навстречу, пытаясь поймать этими неуловимые пальцы. Он разрешает мне это проделать, скользя внутрь.

Но перестает двигаться, замирает. Я смотрю на него, все мое тело вибрирует, прося большего.

– Если ты хочешь кончить, поработай, – говорит он. – Трахай мои пальцы.

Меня не нужно просить дважды. Я двигаюсь на его пальцах, сначала их два, потом становится три, растягивая и наполняя. Мои руки занемели от хватки, я так сильно вцепилась в матрас, тело от того, что я выгнулась неудобно, испытывает дискомфорт. Каждое мое движение усиливает этот дискомфорт, но он как бы является частью того удовольствия, которое я получаю. Удовольствие от наполненности, его командного тона и его следящих глаз, пока я трахаюсь на его пальцах, это, наверное, должно вызвать у меня стыд, но я даже близко не испытываю его. Он с жадностью смотрит на меня, я кончаю.

– О Боже! – вскрикиваю я, чувствуя себя неописуемо развращенной от своего желания, такого яростного к этому мужчине. Такое же состояние я испытывала уже очень давно.

Голая и изможденная, я залезаю на кровать и осторожно ложусь рядом с ним. Мы молчим.

– Джек, – я приподнимаюсь на локте. – Ты помнишь, что случилось в той квартире?

– Кое-что, – отвечает он, поворачивая голову и вглядываясь в меня.

– Ты помнишь, что я тебе говорила?

Его глаза поблескивают.

– Скажи еще раз, что ты говорила, и я тогда смогу сказать тебе, помню или нет, – невинно отвечает он.

Я улыбаюсь.

– Каждое слово, которое я произнесла, было правдой, – говорю я.

– Теперь же это красиво?

Я хмурюсь.

– Что красиво?

– Помнишь, ты сказала, что любовь должна быть красивой. Она красивая теперь?

Мои глаза наполняются слезами.

– Да, она просто прекрасная.

– Я рад, – тихо отвечает он. – Потому что для меня она всегда была прекрасной. Наша встреча стала магической, все сошлось – время и место. Представь себе, если бы я спустился на пару секунд позднее, а ты бы вошла на несколько секунд раньше, мы бы никогда не встретились. Я понял, как только наши глаза столкнулись, что ты принадлежишь мне, словно мы встречались с тобой раньше в других жизнях. – Он касается моего лица, у него такая мягкая кожа, от стольких дней лежания в постели. – Я всегда любил и буду любить тебя… всегда. Неважно, через что нам предстоит пройти, нас никто не сможет разлучить. Даже завершение нашей жизни здесь, будет иллюзорным. В новой жизни я снова буду искать тебя, и я найду тебя снова.

И у меня возникает мысль, пока я смотрю в глаза Джека, что потеря Льюка, лишившая меня радостей жизни, была не случайна, потому что рука судьбы, забравшая моего брата, вмешалась и познакомила меня с самым завидным, но совершенно маловероятным для меня, женихом, который в дальнейшем стал моим спасителем и мужем. Одиночная слеза стекает у меня по щеке. Скорее всего, я всегда чувствовала, начиная с нашего первого поцелуя, что он был тем единственным, кто способен починить мое разбитое сердце.

Он нежно улыбается, мой красивый, прекрасный гангстер.

Детка, все только для тебя, только для тебя

детка, все только ты и только для тебя.

Эпилог

Лили

Я дала имя им всем. Самый огромный из них Якоб, его жена Элси. Нет, я не прикалываюсь, она на самом деле его жена, они пара, самец-ворон и самка остаются вместе на всю жизнь. Я увидела их птенцов: красивых, с еле заметными пятнышками желтого на пушке и голубоглазых. Я зову Элси, и она летит ко мне, приземляясь на плечо. Я поворачиваю к ней голову, она трется клювом о мой нос. Знаю большинство думают, что оперение воронов матово-черное, но на самом деле, оно отливает светло-фиолетовым на теле и зеленовато-голубым – на крыльях. Фиолетовый блеск дают лучи солнца. Я понимаю, почему Якоб выбрал ее – она прекрасна.

Когда Элси летит обратно к своей половинки, я ухожу. Скоро у меня будет мой собственный малыш. Два месяца назад я перестала пить таблетки и сегодня утром сделала тест, появилась тонкая голубая полоска. Несколько секунд я в шоке смотрела на палочку. Не в состоянии даже двигаться, но внутри меня что-то самопроизвольно раскрывалось, словно цветок.

Я хотела побежать в спальню и сообщить Джеку, но потом решила повременить с этой новостью, я сообщу все после ужина сегодня вечером. Он повезет меня в Париж. Там я и скажу ему. В этой ванной комнате я приняла решение, пусть запомнит этот момент, как действительно что-то особенное.

Подарок на годовщину нашей встречи.

У меня появляется небольшая улыбка, представляя выражение его лица. Знаю, он хочет иметь большую семью. Он даже придумал уже все имена для наших детей, сказал, что как минимум хочет полдюжины, скорее всего, столько он не получит. Он попытался уломать меня до пяти, но я согласилась на двоих. Он сказал четыре и мы, наконец, сошлись на трех. Но на самом деле, я готова к четверым. Все зависит от того, насколько больно будет рожать.

Надеюсь, что мой ребенок будет таким же зеленоглазым, как Джек.

Мои мысли возвращаются к Льюку из-за новости о малыше. Я больше не вижу снов с ним, сначала мне было грустно от этого. Но они были всегда такими ужасным, и у меня возникло ощущение, что с уходом снов, я потеряла последнюю связь с ним, но потом я поймала себя на мысли, что ночные кошмары никак не могут связывать меня с ним. Именно воспоминания о нем являются этой связью, как он делал стойку на руках под дождем, как мы лепили из снега лестницу к Санте Клаусу и сотни других, которые остались со мной.

Я выхожу на улицу, небо такое голубое, солнце согревает мне спину. Я прикрываю рукой глаза и смотрю в даль. Вижу, как Джек скачет на Торе. Он приближается ко мне. Как всегда без рубашки, ветер ерошит ему волосы. Я просто чувствую, как конь и человек, слились в единое целое, и слышу их цокот.

Мое сердце наполняется любовью. Я улыбаюсь ему, глядя снизу-вверх. Лошадь фыркает и смотрит на меня с большими, темными глазами. Я достаю из кармана кусок сахара и протягиваю его на ладони. Тор тянется к нему, его шершавые грубые губы проходятся по моей коже. Джек соскакивает, хватает меня за талию и начинает кружить.

– Эй, – смеясь, кричу я. – Что?

– Ничего. Каждый раз, как только я тебя вижу, чувствую такой прилив радости, что мне хочется до тебя дотронуться.

Я нежно беру его лицо в ладони и смотрю в эти великолепные, прекрасные, цвета сочной травы глаза, и целую его.

– Я люблю тебя, Джек Иден. Так чертовски сильно люблю тебя.

И это правда. Я без ума от него. Он полностью изменил мою жизнь. До этого момента, пока он не положил на меня глаз, я словно была запутавшейся в паутине, и пребывала в холодном и темном месте. Он никогда не говорил «нет», никогда не сдавался по отношению ко мне. Никогда. Он продолжал делать попытки, и неважно сколько и насколько со стороны все выглядело ужасно. Он на самом деле есть тот, как он сам о себе сказал – крепкое, упорно цепляющееся дерево.

– Надеюсь, ты никогда не устанешь слушать это, – говорит он, осторожно ставя меня на землю.

– Хочешь позавтракать? – спрашиваю я.

– А что на завтрак?

– А что ты хочешь?

– Ну, сегодня наша годовщина, поэтому я хотел бы что-нибудь особенное.

Я смотрю на него снизу-вверх. Его кожа загорела, и вид здоровый, хитрая улыбка расплывается у него на губах. Когда-нибудь у него появятся морщины, кожа обвиснет и не будет такой упругой, но даже тогда, я не устану любоваться им.

– Ну, тогда пошли на кухню, – говорю я.

Он играюче показывает свое недовольство.

– Было время, когда ты сразу же звала меня в спальню.

Я смеюсь и открываю дверь.

– А разве ты уже сегодня с утра не получил минет на годовщину и не трахался, Джек Иден?

– Признаю, было дело.

Я делаю шаг внутрь. В доме прохладно. Я подхожу к одному из шкафов и открываю его.

– Итак...

Он усмехается.

– Я надеялся получить большее, что-нибудь особенное на нашу годовщину.

Когда он так говорит, перед ним невозможно устоять. Я открываю свою деревянную коробочку.

Джек подходит ближе.

– Они принесли тебе что-то еще сегодня?

Я достаю маленькую сломанную пластиковую игрушку из кармана. Красно-синюю и протягиваю ему на ладони.

Он берет и внимательно рассматривает.

– Мать вашу, трудно поспевать за этими божьими тварями, которые продолжают приносить вещи моей жене.

Я подавляю смех, застревающий у меня в горле.

– Я хочу рассказать тебе ирландский анекдот.

Он стонет.

– Как, еще один?

Господи! Как сильно я люблю, обожаю, желаю этого мужчину.

– Ты хочешь услышать или нет?

– Это про то, как хлебать вилкой суп в дождь?

– Нет.

Он опирается бедром о край столешницы.

– Ладно, давай.

– Дело в том, что этот анекдот можно рассказывать только в спальне.

– Веди меня вперед, леди, – говорит он, с нетерпением тут же выпрямляясь, глаза сверкают.

Ну, анекдот заключался в реальных восьми консервированных кольцах ананаса и в определенном количестве взбитых сливок, муж у меня не маленький, а огромный, поэтому мне пришлось использовать двенадцать колец ананаса и половину баллончика взбитых сливок.

Получил ли мой муж наслаждение от анекдота?

Да, как и любой горячий ирландец. Он достаточно был хорош, поэтому его хотелось просто съесть.

И угадайте кто его съел?

Да, я. Я бы съела все, что касается этого ирландца...

В память о Патрике Идене:

Малдун жил один в Ирландии, в отдаленной сельской местности, имея за компанию только собаку. В один день собака умерла, и Малдун отправился к приходскому священнику, сказав: «Падре, моя собака умерла. Можно отслужить мессу по бедному животному?»

Отец О'Мэлли ответил: «Боюсь, что нет, сын мой. Мы не служим мессы по животным в церкви. Но есть баптисты дальше, вниз по переулку, и мне подсказывает мое сердце, что они смогут это сделать».

Малдун ответил: «Я тот час же пойду к ним, падре. Как думаете, пять тысяч будет достаточно для пожертвований на их службу?

Отец О'Мэлли воскликнул: «Пресвятая Дева Мария, мать Иисуса! Почему ты не сказал мне, что собака была католиком?»

Продолжение о братьях

«Сексуальный зверь», серия «Цыганские бароны#1» Джорджия ле Карр

Content

Джорджия ле Карр
Иден #3

1. Джек

2. Джек

3. Лили

4. Лили

5. Лили

6. Лили

7. Лили

8. Лили

9. Лили

10. Лили

11. Лили

12. Лили

13. Лили

14. Джейк

15. Билли Джо Пилкингтон

16.Лили

17. Лили

Эпилог Лили