Джонатан Коу

Случайная женщина

1. Преждесловие

Это как роды. В любом смысле.

Путь во взрослую жизнь для Марии (ибо на свет произведена девочка, так уж вышло) начался с кабинета миссис Ледбеттер.

Директриса широко улыбнулась и указала на кресло. На улице было темно.

— Я не задержу тебя, — начала она. — Хочу лишь сказать, как мы гордимся тобой, Мария. За пятьдесят четыре года существования школы ты первой из наших учениц удостоилась места в Оксфорде. Какие безграничные возможности открываются перед тобой! И какое волнение ты, должно быть, испытываешь.

Мария улыбнулась.

— Конечно, хвалиться нехорошо, — продолжала миссис Ледбеттер, — но школа для мальчиков получила только три места в этом году, а они подали двенадцать заявок. Три от двенадцати составляет двадцать пять процентов. Мы же подали две заявки и благодаря тебе преуспели на пятьдесят процентов. Тебе есть чем гордиться.

Лицо у миссис Ледбеттер было странным, очень смуглым и морщинистым. И женщиной она была крупной. При взгляде на ее грудь сразу вспоминались пирожные «картошка» (увеличенные до размера торта), какие продавали в кондитерской за углом, хотя, строго говоря, правом на такое сравнение обладал исключительно мистер Ледбеттер. Впрочем, Мария почти не смотрела на директрису, она уставилась на школьный девиз — Per ardua ad astra,[1] считывая его вверх ногами с листа писчей бумаги, лежавшего на столе директрисы.

— Не пройдет и года, Мария, как ты отправишься в Оксфорд, — гнула свое старуха. — Об этом городе мечтают многие. Я бывала там, разумеется. Помню, однажды покупала там подарки к Рождеству. Ты хоть понимаешь, Мария, в какой необычайный период жизни вступаешь? Покинув тихие стены школы, ты с головой окунешься в пестрый вихрь событий — вместе с другими бесшабашными юными созданиями, и твои голубые мечты станут явью.

Понятно, что Мария не верила ни единому ее слову. Ей не хватало опыта, но не мозгов. В последние несколько лет она стала кое-что подмечать и, не обрадовавшись своим наблюдениям, начала потихоньку устраняться от общения со школьными друзьями, бывшими товарищами по играм. В ответ они прозвали ее Смурной Марией. Марией-мымрой. Детские прозвища, ничего более. Говножуйка. Сопля на палочке. Детское воображение неиссякаемо.

Как обычно, сдержанность Марии разозлила директрису.

— Ты всегда была спокойной девочкой, молчаливой, прилежной, что в столь юной особе не может не вызывать уважения. Свой нерастраченный пыл ты направляешь в мирное русло интеллектуальных раздумий, сосредоточенного созерцания величайших творений искусства и литературы. Ты уравновешенна, невозмутима.

Мария лихорадочно раздумывала, как бы поскорее отделаться от этой маньячки. Ей не терпелось попасть домой, в свою комнату с лампой под абажуром.

— Я хочу лишь сказать, Мария, что и я, и весь преподавательский состав, вся школа Святого Джуда поддерживаем тебя, болеем за тебя, радуемся и гордимся твоими успехами. И желаем тебе, чтобы годы учебы в Оксфорде стали славным началом великих свершений в твоей жизни. Ты должна уже сейчас готовить себя к будущему, психологически и духовно. Размышляй ежедневно о достигнутых успехах, Мария, и о том, что они значат в твоей жизни. Смотри вперед с радостью и надеждой. И с огромным волнением.

Просьба не по адресу. Марию мало что могло взволновать, даже тьма, сквозь которую она шла к автобусной остановке в тот вечер. Погода выдалась холодной, и в школе никого не осталось, кроме уборщиц; в освещенных окнах видно было, как они чистят и моют. Гудели машины, разъезжавшиеся по домам, дул ледяной колючий ветер. Мария поежилась.

Под уличным фонарем, обозначившим автобусную остановку, она увидела Ронни — он ждал ее. Она чувствовала, что скоро пойдет либо дождь, либо снег — и, возможно, прежде, чем она успеет взобраться на холм. Мария слишком устала, чтобы изобразить удовольствие от этой встречи.

— Подумал, а чего бы тебя не подождать, — произнес Ронни. И добавил, когда они уже сидели на верхней площадке автобуса, ехавшего мимо закрытых магазинов, темных офисов и фабрик: — Надо же, всего через год мы будем с тобой в Оксфорде.

— Ронни, — спросила Мария, — почему ты решил поступать в Оксфорд? Ты ведь говорил, что ни за что туда не пойдешь.

— Потому что ты туда собралась.

— А если бы я не поступила, а ты поступил? Какой бы тогда во всем этом был смысл? Ты очень рисковал, Ронни, пытаясь вычислить, чем обернется для нас будущее.

— Но я оказался прав.

— А если я умру до начала занятий?

Вот вам, пожалуйста, удобный случай вообразить короткую паузу.

— Я люблю тебя, Мария.

— Даже несмотря на то, что я считаю тебя очень глупым? Если ты думаешь, что можешь управлять своей жизнью с помощью слов, то тебе лучше найти другую девушку, которая бы понимала, что ты хочешь сказать.

Совет пронзил Ронни острой болью, как принято выражаться у людей нашей профессии. Однако, как и прежде, он его проигнорировал.

Когда автобус прибыл на конечную остановку, Мария и Ронни совершили маленький ритуал. А именно: Ронни спросил, можно ли проводить Марию до дома, она ответила отказом и вылезла из автобуса, Ронни остался сидеть. Затем он поехал обратно к школе и дальше, ибо жил совсем в другой стороне, совсем в другой. Поездка с Марией на автобусе означала для него крюк приблизительно мили в двадцать три и потерю, в лучшем случае, семидесяти четырех минут, которые можно было бы употребить с пользой: сделать уроки или, вытаращив глаза, предаться сексуальным грезам. Он возвращался домой возмутительно поздно — к остывшему ужину, к гневному неудовольствию родителей, насмешкам и презрению сестер и братьев. Но Ронни с радостью сносил все это ради Марии.

Ну вот, с двумя клоунами мы уже познакомились.

От автобусной остановки Марии предстоял долгий подъем на холм. Следовало предпринять кое-какие меры. Она поставила сумку на землю, сумку, набитую учебниками, и застегнула пальто на все пуговицы, потому что снег таки сыпанул. Подняла воротник и натянула перчатки. Теперь надо было принять решение. Рядом с остановкой находилось кафе, где Мария могла бы, если бы захотела, выпить кофе или горячего шоколада или съесть бутерброд, устроившись в углу. У нее было любимое место в углу, и она видела через окно, что оно свободно. Но Мария рассудила, что сегодня вечером не станет заходить в кафе, у нее и денег почти не было, да и времени тоже, и самое главное, если уж говорить начистоту, просто не хотелось. Она подняла сумку и тронулась в путь, эта старшая — старше некуда — школьница, мимо кафе, мимо газетного киоска и прочих ларьков, пока их ряды по обе стороны дороги не закончились и не остался лишь голый лесок с редкими вкраплениями домов. Подъем начался, Мария ступила на холм.

Иногда, шагая вверх по склону темным и откровенно холодным вечером вроде нынешнего, Мария задумывалась: а ведь за ней может кто-нибудь увязаться, и, вероятно, ограбить, и, предположительно, изнасиловать, чтобы потом бросить умирать, ведь дорога такая безлюдная. Она не знала, как с этим быть. Домой Мария могла попасть, только поднявшись на холм, и пока она была не готова к тому, чтобы вообще не являться домой, несмотря на очевидные неудобства жизни с родителями. Ночь вне дома, во тьме, без крыши над головой — какая же в этом радость? Возможно, отцу с матерью следовало встречать ее на остановке, приезжать за ней на машине, но они никогда не предлагали ничего подобного, и нет никакой уверенности в том, что, предложи они, Мария согласилась бы. Собственно, не в холме дело, он потребовался мне, лишь чтобы подчеркнуть: в ощущениях Марии, когда она поднималась вечером по холму, присутствовал страх перед будущим. В тот период своей жизни она часто побаивалась — не сильно, так, слегка — того, что может выпасть на ее долю. И обычно именно в темноте этот страх обретал форму, хотя в принципе Мария предпочитала тьму свету в любой день недели.

В школьные годы Мария, как и все, писала стихи. И в тот вечер, шагая домой, она сочинила стихотворение, точнее, отдельные строчки. Любопытное получилось стихотворение, вполне достойное того, чтобы его сохранить, и я бы с удовольствием привел его здесь целиком. К несчастью, стихи сгинули вместе с прочими памятными вещицами в пожаре, уничтожившем родительский дом в 1982 году. (Насчет этого события, от которого ее отделяли почти двенадцать лет, у Марии не было никаких предчувствий — трогательный момент, если задуматься.) В стихотворении, кроме всего прочего, говорилось о мокрых снежинках, падавших на незащищенную щеку, о машинальном продвижении вверх по холму, о сиянии уличного фонаря, растворяющемся в зимнем небе, и о покое, который дарует одиночество. Обычно Мария лучше всего чувствовала себя именно в одиночестве, но мысль остаться одной навсегда ужасала ее, ибо ничто человеческое ей было не чуждо, — уж не в этом ли заключался источник ее проблем, скажете вы. Зачем Мария писала стихи, какое удовольствие она находила в схватке с неподатливыми эмоциями, выдавая их за мысли и облекая в обманчивые слова, какое удовлетворение она получала, переписывая ровным почерком стихи в тетрадку, а потом читая их про себя, я не могу сказать. Возможно, никакого.

Оказавшись дома, Мария крикнула «привет» матери, возившейся на кухне, ибо не всегда избегала проявлений нежности, и направилась прямиком наверх, в свою комнату, где ее брат упражнялся на скрипке. Завидев сестру, он перестал играть, и между ними произошел короткий односложный разговор. Сочувствие, понимание, привязанность, доверие, симпатия и любовь — все эти слова абсолютно не годятся для описания чувств, которые Мария питала к брату, а он к ней. Вскоре Бобби сложил пюпитр и, к немалому удовлетворению Марии, вышел. Очутившись опять одна, но теперь в надежном убежище, Мария повеселела. Выбирая между кроватью и креслом, она в конце концов остановилась на кресле, как наиболее благоприятствующем размышлениям, ибо Мария намеревалась поразмыслить. Она выключила свет, оставив только ночник, и, прежде чем сесть, задумалась, не послушать ли музыку на переносном кассетнике. Решила не слушать, потому что под музыку, как она знала из опыта, плохо думается и, в конечном счете, одно другому только мешает. Нет, в тот вечер ей было не до музыки.

А размышляла Мария, хотите верьте, хотите нет, о словах миссис Ледбеттер. Вот что занимало ее юный ум. Речь директрисы осталась для Марии совершенной загадкой, что неудивительно. Куда больше ее тревожило другое: она не могла понять, зачем вообще миссис Ледбеттер понадобилось эту речь держать. У Марии возникло такое чувство — оно возникло еще в кабинете директрисы, — будто от нее чего-то ждут. Ведь она уже оправдала ожидания, то есть сдала вступительный экзамен, но теперь появились какие-то новые ожидания. Вряд ли от нее хотели, чтобы она просто радовалась сданному экзамену. Она и так радовалась, стала бы она его сдавать, если бы не предполагала, что успех принесет ей удовольствие. Но теперь, похоже, от нее требовалось выразить свою радость неким особым образом. Мария всегда плохо умела выражать радость, хотя и испытывала ее на свой лад. Что до энтузиазма, то это чувство не посещало ее с тех пор, как ей исполнилось семь. Выходит, миссис Ледбеттер хотела от нее поистине невозможного. Это Марию не особенно беспокоило, она и прежде не считала себя обязанной поступать так, как велит миссис Ледбеттер. Однако она подозревала, что и родители потребуют от нее невозможного, а это было уже серьезно — отчасти потому, что сносное существование в кругу семьи во многом зависело от хороших отношений с отцом и матерью, а отчасти потому, что из Марии не до конца выветрилось чувство дочернего долга, до корней которого она благоразумно предпочитала не докапываться.

А не предпринять ли нам раскопки вместо нее?

Ее благодарность к родителям в основном проистекала — сколь бы невероятным это не показалось — из воспоминаний, за которые отец с матерью несли невольную ответственность. Да, у Марии сохранились счастливые воспоминания о детстве, а у кого их нет? Мы все храним воспоминания, сгребаем их в кучу и сортируем, согласно нашим надобностям. Мы поступаем так лишь затем, чтобы однажды — да хоть завтра — с удовольствием припомнить что-нибудь. Иной причины я не вижу. Любопытно, однако, что нет более бесполезных с практической точки зрения вещей, чем счастливые воспоминания, разве что надежды… Но пожалуй, рановато залезать в дебри, у нас еще будет для этого время. Воспоминания Марии были связаны с воскресными событиями — небольшими семейными экскурсиями, прогулками, поездками по историческим местам или на природу. Они садились в машину, все четверо — мать, отец, Мария и маленький Бобби, — и отправлялись в лес или в поле, на холмы, в деревню, в музей или в сад — собирать чернику, если был черничный сезон, или наблюдать за рыбаками в рыболовный сезон. Эти вылазки Мария считала свидетельством родительской любви, что не лишено логики, ибо, пожелай родители всего-навсего выдворить детей из дома, они бы не поехали вместе с ними, но отправили одних либо с теткой или дядей, а захоти они лишь выбраться на свежий воздух, то не стали бы брать с собой детей, но оставили их дома под присмотром бабушек и дедушек. Любовь эта казалась тем более странной, что, по мнению Марии, в детстве они с Бобби были, мягко говоря, невыносимыми и более чем склонными подраться, разораться, укусить, завизжать, описаться и поблевать. Одно из таких воскресений она вспоминала с особой нежностью. Вот и сейчас, сидя в кресле, она припомнила тот день. Они отправились в парк, то есть они называли это парком — бесформенное пространство на холме в двух пятых мили от дома, вобравшее в себя поляны, деревья, можжевельник и боярышник. С верхушки холма в одном направлении открывался прекрасный вид на поля и перелески — для тех, кто любит такие штучки, в другом — на Бирмингем, а рядом — самое главное достоинство парка — пролегало шоссе, оттого там никогда не было тихо, всегда слышался рев моторов на фоне пения птиц, мычания коров и прочих деревенских звуков, столь милых сердцу, если ваше сердце к ним лежит. Итак, парк. Однажды, в воскресенье, Мария потеряла там свою семью — нечаянно и не более чем на десять минут, но Марии показалось, что намного, намного дольше. Ей было семь, от силы — восемь лет. Как же она плакала, бегала, плутала, цепляясь носками за ежевику, и в конце концов упала и ушиблась столь сильно, что не могла подняться, и как они кричали: «Мария! Мария!» — то ближе, то дальше, то ближе, то дальше. Они нашли ее по плачу. Но прежде ее обнаружил прохожий, наткнулся на нее в траве. Привет, малышка, сказал он, почему ты плачешь, или что-то в этом роде; в общем, задавал какие-то дурацкие вопросы, насколько она помнила. Задним числом Мария полагала, что он намеревался ее растлить, но тогда такая мысль не пришла ей в голову. Вскоре ее нашел Бобби, он услыхал ее всхлипы, а потом мать наклонилась над ней, чтобы обнять и вытереть ей слезы рукавом пальто из грубого твида, и Мария, хотя она еще долго продолжала плакать, никогда не переживала такой радости, ни до, ни после.

Подобные воспоминания и питали в Марии нежные чувства к родителям.

Проблема заключалась в том, что отец с матерью пока не ведали об успешной сдаче экзамена. Мария сама узнала об этом только сегодня от миссис Экклз. Новость наверняка их обрадует, однако ее собственная реакция наверняка причинит боль. Мария не понимала почему. Она с удовольствием отправится в будущем году в Оксфорд — место не хуже других. Опять же, она не находила ни малейшего повода предполагать, что в Оксфорде ей понравится больше, чем в школе, а Мария противилась идее радоваться и уж тем более ликовать без всякой на то причины. Так как же сообщить новость отцу и матери, не расстроив или, чего доброго, не разозлив их при этом?

В комнату забрел кот (сами видите, семья была полнее некуда). Это небольшое существо в коричневую и белую полоску звали Сефтоном, от роду ему было всего два года, но повадки и жизненная философия кота не соответствовали его возрасту. Мария искренне любила его любовью, основанной, как и полагается, на глубоком уважении. Сефтон, похоже, понял про жизнь все. Целей его существования насчитывалось немного, и все они вызывали уважение: кормиться, содержать себя в чистоте и, самое главное, спать. Мария иногда думала, что и она была бы счастлива, если бы ей позволили ограничиться этими тремя сферами деятельности. Кроме того, она не могла не восхищаться отношением Сефтона к телесным ласкам. Он с радостью принимал их от любого встречного. Совершенно незнакомому человеку стоило лишь остановиться, нагнуться и предложить ему простейшую ласку — почесать между ушами, и уже через несколько минут оба забывали обо всем на свете, поглаживая, почесывая друг друга и милуясь, словно двое юных любовников на поле для гольфа в приступе пубертатного восторга. В этом смысле Мария сильно завидовала коту. Разумеется, ей вряд ли понравилось бы, вздумай совершенно незнакомый человек гладить ее, ласкать или почесывать. Точно не понравилось бы. Честное слово. Но она завидовала той полной и беспечной уверенности, с какой Сефтон предавался приятным интимностям. Кот не сомневался, что удовольствие, получаемое им и его партнером, совершенно невинно, если, конечно, партнер не обнаруживал скотских замашек. Но до сих пор Сефтону везло. В отличие от Марии. Она — давайте не будем прятаться за деликатными недомолвками — уже вступала в физический контакт с мужчинами, точнее, с юношами; правда, лишь дважды эти контакты носили более или менее основательный характер. В описываемую пору Мария не чуждалась случайного поцелуя, или мимолетного объятия, или редкого оргазма. Но она все яснее понимала природу сексуального вожделения, включая свое собственное, она угадывала в нем симптомы куда более сильного вожделения — ужасного одиночества, порыва к самозабвению, которое, как ей рассказывали, достигалось лишь в этом особом интимном акте, совершаемом обычно взрослыми добровольно, в спальне и с задернутыми шторами. Мария была бы не прочь погладить Ронни, обняться с ним, например, на заднем сиденье автобуса и стать на мгновение одним прекрасным целым, не подозревай она, что его руки очень скоро поползут к ее груди или нырнут между ее ног, направляемые инстинктом убийцы к тем частям тела, которые парни находили столь необъяснимо заманчивыми. Да, она бы не имела ничего против мужчин и даже, возможно, ограничилась каким-нибудь одним мужчиной, если бы ей удалось найти такого, кто разделял бы ее взгляды на близость между двумя людьми. С точки зрения Марии, такая близость обладала ценностью сама по себе, независимо от того, привела она к липкому соитию или нет. Для Сефтона же подобных проблем не существовало — и не только в общении с мужчинами или женщинами, но и с другими представителями кошачьей породы, ибо его предусмотрительно кастрировали в раннем возрасте.

Имелась еще и третья причина, по которой Мария завидовала Сефтону. Она заключалась в том, что никто и никогда не ждал от кота проявлений мало-мальской заинтересованности либо удовлетворения от поступков других. Он был волен демонстрировать невиданное и абсолютно законное равнодушие. Наблюдение за котом придавало Марии сил. Сефтон, не стесняясь, плевал на благополучие семьи, покуда оно впрямую не затрагивало его собственного. Он занимался исключительно собой и одновременно был напрочь лишен эгоизма — состояние, как уже в те годы с великой печалью сознавала Мария, для нее недостижимое. Тем не менее Сефтон оставался ее любимым наперсником. Ему она могла рассказать о своем успехе без смущения и неловкости, ибо не опасалась, что кот разволнуется. Много секретов поведала Мария Сефтону, потому что понимала: для него они ничего не значат. И не раз, прежде чем выложить новости окружающим, она сначала тренировалась на коте в надежде поднабраться у него изумительной безмятежности, с которой он выслушает ее и проигнорирует. Вот почему в каждом доме необходимо завести кота.

Мария сидела с дремлющим Сефтоном на коленях, рассказывая ему о том о сем — о прошедшем дне, о своих надеждах и страхах, желаниях, вполне умеренных, — пока не пришел с работы отец и ее не позвали ужинать. Семья ужинала на кухне. Мать разогрела четыре пирожка и подала их с картофельным пюре и кетчупом. Отец ел шумно, макая галстук в подливку, брат держался безучастно, будучи не в силах вымолвить слово от застенчивости и неловкости. Пищу в рот он отправлял размеренными движениями и маленькими порциями. Мария подождала, пока ужин не был наполовину съеден, и объявила:

— Мама, у меня новости. — Все разом положили вилки на стол. — Я сдала экзамен. На следующий год еду в Оксфорд.

А теперь вообразите короткую сцену семейного ликования; я ее описывать не стану, лучше удавиться.

Отец разразился поздравлениями, нахваливая интеллект дочери.

Мать заявила, что это чудесная новость и что Мария должна быть вне себя от счастья.

Брат по-прежнему молчал, но улыбался.

— Как же тебе повезло, доченька, — продолжала мать. — Мы с отцом были лишены такой возможности. С оксфордским образованием перед тобой все дороги открыты.

— Тебе надо много заниматься, но о развлечениях тоже не забывай, — сказал отец. — Занимайся и развлекайся, и тогда все будет в порядке.

Мать поинтересовалась, поступил ли еще кто-нибудь из школы.

— Из девочек никто. Только три мальчика. Ронни тоже приняли.

— Там будет Ронни! Как мило. Знаешь, Мария, я уверена, что этот юноша к тебе очень привязан и лучшего мужа тебе не найти, это точно.

— Девочке только семнадцать, — перебил отец, — а ты уже толкуешь о замужестве.

— Восемнадцать, — поправила Мария.

— Дай ей поразвлечься, — продолжал отец, — пока она в самом расцвете юности. У нее будет время подумать о замужестве, когда она попадет в Оксфорд.

— Ронни — очень милый мальчик, — не унималась мать, — и очень воспитанный, а школьная форма как ему идет! И, к твоему сведению, угри у него скоро пройдут, это дело времени.

Отец встал, подошел к Марии и поцеловал ее в лоб. Давно, много недель, а то и месяцев, он не делал ничего подобного. Мария улыбнулась смущенной и не совсем вымученной улыбкой.

— Это надо отметить, — сказал он. — Не сбегать ли мне в магазин за бутылочкой сидра? Или лучше пойдем в кино все вместе? А в выходные обязательно поедем в центр и купим тебе подарок. Что скажешь, Мария?

Но стоило первоначальному возбуждению улечься, все вернулось на круги своя. Бобби первым вышел из-за стола. Родные пугали его, и ему не терпелось сбежать к себе, наверх, к одиноким и тайным радостям. Когда он ушел, наступила долгая пауза.

— Мне надо делать уроки, — сказала Мария.

— Нельзя мешать девочке заниматься, — подхватил отец, — как бы мы ею ни гордились.

И принялся мыть посуду.

Мария поднялась в свою комнату и еще долго сидела, размышляя, мечтая, ожидая чего-то. Этот зимний вечер ничем не отличался от прочих. Снизу доносился звук телевизора, с улицы стук — то голые ветки розового куста стучали в окно. Отодвинув занавеску, Мария смотрела на проезжавшие мимо машины с зажженными фарами, на обледеневшую дорогу, на звезды и набегавшие время от времени облака.

В ту пору Мария и ее родные обычно так и проводили вечера.

2. Мир выразительных взглядов

Когда Мария вспоминала годы, проведенные в Оксфорде, что, к ее чести, она делала не часто, ей казалось, что там всегда сияло яркое солнце. Мы можем без опаски предположить, что в реальности дела обстояли несколько иначе, но, с другой стороны, кто сказал, что нас — или Марию, если на то пошло, — заботит реальность. Если оксфордские воспоминания Марии купаются в солнечном свете, нам следует, по крайней мере, отнестись к этому с уважением, сделав разве что исключение для третьей главы, настроение в которой будет более осенним. Тем самым я хочу дать вам понять, как станут развиваться события. Итак, в Оксфорд Мария прибыла осенью, ярко-голубой осенью. Ее колледж — название которого мы уточнять не станем, пусть себе живет спокойно, — выглядел очень симпатично, даже с точки зрения Марии. Она обнаружила, что ей придется жить в одной комнате — точнее, в одном жилом блоке — с девушкой по имени Шарлотта. Мария предпочла бы жить одна. В первый же вечер девушки, устроившись перед камином, проговорили далеко за полночь. В результате между ними возникла стихийная и взаимная антипатия.

— Друзья называют меня Чарли, — сообщила Шарлотта. — А тебя как?

— Мария.

Разговор постепенно выдохся. На затянувшуюся паузу первой посягнула Шарлотта:

— Согласна ли ты, Мария, что между людьми существует особый вид молчания, когда слова не нужны, и это означает вовсе не конец, но начало взаимопонимания?

— Да, — ответила Мария и добавила про себя: «Но у нас не тот случай».

— Согласна ли ты, Мария, — спустя несколько минут продолжила Шарлотта, — что люди иногда так смотрят друг на друга, что их взгляд выражает больше, чем тысячи слов, и при этом многое оставляет невысказанным?

— Да, — ответила Мария, отворачиваясь.

— Сколько всего можно высказать одними глазами! Взгляды невероятно много значат! Знаешь, что я собираюсь изучать в Оксфорде, Мария?

— Китайский?

— Я имею в виду, кроме китайского. Людей. По тому, как люди смотрят друг на друга, можно немало узнать о них. А знаешь что, Мария? Я и тебя научу. Научу распознавать людей по глазам, улыбке, по их речам и недомолвкам. Мы будем вместе этому учиться.

Вот так Шарлотта призналась в болезненном пристрастии к сплетням.

Шли дни, недели, они всегда проходят, что с ними ни делай. Мария и Шарлотта начали заводить друзей в стенах колледжа и за его пределами. Шарлотта завела куда больше друзей, чем Мария. Марии это давалось нелегко. Кроме того, она полагала, что дружба как явление трудно поддается пониманию. Например, одно время она дружила с девушкой по имени Луиза, но их отношения скоро сошли на нет, пока же они длились, особого тепла в них не наблюдалось, потому дружескими эти отношения назвать было никак нельзя. Мария и Луиза вместе ходили на лекции, на семинары, их объединяла схожесть литературных вкусов, в частности равнодушие к творениям Джефри Чосера, вялая реакция на стихи Роберта Хенрисона и неприязнь к сочинениям Томаса Мэлори. (Правда, иногда, в моменты особой близости, Мария догадывалась, что равнодушие Луизы скорее показное, чем прочувствованное.) Иногда после семинара или лекции Луиза заходила к Марии, они болтали или ели, а когда Луиза уходила, Мария невольно задумывалась: «Ну и что?» Иногда Мария, проходя мимо колледжа Луизы, припоминала: здесь живет Луиза, и от нечего делать — а делать нечего было почти всегда — навещала ее. Они опять разговаривали и, бывало, выпивали, пока Мария не вставала и не уходила опять же от нечего делать, и по дороге домой она снова задавала себе тот же вопрос: «Ну и зачем все это, кто бы мне объяснил?»

У Шарлотты были совсем иные друзья, никакого сравнения. Они являлись регулярно шумной толпой человек по пять, по шесть и просиживали до обеда, ужина и даже до глубокой ночи. Лучшие подруги Шарлотты заглядывали к ней каждый день, а если не могли прийти, звонили, ибо Шарлотта, не спросив Марию, установила в гостиной телефон. Мария ничего не имела против телефона per se, по ней — он что есть, что его нет, но переговорное устройство в гостиной доставляло ей неудобства, поскольку снабжало Ронни дополнительным способом контактировать с ней. Ронни учился в Баллиоле. До установки телефона он довольствовался тем, что ежедневно навещал Марию либо посылал ей что-нибудь — цветы, например, которые она никогда не ставила в своей комнате, или шоколад, который она отдавала Шарлотте, или привет, который никак нельзя было употребить. Теперь же Ронни звонил по крайней мере раз утром, дважды днем и семь раз вечером, упорно приглашая Марию в гости, на концерты, в кино, театр или поужинать.

— Ты очень жестока с этим парнем, — заявила Шарлотта однажды вечером, глядя, как Мария кладет трубку.

— На самом деле он мне нравится, — ответила Мария. — Если бы он согласился стать моим другом, все было бы отлично. Но он постоянно нудит про любовь.

— Разве это плохо! — воскликнула Шарлотта. — Знаешь, по-моему, он к тебе неровно дышит.

Теперь вы имеете представление о ее навыках психоанализа. Проницательность Шарлотты заслужила шумное одобрение ее подруг, их в гостиной сидело трое.

— А может быть, Мария сама к кому-нибудь неровно дышит, но не признается.

Послышалось хихиканье.

— Ну скажи, Мария, кто он?

— Никто, — ответила Мария.

Разговор свернул на мужчин, к которым присутствующие дышали с разной степенью неровности.

— Филип очень красивый. Жаль, уши у него слишком маленькие.

— Джон довольно симпатичный. Жаль, брови у него сходятся на переносице.

— Морис очарователен. — Жаль только, что у него лишний палец на руке.

Впрочем, поначалу Шарлотту, как и Марию, молодые люди мало заботили. Романтичностью она не отличалась. Куда больше ее занимало развитие отношений с преподавательницей, женщиной за тридцать, чья судьба, утверждала Шарлотта, была неразрывно связана с ее судьбой.

— Мария, сегодня у нас с мисс Боллсбридж состоялся чрезвычайно волнующий разговор, — призналась она как-то вечером.

— Да? И о чем вы говорили?

— О носках для хоккейной команды, надо заказать новые. Но не слова так меня взволновали. Взгляды. В том, как мы смотрели друг на друга, было столько смысла! Например, я подумала: «Все зашло слишком далеко, хватит топтаться на месте». И бросила на нее взгляд, который говорил: «Мисс Боллсбридж, думаю, вы знаете, о чем я думаю: дорогам, по которым каждая из нас идет по жизни, предназначено слиться в одну». А в ее ответном взгляде я прочла: «Шарлотта, я чувствую и думаю то же, что и ты чувствуешь и думаешь, и чувствую, что ты понимаешь, что я чувствую странную близость, для которой слова — лишь маска». Честное слово! Это был момент, заряженный эмоциями. Я уже собралась сказать ей взглядом: «Мисс Боллсбридж, так вперед, дело только за вами…» Но нас прервали, а потом уже не представилось случая. Она удивительная женщина, Мария. Я чувствую, что если бы она вела меня по жизни, а я вела ее, все получилось бы замечательно. Это бы озарило мою жизнь, понимаешь, что я хочу сказать? Ты хочешь, чтобы твою жизнь озарило?

— Иногда. Но мало ли чего мы хотим.

Мария опустилась на колени, чтобы зажечь газ в камине.

— Тебе нравятся мои подруги? — неожиданно спросила Шарлотта.

— Да. — Она почти солгала. Но, по крайней мере, враждебности к ним Мария не испытывала. — А что?

— Да так, просто интересно. Иногда мне кажется, что они тебе нравятся. А иногда кажется, что нет. А бывает, что я не понимаю, нравятся они тебе или нет. Хочешь знать, нравишься ли ты им?

Мария не сумела ответить на этот вопрос.

— В общем, кое-кому нравишься, а кое-кому нет, — весело тараторила Шарлотта. — Харриет, например, не нравишься, а Джудит — наоборот. Харриет считает тебя странной. Она говорит, что у тебя зловещий вид.

Мария огорчилась:

— Наверное, Харриет не хотела бы, чтобы ты мне об этом рассказывала.

— По-моему, людям необходимо рассказывать, что о них думают другие. Конечно, те, которые судачат о других за их спиной, не хотят, чтобы об этом узнали, но это еще не значит, что тем, другим, не надо об этом рассказывать. А вот Элисон ты не нравишься даже больше, чем Харриет.

— Элисон имеет право на собственное мнение. Она также имеет право на конфиденциальность.

— Она считает тебя чокнутой. Она спрашивала меня, не лежала ли ты в дурдоме и не проводили ли над тобой экспериментов. Я ответила, что не знаю.

— Шарлотта, ты не должна мне об этом говорить.

— Неудивительно, что они тебе не нравятся, правда? Хотя непонятно, почему тебе не нравится Джудит, ведь ты ей очень даже нравишься. Она считает, что ты очень привлекательна как личность. Так прямо и сказала: «Знаете, что мне нравится в Марии, что меня в ней привлекает? Ее личность. В некоторых людях я ценю симпатичную внешность, в других — чувство юмора, но в Марии — ее личность». Я не поняла, означает ли это, что она считает тебя несимпатичной или без чувства юмора, хотя Харриет и Элисон именно так и думают. Но Джудит ты действительно нравишься, и даже очень. — Она помолчала. — Знаешь, из всех моих подруг Джудит наименее любимая. Впрочем, я давно не размышляла о том, кто из них мне ближе.

Мария не ответила. Шарлотта встала, склонилась над ней и поцеловала в щеку:

— Ты прелесть.

Иногда Шарлотта откровенничала с Марией, иногда нет, по-разному бывало. Мария не возражала ни против того, ни против другого. Ей было трудно понять Шарлотту. О ее влюбленностях она узнавала урывками, не часто и понемногу, но внезапными и сумбурными фрагментами, ибо Шарлотта то рассказывала о себе по пять с половиной часов без передыху, то ничего не говорила неделю или две. Между прочим, если Шарлотта ничего не говорила о себе, то можете быть уверены, она вообще не произносила ни слова. Поэтому за тот год, что они прожили вместе, у Марии сложилось весьма смутное представление о ее сердечных делах и прочих занятиях.

Однако Мария заметила, что дороги, по которым Шарлотта и мисс Боллсбридж шли по жизни, вопреки всем надеждам, не слились в одну, но некоторое время пролегали параллельно, чтобы потом резко разойтись. Шарлотта это тоже заметила. Однажды она постучала в дверь Марии и, войдя, опустилась на кровать столь тяжело, что иначе как глубоким унынием эту тяжесть объяснить было невозможно. Последовавший вздох только подтвердил подозрения.

— У нас проблемы, — сообщила Шарлотта, — у меня и мисс Боллсбридж.

— Какая жалость, — отозвалась Мария. Поразительно, но даже в самом пустом разговоре она была вынуждена произносить слова, не являвшиеся чистой правдой.

— Мы уже не понимаем друг друга, как прежде. Наши беседы, когда-то столь частые и насыщенные, свелись к загадочным встречам на бегу, во дворе, по дороге в столовую. Наши глаза почти не встречаются. Мы общаемся взглядами украдкой. Что ты об этом думаешь?

Она протянула Марии листок бумаги, вырванный из тетрадки. Мария прочла заголовок: «Вложить в сегодняшний взгляд» и подняла глаза на Шарлотту. Та смотрела на нее с искренней серьезностью. Вот что она написала:

1. Упрек, но не порицание.

2. Надежду, горькую и простодушную, но без нажима; возможно, с легким намеком на радость.

3. Любовь.

4. Сожаление (но не отчаяние), окрашенное верой в высшую справедливость судьбы, а также чреватое знанием о неосуществленных возможностях, в котором имплицитно содержится хрупкая надежда на то, что все еще можно поправить.

5. Ауру божественного веселья, которая своей неколебимостью весьма схожа с меланхолией, но базируется на осознании духовной общности, по силе своей превосходящей любое единение, возможное между индивидуумами, и которая, таким образом, содержит и излучает предчувствие подобной общности, хотя и признает с тихой печалью, что в нашем горьком опыте с мисс Боллсбридж это великое единение ощущалось лишь эпизодически.

6. Ergo, прощание, заряженное отзвуком приветствия.

Мария перечла пункты несколько раз и заметила:

— Неслабый взгляд получится. (Шарлотта кивнула.) А сколько времени обычно длится твой взгляд?

— Недолго. Несколько секунд. — Она забрала у Марии листок.

— Не хочешь сначала попробовать на мне?

— Спасибо, Мария, не хочу. Взгляды — очень интимный язык. На этом языке я должна говорить с ней и только с ней. С тобой — это все равно как с китайцем объясняться по-гречески.

Мария так и не узнала, произвел ли взгляд желаемый эффект, и потому решила, что затея провалилась. Впрочем, Шарлотта вскоре нашла новый объект для своей привязанности, парня по имени Филип, о котором мы упоминали выше в связи с маленьким размером его ушей. Их бурный роман длился почти год. Отношения между ними оставались исключительно платоническими, разве что время от времени, очумев от сексуального голода, они запирались в спальне, где гремели пружинами часами напролет, словно речь шла о жизни и смерти. Когда такое случалось и Мария была дома, она уходила к себе и читала книгу. Доносившиеся звуки казались ей отвратительными. В те времена, разумеется, дамам не дозволялось принимать джентльменов по ночам, отчего блудить приходилось днем, — замечательное правило, благодаря которому всем удавалось выспаться. Любовь Шарлотты к Филипу поначалу развивалась гладко, однако Мария ни секунды не верила в ее искренность. Спустя несколько месяцев начались сложности. Как обычно урывками, Мария уразумела следующее: до Шарлотты дошли слухи, что Филип на какой-то вечеринке в разговоре с кем-то отозвался о ней неуважительно; тот человек поделился информацией с другим человеком на другой вечеринке, а тот другой — с третьим на третьей вечеринке, где присутствовала Шарлотта. По мнению Марии, это лишь подтвердило порочность одной из догм Шарлотты, провозглашавшей никчемность любого суждения, если оно не достигало, неважно сколь кружным путем, ушей особы, о которой судили. В результате инцидента Шарлотта и Филип перестали разговаривать друг с другом. Естественно, общаться они продолжали, но лишь с помощью запутанной цепочки посредников, среди которых невольно оказалась и Мария. Роль посредника требовала от нее умения разбираться в нюансах эмоций, речи и толкований, нюансах тонких, как колбасная нарезка, что заставляло сомневаться в их состоятельности. Взять, к примеру, такой диалог.

— Он больше меня не любит. — Излюбленный зачин Шарлотты.

— Это неправда, — с тоской возражала Мария. — Всего пару часов назад он был здесь и говорил, что любит тебя.

— Да, но ты слышала, каким тоном он это сказал?

— Ничего особенного в его тоне я не заметила.

— А вот Джудит считает, что, судя по его тону, он сказал это только потому, что не успел придумать иной темы для беседы. А как тебе модуляции его голоса?

— Что?

— Ты разве не уловила сарказма в его голосе? Или если не сарказма, то по крайней мере намека на неуверенность? А если не намека на неуверенность, то уж во всяком случае половинчатого осознания того, что этими самыми словами он завуалированно признается самому себе в том, что вне контекста его речь не обладает истинностью, которую нельзя было бы оспорить хотя бы на скрытообъективном уровне?

— И Джудит все это заметила?

— Нет. Она сказала, что, по ее мнению, он любит меня. Но как она это сказала!

Джудит в последнее время продвинулась далеко вперед в списке подруг Шарлотты и теперь занимала первую верхнюю строчку. Одновременно Джудит пришла к выводу, что Мария ей совсем не нравится, особенно как личность. Она заявила, что понимание Марией человеческих контактов нельзя, при всей снисходительности, назвать иначе как примитивным. Понятно, что Мария узнала о выводах Джудит от Шарлотты. Сама Джудит была искушена в вышеупомянутых тонкостях, из которых она выплетала свои отношения с людьми и на которых держалась любовь Шарлотты к Филипу. Она улавливала интонацию, опровергавшую смысл слов, и взгляды, резонирующие с их значением.

— Ты его видела? — осведомлялась Шарлотта, стоило Джудит переступить порог.

— Да.

— И о чем он говорил?

Мария прислушивалась.

— Ну, он сказал, что твое поведение в какой-то степени требует объяснения.

— Ах, так? В какой степени?

— Он думает, что ты подразумеваешь, будто он производит впечатление человека, который думает, что ты ему нагрубила.

— Он сказал, что я ему нагрубила?

— Ну, он дает понять, что ты ему имплицитно нагрубила.

— Как я могла быть имплицитно грубой, если любое стремление к большей эксплицитности само по себе оказалось бы за порогом чувствительности? Он имеет в виду, что если бы я сказала то, что он хотел от меня услышать, вместо того чтобы оставить невысказанным, он бы не знал, что ответить? Так он сказал?

— В общем, именно это он и пытался мне внушить.

Дела шли все хуже и хуже. Чудовищные попытки Шарлотты и Филипа сохранить хоть какую-то взаимную приязнь стали общей темой для разговоров.

— Я чувствую себя дешевкой, — объявила Шарлотта. — Моя любовь больше мне не принадлежит. О ней все говорят. Она превратилась в шоу.

— Как я тебя понимаю! — подхватила Джудит. — О да! Хуже ничего быть не может. Позавчера я беседовала об этом с Харриет в «Ягненке под флагом». «Бедная Чарли, — сказала я. — Ее чувства выставлены на всеобщее обозрение». И тут Джоанна, сидевшая за соседним столиком, подалась ко мне и сказала: «Представляешь, все только о них и сплетничают!» И даже бармен, который собирал грязную посуду, сказал: «Чарли? Такая с темно-каштановыми волосами? Могу представить, каково ей».

— Так и сказал? Очень мило с его стороны.

Если Мария кого и жалела, то Филипа. Не слишком сильно, потому что, по общему мнению, а тем более по мнению Марии, он был придурковат. Но все же она испытывала к нему некоторую жалость, поскольку он явно страдал больше прочих. В тот день, когда все закончилось, когда все действительно закончилось, он сидел в ее комнате на кровати, закрыв лицо руками. Мария пыталась заниматься, и Филип ей особенно не мешал. Шарлотта в своей комнате рыдала на плече у Джудит.

— Любовь разрушает, — произнес Филип сквозь пальцы. — Она — яростный огонь, который согревает тебя, а потом сжигает, превращая в золу, серую и остывшую. — Внезапно он встал. — Извини, но я хотел бы это записать.

Мария протянула ему карандаш и бумагу. Он уставился на свое отражение в зеркале.

— Посмотри на меня, — попросил он, — я развалина.

Опровержения не последовало.

— Не убивайся, — бросила Мария, не оборачиваясь.

— Когда-нибудь… на этих руинах… — в его голосе зазвучали решительные нотки, — я отстрою себя заново.

— Вот и молодец. — Мария принялась чертить по линейке.

— Новая жизнь. Новое… понимание жизни. Да, точно. — Он пристальнее вгляделся в зеркало. — И по-моему, я знаю, с чего начать. Знаю, что надо изменить. Я… отращу усы.

Тут Мария его покинула и вышла на улицу, на солнечный свет. Ярко-голубое лето. Она гуляла в центре города, толкалась среди покупателей, глазела на дома, сидела в кафе, пыталась ощутить себя частью толпы. Не получилось. Она слышала шум, различала слова, видела лица, но на расстоянии, и на существенном расстоянии. Одна. В одиночку она вышла из кафе и направилась к мосту Магдалины. Свет играл на воде, простреливая ее сочными зелеными бликами, искрился в волосах Марии, когда она медленно повернула обратно. Она брела, сознавая, как красиво вокруг, радуясь теплу и тому, что день клонится к вечеру. Легкий трепет радости, не более, едва заметный и вряд ли достоверный, ибо лишь она одна его переживала, — как всегда, одна.

3. Два спутника

На следующий год Мария получила отдельную комнату и с облегчением перевела дух. Теперь она могла без помех стоять у окна, наблюдая, как серые сумерки сгущаются до черноты. Сначала чернели листья, потом воздух. Шарлотту она почти не видела. Иногда их пути пересекались, как и положено путям, и ничего с ними не поделаешь, и сперва Мария беспокоилась: неужто их случайные встречи неизменно будут начинаться для нее с панической ноты, с этих коротеньких лихорадочных секунд подготовки, за которыми следовал вымученно-жизнерадостный «привет!», посланный куда-то в пол? Но Шарлотта, как вскоре выяснилось, не желала отныне с ней здороваться, что Марию абсолютно устраивало.

На ее лестничную площадку выходило шесть комнат. Предполагалось, что Мария станет пользоваться общими туалетом и ванной с соседями, против чего она не возражала, ибо на практике такой порядок означал, что туалетом и ванной ты гарантированно пользуешься в одиночку. С кухней дело обстояло иначе. Марии предстояло и кухню делить с соседями, что было совершенно неприемлемо. Для того чтобы распоряжаться на кухне одной, ей пришлось бы готовить еду в немыслимые часы, например в полночь. Именно такую привычку она и завела. Но даже в это время она не всегда оставалась у плиты одна, ибо у Марии появилась подруга, новая подруга. Из пятерых соседей четверо были обычными безобидными сумасшедшими, но в пятой девушке, по имени Сара, Мария обнаружила нечто вроде родственной души и, если уж говорить всю правду, испытывала по отношению к ней нечто подозрительно похожее на дружеские чувства. По этой причине Сара и Мария часто общались, заходили друг к другу в гости, разговаривали, и Мария задавалась вопросом «Ну и что?» куда реже, чем в те дни, когда дружила с Луизой.

Пасмурными вечерами она шла в комнату Сары или Сара приходила к ней, и, бывало, они молча сидели вместе. Да и о чем можно подолгу разговаривать, особенно с другом? Иногда они слушали музыку по радио или включали проигрыватель, пили чай либо читали в тишине. Это было счастливое время. Спустя много лет Мария, вспоминая ту пору — что она делала крайне редко, — всегда именовала ее счастливой, слегка преувеличивая, разумеется; при этом она чувствовала легкий спазм внутри, спазм, как-то связанный со страхом, а также с теми, совсем иными, эмоциями, от которых наворачиваются слезы. Нет ничего более горестного, чем воспоминание о былом счастье, — постулат, которым мы займемся вплотную в последующих главах. По той же причине — или по прямо противоположной? — нет ничего приятнее, чем предвкушение счастья, и, когда я говорю «ничего», я отвечаю за свои слова. Счастье само по себе, полагала Мария, мало что значит по сравнению с его ожиданием или воспоминанием о нем. Более того, непосредственное переживание счастья, оказывается, не имеет ничего общего с предвкушением или памятью о нем. Когда она бывала счастливой, она никогда не говорила себе: «Вот оно, счастье», потому что ни разу счастья не распознала. Но это не мешало ей думать в периоды отсутствия счастья, будто она твердо знает, что оно такое. На самом деле Мария была по-настоящему счастлива, только когда размышляла о будущем счастливом событии, и, полагаю, в этом абсурдном отношении она была не оригинальна. Почему-то куда приятнее скучать, оставаться равнодушной, безразличной и думать при этом: «Через несколько минут, или дней, или недель я буду счастлива», чем быть счастливой и знать, пусть даже того не сознавая, что следующий эмоциональный сдвиг уведет в сторону от счастья. Мария наблюдала это поразительное явление неоднократно. Например, однажды, когда она дружила с Луизой, они договорились пойти вместе в театр. Предложила Мария, она же вызвалась купить билеты, и, когда все устроилось, Луиза заявила с радостной улыбкой (ее было легко обрадовать, потому неудивительно, что они с Марией так и не сблизились): «Как чудесно!» Так и сказала. Марии ее слова показались странными, и она размышляла о них по дороге домой. Она понимала, что Луиза всего лишь выразила удовольствие от предвкушения удовольствия. Она также понимала, что ничего необычного в этом нет. Мария часто слышала, как люди говорят «Отлично!» и даже «Потрясающе!» о событии, еще не случившемся. И эти слова явно произносились не бездумно. Она была готова поверить, что на самом деле люди радуются не самому событию, не объекту предвкушения — например, походу в театр, — но скорее самому предвкушению, тем приятным часам, дням, неделям ожидания и надежды, когда у тебя есть некая заманчивая цель, к которой стоит стремиться. И когда Мария все это поняла, она подумала, что потенциальный вред от похода в театр поистине безмерен.

Потому Мария полностью сознавала, что происходит, когда, возвращаясь домой, скажем, с лекции, она поднимала глаза на окно Сары и ей вдруг становилось очень хорошо при мысли, что всего через пару минут она усядется в комнате подруги, в тепле, обнимая ладонями кружку чая, и паузы в их беседе не нарушит ничто, кроме шипения газовой горелки. Она отлично понимала, что предвкушение тепла само по себе куда приятнее, чем все то, что она может найти в комнате Сары. Она знала это наверняка, но упорно продолжала заходить к Саре, и не нам ее упрекать.

Не надо думать, что дружба Марии и Сары состояла исключительно в гостевании друг у друга, или приготовлении спагетти болоньезе в огромных количествах глубокой ночью, или поглощении громадных порций лазаньи на заре. Нет, они не ограничивались дружеским общением в четырех стенах, ни в коем случае. Ибо у них была по крайней мере одна обоюдная привязанность — свежий воздух, при условии, что на улице не слишком холодно или не чересчур жарко. Мария и Сара особенно любили университетский парк, поскольку он находился недалеко от дома. Удовольствие, которое они получали от этих прогулок, решительно не поддается анализу; скажем только, что оно было значительным, а поскольку они сами так и не смогли понять, чему радуются, или объяснить свою радость, то в кои-то веки реальное удовольствие сравнялось и даже перевесило наслаждение предвкушением. Мало того, Мария, случалось, час или день спустя с удовольствием вспоминала о недавней прогулке, что само по себе граничит с чудом, хотя, вероятно, ее чувства подогревались мыслью о том, что следующая приятная прогулка не за горами. Словом, эти прогулки доставляли Марии удовольствие совсем иного пошиба, прежде ей совершенно неведомого.

Совместные прогулки бывали разные: просто прогулки и те, что сопровождались беседами. Последние протекали совсем иначе и доставляли наслаждение, которое нельзя было назвать «чистым». Впрочем, если девушки и сознавали это, в чем лично у меня нет никакой уверенности, от разговоров они все равно удержаться не могли, ибо люди почему-то всегда хотят поговорить друг с другом, даже друзья. Стоит ли упоминать, что, когда Мария и Сара гуляли, они двигались в обнимку, их тела мягко прижимались друг к дружке в любую погоду, но особенно тесно в холода. Объятие позволяло им воспринимать свою отделенность, непреднамеренную и неизбежную отделенность от остального мира — парка, деревьев и прежде всего от других гуляющих, — не с беспокойством, но с радостью, потому что какое все это имеет значение, если они вместе, если они близки? Объятие усиливало их близость, отчего они еще острее чувствовали свое единство. Соприкасаясь телами, точнее, пальто, сплетая руки, точнее, рукава, они срастались друг с другом, смешивались в одно целое. Но их голоса редко достигали того же эффекта. Душа, если допустить, что таковая существует, стремится выразить себя различными и всегда не до конца удовлетворительными способами: молчанием, взглядом (Шарлотта подписалась бы под этим обеими руками), звуками, но прежде всего словами. Потому Мария и Сара, беседуя, как и положено друзьям, стремились соприкоснуться и переплестись душами так же, как соприкасались их тела во время прогулки. Следует признать, получалось это у них крайне редко. Нельзя сказать, что они спорили, или ссорились, или не понимали друг друга; если такое и случалось, то не часто. Но то ли оттого, что слова — маленькие хитрые засранцы, не желающие выражать то, что мы хотим ими сказать, то ли оттого, что души Марии и Сары были по-разному скроены в отличие от тел (если уж на то пошло, по крою большинство тел отлично стыкуются друг с другом), подруги никогда не чувствовали себя столь же близкими, когда разговаривали, как когда просто гуляли и молчали. Что, как я уже говорил, не останавливало их, они продолжали беседовать, и не без удовольствия.

Вообразите день поздней осенью или в начале зимы, как вам будет угодно. Ранний вечер или вторую половину дня, что вам больше по вкусу. В глухом уголке парка, неподалеку от колледжа, где училась Мария, есть искусственный пруд, сооруженный из лилий, камыша, водорослей и, конечно, воды, — вполне симпатичное месиво. Там Мария и Сара больше всего любили гулять, сидеть и разговаривать.

— Ты беспокоишь меня, — заявила однажды Сара.

Мария ласково улыбнулась:

— Почему?

— Тебя ничего не волнует. Ничего не забавляет. Не трогает.

— Это неправда.

— Иногда я думаю, что ты несчастна.

— Порой я действительно несчастна. Но не сейчас. И я не более несчастна, чем ты или любая другая девушка, честное слово.

— Знаешь, кого мне очень жаль? — продолжала Сара. — Того парня, что влюбится в тебя.

Мария рассмеялась:

— Мужчины не знают, что такое любовь.

— И ты тоже. Ты ведь никогда не влюблялась?

— Я знаю, что не является любовью. Она совсем не то, что о ней говорят. — Внезапно ей пришло в голову спросить: — А ты разве влюблялась?

— В общем, да.

— Расскажи мне про любовь.

Сара помолчала.

— Не могу. Об этом невозможно рассказать.

— Это больно?

— Да.

— Но оно стоит того?

— Да.

— А какого рода боль?

— Ты чувствуешь себя очень опустошенной и растерянной. Словно пытаешься поймать ветер сачком. Впервые в жизни ты точно знаешь, чего хочешь. Целыми днями ищешь это. Оно приходит на мгновение и вновь уходит. Потом снова возвращается. Когда ты с… тем, кого любишь… ты счастлива… почти всегда… поначалу.

— И оно стоит того?

— Да.

— «Мгновенья есть, что стоят жизни целой». Ты в это веришь?

— Да, думаю, верю. А ты, Мария, не веришь, совсем, ни капли. Неужели тебе не хочется поверить в то, во что верю я? — Мария не ответила. — Вот почему я беспокоюсь. Вот почему сомневаюсь, что ты когда-нибудь станешь счастливой. И когда-нибудь выйдешь замуж.

— Не вижу логики, — сказала Мария. — Какая связь между любовью, счастьем и замужеством?

— Цинизм тебе не идет, Мария. Не надо.

— Цинична ты, не я. Когда столько браков заканчиваются полным безобразием и горем, разве не цинично предполагать, что они были основаны на любви. Тогда следует признать, что любовь бессильна удержать людей от развода. Уж лучше согласиться, что никакой любви никогда и не было, а брак — все равно что деловой контракт: не выгорел, вот его и расторгли.

— Погоди, — сказала Сара, — ты еще откажешься от своих слов. Выйдешь замуж, вспомнишь, о чем мы говорили сегодня, и поймешь, какой же дурочкой ты была. — Мария промолчала. — Ведь у тебя любящее сердце, Мария, вот что меня поражает. Ты любишь любить людей, правда?

— Да, но я знаю слишком мало людей, которых можно любить.

— У тебя завышенные требования.

— Дело не в требованиях. Я не понимаю людей и потому ничего не могу с собой поделать.

— Влюбись.

Мария засмеялась или заплакала, точно не припомню. Сара обняла ее, и несколько секунд они сидели молча, почти не дыша.

— Нет, не влюбляйся. Не хочу, чтобы ты любила кого-нибудь, кроме меня. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне.

К несчастью для Сары, вернее, для обеих девушек и к их общему удивлению, Мария не вняла совету, наиболее сердечному из всех, что она когда-либо получала. Нельзя сказать, что она тут же взяла и влюбилась, но попыталась это сделать. Парня звали Найджел. Он был другом Ронни.

Приблизительно об эту пору Ронни завел привычку делать Марии предложение, и, следовательно, приблизительно тогда же она завела привычку ему отказывать. Предложения Ронни никогда не обставлялись особым образом — и на том спасибо, они просто возникали по ходу беседы. То есть Ронни не падал на колени, ибо обладал обостренным чувством собственного достоинства, а руку и сердце всегда предлагал в общественных местах, поскольку в гости Мария к нему не заглядывала и всегда находила отговорку, чтобы не пригласить к себе. Однако намерения у него, похоже, были серьезными, а уж Мария точно была серьезна, когда отказывала ему. Но я люблю тебя, настаивал он. Но я не люблю тебя, отвечала она. Ну и пусть, говорил он, любовь не самое главное, уважение, вот что важно. Но я не уважаю тебя, отвечала она. На уважении свет клином не сошелся, говорил он, главное, что нам хорошо вместе. Но мне не хорошо с тобой, отвечала она. Надо отдать ей должное, Мария крепко стояла на своем. Впрочем, она всего лишь говорила правду, ей на самом деле не было хорошо с Ронни, отнюдь, особенно когда он наклонялся к ней и она отчетливо видела прыщи и угри или когда он клал руку на спинку скамьи, на которой они оба сидели, — и она вдыхала запах его потной подмышки. А ведь Ронни был не из худших, далеко нет.

В некоторых отношениях, в целом достаточно очевидных, Найджел, по мнению Марии, превосходил Ронни. Во-первых, Найджел не был ей предан, что позволяло хотя бы изредка нормально поговорить. Мария считала, что беседу как времяпрепровождение ценят неоправданно высоко, но порою ей очень хотелось побеседовать, просто чтобы отвлечься от других, также весьма переоцененных, занятий. Найджел привлек ее именно разговором. Дело было так: однажды Ронни случайно столкнулся с Марией на улице и уговорил ее зайти в кафе выпить чаю. Они сели у окна, где их заметил Найджел, возвращавшийся с заседания Общества Арбетнота, клуба для социалистов — любителей шахмат. Разумеется, никакого внезапного влечения Мария к нему не почувствовала, но обрадовалась, когда Найджел подсел к ним, потому что последние двадцать минут Ронни только и делал, что уныло пялился на нее, и скука становилась невыносимой. Ронни был явно не в настроении разговаривать, и Мария с Найджелом принялись болтать друг с другом. По ходу беседы выяснилось, что оба мучаются недозревшим желанием посмотреть новый французский фильм, который будут показывать только один вечер в кинотеатре на Уолтон-стрит. Они договорились пойти в кино вместе. Ронни был вне себя. Он не мог составить им компанию, потому что по стечению пакостных обстоятельств должен был присутствовать в качестве казначея на собрании Общества Кромптона, клуба для экзистенциалистов — любителей бриджа. Ему оставалось лишь сидеть и беспомощно наблюдать, как его лучший друг прямо у него на глазах кадрит девушку, которую сам он любит с тех пор, как познакомился с ней.

Мария и Найджел провели особенный вечер. Перед кино они встретились, чтобы выпить; по крайней мере, они зашли в то место, где подают алкогольные напитки, и выпили вместе. Мы говорим: «Пойдем выпьем!» — словно потребление алкоголя — главная цель встречи, а в чьем обществе пить, не суть важно, ибо мы стесняемся признать нашу потребность друг в друге. Иными словами, Мария и Найджел, встречаясь, чтобы выпить, на самом деле преследовали цель поговорить, а выпивка служила лишь непременным, но необязательным аккомпанементом. Из кафе они отправились в кино, а после кино — снова выпить или, точнее, снова поговорить, ибо, как ни странно, спустя три часа, проведенных вместе, они по-прежнему не желали расставаться. После вторичной посиделки в кафе они отправились к Найджелу выпить кофе. То есть в комнате Найджела они действительно пили кофе, но не это было главной причиной их уединения, потому что — согласен, это превосходит всякое правдоподобие, но факт остается фактом — после четырех часов общения они все еще не устали друг от друга. Приглашая человека в гости, мы говорим: «Зайдешь на чашечку кофе?» — словно признаться в зависимости от слабых стимуляторов менее страшно, чем в зависимости от человеческого общения. Ну не смешно ли. На кофейной стадии в отношениях Марии и Найджела произошли кое-какие перемены, и, когда поздно ночью Мария размышляла об этих переменах, объяснить их оказалось нелегко. Например, по дороге из кинотеатра в паб они двигались, взявшись за руки. А когда вышли из паба и направились к Найджелу, уже обнимали друг дружку за талию. Когда же, покинув комнату Найджела, прощались под безоблачным небом, их языки оказались во рту друг у друга. Кто-то назовет это прогрессом. Мария же не знала, как все это понимать.

Вот так у Марии и Найджела начался роман. Право, симптоматичное название для этого мутного процесса — продукт воображения, одним словом. Как долго их роман длился и много ли радостей принес, в такие подробности нам нет нужды вдаваться. Однако скажем несколько слов о времяпрепровождении, о способах заполнения любовного досуга, которым предавалась эта пара.

До знакомства с Найджелом Мария могла, положа руку на сердце, назвать удовольствием лишь две вещи — музыку и общество Сары. Найджел не любил музыку, и ему не нравилась Сара, потому обе радости вылетели в трубу.

С другой стороны, существовало немало занятий, которыми Найджел, не стесняясь, увлекался. Нас интересуют лишь три из них, ибо только в этих трех занятиях Марии дозволялось участвовать.

Во-первых, Найджел любил бывать в пабах, где он выпивал с друзьями, а теперь и с Марией. Вечерами он нередко брал ее с собой в «Королевский герб» или «Белую лошадь», где Мария, как правило, оказывалась единственной девушкой в кругу восьми-девяти парней — все друзья Найджела, все говорливые и жизнерадостные, туповатые и шумные, окутанные дымом и непонятные. Удовольствие, получаемое Марией от подобных развлечений, было скромным. Нельзя сказать, что друзья Найджела игнорировали ее, эта беда Марию миновала. И не то чтобы она на них обижалась, Марию было не просто обидеть, если вообще возможно. Нет, чувство, с которым она припоминала эти вечера, называлось недоумением. Дружба, связывавшая этих людей, принадлежала к той разновидности, какую Марии было нелегко постигнуть, хотя она и пыталась. Верно, она не очень понимала, что связывает ее и Сару, но по крайней мере тепло и взаимная поддержка открыто присутствовали в их отношениях. И эта открытость, которую они охотно выражали и с удовольствием наблюдали на лицах друг друга, придавала их дружбе несомненную ценность. Так думала Мария. Но откуда взяться теплу в мальчишеской агрессивности и с какой целью эти юнцы собирались, пили, перебрасывались шутками, обменивались тычками и смеялись? Вот что озадачивало Марию. Но не одна она недоумевала, глядя на друзей Найджела; куда сильнее, хотя ни за что бы не признались в этом, поражались они, глядя на Марию.

— Ну, ты в порядке? — спрашивали они. И шутили: — Не бери в голову, лучше выпей. Авось рассосется.

Мария всегда попадалась на эту шутку.

— Что рассосется? — неизменно интересовалась она и в ответ слышала оглушающий рев, ржание во всю глотку.

Когда Найджелу не хотелось вести Марию в паб, он брал ее с собой на вечеринки. Мария тащилась за ним — то ли из чувства долга, то ли потворствуя какой-то своей извращенной склонности, кто знает. Было бы натяжкой утверждать, будто на вечеринках ей нравилось. Напротив; и она сама это признавала. Трудно определить, что раздражало ее больше всего, причин для недовольства хватало. Например, жара. Мария одевалась потеплее перед выходом в холодную ночь, но, когда они с Найджелом приходили на вечеринку, в помещении оказывалось невыносимо жарко — несомненно, вследствие того обстоятельства, что комната была забита людьми до отказа. Кроме того, из-за тесноты Мария находила затруднительным двигаться, сидеть или стоять, не вступая при этом в контакт с другими людьми, контакт более тесный, чем ей хотелось бы. И разумеется, благодаря скоплению гостей в комнате было чрезвычайно шумно, потому, если у Марии возникало желание поговорить с кем-нибудь, что, не стану кривить душой, с ней иногда случалось, ей приходилось орать, дабы донести до слушателя свои соображения. Естественно, остальные гости тоже орали с целью донести свои соображения, а в некоторых случаях и желания. Было бы не удивительно, если бы какой-нибудь разумный человек, призвав ударом кулака по столу к вниманию, предложил прекратить орать и начать говорить, дабы нужда в повышенном тоне отпала сама собой. Но такой человек пошел бы по ложному пути, ибо он не учел музыку, невероятно громкую музыку, понуждавшую публику танцевать. Или, скорее, топтаться на месте, поскольку свободу движений сковывала необходимость не пролить на пол слишком много выпивки, не отдавить ноги партнеру и не грохнуться на батарею бутылок или на других танцующих.

Итак, Мария с трудом могла не только двигаться, сидеть или стоять, но и разговаривать. Но даже если ей удавалось переговорить с кем-нибудь, беседа часто разочаровывала, ибо откуда взяться интересной беседе, если все гости, парни и девушки, нередко напивались вдрызг вскоре после начала вечеринки, а иногда и загодя. Мария тоже напивалась вдрызг, а что ей еще оставалось? Но, как ни странно, пьяная в дым Мария сохраняла остатки рассудительности, не уступавшие, а возможно, и превосходившие рассудительность иных трезвых людей. Выпивка, похоже, не сказывалась на ее способности мыслить. И совсем не смешно, когда, настроившись на содержательную беседу, слышишь в ответ только бормотание, громкую отрыжку, хриплый раскатистый гогот либо косноязычное выражение сексуального желания. На подобных сборищах Мария часто оказывалась объектом сексуального желания. Порою Мария спрашивала себя: неужели она — единственная из присутствующих, кто не одержим целью достичь коитуса с первым же попавшимся партнером и при первой же подвернувшейся возможности, что зачастую означает «прямо здесь и прямо сейчас»? Ошибочно полагать, что Найджел служил ей опорой в этих ситуациях; он и не думал с ней разговаривать и не оставался рядом с ней, но с первых же минут исчезал в толпе и принимался ухаживать за какой-нибудь девушкой, привлекшей его блуждающее внимание. Марии же приходилось стоять и смотреть — в одиночестве, но в гуще людей; отчужденной, но зажатой в тиски; тщетно желающей повеселиться на свой спокойный лад и окруженной — как ей пытались внушить — со всех сторон весельем. Однако ни малейших признаков радости на искаженных усталостью лицах, мелькавших вокруг, Мария не наблюдала — только следы злобного разочарования, от которого она в награду и в наказание была таинственным образом избавлена.

Полагаю, о вечеринках сказано достаточно. Третьим из развлечений, которыми Найджел радовал Марию, был секс. Мы могли бы утверждать, что соучастие или по крайней мере присутствие Марии являлось скорее необходимым, чем дополнительным условием для удовольствия Найджела. Но это не совсем так. На месте Марии могла оказаться любая другая женщина, а не найдись таковой, Найджел удовлетворил бы свои нужды и без посторонней помощи — в конце концов, пара рук всегда была при нем. Ему потребовалось не менее двух недель, чтобы уложить Марию в свою постель и получить доступ к ее постели, но стоило прецеденту случиться, как протяженность сексуального интервала начала сокращаться, покуда событие целиком не стало занимать минуту-две, а в чрезвычайных обстоятельствах и несколько секунд. В подробностях, полагаю, нет никакой надобности. К чему описывать лапанье, бессмысленную возню и толчки, которыми эта несчастная, введенная в заблуждение пара терзала друг друга теплыми весенними деньками и промозглыми вечерами? К чему перечислять, в надежде просветить или, возможно, возбудить читателя, вздохи, охи, поцелуи, стоны, ласки, пятна и кульбиты, характерные для этой нелепой пантомимы? Куда лучше забыть об этом. Мария и сама пыталась — неоднократно и тщетно — забыть о времени, проведенном с Найджелом в изнурительных поисках смутного блаженства.

Такова история Марии и Найджела, история их любви. Не могу сказать, как она закончилась, — просто развеялась, как любая видимость. Сара, разумеется, ждала Марию все это время, ждала, пока та не вернется обратно, и дождалась. Но после второго курса Марии пришлось расстаться с Сарой, и не только на каникулы. На следующий учебный год — последний год Марии в университете — Сара уезжала в Италию. И пора их тесного общения, ставшая для обеих одним из лучших периодов в жизни, закончилась навсегда.

4. Дом

Новый учебный год принес Марии перемену декораций. Однажды, еще в предыдущем семестре, научный руководитель вызвала ее к себе в кабинет:

— У меня есть для вас предложение.

Мария настороженно молчала, сидя в глубоком кресле.

— Когда проработаешь преподавателем в Оксфорде столько, сколько проработала я, да к тому же выйдешь замуж за преподавателя, также отдавшего много лет работе в университете, то неизбежно приобретешь некоторый запас… как бы это сказать?.. денег. Понятно, что деньги не должны лежать без дела, их положено инвестировать. Мы с мужем предпочли инвестировать наши средства в недвижимость. Мы владеем небольшой недвижимостью на Иффли-роуд, которую сдаем студентам.

Руководительница сделала паузу — очевидно, для того, сообразила Мария, чтобы вынудить собеседницу к какой-то реакции. Мария понимающе кивнула.

— Естественно, мы тщательно подбираем жильцов среди студентов. Лично присматриваемся к кандидатам. Мой муж преподает в мужском колледже Святого Джона, однако с самого начала мы приняли решение сдавать комнаты исключительно девушкам. Естественно также, что, прежде чем предложить кому-нибудь комнату, мы проверяем, обладает ли кандидатка определенными… качествами.

— Какими качествами? — не сразу спросила Мария.

— Прежде всего нас интересует спокойный характер. Мы ищем таких девушек, которые только выиграют, переселившись из шумного общежития. Мы ищем склонных к уединению.

Мария, уставшая, очень уставшая от жизни в колледже, приняла предложение своего научного руководителя. И оказалась в Карточном доме — заведении, основанном примерно четыре года назад деканатом колледжа; первоначально туда ссылали студентов, которые, по ощущению администрации, угрожали здоровым началам общежития внутри колледжа. Дом был большим, из восьми комнат, с общей кухней и двумя ванными, и сверху донизу нуждался в ремонте — в новых обоях, покраске, штукатурке и новых ковровых покрытиях, за исключением тех мест, где покрытий вообще не было, там их надо было попросту настелить. Здание отсыревало и рассыхалось, его подтачивали жучки. Наверху, на чердаке, стены поросли колониями грибов. Внизу, в подвале, благоденствовали полчища слизней и пауков, иногда они совершали набеги на верхние этажи в поисках еды и, возможно, приключений. Мебели не хватало, мягко выражаясь, и она была хрупкой, если не сказать больше. Дом предполагалось обогревать огромным газовым нагревателем, но никто не знал, как им пользоваться.

Мария решила, что в Карточном доме не так уж плохо.

Она занялась благоустройством своей комнаты. Первым делом купила маленький электрический камин и поставила его внутрь настоящего. На каминной полке расставила книги. У Марии водилась только одна картина — дешевая репродукция «Бульвара Клиши под снегом» Генетта,[2] вставленная в рамку; она приобрела ее пару лет назад в комиссионке неподалеку от Св. Джуда. Мария повесила картину напротив камина. Ее комната была на втором этаже, окно выходило на улицу. У окна стоял стол, у двери стул. Она переставила стол к двери, а стул к окну. Произведя эти переустройства, она почувствовала себя вполне удовлетворенной.

Кое-что в комнате Марии неизменно заставляло посетителей, очень редких, замечать, что, хотя ее жилье адекватно — и даже идеально — приспособлено к нуждам дневного бодрствования, оно куда менее адекватно и куда менее идеально приспособлено для сна. А дело было в том, что в комнате отсутствовала кровать. Мария также это заметила — почти сразу, как вошла. На полу лежал матрас, и только. В результате настойчивых поисков Мария обзавелась простыней и одеялами, нашла их в шкафу в пустующем помещении на третьем этаже. Мария немедленно пожаловалась хозяйке и добилась обещания доставить ей кровать в самое ближайшее время. Прошло две недели, кровать не доставили, однако Мария не возобновляла просьб, поскольку к тому времени решила, что ей вообще не нужна кровать. Нигде прежде ей не удавалось так хорошо отдохнуть. Заметьте, не выспаться, но отдохнуть. Спала она приблизительно полночи, а в остальные ночные часы лежала с открытыми глазами в темноте. Впрочем, слово «темнота» не дает полного представления о той черноте, которой Мария вверяла себя, выключая свет в полночь. По ее мнению, благодаря этой черноте и матрасу она всегда просыпалась бодрой и отдохнувшей. А все потому, что темно-синие шторы в комнате Марии были необычайно плотными и тяжелыми. Их не только удавалось с трудом задернуть, а поутру снова раздвинуть, но они также не оставляли ни малейшего шанса лучу света — с небес или с улицы — проникнуть сквозь эту мягкую преграду. Тьма в ее комнате была абсолютной. Тени и очертания не проникали в нее. Нарушал эту тьму лишь один источник света — крошечный немигающий красный огонек, зажигавшийся на кассетнике, когда тот подключали к розетке. Мария, видите ли, лежала с открытыми глазами в темноте, но не в тишине. Иначе ей стало бы скучно и, весьма вероятно, уже через несколько минут она бы опять заснула. Но она слушала музыку ночами напролет. Вещи для прослушивания в темноте Мария отбирала придирчиво. Раньше она любила музыку в принципе, всякую музыку, любую музыку, она поглощала ее без разбору — с пластинок, из радиопередач, на концертах, даже в комнате у брата в тот период, когда он учился играть на скрипке; бывало, она сидела в его спальне по вечерам, пока он, ворча и ноя, одолевал упражнения. С тех пор она стала более осторожной, ибо начала замечать, что если одни музыкальные произведения словно очищали ее, освежали и в целом обостряли восприятие, то другие загрязняли и замутняли сознание тягучим оцепенением. Она поняла, что музыку следует употреблять щадяще и ни в коем случае не запускать в качестве фона, но концентрировать на ней все свое внимание. Ей казалось, что сконцентрировать внимание возможно, только лежа в темноте, почти не шевелясь. Она просматривала свою коллекцию кассет, выбирала одну, вставляла в магнитофон, нажимала на кнопку «play» и затем очень быстро, максимально быстро выключала свет, ложилась на матрас и закутывалась в одеяла. Либо, если ночь была теплой, сбрасывала их, достигая ощущения комфорта. Пока она укладывалась, музыка уже звучала. Но даром пропадали лишь несколько драгоценных секунд. Зато потом она подолгу наслаждалась чистой радостью, слушала и вникала в иной язык, любовалась его красотой и мелодичной соразмерностью.

Не стану утомлять вас перечислением тех произведений, которые Мария включила, и тех, что исключила из своего личного канона. Приведу лишь несколько примеров. Почти всю музыку после Баха Мария считала упаднической, а всякий упадок она терпеть не могла. С Бахом же был полный порядок. Особенно она любила сюиты для виолончели и сонаты и партиты для скрипки. Слушая их, можно было следовать за мелодией, не отвлекаясь на иную гармонию, кроме той, что ненавязчиво подразумевалась. Любая вещь Баха всегда производила желаемый эффект. Она также обожала слушать мессы Палестрины. Что она более всего ненавидела в музыке, так это сбои в динамике. Она не выносила внезапных переходов от «рр» к «ff» и обратно. Рояль, надо сказать, ей никогда не нравился, хотя у Бетховена и Дебюсси она находила вещи, которые ее не раздражали. Оркестру она предпочитала камерную музыку. Ей было приятно, когда музыка навевала печаль. Такое случалось, лишь когда она слушала музыку, не претендующую на эмоциональное воздействие. Словом, ее требования были невелики, она хотела всего-навсего ощутить легкое изумление перед лицом недоступной красоты, прелести, пребывшей в далеком будущем или прошлом — неважно где, лишь бы далеко, — и отключиться от всего прочего, уставившись невидящим взглядом на немигающий красный огонек, сиявший, словно крошечный маяк во тьме.

Хотя в Карточном доме насчитывалось восемь комнат, в то время в нем проживало лишь четверо. Пустые комнаты стояли холодными и запертыми. Мария старалась как можно меньше общаться с остальными жиличками, и не потому, что относилась к ним враждебно. Поначалу соседки казались ей вполне симпатичными (Мария плохо разбиралась в людях; по крайней мере, не так, как в них принято разбираться), однако уже тогда она пришла к убеждению, что от людей требуется нечто большее, чем просто симпатичность, иначе зачем проходить через этот занудный ритуал завязывания отношений. А кроме того, со временем соседки стали вызывать у нее чувство недоумения. Откровенно говоря, она находила их поведение странным — по любым параметрам, включая норму.

Звали соседок Антея, Фанни и Уинифред. Антея поначалу произвела впечатление наиболее дружелюбной. Они с Марией порою вместе гуляли по центру города, ходили на лекции или по магазинам, иногда выбирались в кино и даже, случалось, сиживали друг у друга в комнатах, беседуя. Марию общение с Антеей вполне удовлетворяло. Но однажды, зайдя в комнату соседки в ее отсутствие, чтобы вернуть книгу, Мария заметила раскрытую тетрадку на столе. «Ненавижу Марию. Ненавижу Марию. Ненавижу Марию» — и так по три раза в строчке, двадцать строчек на страницу. Всего в тетради насчитывалось сорок восемь листов, и она была почти сплошь исписана. Мария была потрясена. С тех пор она уже не могла беседовать с Антеей, как прежде. А точнее, больше они друг с другом не общались.

Фанни не отличалась ни разговорчивостью, ни дружелюбием, и некоторое время Мария относилась к ней абсолютно нейтрально. Лишь спустя несколько недель, мысленно сопоставив различные обстоятельства, она начала испытывать сомнения. Обстоятельства были следующими. Из комнаты Марии стали пропадать разные мелочи, и, что интересно, наиболее дорогостоящие мелочи. В основном украшения, но иногда книги, а однажды пара туфель. Мария не знала, кого подозревать в этих мелких кражах, ибо что же еще это было, как не кражи. Как-то вечером, когда Мария мылась в ванной, воровка зашла в ее комнату и украла кулончик. К счастью, будучи подарком Ронни, никакой сентиментальной ценностью кулончик не обладал. Мария заметила пропажу, стоило ей вернуться к себе в комнату, и в ту же секунду услыхала, как закрылась дверь в комнату Фанни на противоположной стороне площадки. Мария сочла этот факт любопытным, мягко говоря. Пару дней спустя она мыла поздним вечером посуду на кухне. Часы она перед тем сняла и положила на стол. Через несколько минут вошла Фанни, села молча за стол и принялась читать газету. Когда Мария закончила мыть посуду и подошла к столу забрать часы, их там не оказалось.

— Фанни, — сказала она, — отдай мои часы.

Фанни глянула на нее в притворном недоумении:

— Что?

— Мои часы. Ты их украла. Пожалуйста, верни.

— Не понимаю.

— Ты воровка. Воруешь у меня вещи, и уже давно. Я все знаю. (Фанни молчала.) Ты воруешь только у меня или у других девушек тоже?

— Только у тебя, — ответила Фанни.

— Почему?

Фанни молчала.

— Отдай мои часы.

Фанни извлекла часы, которые она спрятала в лифчике между грудей, встала и двинулась к Марии. Та попятилась от нее к раковине. Фанни протянула ей часы. Мария взяла их, но в этот момент Фанни ухватила ее за запястье и крепко стиснула. Затем резко наклонилась и укусила Марию в плечо. Мария вскрикнула, а Фанни вышла из кухни, не проронив ни слова. Мария нашла такое поведение удивительным, хотя обычно она терпимо относилась к чужим причудам. После этого инцидента они с Фанни уже не ладили.

— По-моему, они очень симпатичные девушки, — заявила мать Марии, когда однажды в ноябре вся семья приехала навестить ее.

Был пасмурный субботний вечер; мать, отец и Бобби сидели вокруг электрического камина. Чай был сервирован и выпит, на тарелке оставалось немного печенья.

— Мне они не нравятся, — ответила Мария.

— Антея просто великолепна, — заметил отец. — В нее просто нельзя не влюбиться.

— Почему они тебе не нравятся, Мария? — спросила мать.

— Мы не ладим.

— А у Уинифред такое доброе лицо. Она была очень добра к нам, пока мы ждали твоего возвращения. Неужто она плохо к тебе относится, Мария?

Уинифред относилась к Марии исключительно хорошо, что и порождало проблемы. Тем не менее Мария терпела Уинифред — она была, несомненно, лучшей среди худших. Однако необходимо вкратце рассказать об этой девушке.

Уинифред обладала всем тем, чего была лишена Мария, и даже большим: открытостью, веселым нравом, уверенностью в себе и простодушием. Она верила в Божью благодать, святость брака и изначальную доброту каждого человека. Во всех прочих отношениях она была такой же идиоткой. К несчастью, спустя лишь несколько дней после знакомства она возомнила, будто Мария нуждается в помощи, и она, Уинифред, — именно тот человек, кто способен эту помощь оказать. А придя к такому выводу, из кожи вон лезла, чтобы подружиться с Марией. Она начала оказывать ей мелкие услуги, делать приятное, потихоньку творить добрые дела. Например, стучать в дверь Марии в семь часов утра со словами:

— Вставай, Мария! Новый день занялся. — Словно сообщала великую новость. — Я сейчас спущусь вниз, чтобы приготовить тебе чашечку чая.

Наверное, такое можно было стерпеть, не предпочитай Мария иногда поспать подольше, вместо того чтобы вскакивать в семь утра, и не используй Уинифред столь неортодоксальный способ заварки чая. Этот способ заключался в том, что Уинифред бросала в чашку чайный пакетик и заливала его наполовину молоком, а наполовину горячей водой из-под крана. Естественно, Мария пыталась запереться изнутри, но ей пришлось отказаться от этих попыток, потому что, когда она однажды заперлась, Уинифред едва не вышибла дверь плечом и кулаками, столь решительно она была настроена побаловать подругу вкусненьким с утра пораньше.

— Ты очень хорошая, Мария, — заявила Уинифред. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Ты думаешь, что мне тяжело каждое утро ухаживать за тобой. Но ты ошибаешься. Лишь творя маленькие добрые дела, я могу стать полезной ближним. Открывай немедленно.

Мария капитулировала раз и навсегда.

Но не только утренняя побудка нарушала покой. Когда Мария выпивала чай (вылить его куда-нибудь не было никакой возможности, поскольку Уинифред стояла над душой, пока чашка не опустошалась), ее нередко тащили вниз на кухню, где уже ждала тарелка горячей овсянки. Каша бугрилась большими серыми склизкими комками. Ею можно было шпатлевать трещины на потолке, но больше она ни на что не годилась.

— Не надо готовить для меня каждое утро, — просила Мария.

— Пустяки, дорогая, сущие пустяки. Если человек не способен радовать людей добрыми делами, то грош ему цена, честно говоря.

Иногда Мария возвращалась из магазина с продуктами, из которых она намеревалась по-быстрому соорудить себе ужин, как только кухня опустеет, и обнаруживала, что еда уже на столе. Ее приготовила Уинифред, и она не станет слушать никаких возражений, и никакие аргументы, даже то, что теперь купленные продукты пропадут, на нее не подействуют. Напротив, Уинифред не отступит ни на шаг, вынуждая Марию проглотить несъедобное месиво, при этом ее овальное личико будет лучиться улыбкой и радостным сознанием собственной доброты.

— Тебе понравилось, Мария? — обычно спрашивала Уинифред, когда Мария заканчивала с ужином.

— Не очень, — отвечала Мария, вываливая половину блюда — и такое бывало — в переполненное мусорное ведро. Она отвечала так не по злобе, просто не любила врать. Она знала, что никакой злости не хватит, чтобы Уинифред свернула с филантропического пути.

— Ничего страшного, все равно еда была свежей и питательной. А завтра я приготовлю тебе чего-нибудь повкуснее. Что бы ты хотела?

— Я бы хотела, чтобы ты вообще не утруждалась.

— Милая Мария. — Уинифред брала подругу за руку и ласково накрывала ее ладонью. Мария пыталась выдернуть руку, но неизменно обнаруживала, что ее держат с цепкостью, скорее наводившей на мысль о грехе, нежели о добродетели. — Какая ты хорошая и великодушная. Тебе больно, не правда ли, при мысли, что я трачу столько сил на тебя. Но мне это не трудно, честное слово. На самом деле я радуюсь. Творить для тебя добрые дела — единственная настоящая радость, которая у меня есть.

Неудивительно, что Мария оказалась неспособной разделить восторги матери. Уинифред не вызывала у нее антипатии. Мария была скорее ошарашена, чем напугана ее поведением. Тем не менее ее любимым временем суток стали вечера, ибо по вечерам Уинифред обычно уходила на собрания благотворительных обществ и религиозных организаций. Частенько Уинифред возвращалась с этих собраний в состоянии безудержного восторга и наведывалась к Марии, чтобы поделиться переживаниями и, если понадобится, вырвать ее из глубокого сна или помешать наслаждаться любимой музыкой. Наткнувшись на запертую дверь, Уинифред стучала и молотила, пока ей не открывали либо пока две другие соседки не выходили на лестницу посмотреть, что случилось. И тогда шум поднимался такой, что Мария не могла долее его игнорировать.

Поэтому, когда Бобби спросил, можно ли ему пожить у нее денек-другой, Мария сочла своим долгом предостеречь его насчет Уинифред. Она сказала брату, что ему могут помешать спать. Но предупреждение оказалось напрасным. Пока Бобби гостил у сестры, Уинифред ни разу не обратилась к Марии, ни разу не заговорила с ней и не попыталась зайти к ней в комнату.

В ту пору Бобби исполнилось восемнадцать. Он окончил школу и теперь искал работу. Безработным он числился всего несколько месяцев, но уже был подвержен приступам депрессии, длившимся примерно по неделе каждый. Родители, очевидно, решили, что небольшой отдых у Марии в Оксфорде пойдет ему на пользу. За тем они и прибыли — чтобы доставить Бобби. Когда последнее печенье было съедено и родители уехали, брат и сестра остались в комнате одни. Напомню, эти двое последние пять лет почти не разговаривали друг с другом.

— Хорошо, что ты приехал, Бобби, — произнесла Мария после долгого, но, как ей казалось, дружелюбного молчания.

— Тебе не бывает тоскливо здесь, совсем одной?

— Бывает. А тебе нравится жить дома?

— Нет. Я хочу уехать. И рад, что смог к тебе выбраться.

— Я тебе всегда рада. И буду всегда рада, где бы ни жила. Ты очень хорошо выглядишь.

— Правда?

— Да. А я хорошо выгляжу?

— Нет, — ответил ее брат. — Ты выглядишь старше. И более усталой. А я правда хорошо выгляжу?

— Нет, — ответила Мария. — Вид у тебя грустный и встревоженный. — Оба улыбнулись. — Как Сефтон поживает? — спросила Мария.

— Отлично. Я совсем недавно беседовал с ним. Он пребывал в отличном расположении духа. Мы сидели в гостиной, и я расспрашивал его о том о сем. Спросил: «Зачем все это надо? Как по-твоему, что я должен делать? И какие карьерные возможности ожидают человека вроде меня? Что ты по этому поводу думаешь, ты, аутсайдер, условно говоря? Бесстрастный наблюдатель. Тебя ведь такие вещи не колышут, я же вижу. Ну давай, раскрой секрет!»

— И что он ответил?

— Он вытянулся у меня на коленях и заурчал, потом ухватил меня за руку, выпустил и опять убрал когти. И мне сразу полегчало. Я понял, что он проповедует отрешенность. Равнодушие даже. «Будь праздным, как я, в этом нет ничего зазорного. Живи, как живется. Предпочтительно в полусне». Мне его ответ понравился. И больше я к нему не приставал. Он явно хотел, чтобы его погладили, я и погладил, а потом мы оба задремали.

— Он помнит меня?

— О, наверняка. Он к тебе очень привязан.

— Я скучаю по нему.

Странно, но они проговорили много часов, до десяти вечера, если быть точным. Внезапно Бобби сообразил, что хочет есть.

— Где тут поблизости кормят картошкой с рыбой? — спросил он. Мария рассказала ему, куда идти. — А ты не пойдешь со мной?

— Нет. Я не голодна.

— У тебя усталый вид. Ложись спать.

— Пожалуй.

Бобби взял ключ от входной двери и ушел. Мария решила воспользоваться его отсутствием, чтобы немного послушать музыку. Возможно, ей не представится иного шанса насладиться тьмой и уединением. Не следует думать, что Бобби был ей в тягость. Напротив, готовясь ко сну тем вечером, умываясь, раздеваясь, выбирая кассету, она переживала ощущение непривычной теплоты, абсолютно неожиданное чувство вновь обретенного родства. Однако ей все же не хотелось отказывать себе в полуночном удовольствии, в радости, ставшей для нее тем более важной с тех пор, как отношения с Антеей и Фанни окончательно испортились; знаки же внимания со стороны Уинифред лишь усиливали потребность в ощущении самодостаточности. Когда она слушала Баха в одиночестве и темноте, соседки переставали существовать. Она подозревала, что Бобби не поймет ее; кроме того, музыка не сработает, если в комнате будет находиться другой человек Она послушала кассету с полчаса, первую и вторую скрипичные партиты, а потом заснула.

Разбудили ее звук открывающейся двери и свет, проникавший с лестничной площадки. Это пришел Бобби.

— Привет, — прошептал он.

— Привет, — ответила Мария. — Похоже, я заснула.

Она сонно глянула на часы: половина пятого.

Утром, когда Бобби поджаривал хлеб на электрическом камине, Мария сказала:

— Этой ночью мне приснился очень странный сон. Мне снилось, что я спала, а ты пришел и разбудил меня, и я посмотрела на часы, а они показывали половину пятого. (Бобби хихикнул.) Что тут смешного?

— А дальше что было?

— Не помню, — ответила Мария. — Во сколько ты на самом деле вернулся вчера? Я все проспала.

Бобби опять засмеялся:

— Это был не сон.

— Бобби, кончай дразнить меня. Не мог же ты вернуться так поздно. Когда ты пришел? Наверное, я очень быстро заснула.

— Меня не было до четырех двадцати, — признался Бобби. — Твои часы спешат на десять минут.

Мария растерялась и одновременно встревожилась:

— Но где ты был? Что случилось? Что-нибудь нехорошее?

Бобби смеялся тихо и долго.

— Когда-нибудь, Мария, я расскажу тебе, где я был прошлой ночью. Когда-нибудь.

— Зачем откладывать? Расскажи сейчас, — сердито потребовала Мария.

Бобби покачал головой и не стал раскрывать секрета. Он прожил у сестры еще два дня, холодных счастливых дня. Вечером, стоя на ветру, Мария прощалась с ним на вокзале. Солнце предпринимало несостоятельные попытки прорваться сквозь густые, быстро плывущие облака. Поезд опаздывал. Они стояли, болтая и держась за руки. Теплело, и ветер понемногу стихал, а Бобби так ничего и не объяснил. Когда его машущая рука стала едва различимой, на Марию внезапно нахлынула тоска. А тут и солнце выглянуло.

5. Последние дни

Ни один из оксфордских дней, оставшихся в памяти Марии, она не вспоминала столь отчетливо и с такой болью, как раскаленный добела день в самом конце последнего семестра. Это был никчемный день, несчастливый и в некотором смысле прекрасный. Он начался, насколько помнила Мария и насколько это касается нас, после обеда. Вооружившись всего лишь томиком Бодлера, но вовсе не собираясь читать, Мария уселась на скамейку под деревом, напротив главного входа в один из мужских колледжей. Невероятная жара, стоявшая уже неделю, постепенно начинала приобретать ту тяжесть, которая предвещает скорую грозу. Горячий воздух давил на Марию в придачу к внутреннему огню тревоги и желания. Ее сердце билось, как бьются сердца в такие моменты и в подобных ситуациях, — довольно приятное ощущение, если только оно не накатывает слишком часто, например чаще раза в месяц. На скамейке она просидела пять часов, крайне редко и лишь слегка меняя позу, и все это время перебирала в памяти обстоятельства, эмоции и происшествия, которые довели ее до нынешнего состояния. Эти обстоятельства она припоминала не в хронологическом порядке; собственно, она вообще их не припоминала. Правильнее будет сказать, что они сами хаотично всплывали в памяти, но мы, ради удобства читателя, опишем их последовательно.

Мария познакомилась со Стивеном вскоре после того, как попрощалась с братом на Оксфордском вокзале, немало месяцев тому назад. В тот период с друзьями у Марии было не густо. Девушка по имени Мадлен, с которой она занималась у одного научного руководителя, заметила это и, будучи лошадкой иной масти, нежели обитательницы Карточного дома, пожалела Марию. Более того, пожалела с пользой. Мадлен сразу поняла, что между ней и Марией настоящей приязни никогда не возникнет, но вместо того, чтобы изображать пылкую дружбу, она не поленилась перезнакомить Марию почти со всеми своими друзьями в надежде, что кому-нибудь из них Мария понравится и, наоборот, кто-нибудь понравится Марии. И надо же, обе надежды Мадлен хотя и в скромной степени, но сбылись. Мария более не испытывала недостатка в компании, когда выбиралась погулять в центр. Верно, она так и не воспользовалась открывшимися возможностями в полной мере. Например, она ни разу не заявилась к кому-нибудь из новых друзей без приглашения. Однако, сталкиваясь случайно с кем-нибудь из них, не спешила улизнуть, но останавливалась и принималась беседовать — иногда подолгу.

Среди новых друзей Мария особенно выделяла парня по имени Стивен. Помахав на прощанье Бобби, Мария побежала на занятия, а после занятий Мадлен пригласила ее к себе на чай, а также (о чем Мария ни сном ни духом не ведала) затем, чтобы познакомить ее со Стивеном. С первого взгляда Мария и Стивен друг другу не понравились. Она сочла его хитрым, он ее — заносчивой, и оба ошиблись. Из опыта Мария знала, что парни определяют свое отношение к ней с первого взгляда: она либо мгновенно нравится им, либо не нравится. Если она им понравилась, они тут же преобразуют эту эмоцию в страстную любовь — по-собачьи слюнявое, тоскливое, лупоглазое, романтическое пыхтенье, а когда им столь же мгновенно не отвечают взаимностью, как оно по понятным причинам обычно и происходило, они тут же становятся в дурацкую позу отвергнутого воздыхателя. Позу идиотскую саму по себе, но оттого что ее приняли буквально через несколько минут после того, как положили глаз на предмет обожания, идиотизм усугублялся в десятки раз. Так вот в первую встречу Стивен был с Марией очень сдержан, и она решила, что эта сдержанность имеет ту же природу, что и поведение прочих молодых людей, — в конце концов, почему он должен от них отличаться! Потому она и назвала его «хитрым», хотя на самом деле Стивен в их первую встречу чувствовал смущение и зарождавшуюся приязнь, с которой попросту не знал, что делать. Очень скоро Мария поняла свою ошибку. Он же принял ее недоверчивость, усталость, рассеянность и странное чувство утраты и обретения, возникшее после двух дней, проведенных с Бобби, за враждебность. Начало, не сулившее ничего хорошего, скажете вы. Однако из этого взаимного непонимания зародилась привязанность, которая — по крайней мере, со стороны Марии — переросла во влечение и обожание столь буйные, что эти эмоции стали доминировать в жизни Марии, и она уже не знала, куда от них деться. Тем не менее она чувствовала себя очень счастливой, более счастливой, чем за все предыдущие месяцы и даже годы, и это счастье было непреходящим, свободным от неувязок, описанных в главе три. Умеряло его лишь одно обстоятельство — полная неуверенность Марии, отсутствие каких-либо доказательств взаимности ее любви. (Я до последнего надеялся, что мы сможем обойтись без этого слова.)

Любовь Марии к Стивену (назвался груздем…) мало походила на ее любовь к Найджелу. Они никогда не спали вместе. Не целовались. И вовсе не по настоянию Марии, она бы делала и то, и другое, желательно одновременно. Но в то же время она чувствовала, что отказ проделывать все эти вещи вносит приятное разнообразие в отношения и дает ей ощущение независимости — ей позволено любить, не стремясь к рутинному удовлетворению. Сам Стивен никогда на эту тему не заговаривал. Иногда Мария задумывалась: может, она его не привлекает, или он гомосексуалист, или фригиден, но куда чаще она была просто счастлива принимать все таким, как есть. Она никогда не прибегала к уловкам, маленьким женским хитростям, знать толк в которых некоторые девушки считают абсолютной необходимостью. Например, Шарлотта находила поведение Марии по этой части особенно несуразным.

— Ты ничего не добьешься, — сказала она однажды, — пока не научишься приемам, маленьким женским хитростям, с помощью которых, мы, слабый пол, обретаем власть. Существуют жесты, Мария, и действия, которые делают мужчин беспомощными, превращают их в тесто в наших руках.

Шарлотта перечислила уловки, по степени возрастания их эффективности: хлопание ресницами, закидывание ноги на ногу и сосание члена. На Марию совет Шарлотты не произвел впечатления, и она никогда ему не следовала. Кроме всего прочего, она полагала, что было бы неправильно навязывать Стивену непрошеные знаки внимания и давить на него. Она и без того была счастлива и не хотела рисковать своим счастьем.

Хотя в этом контексте я трижды употребил слово «счастье» (не считая его производных), однако, как вы, наверное, заметили, словом «радость» я не воспользовался ни разу, и на то у меня есть веская причина. А именно: радость означает умиротворенное состояние души; согласно этому определению, Мария отнюдь не радовалась, что она ясно сознавала, по крайней мере в моменты просветления. Она была довольна тем, что любит Стивена, и тем, что не спит с ним, но сомнения в его ответных чувствах не приносили ей ни малейшего удовольствия. «Мучение» было бы более подходящим понятием, чем «радость», при описании состояния ума и, если хотите, души, в которое эти сомнения ввергали Марию. Просто знать, как знают неоспоримую истину, что он ее не любит, было куда лучше, чем без толку ломать голову. Неуверенность приводила к странностям в ее поведении, ибо в отсутствие какой-либо достоверной информации одна половина Марии верила, что Стивен ее любит, и проявляла себя соответственно, другая же половина одергивала ее и не позволяла довести ситуацию до логического конца, к которому первая половина Марии, безусловно, стремилась. По причине такого раздвоения ее поведение изрядно отдавало сумасшествием. И в тот день, который я намерен описать, это сходство проявилось особенно наглядно.

Увы, не впервые, далеко не впервые. Случалось, она поджидала Стивена у колледжа, зная, когда он должен выйти, чтобы отправиться на встречу или на занятия, и шла за ним по улицам, споря сама с собой: окликнуть его, изобразив при этом удивление, словно они столкнулись случайно, или не стоит. Иногда Мария превращалась в полную дуру. Она понимала, что, узнай Стивен о ее выходках, он сочтет их идиотскими и, возможно, разлюбит ее либо так и не полюбит, а то и перестанет относиться к ней с симпатией. Да, очень вероятно, она ему разонравится. Но эти соображения ее не останавливали. Сидя в тот жаркий день перед колледжем Стивена, она то и дело вспоминала один случай, вспоминала отрывочно, яркими, назойливо повторявшимися фрагментами, — совсем не так, как я о нем расскажу.

Дело было днем, тоже неприятно жарким и потому более чем подходящим, чтобы нырнуть в освежающую прохладу церкви. Мария ступала тихо, ее каблуки глухо постукивали по каменным плитам, незамеченной она опустилась на край скамьи во втором ряду с конца. Церковь была пуста, только у органа сидели Стивен и учитель музыки. Мария знала, что днем у Стивена урок органа, и пришла в церковь именно по этой причине — послушать, как он играет. То был единственный раз, когда она явилась на урок музыки, и воспоминание об этом событии оказалось много важнее самого события. Со временем воспоминание обрело любопытную структуру, составленную в основном из визуальных, а не звуковых элементов.

И сейчас, сидя перед колледжем, она вздрагивала то ли от радости, то ли от боли, мысленно разглядывая картину, которую ее сознание и память в соавторстве нарисовали: бледный светящийся четырехугольник на каменных плитах, столб солнечного света, соединяющий эту геометрическую фигуру с ближайшим окном, мириады пылинок, пляшущих перед глазами, сумерки и негромкая нескончаемая музыка, которую Мария почти не слушала, по крайней мере не сосредотачивалась на ней, но которая могла бы рассказать ей о печали и смирении, если бы она захотела проникнуть в ее смысл. Внимание: настал черед иронии. Музыка, полагала Мария, исходила от Стивена. Он извлекал ее из клавиш и наполнял ею церковь, только от него и ни от кого больше зависело, как она будет звучать; иными словами, на тот момент звуки, воспроизводимые Стивеном, означали для Марии весь мир. Так ей хотелось думать, так ей виделась драгоценная суть того дня. Но сказать по правде — что стоит делать хотя бы иногда, даже в романе, — в тот раз вовсе не Стивен играл на органе. Его учитель, раздраженный сверх меры беспомощностью ученика, сам сел за инструмент и сыграл прелюдию целиком, дабы показать, как это надо делать. Мария об этом не знала. Но обманчивое воспоминание значило для нее куда больше, чем, вероятно, для нас наша осведомленность, потому не будем задаваться.

С приближением окончания учебы ситуация, по мнению Ронни, становилась все более отчаянной. Ни одно из его матримониальных предложений не было принято, несмотря на то что он увеличил частоту их поступления до ежедневной. Ронни, конечно, знал о Стивене. И с тех пор, как он сделал это открытие — приблизительно месяца полтора назад, — его терзала безумная ревность. Мария и не подозревала, что, когда она преследовала Стивена на улицах Оксфорда, а две ее половины лихорадочно спорили, подойти к нему или нет, Ронни нередко преследовал ее, лихорадочно споря с самим собой (в отношении Ронни нельзя говорить о половинах, восьмушки более соответствуют истине), подойти ли к Марии и обвинить ее в измене, или подойти к Стивену и обвинить его в предательстве, или оставить все как есть. В итоге Ронни так ни на чем и не остановился, потому что рано или поздно решительность покидала его, — из Ронни получился бы плохой шпион. Тем не менее он знал все о том, куда эта парочка ходит и не ходит, и знал также о том непонятном очаровании, которым этот молчаливый молодой человек, сам того не ведая, обладает в глазах Марии. Вот почему, когда Мария сидела под раскидистым деревом, наблюдая за входом в колледж Стивена, Ронни сидел у окна кафе, расположенного неподалеку, наблюдая за Марией с помощью краденого театрального бинокля. Он ни разу не двинулся с места, разве что заказывал очередную чашку чаю — количество выпитых чашек уже превысило пару десятков — да бегал в туалет, что ему приходилось делать чаще, чем хотелось бы. На стуле Ронни сидел боком, чтобы немедленно вскочить, стоит Марии пошевелиться. Какой-либо определенной цели у него не было, кроме как следовать за ней, куда бы она ни пошла.

Что касается целей, то в этом смысле у Ронни имелось преимущество перед Марией. Ибо она пока не решила и даже не поразмыслила над тем, что станет делать, когда Стивен выйдет на солнечную улицу если он, конечно, вообще выйдет. Следовательно, мы можем заключить, что Мария вовсе не думала ни о мотивах, ни о последствиях своей затеи. Иначе как еще объяснить абсурдность ее поведения? Абсурдность, очевидную всякому, кроме Марии, очевидную даже прохожим, качавшим головой при виде ее горестно застывшей фигуры. Единственное, что нам остается, — строить догадки. Возможно, она спрячется за деревом, пока он не пройдет мимо, а потом окликнет его удивленным тоном: «О, Стивен, привет!» А что она станет делать потом? Да бог ее знает. Ведь ее дальнейшие действия зависят исключительно от ответа Стивена, а что он ответит, я понятия не имею. Мне хватает хлопот с Марией, чтобы еще предсказывать поступки Стивена. Однако из этих путаных рассуждений можно извлечь по крайней мере один неоспоримый факт. Марии было чрезвычайно важно, чтобы встреча казалась незапланированной. Почему — объясните сами, если сможете. Вероятно, она надеялась, что Стивен истолкует эту случайную встречу как знак судьбы и поймет, что они с Марией созданы друг для друга и так далее. Либо ей хотелось контролировать ситуацию, и она думала, что ее шансы повысятся, если только она одна будет знать об обстоятельствах, приведших к встрече. А возможно (уже теплее), Мария не желала, чтобы он знал, как отчаянно ей хочется его снова увидеть. Потому, вероятно, в сложившейся дикой ситуации будет уместна ссылка на один весьма распространенный грех — семь букв, первая «г», последняя «я», — сыгравший существенную роль в некоем печальном инциденте, имевшем место в некоем саду почти сразу после начала времен, если вы еще не забыли о столь седой древности. Из того инцидента всем нам следует извлечь полезный урок. И Мария могла бы избежать многих неприятностей, трудно подсчитать, скольких именно, но, во всяком случае, их не больше, чем вмещает целая жизнь. Точнее вам никто не скажет.

Частично дурость Марии объясняется тем, что ее отношения со Стивеном в последнее время достигли апогея болезненной двусмысленности. Семестр закончился, и на следующий день Стивен собирался уезжать. Не домой, но далеко, очень далеко — в Китай, где ему предложили место преподавателя. Он бы уехал раньше, но задержался ради собеседования, назначенного на тот день. Мария точно не знала, во сколько состоится собеседование, потому и поджидала Стивена возле колледжа. Накануне вечером они сидели вдвоем в баре и говорили о его поездке, он — со смешанным чувством опаски и восторга, она — с тоскливой надеждой и горечью; ни того ни другого Стивен не заметил, поглощенный своими опасениями и радостью. Но как же близко — очень близко — они подошли к тому, чтобы объясниться во взаимных чувствах. Случались мгновения, когда их руки едва не соприкасались, а глаза едва не заглядывали в глаза; еще чуть-чуть — и все пошло бы как по маслу: признание в любви, ответ взаимностью — банальная история, но значившая для заинтересованных лиц невероятно много. Однако ничего подобного так и не произошло.

— Я буду скучать по тебе, Стивен, — сказала она.

— Я буду скучать по тебе, Мария, — сказал он, упирая на слово «тебе».

— Хочешь, я поеду с тобой? — Этого Мария так и не сказала, хотя ей и хотелось, до смерти хотелось.

— Поедешь со мной? — тоже не спросил он, хотя, возможно, собирался спросить, но постеснялся.

— Ну что ж, пожалуй, нам пора. — Вот что он сказал на самом деле, когда они прощались в темноте перед закрытым баром.

Мария была очень близка, более чем когда-либо, к тому, чтобы задать свой вопрос, но ей удалось лишь выдавить из себя:

— Если тебе что-нибудь понадобится перед отъездом… — Она замялась.

— Да? — встрепенулся он.

— У тебя есть мой телефон, — закончила она. — У тебя есть мой телефон.

В ту ночь она не спала и не слушала музыку.

Мария просидела напротив колледжа, поджидая Стивена, пять часов. Спустя полтора часа с того момента, как началось ее бдение, Стивен отправился на собеседование задворками — путь, известный только учащимся колледжа, — и еще через час вернулся той же дорогой. Затем он три часа паковал вещи и отправился на вокзал обычной дорогой. Но Мария к тому времени уже ушла, отчаявшаяся и немного раздосадованная. И так уж получилось, что Мария поднялась и двинулась прочь именно в тот момент, когда Ронни находился в туалете; он не увидел, как она удалилась, и не узнал, куда направилась. День выдался неудачным для всех.

Стоял липкий летний вечер. Мария шла, сама не зная куда. Она снова попыталась воскресить в памяти игру Стивена на органе, и его музыка звучала аккомпанементом к угасающему деловому ритму города. Мария плакала — а кто бы не заплакал? — но больше ругала себя за неудачу, за бессмысленную суету, которую развела. Весь долгий вечер она пролежала на берегу реки, усталая, злая, дожидаясь, пока свет не померкнет раз и навсегда. Потом поплелась домой. (А как еще назвать то место и куда еще ей было пойти?)

В Карточном доме она с порога заметила Фанни, та размеренно и молча ковыряла хлебным ножом кухонный стол. Мария глянула на нее, попятилась, пересекла темный холл и начала подниматься по лестнице. Но ее остановил окрик, окрик Фанни, той самой, что после инцидента с часами вообще с ней не разговаривала:

— Мария!

Мария замерла, обернулась:

— Да?

— Мужчина звонил.

Мария спустилась на одну ступеньку:

— Когда?

— Не помню.

— Он назвался?

— Нет.

— Просил что-нибудь передать?

— Нет.

Она вгляделась в лицо соседки, пытаясь обнаружить признаки злорадства, но ничего не увидела. Не желая разреветься перед Фанни, Мария быстро поднялась по лестнице. Дверь ее спальни с треском захлопнулась.

В три часа ночи Марию разбудил удар грома. Разразилась гроза. Она сонно прислушивалась к дождю, колотившему по стеклу, и периодическому грохоту; во сне она позабыла о несчастье, свалившемся на нее. Толстые темно-синие шторы не пропускали ни единого отблеска молнии, но вскоре Мария, почувствовав себя обделенной зрелищем, встала и раздвинула шторы. Затем устроилась у окна и смотрела на дождевые ручьи, бежавшие по стеклу, на огромные белые полосы, раскалывавшие небо. Вот так, сидя, Мария, одновременно испуганная и зачарованная, вероятно, опять заснула, потому что, внезапно придя в сознание, она инстинктивно ощутила провал во времени, когда вдруг услыхала знакомый стук женских кулачков в дверь. Мария выругалась про себя, но немедленно поднялась, чтобы впустить Уинифред, слишком хорошо зная по опыту, что сопротивление бесполезно.

Она ожидала увидеть сияющее лицо, ожидала, что сейчас на нее выльют ушат восторженных и визгливых похвал великолепию грозы как доказательству величия Господа, которое тот предъявил. Но Уинифред держалась очень тихо, она медленно, с серьезным видом вошла в комнату и молча встала у камина, опустив голову. Она сильно промокла и дрожала. Мария вынула одеяло из комода и накинула его на плечи соседки, но та, похоже, этого даже не заметила.

— Мария… — произнесла она наконец и опять замолчала.

— Что-нибудь случилось?

— Да, — выдавила Уинифред. — То есть, я так думаю. Мария, ты должна дать мне совет, должна высказать свое мнение. По-моему… по-моему, я сделала что-то очень плохое.

— Ты что, ничего не помнишь?

— Я помню, что сделала. Помню. Но я хочу, чтобы ты сказала, как по твоему мнению, хорошо я поступила или плохо.

Возникшую паузу заполнил удар грома.

— Тогда расскажи, в чем дело.

— Все дело в том мужчине, понимаешь. Молодом, наверное чуть постарше нас с тобой. Он подошел ко мне на улице, и… в общем, я убила его. — Мария почему-то вдруг онемела. — Так как ты думаешь? Это… это плохо?

— Уинифред, ты уверена? Не выдумываешь? Когда это случилось?

— Только что. Я сразу пришла сюда. Это случилось в центре города.

— Расскажи. — Мария опустилась на матрас, силы покинули ее. — Расскажи по порядку.

— Ну, — вздохнув, начала Уинифред дрожащим голосом, — как ты знаешь, я была на очередном собрании Общества Святой Истины. Я хожу туда каждую неделю, и мы, как обычно, беседовали, на этот раз на тему йогурта, и мы очень хорошо подискутировали. Правда, — задумчиво продолжала Уинифред, — отличная получилась дискуссия. А потом, как всегда, мы пошли к Марджори Оджилви… примерно в половине одиннадцатого… и она угостила нас вином и, конечно, наркотиками… ничего особенного, мягкие галлюциногены, эту маленькую слабость мы себе иногда позволяем… а потом все, понятное дело, стало немного смутным, как в тумане. Помню, мы спорили об ангельской иерархии Фомы Аквинского… к тому времени нас оставалось только пятеро или шестеро, включая большого голубого зайца в углу, который вроде бы был настроен резко против Фомы… А потом все, похоже, уснули, потому что, когда я пришла в себя, было три часа утра и у меня было такое странное ощущение, будто язык стал очень длинным, футов двести, и обернулся вокруг торшера. Не знаю, бывало ли с тобой такое. Короче, Марджори нас выпроводила, я кое-как спустилась вниз, вышла на улицу и угодила прямо в грозу. Я сразу замерзла, и меня вырвало, но в голове немного прояснилось, и я двинулась вперед, но скоро поняла, что совсем заблудилась. Тогда и появился тот человек. Мерзкий человек. Я пряталась от дождя под козырьком подъезда, он подошел ко мне с зонтом в руках и предложил проводить домой. «Где вы живете?» — спросил он. Я сообразила, что это, по сути, домогательство, он… приставал ко мне, это точно. «Ты, урод вонючий, — сказала я, — дерьмо собачье, отстань». «Тихо-тихо, — ответил он, — тихо, вы заблудились, и я хочу отвести вас домой. Позвольте вам помочь». Тогда я закричала: «Пошел ты со своим грязным вожделением, оставь меня в покое. Я знаю, чего тебе надо, моего тела, домогаешься моего тела!» А потом, потом, знаешь, что он ответил? «Я бы не отказался, — вот что он ответил, — я бы не отказался отведать вашего тела». И тогда я… тогда я, по-видимому, выхватила у него зонт и начала тыкать ему в лицо, а когда он упал, помню, я закрыла зонт и ударила его по голове рукояткой, такой тяжелой деревянной рукояткой, а потом… пришла сюда.

Наступила тишина. Если, конечно, не принимать во внимание грозу.

— Где этот зонт? — спросила Мария.

— В моей комнате.

— И ты уверена, что тот человек был мертв, когда ты ушла?

— О да. — Довольная улыбка скользнула по лицу Уинифред. — Я проверила.

Поднявшись, Мария заставила себя положить руку на плечо Уинифред:

— Думаю, тебе надо поспать. Ложись и хорошенько выспись. А когда проснешься, то, возможно, обнаружишь, что тебе просто приснился кошмар.

— Ты так думаешь? — спросила Уинифред.

— Да.

— Знаешь, Мария, — помолчав немного, произнесла Уинифред, — это хороший совет. Наверное, отдых — то, что мне сейчас нужно. Утром все станет намного яснее.

Несмотря на принятое решение, Уинифред не двигалась с места. Мария взяла соседку за руку и отвела в ее комнату. Затем вернулась к себе и легла. Гроза уходила, и, к собственному удивлению, Мария мгновенно провалилась в крепкий безмятежный сон.

На следующее утро, одеваясь, Мария услыхала, как к Карточному дому подъехала машина. Захлопали двери, раздался нетерпеливый звонок, и вскоре на лестнице послышались шаги двух мужчин. Посетители постучали в дверь Уинифред, а потом что-то говорили негромкими враждебными голосами. Мария выглянула в окно и увидела то, что и ожидала увидеть: сверкающий синий верх полицейской машины. Она решила уйти, и как можно быстрее. Впопыхах Мария натянула одежду, тихонько открыла дверь, выскользнула из комнаты, на цыпочках пересекла лестничную площадку, крадучись спустилась вниз и боком добралась до выхода. Оказавшись на свободе, она немедленно бросилась бежать, затем, запыхавшись, перешла на размашистый шаг и не сбавляла темпа, пока не оказалась в центре города.

Там она остановилась в растерянности. Внезапно в ней зашевелилось странное желание, которого прежде она никогда не испытывала и в любой другой день ужаснулась бы ему, — желание навестить Ронни. Раз уж нам все равно не отвертеться от попыток объяснить это помрачение рассудка, попробуем: возможно, все объясняется тем, что в тогдашней ситуации глупое обожание Ронни было единственным стабильным фактором в жизни Марии, единственной разновидностью приязни, доступной ей в ту пору, когда она особенно нуждалась в поддержке. Мария ощутила странный покой при мысли, что вот сейчас она увидит его дурацкую улыбку и получит неизбежное предложение руки и сердца, а потом, когда она ему мягко откажет, ей ничего не останется, как любоваться его унылой физиономией. Несомненно, Мария повела себя жалко, но на нее столько всего навалилось.

Радость и изумление Ронни при виде Марии выходят за эмоциональные пределы этой книги. Естественно, он захотел узнать, какой переменой в сокровенных помыслах вызван ее визит.

— Ну, просто я подумала… у нас осталось так мало времени здесь, в Оксфорде. Я хотела как следует попрощаться.

— Попрощаться? Но мы с тобой не расстаемся. Теперь мы будем видеться еще чаще.

— Мы ни в чем не можем быть уверены, Ронни. Я даже не знаю, что буду дальше делать и куда поеду.

— Куда бы ты ни поехала, я всегда буду рядом.

Вопреки упованиям Ронни, Марию это заявление, похоже, не слишком обрадовало.

— Не говори ерунды, — ответила она. И сменила тему: — Послушай, уже почти двенадцать. Может, пойдем выпьем и пообедаем?

Они отправились в паб, что находился в колледже Св. Джайлса. По пути Ронни наконец заметил, что Мария, судя по всему, чрезвычайно подавлена. К такому умозаключению — с точки зрения Ронни, прямо-таки небывалому психологическому озарению — он пришел, основываясь на серии едва уловимых признаков. Например, на нежелании Марии хотя бы на миг оторвать глаза от тротуара и на упорном молчании в ответ на его прямые расспросы. Обычно ему удавалось развеселить Марию клятвенными обещаниями оставаться ей верным спутником до конца жизни и поддерживать ее в самых суровых финансовых и эмоциональных испытаниях. Но сегодня клятвы к желаемому эффекту не привели. К счастью, паб предоставил ограниченному воображению Ронни новую тему для беседы.

— Что ты будешь есть? — спросил он.

— А ты?

— Здесь очень хороший окорок. Но если не хочешь острого в такую жару, возьми салат. Он у них тоже отличный.

Мария долго думала, что заказать. Аппетит у нее отсутствовал, а с ним и критерии, на которых она могла бы основать свой выбор. В конце концов она заказала окорок.

Окорок. Он стал ее первой ошибкой.

6. Ее первая ошибка

Шесть лет спустя Мария сидит с мужем за семейным завтраком — печальное следствие поедания окорока в жаркий полдень. Четырехлетний сын Марии, Эдвард, враждебно разглядывает яйцо — мать опять сварила его не так, как мальчику нравится. Мария страдает, столь глубоко, что я не в силах описать ее состояние, а вы, возможно, не в силах вообразить, потому не будем об этом. Мартин, ее муж, читает газету, то есть делает вид, что читает; на самом деле он обдумывает про себя некий план, который он вскоре озвучит и о котором Мария ни сном ни духом не подозревает. Снова лето, тепло и на улице, и в доме.

Когда кто-нибудь рассказывает историю вроде этой, принято верить рассказчику на слово. Тем не менее не удивлюсь, если среди вас найдутся люди, которым нелегко принять за чистую монету заявление, прозвучавшее в самом начале этой главы. Повторю: не закажи Мария окорок, она бы не вышла замуж за Мартина. Ибо окорок, как известно, часто бывает очень соленым и вызывает жажду, а если бы Марии не захотелось пить, у нее не возникло бы повода — ни малейшего — зайти в чайную после того, как она рассталась с Ронни. Не зайди Мария в чайную, она бы не столкнулась со своей бывшей подругой Луизой, а не столкнись она с Луизой, та не пригласила бы ее на вечеринку. И Мария не пошла бы на вечеринку и не встретила там Мартина. Потому что где же еще она могла встретить Мартина, проживавшего в Эссексе и не бывавшего в Оксфорде ни прежде, ни с тех пор? Она никогда не любила его, и он никогда ее не любил, но он подумывал жениться, а она раздумывала, чем бы заняться; словом, они вполне подходили друг другу, не больше и не меньше, чем другие пары. В октябре, пройдя через короткий и бурный период ухаживания, наполненный в основном сексом и немножко посещением театров, они поженились. Провели медовый месяц на Ривьере и ровно через год и четыре месяца, считая со дня знакомства, произвели на свет первого и единственного ребенка. Марии в то время было двадцать три года, ближе к двадцати четырем, и она уже тогда сознавала, что совершила серьезную ошибку.

Наконец Мартин отложил газету и откашлялся. Мария почуяла, что за этим последует нечто важное. Она выпрямилась и замерла, чего окружающие не заметили.

— Как давно мы женаты, Мария? — осведомился Мартин.

Эдвард забыл о вареном яйце и начал с интересом прислушиваться.

— Пять лет, — ответила Мария, — и девять месяцев.

— Хм-м… — Мартин откинулся на спинку стула и уставился в потолок, словно размышляя. — В таком случае… в таком случае, полагаю, нам пора развестись.

Мария глянула на сына:

— Эдвард, иди, пожалуйста, в свою комнату и поиграй там. Раскрась книжку, которую я тебе купила, а я потом приду посмотреть, что у тебя получилось.

— Я лучше послушаю. — Эдвард находил особое удовольствие в том, чтобы перечить матери по любому поводу.

— Ребенок может остаться, если хочет, — сказал Мартин. Эдвард был сыном своего отца.

— На каком основании? — спросила Мария.

Мартин притворился, будто не понимает вопроса.

— На каком основании ты хочешь развестись со мной? — повторила Мария.

Мартин сделал вид, будто глубоко задумался.

— Что ж, с моей стороны оснований для развода наберется немало, — произнес он. — Ты не была мне хорошей женой. Ты — плохая мать маленькому Теду. — Он погладил мальчика по голове. Тот улыбнулся. — Короче, аргументов, которые я могу предъявить в суде, более чем достаточно. Например, ты не удовлетворяешь меня в постели. В последнее время ты вообще не прикладываешь усилий, чтобы удовлетворить мои сексуальные нужды.

И правда, удовлетворить сексуальные нужды Мартина без усилий не получалось. Без физических усилий, и немалых. Поначалу Мария об этом не догадывалась, она считала Мартина нежным любовником. Они ложились в постель — голыми по понятным причинам, — и он касался ее столь легко, соединялся с ней столь медленно, что она совсем его не боялась. Занятия любовью приносили удовольствие, сколь бы необъяснимым это обстоятельство ни казалось. Но так продолжалось недолго, а точнее, удовольствие закончилось сразу после свадьбы. Мария не зря удивилась, когда восемь месяцев спустя обнаружила, что носит ребенка; формы соития, которыми наслаждался Мартин и в которых она была его унылой соучастницей, к зачатию обычно не вели. Насилие вышло на первый план. Не то чтобы все было совсем отвратительно, просто иногда он ее слегка душил или кусал в ответственные моменты, но бить по лицу — такого за ним почти не водилось. Однако иногда он ее бил, и трудно было понять за что, а Мария все время забывала спросить. Поделиться ей было не с кем. Они с Мартином жили в Эссексе, где у нее не было ни друзей, ни знакомых, за исключением нескольких соседок. Эти женщины, почти все старше Марии, забегали по утрам на чашку кофе или чашку чая в конце дня, однако они ни разу не попытались разузнать о происхождении багровых полос на ее шее — являлись ли они свидетельством пылкой любви или мужниной ярости. А если бы и попытались, Мария, вероятно, не смогла бы точно припомнить. Нет, по большей части с соседками она беседовала о ценах на овощи, об относительных достоинствах стиральных порошков, а также о преимуществах и недостатках ежедневного макияжа. Нельзя сказать, что Марию эти темы не интересовали: Мартин давал ей слишком мало денег на продукты (сам он в магазин никогда не ходил) и требовал, чтобы в доме было чисто (хотя ни разу не помог ей с уборкой) и чтобы Мария хорошо выглядела (по крайней мере в его понимании «хорошо»). Потому темы, обсуждавшиеся соседками, были важны и для нее. Но между Марией и этими женщинами так и не возникло ни особой симпатии, ни дружбы, они даже ей не очень нравились. Если уж говорить начистоту, она могла терпеть их общество не долее получаса.

— Почему ты хочешь развестись? — снова спросила она. — Я что-то не так сделала?

— Нет, причина не в этом, — ответил Мартин. — По моему мнению, пять лет — достаточно долгий срок для брака с одной и той же женщиной. Сказать по правде, ты мне наскучила. Вот уже несколько месяцев я от скуки на стенку лезу.

— Ясно.

Мария не смогла посмотреть мужу прямо в глаза. Она повернулась к сыну в поисках поддержки, но только даром потратила время. Эдвард придвинулся поближе к отцу, мужчины сцепили руки под столом. Мария медленно поднялась и направилась к окну, где и остановилась спиной к домочадцам.

Почему же она не развелась с Мартином раньше на основании постоянных оскорблений или жестокого обращения — на любом из разумных оснований? Она часто думала о разводе, но каждый раз отказывалась от этой идеи ради сына. Возможно, такое решение покажется нехарактерным для Марии. Ведь до сих пор она не производила впечатления жертвенной особы; впрочем, до сих пор она также не производила впечатления полной дуры, и тем не менее надо быть дурой, чтобы не замечать злобы, которую питал к ней Эдвард, — ее сынку светило будущее матереубийцы. Разумеется, Мария все замечала, но, несмотря ни на что, любила своего ребенка. Она отлично видела, что он обожает отца (в конце концов, они были родственными душами), и понимала — ничто так не распалит его ненависть к ней, как разлука с Мартином. В то же время, по ее мнению, оставить Эдварда после развода с отцом означало поставить на нем крест. Мария лелеяла несколько дурацкое убеждение, что если она не отступится, но станет беззаветно отдавать неблагодарному отпрыску всю свою материнскую любовь и внимание, то ей удастся свернуть его с пути, на который он, — как ей казалось, встал, — пути психопата с замашками убийцы. Правда, ее побуждения не были совершенно бескорыстными: по силе желание изменить в лучшую сторону характер сына уступало твердой решимости завоевать когда-нибудь его любовь.

— А что будет с Эдвардом? — обернувшись, спросила она.

— Прости? — с вежливым недоумением переспросил Мартин.

— С кем останется Эдвард? Кто будет его воспитывать?

— Я, конечно, кто же еще. А ты как думала?

— Бывает, — Мария сама не знала, зачем она это говорит, — и очень часто, опеку над ребенком получает мать.

— С нами такое вряд ли случится, — ответил Мартин. — Хотя, если ты считаешь, что этот вопрос достоин обсуждения, мы можем на худой конец поинтересоваться предпочтениями мальчика. — Он ласково взъерошил темные волосы сына. — Ну-ка, Тед, скажи, с кем бы ты хотел остаться — с матерью или с отцом?

— С тобой, папочка, — ответил Эдвард.

Упорство Марии принимало все более иррациональный характер.

— Ни один суд не примет во внимание его желания, — возразила она. — Он слишком мал.

— Примет, — встрял Эдвард.

— Ты не понимаешь, что делаешь! — закричала Мария.

— Если они меня не послушают, я им все расскажу.

Последовала короткая пауза.

— Что — все? — очень спокойным тоном осведомился отец.

— Как она пыталась убить себя.

У Марии перехватило дыхание:

— Откуда ты знаешь?

— Я ему рассказал, естественно, — пояснил Мартин. — Мальчик имеет право знать.

А читатель и подавно. Потому я обязан довести до вашего сведения, что по крайней мере дважды после свадьбы Мария пыталась покончить с собой. Исходя из этого факта, я и осмелился назвать состояние Марии «страданием» — словом, с которым следует обращаться крайне осторожно, но которое, по зрелом размышлении, пришлось в самый раз. Обычно весьма непросто судить о душевном состоянии человека по внешним проявлениям, но даже Мартин смекнул, что его жена, похоже, дошла до ручки, когда, вернувшись однажды вечером домой, он застал ее за попыткой наложить на себя руки.

— Ради бога, дорогая, — воскликнул он, — вынь голову из духовки и налей мне джина с тоником! У меня был тяжелый день.

Трудно сказать, как Мартин на самом деле отнесся к неудавшемуся самоубийству Марии, ведь обычно весьма непросто судить… и т. д. Но по-моему, он не особо удивился и не рассердился, ибо в конечном счете случившееся укрепило его власть над ней. Походя он заметил, что в наше время уже невозможно убить себя, сунув голову в газовую духовку. Так можно только стать калекой, что не одно и то же. Мария прислушалась к его совету и в следующий раз отравилась снотворным. Получилось еще безобразнее; Мартину, проторчавшему четыре с половиной часа в больнице, пока жене промывали желудок, с большим трудом удалось сохранить невозмутимость. Именно об этом инциденте он доложил сыну. Тот, насколько мне известно, воспринял информацию с полным самообладанием; очевидно, ничего иного он от матери и не ожидал. Согласитесь, поразительное хладнокровие для трехлетнего малыша. Дальнейших усилий разделаться с собой Мария не предпринимала. Иногда она подумывала о самоубийстве, но при последней попытке из нее вытрясли всю душу, и она не испытывала особого желания вновь подвергнуться унижениям.

Только двум людям рассказывала Мария о том, как она несчастна (двум людям и одному коту, если быть точным, хотя в гости к родителям она ездила крайне редко). Сомнение наверняка опять поднимет свою уродливую голову, когда вы услышите, что одним из этих двоих был Ронни. Не то чтобы Мария часто виделась с Ронни. Он теперь жил в Лондоне; к тому же между ним и Мартином тлела обоюдная ненависть такой интенсивности, что с его стороны было бы бестактностью навещать Марию в Эссексе. Известие о ее замужестве обидело Ронни до глубины души, и когда Мария, будучи на первых месяцах беременности, приехала в Лондон и зашла к нему, он поначалу не хотел пускать ее на порог. Столь велика была его досада, что ему потребовалось три минуты с лишком, чтобы смягчиться. Тем не менее он пригласил Марию с мужем на ужин. В тот вечер — сам по себе катастрофический, поскольку Ронни был никудышным поваром — между ним и Мартином зародилась пылкая и взаимная неприязнь.

— Не могу больше это есть, — заявил Мартин, швыряя нож и вилку в камин. — Все равно что жевать кусок дерьма.

— Что меня ни в малейшей степени не удивляет, — отозвался Ронни. — Вкус экскрементов должен быть вам знаком.

Мария беспомощно переводила взгляд с одного на другого.

— Хорошее вино, — любезным тоном вставила она. — Где ты его купил?

— Нашла о чем спрашивать. По-моему, он просто нассал в бутылку, — сострил Мартин.

— Должен заметить, что ваше неумение отличить мочу от «Совиньона» урожая семьдесят пятого года поистине уникально, — ответил Ронни. — Позвольте спросить, где вы воспитывались? В свинарнике, надо полагать?

— По крайней мере, я не живу в свинарнике в отличие от некоторых. Где вы разжились такой мебелью — с ближайшей помойки вывезли?

— Дорогой, пожалуйста, не надо грубить, — попросила Мария. — Ты обижаешь Ронни.

— Я не обижаюсь на утробные звуки, издаваемые злобным бабуином, — заметил Ронни. — Как только твой милейший супруг произнесет хотя бы одно разумное слово, я отвечу ему тем же.

— Козел, — быстро нашелся Мартин.

— Пидор, — парировал Ронни.

Любопытно, но в отсутствие Ронни Мартин отзывался о нем вполне вежливо.

— Ты получила письмо от Ронни? Вижу, вижу, — говаривал Мартин за завтраком. — Как он поживает? Прочти вслух самое интересное.

Но Мария ни разу не прочла вслух ни строчки, ибо письма Ронни обычно выглядели так:

Дорогая Мария,

Надеюсь, ты здорова. Я люблю тебя и хочу лишь одного — посвятить остаток моей жизни служению тебе. Мое единственное желание — быть рядом с тобой, единственная надежда — вырвать тебя из лап чудовища, с которым ты обвенчана, и пасть к твоим ногам. Любимая, если я когда-нибудь тебе понадоблюсь, лишь позови, и я последую за тобой, куда бы ты ни направилась, повинуясь твоей воле. Каждый вечер я сижу у телефона в ожидании твоего звонка.

Мария, разведись с Мартином и выходи за меня. Я боготворю тебя. Я всегда знал, что у меня одна цель в жизни — сделать тебя счастливой. Будь моей.

Машина опять в ремонте. Говорят, надо менять свечи.

Вечно твой

Ронни.

Поначалу Мария проглядывала эти письма по диагонали и отправляла в мусорное ведро вслед за беконной шкуркой и огрызками поджаренного хлеба. Позже она стала аккуратно сворачивать их, вкладывать обратно в конверт и запирать в потайном ящичке, находившемся наверху, в спальне. В том самом ящичке, существование и назначение которого были отлично известны ее мужу; Мартин давно обзавелся ключом к потайному замку и привычкой — стоило Марии удалиться в ванную — наслаждаться чтением писем Ронни, посмеиваясь над его безумными клятвами верности. Вот почему в то утро Мартин смог с полной уверенностью заявить:

— Разумеется, у меня полно доказательств.

— Доказательств чего? — спросила Мария, задержавшись на пороге кухни. Ей не терпелось убежать наверх, она побледнела, на щеках блестели слезы.

— Супружеской измены. Гнусного нарушения брачного договора.

— Я никогда тебе не изменяла.

В этот момент Мария почувствовала властную руку на своем плече и посторонилась, пропуская на кухню новый персонаж — женщину года на два моложе ее, по имени Анджела. В прошлом году, когда Мария надолго уезжала в Италию, Анджелу наняли присматривать за Эдвардом. Появление Анджелы, как ни странно, придало Марии сил. Она вдруг возомнила, что обрела в няньке молчаливого свидетеля своей правоты.

— О чем ты говоришь? С кем я тебе изменяла?

— Я говорю, дорогуша, о твоей распущенности, о разнузданной проституции, которой ты занималась с твоим любовником Рональдом. С твоим старым занюханным школьным дружком. Чей вонючий пенис ублажал тебя в Оксфорде.

— Мы с Ронни друзья и никогда не занимались любовью, — тихо ответила Мария.

Мартин расхохотался:

— Конечно, я в это не верю, и в суде тебе тоже не поверят. Но все равно это не имеет значения. Ибо у меня есть письменные доказательства твоей измены. Десятки, сотни писем, написанных в порыве страсти. Я их отксерил и положил копии в банковский сейф. По моей просьбе эти письма изучила целая бригада высококвалифицированных почерковедов. Я нанял взвод лучших детективов, которые тенью следовали за твоим дружком. И знаю, что в свободное время он часто пишет тебе. По моему указанию его телефон прослушивали, у меня имеются записи компрометирующих разговоров, которые вы с ним вели по четверти часа без перерыва. Разговоров, полных самой вопиющей лжи с твоей стороны про мое отношение к тебе. Впрочем, эту ложь легко опровергнет достойный и незаинтересованный свидетель. Анджела, дорогая…

Обе — Мария, стоявшая прислонясь к косяку и спиной к мужу, и Анджела, вытиравшая сушилку для посуды, — резко обернулись, услыхав последнюю фразу Мартина. Анджела — чтобы ответить на зов, Мария — потому что ласковое обращение к няне, произнесенное столь же ласковым тоном, ее шокировало. В считанные секунды внезапное и обоснованное подозрение зародилось в ее голове, расцвело и усохло до размеров твердой уверенности.

Для того чтобы объяснить, зачем Мария обзавелась приходящей няней, необходимо обозначить второго человека, кому она имела обыкновение признаваться в истинном положении дел в ее семье. То была не кто иная, как старинная и любимая подруга Сара. Сара вернулась из Италии на несколько месяцев позже, чем предполагалось, и провела в Оксфорде семестр с лишним, прежде чем ей удалось выяснить новый адрес подруги. Мария к тому времени была беременна и в целом довольна жизнью. Сара обрадовалась, узнав, что Мария замужем, ведь она высказывала сомнения насчет пригодности Марии к замужеству, — эту беседу, которая произвела глубокое впечатление на обеих женщин, я услужливо воспроизвел в третьей главе.

— Ты счастлива? — спросила Сара на всякий случай. К этому слову, как нам известно, Мария питала амбивалентные чувства.

— Наверное, — ответила она.

Мария не всегда понимала, что такое счастье, но несчастье она распознавала с первого взгляда и к следующей встрече с Сарой насмотрелась на него достаточно. Времени между двумя встречами прошло немало, Сара уже закончила Оксфорд.

— Ты счастлива? — вновь спросила она просто ради приличия.

— Наверное, — ответила Мария, но на сей раз ее ответ немедленно лишился доказательной силы, поскольку она разрыдалась и проплакала на плече у Сары не менее тридцати пяти минут. (Вы наверняка заметили, что у Марии появилась склонность давать волю эмоциям именно в такой форме. Не волнуйтесь, это скоро пройдет.) Правда, при той встрече в подробности она вдаваться не стала. Прошел год или более (я совсем запутался во времени), прежде чем она выложила Саре все как на духу, поведала о всех тайных последствиях своей ужасной ошибки. Она многое рассказала Саре и даже показала отметины. Сара онемела, она не знала, что сказать. Более того, ее непосредственная реакция была следующей: она разрыдалась, а потом всхлипывала на плече Марии не менее тридцати пяти минут.

— Разведись, — в итоге посоветовала она.

Но Мария отвергла совет, приведя неубедительные, откровенно говоря, причины (см. выше). Вновь и вновь, упорно и неустанно, пыталась Сара уговорить подругу уйти от мужа.

— Но как же ребенок? — возражала Мария. — Да и куда я пойду и что стану делать?

В конце концов Сара нашла ответ на этот вопрос. Ей предложили временную работу в школе во Флоренции; работодатели сняли для нее дом — большое осыпающееся палаццо в северной части города. Дом был слишком просторным, чтобы жить там одной, и она пригласила Марию приехать и погостить сколь угодно долго.

— Но как же ребенок? — спросила Мария.

Однако Сара звала в гости столь настойчиво, что Мария, собравшись с духом, обратилась к Мартину: не будет ли он против, если она уедет на длительный отдых? «Ради сохранения нашего брака» — так довольно нелепо сформулировала Мария. К ее удивлению, Мартин оказался не против, хотя, по сути, удивляться было нечему. Мартину изрядно надоело общество Марии, единственное развлечение — гонять жену пинками по дому — и поначалу казалось ему пресноватым, а к тому времени приелось окончательно. Он внес предложение: нанять няню присматривать за Эдвардом, выбрав для этой цели Анджелу, машинистку из своей конторы, с которой Мартина вот уже несколько месяцев связывали атлетические сексуальные отношения. Мария почему-то об этом не подозревала. Но с другой стороны, с тех пор как она вышла замуж, мозги у нее стали уже не те.

Девять месяцев она наслаждалась свободой, относительной, но все-таки свободой — жить в одном из величайших городов мира вдали от супруга. То были счастливые дни, насыщенные и яркие, солнечные большей частью, но с непременной тенью в том или ином углу; не прохладной, зовущей тенью, в которую прячешься от зноя, но предвестницей тьмы, сырой и зловонной, предвестницей возвращения в Англию к Мартину. К концу отпуска эта тень стала до такой степени густой и грозной, что Флоренция превратилась для Марии в город ужасов, и она решила сократить отдых. Уехала ранним утром, написав наспех записку Саре, и явилась домой почти на месяц раньше срока.

— Знаешь, Мария, — сказал Мартин в тот вечер, когда они поужинали и поболтали, прямо как настоящая счастливая супружеская пара, которая радуется встрече после долгой разлуки, — по-моему, Анджелу не стоит увольнять, пусть остается. Вот увидишь, она отличная помощница. Да и Эдвард к ней сильно привязался. И я без нее уже управиться не могу.

Теперь-то Мария поняла, что он имел в виду.

— Ты назвал ее «дорогая», — заметила она.

Мартин проигнорировал замечание или, возможно, не услышал, потому что прозвучало оно очень тихо.

— Ты ведь подтвердишь, не правда ли, солнце мое, — обратился он к няне, обнимая ее за талию, — что я был Марии нежнейшим и заботливейшим мужем. Ты расскажешь в суде, не так ли, любовь всей моей жизни, как она плохо обращалась с Эдвардом, как безнравственно манкировала своим материнским долгом и как не сумела выполнить обязательства по отношению к своему верному и преданному супругу. — Он обернулся к Марии: — Мы с Анджелой поженимся, разумеется. Вчера вечером я обсуждал это с викарием. И с медовым месяцем все устроено. Мы отправимся в чудесный короткий круиз по Средиземноморью. Билеты уже заказаны.

— А если… — начала Мария, но ей облегчили задачу.

— Нет ни единого шанса, дорогуша, абсолютно ни единого шанса, что я проиграю в суде. Я получу развод на основании полной и окончательной несостоятельности нашего брака. Если даже из соображений элементарных человеческих приличий я умолчу о твоей измене, мне не составит труда доказать факт безрассудного поведения с твоей стороны. Твоя неспособность удовлетворить меня сексуально — доказательство более чем достаточное. А ты подумала об унижении, о презрении к себе, которое я испытал, когда мне пришлось обратиться за плотскими радостями к прислуге, простой домработнице? Что касается опеки над Эдвардом, тут вопросов нет. Твоя никчемность как матери очевидна. Ты пыталась покончить с собой. Ты бросила сына на абсолютно незнакомого человека и отправилась шляться по Европе. Суд без колебаний отдаст ребенка на попечение отца и любимой няни.

После паузы Анджела спросила:

— Будете биться?

Мария взглянула на мужа, поежилась и покачала головой. Кулаками после драки она никогда не размахивала.

7. При своих

Потерю сына Мария тяжело переживала, но свобода от Мартина не принесла ничего, кроме облегчения. Оказавшись на воле, Мария переехала в Лондон и поселилась у Сары, и в ее жизни начался один из лучших периодов. Боюсь, для читателя это чревато скукой. Такие периоды интереснее проживать, а не рассказывать о них, что обнаружила и сама Мария — позже она ни разу не вспомнила об этом отрезке жизни без зевка. В прошлом ее интерес вызывали лишь тяжелые испытания, однако месяцы, проведенные с Сарой, напоминали спокойное море — что может быть однообразнее? Буйства красок решительно не хватало. Я не преувеличу, сказав, что любой день в точности походил на другой, потому и расскажу об одном дне, выбранном не совсем наобум. Тот, который у меня на уме, приблизил конец идиллии и оказался полон событий, хотя и не бурных.

Мы найдем Марию в Риджент-парке. Она завела привычку в обеденный перерыв, когда работы было не слишком много, приходить в парк — немного передохнуть от шума и суеты офиса. Отыскав свободную скамейку в глухом уголке, она проводила там приблизительно час, размышляя, глядя вокруг, подремывая или подкармливая птиц. Для птиц она всегда приносила с собой бумажный пакет с засохшими крошками. В тот день она также прихватила пакет с сандвичами с яичной и салатной начинкой, купленными в кафе на Бейкер-стрит. Сандвичи оказались отвратительными. В конце концов Мария съела засохшие крошки, а сандвичи бросила птицам. Больше пернатые ей не докучали. Оставшись одна, Мария закрыла глаза и прислушалась к звукам вокруг. Иногда она удивлялась тому, как редко она прислушивается к миру, почти не замечая стука шагов, гудения машин, тембра голосов, шума ветра. Поэтому не так давно она решила обращать больше внимания на этот аспект бытия. К тому же посторонние звуки вытесняли из головы обрывки разговоров, реальных и воображаемых, и музыки, которую Мария помнила или придумала, а иначе эти обрывки преследовали бы ее день и ночь. Прошло немало времени с тех пор, как Мария слушала тишину, настоящую тишину, и пройдет немало времени, прежде чем она вновь ее услышит. Но шум Риджент-парка в обеденный перерыв ей даже нравился. День был зимний, солнечный, однако довольно холодный, и народу в парке набралось немного. Мария слушала, как двое мужчин разговаривают по-японски, плачет ребенок, женщина повторяет: «Ну, ну, тихо, тихо…» — очевидно, успокаивая плачущего, воркуют голодные голуби, кричат и смеются в отдалении дети. И все это на фоне городского гула — Лондон занимался своим делом.

Мария пребывала в хорошем настроении. Работа не приносила ей удовольствия, и она не стремилась вернуться поскорее в офис, но никаких серьезных причин ненавидеть службу, кроме скуки, у нее не находилось. Порою Мария с неизменным изумлением осознавала, что наконец-то она обрела такой образ жизни, какой ее вполне устраивает. Ей нравилось жить с Сарой. Она более или менее ладила с другой соседкой, Дороти. И даже Лондон начинал ей нравиться по тем самым причинам, по которым она должна была его возненавидеть, — за саднящую обезличенность, за анонимность, которую он предоставлял, за то, что она могла пройти его насквозь и не встретить на своем пути ни участия, ни внимания, ни опасности. Мария предпочитала отдаваться на милость городам, где жила, и сознавать, что она для них ничего не значит. Всю свою жизнь она, как ей теперь казалось, отдавалась на милость силам, которыми не могла управлять, так что, вероятно, сейчас она чувствовала себя уютнее. Однако не надо думать, что Мария отказывалась от всякой ответственности за свои поступки. Например, она понимала, что в определенный момент ей был предоставлен выбор: выходить за Мартина или нет, и Мария знала, что свой выбор она сделала чересчур поспешно и чересчур неосмотрительно. Правда, она подозревала, что судьба сыграла с ней в не совсем честную игру. Откуда Марии было знать, что ее жених обернется… ладно, чего греха таить, дело прошлое… злобной сволочью, если не сказать больше? И разве она виновата в том, что выбор ей пришлось сделать в тот период, когда она осталась одна в несчастье, без друзей и какого-либо направления в жизни? Хотя обижаться на весь мир проще всего, а Мария, между прочим, никогда не ныла, а уж тем более в такие солнечные зимние денечки. И кстати, она была немного шокирована, поймав себя на том, что употребила выражение «направление в жизни», словно какая-нибудь чокнутая. Единственное направление в ее жизни вело на юго-запад, к выходу из парка и на Бейкер-стрит, и минут через десять она по нему последует, что ей было отлично известно. Затем у нее появится новое направление — к северу на Хорнси; так она и будет ходить туда и обратно и опять туда, пока ей не откажут ноги либо не пропадет желание ими пользоваться (последнее более вероятно), еще примерно лет пятьдесят. Очевидно, такая оценка ситуации порадовала Марию, потому что она улыбнулась, а старушка, проходившая мимо, подумала, что улыбка адресована ей, и ответила тем же. Неслыханное самомнение! Но Мария не обиделась: столь дружелюбным становился ее нрав, когда обстоятельства складывались в ее пользу, столь неразборчиво филантропическими становились ее помыслы, когда жизнь начинала относиться к ней чуть-чуть приличнее. Поверите ли, но в детстве Мария была вполне милым ребенком. Воспоминания о детстве, о веселом балованном детстве просочились в ее сознание в тот день. Она старалась держать такие воспоминания в самых дальних уголках памяти. О том, как любили ее родители, как они были счастливы в те времена. Мария обычно сопротивлялась подобным мыслям. Вот почему она редко ездила к родителям. Ей было больно сравнивать их нынешнее тоскливое радушие со стойкой и заразительной радостью, которую она когда-то вызывала в них, даже когда вела себя как маленькая неблагодарная паршивка, а ведь, если подумать, чаще всего именно так она себя и вела. Эдвард никогда не вызывал в ней такой радости, хотя она всегда надеялась, что когда-нибудь это случится. Вообще семья, брак оставались загадкой для Марии. Брат представлял собой единственный элемент семейной жизни, которому она еще симпатизировала. Именно поэтому Мария и пригласила Бобби на ужин в тот вечер.

Задумчиво, но по-прежнему в хорошем настроении, она побрела на работу. Мария, как я уже упоминал, работала на Бейкер-стрит, в редакции женского журнала, где заведовала фототекой. Когда требовалась иллюстрация для статьи — будь то рекламный снимок знаменитого актера или цветная фотография пудинга с говядиной и почками, — она должна была таковую найти либо в огромных коробках, неряшливо громоздившихся в подвале, либо в каком-нибудь агентстве, которое могло предоставить требуемый снимок или сделать новый. Человеку с более развитым чувством юмора было бы много легче воспринимать такую работу всерьез. Мария же считала свои обязанности глупыми и скучными и выкладывалась минимально. Ее отношение к делу порою граничило с рассеянностью, ибо случалось, и нередко, что она снабжала текст фотографией пудинга с говядиной и почками вместо снимка знаменитого актера, и наоборот. Эти приступы забывчивости сподвигли ее коллег придумать ей кличку — Смурная Мария, что могло бы позабавить Марию, не помни она, как ее звали в школе, и обладай она более развитым чувством юмора. В глубине души прозвище изрядно ее раздражало. Я лишь констатирую истину, сообщая вам, что Мария не любила своих коллег, и вряд ли погрешу против истины, когда скажу, что и коллеги не любили Марию. Разумеется, коллеги, не любящие и даже ненавидящие друг друга, вполне способны поддерживать крепкие и здоровые деловые отношения, однако было бы натяжкой заявить, что деловые отношения Марии с ее сослуживцами отличались здоровьем.

Впрочем, я постараюсь сохранять объективность. Но сначала не худо бы рассказать об этих коллегах, попытаться для разнообразия описать их характеры. Прежде всего в сослуживцах Марии поражало то, что почти все они были мужчинами. Хотя журнал адресовался женской аудитории и тематика его считалась сугубо женской, сочиняли его и редактировали в основном мужчины; правда, некоторые из них под вымышленными женскими именами. Взять, к примеру, Барри, ведущего автора журнала, прежде зарабатывавшего на жизнь в качестве профессионального топографа, а ныне строчившего любовные романы с продолжением под псевдонимом Джала Змей. В своем последнем опусе Барри трогательно живописал судьбу молодой балерины, ставшей калекой после автокатастрофы; постепенно балерина влюбляется в водителя, переехавшего ее, а затем чудесным образом вновь начинает ходить, и происходит это аккурат в тот момент, когда он наконец целует ее, предварительно долго и нежно покатав в инвалидной коляске по Гайд-парку; после чего балерина незамедлительно выскакивает замуж за водителя, невзирая на удручающее число неудавшихся браков и нарушений ПДД в его прошлом. Барри и Мария не жаловали друг друга с тех пор, как Мария, расслабившись на секунду и не устояв перед настойчивыми просьбами высказать свое мнение, обозвала роман «соплями старого хрена». (Даже спустя столько лет после Оксфорда она не совсем растеряла свои критические способности.) Среди авторов журнала значился также некий Лайонел. Он редактировал колонку проблемных писем и раздавал советы читательницам, столкнувшимся с семейными, бытовыми, любовными, личными или сексуальными трудностями. Колонка называлась «Поплачь в жилетку Вере Ушли», а вот типичный образчик переписки.

«Дорогая Вера, мы с мужем счастливы в браке уже пять лет, были счастливы вплоть до этой недели. Каждое воскресенье он ходит в паб, где выпивает девять пинт пива с друзьями из Ротари-клуба, а я сижу дома и готовлю жаркое — его любимую говядину с морковкой и картофельным пюре. На этой неделе в магазине кончилась морковка, и я подала ему пастернак. Когда он увидел, что морковки нет, он обозвал меня гнусными словами, швырнул тарелку мне в лицо, а потом опрокинул на меня соусник, и подливка растеклась по платью. Раньше я его никогда таким не видела. Прошу тебя, скажи, что мне делать, потому что я уже ничего не понимаю».

«Дорогая Встревоженная, удалить пятна от подливки непросто. Сначала постирай одежду вручную в горячей воде, если же обычный порошок не поможет, употреби спирт или какой-нибудь крепкий напиток. А если взглянуть на твою проблему шире, то почему бы не держать в морозилке запас морковки?»

Барри и Лайонел были двумя занозами в плоти Марии. Впрочем, до драки никогда не доходило и даже атмосферы невыносимой взаимной враждебности не возникало. Более того, они обращались с Марией не намного хуже, чем прочие сослуживцы. На Марию всего лишь проливался поток мелких грубостей, ручеек утонченного неуважения, недвусмысленного, но тщательно замаскированного. Например, каждый раз, когда она сталкивалась с Барри в коридоре или на лестнице, она улыбалась ему. Не потому что Барри ассоциировался у нее с эмоциями, вызывавшими смех, скорее наоборот, но потому что, когда сталкиваешься с кем-то на лестнице, принято как-то обозначать присутствие другого человека. Барри тоже неизменно улыбался в ответ, но иначе, чем Мария. Его улыбка была внезапным и стремительным актом агрессии. Он поворачивался лицом к Марии, на полсекунды позволял острозубой усмешке сверкнуть на губах и быстро отворачивался — уже с обычным выражением лица; в результате последнее, что видела Мария, — его кислую мину. Таким способом Барри напоминал ей, что отлично умеет обойти правила вежливости, практически их не нарушая. Но более всего озадачивало Марию другое: готовность Барри исполнять этот маленький ритуал личного возвеличивания по нескольку раз на дню, изо дня в день, круглый год — всегда, когда их пути по воле случая пересекались. Но, как я уже говорил, Мария в тот период была в целом довольна жизнью и не позволяла себе чересчур переживать из-за Барри, не больше, чем из-за Лайонела. У последнего имелась еще более странная привычка. Он находил удовольствие в том, чтобы, входя вместе с Марией в какое-нибудь помещение, придерживать дверь, не оглядываясь, словно машинально, затем в последний момент оглянуться, посмотреть, кому же он оказывает любезность, и резко отпустить дверь. Ритуал приятно варьировался в тех, достаточно частых, случаях, когда Лайонел входил в помещение в компании с другой женщиной, а Мария шла следом. Тогда он с нарочитой поспешностью забегал вперед, открывал дверь, пропускал свою спутницу — неважно кого: главного редактора или девушку, вскрывавшую почту и варившую кофе, — а затем отпускал дверь в тот момент, когда Мария, полностью сознавая свою ошибку, пыталась пройти в нее. Бывало, находясь в состоянии особенно искрометного веселья, Лайонел слегка пинал дверь ногой, дабы придать ей ускорение. Такими приемчиками он не раз выбивал из рук Марии аккуратно сложенную пачку фотографий, и те разлетались по полу; но, будучи не в силах найти мало-мальски разумное объяснение поведению Лайонела, Мария не считала себя вправе обижаться или возмущаться.

В тот вечер после работы Мария не сразу направилась домой, ей надо было зайти в магазин. Она доехала на метро до Арчвея, где пересела на автобус до Хайгейт-Хилл. С работы Мария отпросилась пораньше и успела в магазины еще до закрытия. Настроение у нее было на редкость замечательным. С крыши автобуса сумеречный Лондон казался ей странным, уютным, завораживающим — сначала поочередно, а потом и тем, и другим, и третьим сразу. Она чуть не проехала свою остановку. Сжимая в руке список, составленный Сарой, Мария пробежалась по магазинам. Самым главным было купить овощи, ну и мясо, конечно, и у них кончалась мука, а вчера вечером, составляя меню, они не сумели отыскать в доме базилик, хотя обе могли поклясться, что он был. За пятнадцать минут она покончила с покупками и двинулась к дому.

За столом в тот вечер собрались (начиная с брата Марии и двигаясь по часовой стрелке): Бобби, Дороти, Ронни, Мария, Уильям и Сара. Из гостей только об Уильяме, если я правильно помню, прежде не упоминалось. Он был хорошим другом Сары, мягко выражаясь. На самом деле он был близким другом Сары, настолько близким, что сослуживцы в офисе, где Сара с Уильямом и познакомились, уверенно ожидали объявления о помолвке в самом ближайшем будущем. Обе, Сара и Мария, находили их ожидания весьма забавными и любили пошутить по этому поводу.

— Они думают, что мы поженимся, — веселилась Сара.

— Какая глупость! — подхватывала Мария, трясясь от смеха.

— Они просто не в состоянии понять, — продолжала Сара с улыбкой, — что в наше время мужчина и женщина могут часто встречаться и даже любить друг друга, обходясь при этом без ухаживаний и даже секса.

— Надо же быть такими идиотами! — соглашалась Мария.

В те дни они с Сарой прекрасно понимали друг друга.

К подаче первого блюда за столом уже завязалась неторопливая беседа, и стало ясно, что по счастливому стечению обстоятельств все пребывают в прекрасном расположении духа. С энтузиазмом гости набросились на феттучини, политые сливками и маслом, посыпанные свеженатертым пармезаном с добавлением мускатного ореха. Феттучини запивали полусухим белым итальянским вином, отчего атмосфера стала еще праздничнее.

— В такие моменты, — начал Бобби, — жизнь обретает смысл. Я целый день сижу на работе, в душной конторе, корплю над цифрами, поглядываю на часы и думаю про себя: «Роберт, зачем все это?» А потом прихожу сюда, и уже через несколько минут начинает казаться, что жить стоит. Хорошее вино, хорошая компания, хорошая еда…

— Замечательная еда, — перебил Уильям.

— Вкуснейшая, — вставил Ронни.

— В ресторане, — продолжил Уильям, — вас и за пятнадцать фунтов так хорошо не накормят.

— Пятнадцать! — воскликнул Ронни. — Пятнадцать, говоришь? Я был в ресторане на прошлой неделе, и это обошлось мне в двадцать пять фунтов. Двадцать пять! Все было холодным, мясо жесткое, зелень увядшая, а сливки скисшие. Нет, с домашней едой ничто не сравнится.

— Двадцать пять фунтов еще пустяки, — заметил Бобби. — В прошлую пятницу я заплатил сорок два фунта, а мне так ничего и не подали! Просидел за столом два с половиной часа, но мне даже закуски не принесли. Но если бы и принесли, разве была бы она такой же вкусной, как здесь, потому что вкуснее не бывает. Счастлив тот мужчина, — заключил он, — чья жена готовит столь чудесные обеды.

— Верно! Верно! — согласился Ронни.

— Да уж, — отозвался Уильям.

— Так когда же ты женишься, Роберт? — спросила Дороти сразу после того, как подали второе блюдо, на сей раз посложнее: телятина в соусе из марсалы и на отдельных тарелках цуккини, обжаренные в кляре, а в качестве изыска — иерусалимские артишоки в сухарях. К угощению прилагался недешевый «Суав».

— Вряд ли я когда-нибудь женюсь, — ответил Бобби. — Думаю, не ошибусь, если скажу, что у всех собравшихся за этим столом имеются серьезные опасения насчет брака, возникшие по тем или иным причинам, не правда ли?

— Правда, — подтвердила Дороти.

— Опасения, — продолжал Бобби, — основанные на пристальном наблюдении и зрелом размышлении.

— Или на личном опыте, — добавила Дороти, скосив глаза налево. Тактичность не входила в число ее добродетелей.

— «В браке много невзгод, но безбрачие лишено удовольствий»,[3] — процитировала Сара, бросаясь на защиту подруги. — Любопытная точка зрения, не так ли?

— Джонсон жил в менее просвещенное время, — бросил кто-то.

— Забавно, — откликнулся другой, — что то время называли веком Просвещения.

— Интересно, а в каком веке мы живем?

— В веке всеобщего согласия.

Все рассмеялись, но ведь они пили уже почти час. Дороти хохотала с набитым ртом, выплевывая пищу на скатерть. Воспитанность, как и тактичность, не входила в число ее добродетелей.

Мария поставила на стол большую вазу с яблоками, грушами, бананами, виноградом, нектаринами, манго, канталупой и абрикосами, вымоченными в апельсиновом и лимонном соке и сбрызнутыми ликером «Мараскино». Хватило всем на две порции. Молчание постепенно пришло на смену беседе, когда до присутствующих стало доходить, что количество пищи, поглощенной ими, попросту абсурдно. Каждого, независимо друг от друга, охватило внезапное желание не вставать со стула до конца дней своих.

— С этим покончено. — Ронни вылил последние капли вина в бокал Марии.

— Вина больше нет? — сонно осведомилась Сара, ее голова клонилась к плечу Уильяма.

Мария знала, что у Дороти под кроватью припрятана бутылка красного, но не попросила ее принести, ибо она также знала, что щедрость, как воспитанность и тактичность, не входит в число добродетелей соседки.

Бобби и Мария отправились на кухню варить кофе. Сидя у стола, они разговаривали, пока закипал чайник.

— Похоже, братец, ты наконец на плаву.

— Почему ты так решила?

— Ну, наверное, ты неплохо зарабатываешь, если можешь позволить себе рестораны, где запрашивают сорок два фунта за обед.

— А, ты об этом. Да. — Но затем он признался: — Мария, у меня опять неприятности. Совсем нет денег, и банк начинает доставать.

Мария покачала головой:

— Я больше не дам тебе в долг. Мне и так нелегко платить за этот дом. И к тому же ты никогда не возвращаешь долги.

— Это твое последнее слово? — спросил Бобби.

— Да.

Они погрузились в угрюмое молчание, которое вскоре было прервано появлением Дороти.

— Пришла вымыть посуду? — спросила Мария.

— Отвали, — ответила Дороти. (Вежливость, как тактичность, воспитанность и щедрость, не входила в число ее добродетелей.) — Я хочу пить.

— Мария, — произнес Бобби, когда Дороти вышла, — помнишь ту ночь в Оксфорде, когда я гостил у тебя? Я тогда ушел вечером и не возвращался до четырех утра.

— Конечно, помню.

— А тебе интересно, где я был?

— Конечно, интересно. Ты же знаешь.

— Если бы ты одолжила мне немного денег — всего пятьдесят фунтов, — я бы рассказал тебе, что тогда случилось.

Мария выписала чек, но стоило брату сложить бумажку и сунуть ее в карман, как сестра поняла, что ее надули.

— Расскажу, когда обналичу чек, — пообещал Бобби. — Честное слово.

Он вышел из кухни как раз в тот момент, когда туда входил Ронни. Тот заглянул, чтобы перед уходом, на посошок, сделать предложение Марии. Она отказала ему благодушнее, чем обычно, и, провожая до двери, поцеловала на прощанье.

Бобби и Уильям ушли вместе, поскольку они жили в одном районе Лондона. Их также проводили поцелуями, сдержанными и нежными одновременно. Дороти в проводах не участвовала. Осоловев от выпитого, она завалилась спать после последовательных и безуспешных приставаний к каждому из трех мужчин, которых она пыталась заманить в свою комнату под предлогом починки будильника. Добродетель не входила в число ее добродетелей.

Мария и Сара остались одни перед камином, так и прежде часто бывало.

— Какой чудесный вечер, — сказала Сара.

Мария не нашла что возразить.

— Прекрасный сегодня день. — Это уже немного отдавало рапсодией.

— Да, я неплохо провела время. — Большего энтузиазма от Марии нельзя было добиться.

— Сегодня, — медленно произнесла Сара, — самый счастливый день в моей жизни.

Мария удивленно глянула на нее:

— Неужели?

— Да. — Изумление подруги вызвало у Сары улыбку. — Не догадываешься почему? — Мария молчала. — Когда ты была на кухне с Робертом, а Дороти в своей комнате с Ронни, мы с Уильямом остались здесь и он сделал мне предложение. — Она встала. — Мы собираемся пожениться.

8. Праздник на улице Ронни

Весна в том году выдалась дождливой. У Марии редко возникало желание выйти на улицу, чтобы прогуляться, сходить в гости, в театр или в кино. Она попросту сидела на кровати, тупо глядя на моросящий дождик, и ждала, пока пройдет время. Много, очень много выходных она провела таким образом. До Марии долетал шум, производимый Дороти; соседка то принимала гостей, то крутила пластинки, то смотрела телевизор или как-то иначе развлекалась. В обществе Дороти Мария проводила крайне мало времени, а когда такое случалось, они перебрасывались отрывочными фразами. Куда чаще Мария выжидала, пока соседка уйдет, и уже тогда совершала вылазки в другие комнаты, ибо более не имело смысла притворяться, будто они ладят друг с другом. Следует отдать Дороти справедливость: в сложившихся обстоятельствах Мария производила впечатление не самого приятного человека. И надо отдать справедливость Марии: она полностью сознавала, какое впечатление производит, но неделями не находила в себе сил, чтобы выбраться из состояния холодной апатии, усталого приятия любой гадости, какую соизволит подбросить ей жизнь. На работе ее перестали звать Смурной Марией, сочтя прозвище чересчур нежным, и начали подумывать, как бы совсем от нее избавиться.

Ухудшению отношений с соседкой способствовала не только непреходящая угрюмость Марии. Была и другая причина. А именно: Дороти, уставшая, как я подозреваю, ложиться в постель то с одним, то с другим мужчиной и явно очарованная физическими данными Марии, которые (на тот случай, если я прежде не упомянул, как-то не пришлось) были вполне достойны внимания, однако в детали вдаваться не стану, хоть убейте, — так вот, поддавшись очарованию, — повторяю, отчаянно пытаясь свести концы с концами и подобраться к главному, — Дороти решила соблазнить Марию.

У читателей-мужчин, наверное, уже слюнки потекли от предвкушения неизбежной и приятно возбуждающей сценки. Мне жаль их, ибо ничего подобного не последует. Дороти приступила к делу чрезвычайно прямолинейно (воспитанность, деликатность… и т. д. не входили… и т. д., см. предыдущую главу), а также, к моей радости, исключительно вербально. Она завела разговор на интересующую ее тему в один из вечеров в начале апреля. В тот светлый дождливый вечер Мария почему-то не ретировалась в свою комнату сразу после ужина, а предпочла сидеть в гостиной, глядя усталыми глазами себе на ноги. Дороти вроде бы читала журнал, но явно думала о чем-то другом, потому что, полистав журнал несколько минут, отложила его с подчеркнутым равнодушием.

— О-хо-хо! — произнесла она (и если вы этому поверите, то тогда, думаю я, потирая руки, вы поверите чему угодно). — Как же время медленно тянется, правда?

Мария вяло кивнула.

— Ты скучаешь по Саре?

— Да. Иногда.

— Бедная Мария. — Дороти жалостливо улыбалась, с каждой минутой все больше напоминая Шарлотту. — Как же я тебе сочувствую. Твоя жизнь стала такой пустой. Мне ужасно хочется тебя порадовать.

— Со мной все в порядке, — возразила Мария, помышляя о бегстве.

— У тебя ведь нет любовника, Мария?

— Нет.

— И никого, кого бы ты хотела полюбить? Человека, глядя на которого у тебя глаза загораются?

Мария не сочла этот вопрос достойным ответа.

— А вот у меня глаза огнем горят.

Мария подняла голову и обнаружила, что Дороти не врет. Она почувствовала себя немного неловко.

— Странно, что у тебя нет парня, Мария. Ты очень красивая. — Покончив, таким образом, со вступлением, Дороти стремительно перешла к сути: — Мария, давай ляжем в постель и займемся любовью.

Мария приподняла бровь:

— Ты серьезно?

— Конечно, серьезно. Давай познаем тела друг друга, все равно по телику ничего нет.

— Спасибо, но, пожалуй, я откажусь.

Сколь бы ни покоробило Марию подобное предложение, она тем не менее не двинулась с места. Ей было любопытно послушать, как Дороти станет объяснять столь резкую перемену в своих наклонностях.

— Но почему? — спросила Дороти.

— Потому что ты меня не привлекаешь. Ты — женщина.

— Ох, Мария, до чего же ты ограниченна! Где жажда приключений? Я приглашаю тебя в путешествие, мы отправимся к физическому наслаждению, куда ни один мужчина не сможет нас доставить. Будь добра, докажи, что мы принадлежим к свободному и независимому полу. Мы сможем познать экстаз, какого никогда прежде не испытывали, ну а в худшем случае наш поступок станет весомым политическим заявлением. Где твое самоуважение? Я хочу повести тебя по сексуальному пути, пройти по которому долг каждой женщины. Почему ты не хочешь пойти со мной?

Мария собралась было ответить: «Потому что это тупик», но передумала:

— Потому что там висит табличка «Входа нет».

Согласитесь, ответ получился остроумнее того, что первым пришел в голову. В сущности, это единственный зафиксированный случай, когда Мария отпустила забавное замечание. Дороти совершенно взбесилась. Она схватила журнал и с возмущением швырнула его на другой конец комнаты.

— Неудивительно, что ты одинока, Мария. Неудивительно, что тебя все ненавидят.

С этими словами она ринулась в свою комнату и с треском захлопнула дверь. Мария осталась сидеть, размышляя над ее последними словами.

Одним из следствий этого инцидента стало решение, давно назревавшее. Мария поняла: пора искать третью соседку. Когда Сара переехала к мужу, Мария с Дороти договорились, что приступят к поискам нового жильца, только когда в том возникнет финансовая необходимость. Мария знала, что такая необходимость неотвратимо приближается, но теперь она, кроме всего прочего, просто испытывала потребность в дружеском общении. Уж не знаю, почему я сказал «просто», ибо такие потребности, присущие всем, кроме немногих счастливчиков, далеко не просты, не говоря уж о способах их удовлетворения. Но Мария вдруг возомнила, исполнившись беспочвенного и, следует отметить, абсолютно для нее нехарактерного оптимизма, будто вполне реально найти такого третьего жильца, с которым она сумеет установить дружеские или по крайней мере дружелюбные отношения. Скорее всего, она имела в виду женщин своего возраста (Марии теперь двадцать девять). Однако Дороти думала иначе.

— Действительно, почему бы нам не поискать кого-нибудь, — снисходительно бросила она, когда Мария подняла этот вопрос за завтраком на следующее утро. — Но, по-моему, не стоит давать объявление. Человека с улицы нам не надо. У тебя есть кто-нибудь на примете?

— Нет.

— Друзья, например? Ах да, я забыла, с друзьями у тебя туго. Ладно, предоставь это дело мне, я что-нибудь придумаю.

Вечером Дороти вернулась с работы в радостном возбуждении.

— Мария, я нашла подходящего человека! — объявила она.

— Кто она?

— Его зовут Альберт. Ты ведь не против мужчины, правда?

— Нет, если он симпатичный. Где ты с ним познакомилась?

— На работе.

— Новый сотрудник?

— Нет, он пациент.

Должен сообщить, что Дороти работала в хосписе для завязавших алкоголиков.

— Пациент? С чего ты взяла, что он нам подходит?

— Мария, он рассказал сегодня про свою жизнь, и мне стало его так жалко. У меня слезы градом лились, никогда не слышала ничего более ужасного. Ему совершенно некуда податься, и у него не осталось ни одного близкого человека на свете. Он и пить-то начал, потому что вокруг не нашлось ни одного любящего сердца. Ты не представляешь, до чего это несчастный и одинокий старик.

— Старик? Сколько ему лет?

— Семьдесят четыре.

— Дороти, это не больница. И не дом для престарелых. Это квартира. Наш дом.

— Мария, не будь такой бессердечной. Домашняя обстановка — как раз то, что ему нужно.

— По-моему, дикая затея. Не надо было мне вообще заговаривать о третьем жильце. Предупреждаю, я разозлюсь, если ты притащишь этого человека сюда.

Она запиналась, произнося эти слова, поскольку злость принадлежала к тому разряду эмоций, на которые Мария была уже неспособна. Кроме того, Мария была плохой актрисой, что не способствовало разрешению спора в ее пользу. Тем не менее она надеялась, что Дороти проявит уважение к ее мнению, высказанному столь ясно и твердо. Она ошиблась. На следующий день, довольно поздно вернувшись с работы, Мария открыла дверь, и в нос ей ударил странный запах. Нелегко было определить, чем именно пахло, но годы спустя, подыскивая выражения, годные для описания этого запаха, Мария сказала, что воняло так, словно в дом забрело небольшое коровье стадо, нахлебавшееся виски и устроившее в гостиной отхожее место. Пегий старикан, одетый в новенький, топорщившийся костюм, сидел на диване и пил чай из кружки. Он встал, когда Мария вошла, назвался Альбертом, догадался, что перед ним, должно быть, Мария, и заявил, что ему очень понравилась его комната. Мария отправилась к Дороти, и они коротко и безрезультатно повздорили. После чего Мария пролежала весь вечер у себя. Она чувствовала, как мурашки медленно ползут по ее коже.

Прошла неделя. За это время ее смутная, но постоянная тревога начала обретать более определенные формы. Поразмыслив, она свела свои возражения против присутствия Альберта к четырем пунктам: вонь, пьянство, метеоризм и прочее. Мария догадывалась, что между первыми тремя пунктами существовала некая сложная взаимозависимость, но ей не хватало опыта, чтобы уразуметь, какая именно. Дороти, разумеется, уверяла, будто Альберт отказался от алкоголя на всю оставшуюся жизнь, но этим уверениям противоречили факты. Например, на второе утро пребывания Альберта в доме Мария, попытавшись выйти из своей комнаты в полвосьмого утра, обнаружила, что не может открыть дверь. Препятствием послужило распростертое тело жильца, свалившееся под дверью несколькими часами ранее по пути в туалет, куда оно направлялось с очевидным намерением облегчить себя от рома после тайных ночных возлияний. От претензий Марии Дороти, смеясь, отмахнулась, назвав происшествие «рецидивом», но инцидент стал первым в череде себе подобных.

Кроме того, Альберт нелегко привыкал к домашнему быту. Когда он пылесосил, хрупкие предметы, например фарфор или стулья, нередко бились и ломались, а состояние ковра заметно не улучшалось. Принимая душ, Альберт заливал ванную. Готовить он не умел. Марию он невзлюбил — по крайней мере, если судить по его высказываниям; Мария слышала, как он обзывал ее «несчастной дурой» и «драной сучкой». Напрямую Альберт к ней редко обращался, правда, такая возможность ему и представлялась нечасто, поскольку вылазки из своей комнаты Мария совершала все реже и реже. С другой стороны, ему, по-видимому, нравилась Дороти, он нежно звал ее «дочуркой» и охотно выполнял ее поручения — несложные задания, которые она давала ему, чтобы продемонстрировать свое доверие. Например, Дороти вручала Альберту шестьдесят фунтов и просила купить в супермаркете продукты на неделю для всех троих. Когда же он возвращался полчаса спустя с батоном хлеба, пирогом со свининой и семью бутылками джина, Дороти почти не ругалась. Таковы были мелкие прегрешения, пустяковые промахи, совершаемые Альбертом не столько по оплошности, сколько по причинам, отнесенным Марией в графу «прочее».

К концу недели она поняла, что придется подыскать себе другое жилье. Ей не раз приходило в голову (читателю, несомненно, тоже), что именно такого исхода униженная, отвергнутая Дороти и добивалась. Но стоит только Марии упаковать вещи и съехать, как Альберта спокойненько отправят пинками в его прежнюю жизнь. Однако Мария не сомневалась, что если обвинит Дороти вслух, то на нее снова посыплются упреки в черствости и цинизме. Словом, Мария оказалась в щекотливой ситуации, и не в первый раз. Ей надоело таить неурядицы про себя, и она подумала, что разговор с кем-нибудь, скажем с другом, при условии, что таковой найдется, поможет ей понять, как быть дальше. Вяло она перелистала записную книжку. В ней было три имени: Бобби на букву «б», Ронни на букву «р» и Сара на букву «с». Она вспомнила, что к брату бесполезно обращаться, потому что он уехал к родителям на выходные. А как насчет Ронни? Она улыбнулась, не слишком весело, припоминая другой случай, когда, почти восемь лет назад, она поразила сама себя желанием встретиться с Ронни в момент кризиса. Много пользы ей принесла та встреча — до сих пор не расхлебать. Но с тех пор Ронни изменился, Мария тоже, и, хотя он по-прежнему носился с дурацкой идеей жениться на ней, Мария больше не чувствовала себя с ним неуютно. Напротив, в привычности его поведения, доходившей до стопроцентной предсказуемости, было нечто, вызывавшее в ней подлинное и никаким иным способом не достижимое ощущение покоя. Мария решила позвонить Ронни немедленно, у нее даже настроение поднялось. Они не виделись с того вечера, когда он был у них с Сарой в гостях. Как он удивится, услыхав ее голос!

Но телефон Ронни молчал. Тогда Мария позвонила Саре, и они договорились вместе поужинать. Сара назначила встречу в ресторане в Хэмпстеде.

Старая подруга выглядела чуть бледнее и полнее, чем в день своей свадьбы, когда Мария видела ее последний раз. Как обычно, они поцеловались, прежде чем сесть за столик, но лишь Мария вложила в поцелуй некоторый пыл.

— Что ж, очень мило, — неизвестно зачем произнесла Сара. Мария улыбнулась. — Мило, что ты позвонила. Приятный сюрприз.

— Захотелось тебя увидеть, вот и все. — Мария помолчала, затем спросила: — Сара, как я выгляжу?

— Очень мило. И очень хорошо, — ответила Сара, не отрывая глаз от филе трески и дожидаясь, когда принесут татарский соус.

— Нет, как я на самом деле выгляжу? Ты даже не смотришь на меня.

Следуя подсказке, Сара оглядела Марию более внимательно.

— В общем, ты не очень хорошо выглядишь. Я это сразу заметила, но подумала, что было бы невежливо так и сказать.

— Я не хочу, чтобы ты была вежливой. Я хочу, чтобы ты была моим другом.

— Что случилось, Мария? Неприятности?

— Мне плохо. Наверное, придется съезжать с квартиры, но я не знаю, куда ехать и что делать.

Из уголка глаза Марии выкатилась слеза. К счастью, у официанта, явившегося в этот момент с татарским соусом, нашелся носовой платок, и он утер ей щеку.

— Спасибо, — поблагодарила Мария, чувствуя себя крайне глупо.

— Надо оставить ему побольше на чай, — заметила Сара, когда официант отошел, и добавила, отбросив шутливый тон: — Мария, ты должна мне все рассказать. О всех своих неприятностях. Я тебя слушаю. Можно взять твой лимон, если ты не будешь?

Первым делом Мария рассказала о том, как Дороти пыталась ее соблазнить. Сара была шокирована и немного смущена, даже покраснела.

— Странно, честное слово, — сказала она. — Впрочем, когда снимаешь квартиру на паях с другими людьми, всегда возникают проблемы. Знаешь, мне очень нравилось жить с тобой и с Дороти. Но вряд ли это можно сравнить с собственным домом, в котором живешь с любимым мужчиной. Конечно, жить с друзьями, я имею в виду подруг, очень хорошо, когда ты еще молода и не нашла своего места в жизни, но семейная жизнь много лучше. Не хочу читать тебе мораль, только потому что мне посчастливилось приобрести иной опыт, но ты и представить себе не можешь, Мария, как прекрасно делить с любимым мужчиной все, что имеешь: кровать, пищу, деньги, дом, мысли, опыт — жизнь, словом… — Внезапное воспоминание заставило ее умолкнуть, она отложила нож и вилку. — Но я забыла, ты ведь была замужем.

— Была.

— Прости, Мария. Я не хотела тебя обидеть. Какая же я рассеянная. Конечно, не всегда все получается так же хорошо, как у меня. Что слышно о малыше Эдварде?

— Я с ним не вижусь. Я думала, тебе об этом известно.

Наступило долгое и ледяное молчание. Наконец Мария, твердо решив извлечь нечто конструктивное из сентиментального всплеска своей подруги, но одновременно испытывая все меньше и меньше интереса и расположения к ней, холодно спросила:

— Значит, ты полагаешь, что замужество может решить мои проблемы и вообще стать выходом из положения для меня, как и для всех прочих?

— Все не так просто, Мария, — с любезной улыбкой ответила Сара. — «В браке много невзгод, но безбрачие лишено удовольствий», как кто-то сказал. Не хочется обобщать, потому что лично для тебя в этом толку не будет. Я могу судить только по своему опыту. В последнее время я познала такое счастье… — Она ненадолго задумалась. — Понимаешь, Мария, одной дружбы недостаточно. Так ты никогда не познаешь жизнь. Должна существовать близость, духовная и физическая близость. Например, совместный обед. То есть, мы сейчас тоже вместе обедаем; по крайней мере, очень хотелось бы… — Она сердито обернулась в сторону кухни. — Когда же они пошевелятся и принесут нам следующее блюдо! Я просто умираю с голоду. Итак, вот мы вместе едим, но между нами нет настоящей близости. Понимаешь, что я хочу сказать? Это совсем не то, что садиться за стол с мужем, приниматься за еду, которую ты сама приготовила, наблюдать, как он ест, видеть, как он наблюдает, как ты ешь, и все время общаться взглядами. Понимаешь, о чем я?

Мария припомнила семейные трапезы с Мартином.

— Но когда слышно, как он жует, тебе не хочется пырнуть его разделочным ножом?

Сара, полагая, что она шутит, улыбнулась:

— Конечно нет.

— Неужели ничто в нем не вызывает у тебя отвращения? Например, когда вы занимаетесь сексом?

— Мария!

— Когда я видела Мартина голым, мне всегда хотелось отрезать ему эту штуковину. Представить не могу ничего более чудовищного.

— Не говори глупостей. Мужские… — она резко понизила голос, — принадлежности вовсе не уродливы. Ты разочарована, Мария, и многое забыла, потому что все это было очень давно. Ты забыла, как это бывает.

Что было весьма далеко от истины, ибо Мария не забыла и никогда не забудет пенисы. Они доставали ее и спереди, и сзади, она полоскала с их помощью горло, ими болтали у нее перед носом. И она очень надеялась, что больше никогда их не увидит. Но Саре этого говорить не стала.

— Неужто ты никогда не любила Мартина, Мария?

Она пожала плечами:

— Ты сама сказала, все было так давно…

— А ты любила кого-нибудь? Хоть раз?

Мария засмеялась:

— Ты уже задавала мне этот вопрос, но это было еще давнее…

— Так ты любила кого-нибудь? А, Мария?

— Нет, — ответила она, поскольку даже героини иногда врут. И она знала, что врет, потому что думала в тот момент об Оксфорде, о том дне, когда разразилась гроза и когда она так долго ждала под палящим солнцем, а потом Фанни сказала, что ей звонил мужчина. Шум в ресторане внезапно стих, она слышала только дробь своих каблуков, когда бежала наверх, к себе, чтобы поплакать.

Сара наклонилась и взяла ее за руку. Мария убрала руку.

— Ладно, — произнесла Мария, — что толку говорить о замужестве, если мне не за кого выходить замуж.

— Ну, — сказала Сара, — есть Ронни.

Мария рассмеялась:

— И кто же из нас говорит глупости!

— Это не глупость. Тебе не за кого выйти замуж? Но вспомни, сколько раз Ронни делал тебе предложение.

— А ты вспомни, сколько раз я ему отказывала. Я очень привязана к нему, сама знаешь, очень. Но этому не бывать.

— Почему?

— Ну, не знаю. — Мария вздохнула и отодвинула тарелку. — У меня другие планы.

— Да? Какие?

— Пока ничего определенного. Я устала от Лондона, Сара. Возможно, уволюсь с работы и уеду. Конечно, сейчас нелегко найти работу, но мне надо уехать отсюда. Не знаю пока куда. Наверное, для начала я могла бы поехать домой к родителям. Я давно у них не была, и у меня такое чувство, будто я их толком не знаю. Бобби говорит, что они оставили в моей комнате все, как раньше. Хорошо бы вернуться туда хотя бы на время.

— Нельзя жить прошлым, Мария.

— Да, понимаю. И прошлое у меня незавидное. Но ведь надо с чего-то начать.

На самом деле идея вернуться домой пришла ей в голову только что. В обществе Сары она вдруг почувствовала себя слабой и глупой, потому и сделала робкую попытку притвориться деловитой. Но в автобусе по дороге домой, в Хорнси, Мария тщательно обдумала предложение, которое сама себе сделала, и в конце концов пришла к выводу, что оно никуда не годится. Ей нравилось жить с родителями, только когда она была маленькой девочкой, и у нее не было никаких причин надеяться, что она и сейчас сможет счастливо сосуществовать с отцом и матерью. Скептицизм Сары был оправдан. Вечер, казалось, пропал зря, он не помог ей принять решение и лишь доказал, что она и ее лучшая подруга перестали понимать друг друга. Когда Мария отпирала дверь своего дома, на сердце у нее было тяжелее, чем обычно.

Хотя было поздно, Дороти не спала. По тому, с какой радостью встретила ее соседка, Мария сразу догадалась: у Дороти припасены плохие новости.

— Твоя мать звонила, — сообщила она. — Просила немедленно перезвонить. Вот номер телефона.

Номер был Марии незнаком, но к телефону подошла мать. Она часто дышала, и в ее голосе слышались слезы.

— Где ты? — спросила Мария. — Почему не дома?

— Я у соседки, миссис Чиверс. Ох, Мария, случилось ужасное несчастье. И все по вине Бобби. Он устроился в твоей комнате, ну, потому что, понимаешь, мы всегда держим ее в порядке, она у нас самая красивая, а потом спустился вниз смотреть футбол и, должно быть, оставил непотушенную сигарету, и, доченька, полдома сгорело дотла. — Мария не отзывалась, полагая, что слова в такой ситуации абсолютно бесполезны. — Твоя спальня и твои милые вещицы, одежда и все-все, и твой письменный стол со старыми школьными учебниками — все пропало, а потом огонь охватил ванную и гостиную.

— Кто-нибудь пострадал? С вами все нормально?

— Да, все живы, благодарение Господу. А ведь мы могли погибнуть! Но спаслись. Все, кроме…

— Кого? — Мария непроизвольно сжала трубку в ладони.

— Кроме Сефтона.

Наступила мертвая тишина, секунду спустя Мария уронила трубку, рухнула на диван и рыдала до тех пор, пока не устала от слез.

На сей раз Ронни подошел к телефону после второго звонка. Воскресное утро было ветреным, но ясным, и все предвещало отличный солнечный денек. Мария рассказала ему о том, что случилось, объяснила, что домой ей сейчас ехать незачем, там Бобби, он поможет родителям, и спросила, свободен ли Ронни сегодня и не хочет ли он провести воскресенье с ней. Когда-то Ронни говорил ей, что, если понадобится, он отменит аудиенцию у королевы, если она совпадет по времени со свиданием с Марией. Она вспоминала эти слова — самую смешную фразу, которую он когда-либо произнес, — с благодарной улыбкой, хотите верьте, хотите нет, пока выглядывала из окна своей комнаты, не появилась ли его машина.

Они поехали за город без какой-либо определенной цели, держа курс на северо-восток, хотя и не подозревали о том. Оба почти не раскрывали рта: Мария по очевидным причинам, а Ронни, полагаю, потому, что ему, как всегда, было нечего сказать. Правда, сегодня Марии чудилось, будто она улавливает нечто особенное в его молчании, — возможно, сказывалось сочувствие к бедам, свалившимся на нее в последнее время. Посему в Броксборн, где они решили остановиться, чтобы перекусить, прибыла молчаливая, угрюмая пара. Они съели один обед на двоих, столь невелик был аппетит у обоих. Днем погуляли по берегу реки. Солнце, как и было обещано, сияло в полсилы, но к четырем часам внезапно спряталось за серую ширму, с реки подул ветер, и Ронни настоял, чтобы Мария надела его пиджак, с которым он таскался весь день, перебросив его через плечо. Опасаясь дождя, они укрылись в придорожном кафе и заказали по чашке кофе.

— Ты доволен прогулкой? — спросила Мария.

— Да, замечательно, — ответил Ронни. — Всегда приятно вырваться из Лондона, да еще в компании с тобой.

— Ты сегодня неразговорчив, — заметила она.

— Бывает такое молчание, Мария, — задумчиво произнес он, — когда слова не нужны, и это означает не конец, а начало понимания.

Мария удивленно уставилась на него, пытаясь вспомнить, где она слышала эту фразу раньше.

— Наверное, ты прав.

Теперь, думала она, осталось лишь немного подождать. Пластиковой ложечкой Мария подчеркнуто медленно размешивала кофе, несмотря на то что кофе она пила без сахара, и с усмешкой вспоминала, как раньше каждый раз со страхом ждала неизбежного вопроса. Следовало ли ей согласиться еще много лет назад? Нет, подумала она, нет. Впрочем, какое это теперь имеет значение.

— Что ж, по-моему, нам пора? — вдруг встрепенулся Ронни, взглянув на часы. Но, заметив изумление Марии, добавил: — Извини, ты еще не допила. Не стану тебя торопить.

— Это неважно. (Ронни вопросительно смотрел на нее.) Но… ты обычно кое-что делаешь, чего сегодня не сделал.

— Да?

Мария даже не смогла заставить себя рассердиться, настолько она волновалась: решительный момент приближался, даже если и не совсем по собственной воле.

— Ты не спросил, выйду ли я за тебя замуж, — напомнила она.

Ронни добродушно засмеялся:

— Зачем ты меня дразнишь, Мария, это на тебя не похоже. Впрочем, если дразнишься, значит, тебе полегчало, поэтому я не обижаюсь.

— Но почему? Почему ты не спросил?

— Потому что не сомневаюсь, что ты ответишь «нет». Мария, я задавал тебе этот вопрос почти десять лет. Наверное, я немного туповат, но даже я начинаю понимать, что мне ничего не светит. Ты была очень терпелива со мной. Знаю, ты всегда видела во мне друга, а я всегда хотел быть чем-то большим. А сейчас у тебя хватает неприятностей и без того, чтобы я еще досаждал. Теперь-то я понимаю. Так что не беспокойся, Мария. С этим покончено.

— Но сегодня, — сказала она, — я хотела, чтобы ты позвал меня замуж. — Мария в последний раз окинула взглядом его, прямо скажем, некрасивую физиономию, дурацкий, вечно полуоткрытый рот, нелепые уши и почувствовала легкий холодок сомнения, но не пошла у него на поводу. — Потому что я собиралась сказать «да».

Я решительно не в состоянии описать реакцию, последовавшую в ответ на ее заявление. Визуально она была сложной. А также абсолютно безмолвной.

— Ронни, ты женишься на мне?

После короткой паузы, которой не хватило, чтобы определить, колеблется ли он, раздумывает, приходит в себя от потрясения или еще что, Ронни ответил:

— Да. Конечно. Да.

В день свадьбы лил сильный дождь. Все приготовления Мария взяла на себя. Она хотела выйти замуж как можно скорее и как можно тише. От присутствия родителей она отказалась, хотя по необходимости посвятила Бобби в свои намерения. Как только брат вернулся в Лондон, она созвонилась с ним, рассказала о своих планах, а затем, забрав вещи, переехала к нему, в свободную комнату, где пересидела несколько дней. На работе она подала заявление об увольнении и ухитрилась записаться на церемонию бракосочетания в лондонской регистрационной конторе на ближайшие выходные.

— Я не хочу там никого видеть, кроме тебя, — сказала она. — Главное, побыстрей отделаться. Это все равно что сходить к врачу или к дантисту. Никаких торжеств и никакой суеты.

Выслушав сестру и согласившись с ней, Бобби удивился, когда утром знаменательного дня зашел в комнату Марии и застал ее за примеркой шляпки перед зеркалом. Маленькой, красной, кокетливой шляпки. Мария смутилась.

— Понимаешь, — объяснила она, — вчера шла мимо магазина и вдруг увидела очень симпатичную шляпку. И подумала, что, в конце концов, надо же сделать хоть что-нибудь особенное. Ведь не каждый день выходишь замуж.

До отдела регистрации они добрались на такси, приехали рано и в ожидании Ронни укрылись от дождя под навесом ближайшего магазина. Мария надела шляпку и любовалась своим отражением в витрине на фоне разложенных журналов и объявлений сексуального характера.

В пять минут двенадцатого она посмотрела на часы:

— Он запаздывает.

Но Ронни не просто опоздал, он больше чем опоздал. Полчаса спустя суть дела стала очевидной. Подлец бросил ее в день свадьбы.

Перейдя через дорогу, Мария и Бобби вошли в маленькую закусочную. Они были единственными посетителями. Сидя у окна, они пили чай и пытались решить, что Марии теперь делать.

9. Мария в ссылке

Три года спустя опять идет дождь. Три года прошло, а дождь все идет. Вру, конечно. Бывали и солнечные деньки, но нас они не касаются. Теперь, чтобы найти Марию, вам пришлось бы отправиться далеко на север, ибо живет она в Честере. Красивый город, настоятельно рекомендую съездить туда на денек. Например, осенью в четверг было бы замечательно. Мы, однако, ведем речь о летнем вторнике, а дождь по-прежнему льет, — но что вы хотите, это же Англия. Мария идет домой с работы; мы застали ее, к вашему удовольствию, предающейся любопытным размышлениям. Правда, по ней этого не скажешь. С виду с ней ничего особенного не происходит, но, с другой стороны, в Честере нам пришлось бы долго и терпеливо подкарауливать Марию, чтобы застать ее за каким-нибудь особенным занятием. Если ее более счастливые дни в Лондоне напоминали спокойное море, то жизнь в Честере напоминает пустыню. Не слишком удачный образ, ибо он не учитывает дождь. На самом деле я хочу сказать, как вы уже наверняка догадались, что жизнь Марии в этот период была чрезвычайно тягомотной, и под тягомотностью я подразумеваю не отсутствие интересных событий, хотя их действительно не было, но то, что эта жизнь проживалась в вязком состоянии ума и воспринималась замутненным — возможно, непоправимо — сознанием.

Мне ли не знать, каково сейчас Марии. У меня тоже имеются нерадостные воспоминания о Честере, но город здесь ни при чем, ни в коей мере. Вы только гляньте на эти прекрасные старинные дома и на великолепный собор. Марии особенно нравился собор, что странно, ибо она никогда не проявляла склонности к религии. Тем не менее одним из ее немногих удовольствий было зайти в собор светлым летним вечером, когда в храме полно народу, опуститься на колени, а затем — если Мария была на взводе — яростно обругать Создателя либо — в спокойном настроении — предъявить ему веские обвинения в профессиональной некомпетентности с последующими доказательствами. Все это она проделывала молча, разумеется, дабы не потревожить товарищей по молитве. Мария, от природы человек доверчивый, всю жизнь верила в Бога, но, с другой стороны, не наблюдала ни малейших признаков его веры в нее. Она наведывалась в собор часто, словно призрак, окрестной территорией Мария тоже не пренебрегала. Немало вечеров и полуденных часов провела она в Поминальном саду, тенистом местечке, ничем не примечательном, кроме названия. Какая возможность для метафоры! К сожалению, у нас нет времени. В том саду у соборной стены стоит скамья, где вы, возможно, частенько видели Марию, погруженную, судя по всему, в размышления, или в грустные воспоминания, или в романтические мечты. Но на самом деле ее голова была абсолютно пуста, если только Мария не раздумывала, что бы ей съесть на ужин — равиоли или тортеллини. Немало выпадало вечеров и немало дней, когда одинокие молодые мужчины останавливались и устремляли на нее взгляд, исполненный желания, либо подсаживались рядом на скамью и заводили соответствующую беседу, либо набрасывались на Марию с сексуальными намерениями, когда никто не видит. Даже здесь, среди мертвых, не существовало никакой гарантии, что Марию оставят в покое, а ведь ничего более она не желала и не просила у этого мира. Правда, поскольку ее еще ни разу в жизни по-настоящему не оставляли в покое, она не могла знать, действительно ли этого хочет, а так как точность в наши дни правит бал, скажем лучше, что Мария хотела лишь одного — шанса выяснить, понравится ей, если ее оставят в покое, или нет. В конце концов, все остальное ей не понравилось.

Но она и так живет одна, возразите вы. Или возразили бы, если бы я довел это обстоятельство до вашего сведения, но я не довел, потому что умный читатель, если уж на то пошло, должен сам сообразить. Верно, Мария жила одна и, казалось бы, могла наслаждаться одиночеством сколько влезет. Однако в действительности все обстояло иначе. Настоящая извращенка, подумаете вы. Но, уверяю вас, ситуация объясняется довольно просто: именно в собственном доме Мария чувствовала себя наименее одинокой. Более всего ей хотелось сбежать от себя самой. Согласен, звучит банально. Но ничего не поделаешь, ибо то, что Мария (или ваш покорный слуга?) называла своим «я», вмещало целую толпу людей, самовольно оккупировавших это «я». Не стану напоминать их имена, со всеми самыми важными персонажами я вас уже познакомил. Бывшие друзья, бывшие мужья и коллеги, братья, матери, отцы и сыновья ни в какую не желали оставлять Марию в покое, и особенно когда она осталась одна. Их голоса и лица, а иногда и тела заполняли ее мысли, верховодили ее эмоциями, притупляли каждое до единого из ее чувств. Эти люди столь крепко угнездились в Марии, что ей приходилось всюду таскать их за собой, хотя они и весили не меньше тонны. Мария безмерно обрадовалась бы, умудрись она сбросить их где-нибудь на обочине.

Вот и в Честер Мария приехала в надежде отделаться от них. Почему в Честер? — спросите вы. В общем, она выбирала место более или менее наугад, но этот город обладал неким свойством, сильно говорившим в его пользу: ни Мария, ни кто-либо из ее знакомых никогда не был с ним связан. Видите ли, Мария по простоте душевной задумала начать новую жизнь. Она, похоже, верила, что стоит ей удалиться географически от тех людей и мест, с которыми она хотела расстаться, как они перестанут существовать. А если и не верила до конца, в прямом смысле слова (признаю, такая вера выглядит натяжкой), то полагала, что в любом случае стоит попытаться. Думаю, теперь вам понятно, в сколь тяжелом состоянии пребывала Мария накануне отъезда из Лондона. И уж никак не рассчитывала на то, что прочие персонажи двинутся следом за ней и заселят многочисленными фантомами ее дом и сознание.

Но посмотрите, через сколько ступенек я перемахнул: говорю о ее доме, даже не объяснив, где он находится и что из себя представляет. Так вот, Мария жила в большом стандартном доме, одном из длинного ряда таких же больших стандартных домов неподалеку от футбольного поля. Дом был трехэтажным и состоял из восьми комнат, Мария пользовалась лишь пятью из них. Что до остальных комнат, она могла бы сдавать их, если бы захотела, если бы, скажем, нуждалась в компании или в деньгах. Но она не нуждалась ни в компании, ни в деньгах. Ее работа хорошо оплачивалась. А работала она в женском приюте — кучка зданий, расположенных в тихом квартале города; точный адрес приюта держали в строгом секрете. Сюда приезжали женщины, вынужденные оставить своих мужей по причине жестокого обращения, насилия или каких-либо иных побочных явлений семейной жизни. Здесь они могли получить убежище и пожить некоторое время вместе с детьми, если требовалось, а заодно и почувствовать себя в относительной безопасности. Только не надо делать вывод, что у Марии внезапно развилось чувство социальной ответственности. Напротив, она считала свою работу унылой и неблагодарной. О приюте она узнала из объявления и нанялась туда, потому что ей предложили место, — все просто. Поначалу она обрадовалась, отчасти по той причине, что у нее появилась пища для размышлений, кроме собственного прошлого, отчасти же потому, что устала от вечной нехватки денег. Когда Мария приехала в Честер, денег у нее не было совсем, если не считать небольшой суммы, накопленной в Лондоне, которой как раз хватило на первый взнос за дом.

Итак, Мария жила одна. Она даже не захотела держать кошку. Все старые привычки были отброшены как доказавшие свою неэффективность. Она больше не слушала музыку в глубокой ночи, не сводя глаз с красного огонька на кассетнике. Теперь Мария предпочитала засыпать сразу. Сон стал одним из очень немногих занятий в ее жизни, которым она предавалась с относительным энтузиазмом. Разве что порою Мария обнаруживала, что ей снятся сны, и это бесило ее сильнее всего. Она просыпалась, чувствуя себя нагло обманутой. Существуют, как нам ведомо, две разновидности снов: хорошие и плохие — самая путаная классификация из всех мне известных. Мария не знала, какие из них ее больше раздражают. Сны — и тут я не сделаю открытия — не столько пересказываются, сколько фальсифицируются, потому бессмысленно описывать в подробностях видения Марии. Однако плохими назывались те, которые вгоняли ее в пот — столь страшно и противно ей было их смотреть — и от которых она просыпалась даже более измотанной, чем была, когда ложилась спать. Хорошими же — те, что омывали ее волнами надежды и беспричинным покоем, но, проснувшись, она с унынием осознавала, что эти прекрасные ощущения — всего лишь иллюзия. Потому она считала, что лучше вовсе не видеть снов. В тот период Марию по крайней мере утешало то, что сон приходил к ней быстро. Не вижу причин добавлять бессонницу к списку ее бед. Запасясь терпением, она проводила в ясном сознании не более пяти минут, прежде чем полностью отключиться. Бывало, удача отворачивалась от нее, и для таких случаев Мария разработала хитроумную и эффективную систему умственных упражнений, отлично заменявших анестезию. Она припоминала в алфавитном порядке названия двадцати шести различных недугов, причем начальные буквы не должны были повторяться, и ни разу не случилось, чтобы она зашла дальше желчекаменной болезни. Эту игру можно было бесконечно варьировать: болезни сменялись городами, овощами, поэтами, породами собак, сортами яблок, оттенками цвета, знаменитыми футболистами, философскими школами и направлениями критической мысли, музыкальными и хирургическими инструментами, кинорежиссерами (хотя Мария обнаружила, что перечисление режиссеров безнадежно стопорилось на букве «н»), реками, разновидностями транспорта, греческими богами, рыбой, религиозными сектами семнадцатого века или чем угодно. И та ночь, когда ей не удавалось выдавить из головы мысли о прошлом, когда она не проваливалась почти мгновенно в беспамятность сна, становилась действительно плохой ночью. Очень плохой. Однако такое случалось, и не раз. Фразы, голоса стучались в ее дверь, слезно упрашивая их впустить. И как же часто слышала она в эти секунды бдения: «Мужчина звонил… Не помню… Он назвался? Нет… Просил что-нибудь передать? Нет…»

Нет.

Что Мария меньше любила — будни или выходные? Трудно сказать. Выходные были тоскливее, потому что на работе она общалась с коллегами и с обитателями приюта — обычно вынужденно, но иногда и с охотой. А по выходным ей не с кем было поговорить, разве что с молодыми людьми, что приставали к ней у собора, или с кассиршами в супермаркете, где она закупала продукты на неделю. Она даже сама с собой разговаривала, просто чтобы не разучиться. Вряд ли стоило терять речевые навыки исключительно по причине недостатка практики, ведь никогда не знаешь, когда они снова могут пригодиться. Например, когда Мария стояла в очереди в супермаркете, негромкие смиренные возгласы срывались с ее губ: «Да пошли ты эту старую суку куда подальше» или «Говно и срань, срань и говно, и так каждый день». В результате на Марию косились. И, коли уж мы коснулись этой темы, заметим со всей откровенностью, что Мария в целом не пользовалась популярностью среди своих соседей. Они относились к ней скорее с подозрением, переходившим у некоторых в лютую ненависть. Намеренно Мария никого не обижала, но соседи не доверяли ей: во-первых, она жила одна и не отличалась общительностью, а во-вторых, ее фигура — когда она шла домой с работы пасмурными вечерами, ссутулившись от холода, с пластиковой косынкой на голове, защищавшей от дождя, — почему-то вгоняла в уныние. Кажется, я их понимаю; я сам прихожу в уныние, когда описываю все это.

Интересно, осталось ли что-нибудь еще, что вы бы хотели знать о пребывании Марии в Честере? Ездила ли она когда-нибудь в отпуск или на море? Нет, никогда. Общалась ли с родными? Очень редко писала им или разговаривала по телефону. Наведывались ли к ней погостить — ведь у нее так много свободных комнат! — старые друзья, те, что терзали ее воображение, когда она предавалась воспоминаниям? Излишний сарказм. Нет, разумеется, нет. Выходит, я рассказал вам все, что было необходимо рассказать. Однако, оглядываясь назад, вижу, что глава получилась довольно короткой. Зато почти без прямой речи, так что за свои денежки вы хоть что-то да получили. Давайте начистоту: я начинаю уставать от Марии и ее истории, точно так же как сама Мария начинает уставать от себя и своей истории. То забавное, что было в первых главах, похоже, сошло на нет, и я не удивлюсь, если узнаю, что Мария жаждет положить всему этому конец, скорый и безболезненный. Потому двинемся дальше, ибо мне осталось поведать лишь один эпизод из жизни Марии, и на том все закончится, и мы сможем распрощаться.

Вот так заболтаешься с читателем и невольно позабудешь, о чем вел речь. Разве я не сказал вам в начале главы, что в тот вторник, когда Мария шла с работы домой, ее мысли были заняты чем-то необычайно интересным? Понимаете ли, в тот день кое-что случилось. И случившееся разворошило в Марии чувства, пребывавшие в забвении и запустении многие годы. В приюте появилась новенькая с ребенком, мальчиком девяти лет. Они сбежали от мужа и отца, избившего их в пьяной ярости; Мария сразу признала в этих двоих няньку Анджелу и своего сына Эдварда.

10. Засловие

Неделю спустя.

Повинуясь порыву — похоже, с Марией еще случаются такие вещи, — она оказывается в непривычном для себя месте, то бишь на Честерском вокзале. Субботнее утро. Какая погода? Боже, ну почему вам всегда детали подавай! Ясно же, что облачно и возможны кратковременные дожди. Мария оглядывается: люди вокруг уезжают, приезжают, ждут — в основном последнее. Народу на платформе немного. Мария стоит у самого края, вертя головой то вправо, то влево: она не знает, с какой стороны придет поезд. Сегодня утром Мария направляется на юг. Она едет домой. Не спрашивайте меня, что ее подвигло на этот шаг, но, приняв решение, она почти рада вновь увидеть родных после стольких лет. Возможно, поездка обернется горьким разочарованием. Но нет, на сей раз я так не думаю. У Марии имеется отличный предлог для визита, а именно: ее пригласили на скромное торжество, которое состоится завтра в честь ее отца, ему исполняется шестьдесят. Что может быть лучше, существует ли более достойный способ отпраздновать юбилей, чем собраться всей семьей за большим столом на воскресный обед средь развалин прежней гостиной? Шучу. Дом практически целиком отстроен заново. Но хорошо бы, думает Мария, воспользоваться случаем и попытаться для разнообразия не забыть прошлое, но воссоздать его и таким образом прийти с ним к согласию, если удастся. Попробовать, по крайней мере, стоит.

Не возражаете, если я переключусь на прошедшее время? То, другое, я нахожу чересчур утомительным.

Несмотря на немногочисленность пассажиров, жизнь вокруг кипела, и эта деловитая вокзальная суета нравилась Марии. Она с удивлением обнаружила, что наблюдает за действиями носильщиков чуть ли не с интересом, а чувство, с каким она разглядывала пассажиров, граничило с любопытством. Кто они такие, размышляла Мария — естественно, с ленцой; а как еще это можно делать? — куда направляются и зачем? И предстоит ли кому-нибудь из них столь же важное путешествие, какое предстоит ей: возвращение в отчий дом после долгого отсутствия? Никто из этих путешественников, доложу я вам, не обращал ни малейшего внимания на Марию, хотя она и тянулась к ним всей душой. Они сочли бы ее любопытство неуместным, а ее сочувствие — непрошеным. Ведь у всех свои дела, которые надо делать даже по воскресеньям; к тому же в некоторые моменты и в некоторых местах — вокзал одно из них — мы более, чем обычно, норовим не выпячивать нашу зависимость друг от друга. Бросить пару слов кассиру, кивнуть служащему, пробивающему билет по пути на платформу, — и все, спасибо, хватит. Не то чтобы Мария подумывала, боже сохрани, вступить в беседу с незнакомцами, в чьей компании ей предстояло путешествовать. Однако у нее возникло странное чувство, абсолютно безотчетное и непростительное, будто ее игнорируют. И это чувство не покидало ее, пока не пришел поезд и она не устроилась на удобном месте в уголке.

Когда поезд уже набирал ход, в вагон вскарабкалась молодая женщина. Тяжело переводя дыхание, она прошла через купе, где сидела Мария, явно не собираясь там остаться, но поезд вдруг дернулся, и женщина упала на колени Марии. Обе рассмеялись, извинились, и в результате женщина решила-таки сесть напротив. Мария воспользовалась случаем, чтобы уточнить один момент, тревоживший ее.

— Это прямой поезд? — спросила она. — Или нам придется пересаживаться?

— Вам придется, — ответила женщина. — В Кру.

— Спасибо. Раньше я никогда этим поездом не ездила.

— А я часто езжу, — сказала женщина. — Вы живете не в Честере?

— В Честере. Просто поездами почти не пользуюсь.

— Ну, в каком-то смысле правильно делаете. На машине добраться много проще и дешевле, если пассажиров больше одного. Например, когда едешь всей семьей.

— У меня нет семьи. Я не замужем, — сказала Мария.

Должно быть, ее слова прозвучали стыдливо, потому что попутчица принялась ее утешать:

— Ну и что, я тоже не замужем.

— Вы живете одна? — полюбопытствовала Мария.

— Да. Я пробовала иначе, но в конце концов поняла, что мне лучше одной. Так, по крайней мере, только один человек действует мне на нервы. Меня зовут Мэри, между прочим.

— О… А я — Мария.

— Почти тезки.

Они рассмеялись.

— Я думала, — произнесла Мария, — мне уже начинало казаться, что я — единственная женщина на этом свете, которая живет одна.

— Да ну что вы, ничего подобного! Нас много, просто сидим себе тихонько и не высовываемся. Мы из тех, кто сообразил: можно успеть гораздо больше, если не тратить время на починку чужой одежды и глажку белья.

— Значит, вам нравится жить одной?

— Конечно. Я свободна. А это самое главное, разве не так?

— Наверное, — согласилась Мария, но пару секунд спустя не удержалась от вопроса: — Свободны делать что?

Мэри пожала плечами, вопрос ее слегка озадачил.

— То, что нравится, разумеется, — объяснила она. — А вы думаете иначе?

— Не знаю, — призналась Мария. — Иногда мне кажется, что за последние несколько лет я почти ни в чем не преуспела. С другой стороны, не уверена, что я вообще когда-либо преуспевала. И не очень понимаю, что это значит. Однажды я произвела на свет ребенка, мальчика, и это все. — Она улыбнулась, тут же стерла горестную улыбку с лица и повторила: — И все.

— Вы настроены слишком пессимистично, — с чувством произнесла Мэри. — Оглянитесь вокруг: как прекрасен мир! — Поезд подходил к промышленному Кру, так что момент она выбрала не самый подходящий. — Подумайте об удивительных возможностях, что кроются за каждым углом. Вспомните о любви и счастье, они тоже существуют.

Мария наскоро пораскинула мозгами и спросила:

— А вы не могли бы поточнее?

— Что делает меня счастливой, хотите знать?

— Ну, допустим.

— Тут все просто. По-моему, я больше всего счастлива, когда провожу время с моим парнем.

— Вашим парнем?

— Да. Он работает в Стоуке, а я в Честере, и каждые выходные я приезжаю к нему. Получается, что всю неделю я с радостью жду встречи. Конечно, в будни мы разговариваем по телефону. Звоним друг другу, по крайней мере, через день, то он мне, то я ему. Но оба считаем, что это очень важно — работать в разных местах и быть независимыми.

— Независимыми… Да, я понимаю, что вы имеете в виду.

— В конце концов, именно за это мы, женщины, столько боролись! И теперь я ворочу, что хочу, и ему вовсе не обязательно знать, что я делаю в Честере. Только не подумайте, будто я гуляю напропалую, но мы ведь и не женаты. А Кевина я люблю, он ужасно милый и все такое. Но молодость дается один раз, и я не понимаю, почему нельзя немного поразвлечься, пока солнышко светит, так сказать. Вот в чем главное преимущество одиночества, вы не согласны?

Мария кивнула без особой уверенности, скажем прямо.

— Взять, к примеру, вчерашний вечер. Обычно я уезжаю в Стоук в пятницу вечером, но вчера меня пригласили на вечеринку, и я решила задержаться. Позвонила Кевину, конечно, предупредить, и он не возражал. Такие уж у нас отношения. Мы — очень современная пара. Ладно, расскажу вам, что случилось на вечеринке. Я танцевала, играла музыка, — в общем, все как обычно. И вдруг ко мне подваливает какой-то малый и хватает меня за плечо. Не очень-то он был вежлив, но зато жутко красив. Мы разговорились, и тут он начал говорить мне такие грубости, вы не представляете. Знаете, как он меня назвал? — Мария не знала, как он ее назвал. — Он назвал меня «классной телкой, которую только трахать и трахать, пока стоит». Естественно, мне это польстило, несмотря ни на что…

Но рассказать эту захватывающую историю до конца Мэри не удалось, ее прервал громкий возглас: «Пересадка!» — и попутчицы сообразили, что поезд остановился.

— Вот и приехали. Здесь наши пути расходятся, — объявила Мэри. — Славно мы поболтали. Боюсь, вам придется самой довообразить, что случилось потом. Это было потрясающе, просто потрясающе! Счастливого отдыха! Куда, говорите, едете?

Эта беседа снабдила Марию пищей для размышлений на весь оставшийся путь. Размышлений не слишком оригинальных, но Мария сознавала, что сегодня они производят на нее более сильное впечатление, чем обычно. Пока поезд двигался к югу, былое бездумное оцепенение отступило под натиском настойчивых вопросов, важность которых она всегда ощущала, но которые никогда прежде не осмеливалась себе задать. Но теперь, задумавшись над этими вопросами, она признала — с любезной помощью разума и интуиции, — что на них нет ответов и никогда не будет, и потому размышление вскоре сменилось иным занятием, а именно медленно нараставшим узнаванием пейзажа за окном поезда. Узнаваемость крепла не за счет мелькания памятных видов, но за счет чувства, будто очертания холмов и полей, форма и цвет зданий — это уцелевшие памятники ее прежнему «я», о котором Мария давно позабыла. Разумеется, она понимала, что ее бывшее «я» не оживет — боже упаси! — но все вокруг напомнило ей о нем, и не сказать чтобы это было неприятно. Таковы были впечатления Марии, когда поезд наконец дотащился до станции и высадил ее в городе, где она родилась.

Время было обеденное, и Мария хотела есть. Но вокзальный буфет, невзирая на новый декор, выглядел столь же непривлекательно, как и раньше, и к тому же ей пришла в голову более заманчивая мысль. Она перекусит в старом кафе у подножия холма. Мария зашагала по направлению к центру, на автобусную остановку.

Автобус провез ее мимо школы Св. Джуда, которую, сообразила Мария, она не видела с тех пор, как закончила ее пятнадцать лет назад. Она смутно припомнила, как сидела в кабинете миссис Ледбеттер, принимая поздравления. Воспоминание не отличалось живостью: летним субботним днем нелегко нарисовать в воображении темный зимний вечер. Одна деталь тем не менее всплыла довольно отчетливо, и Мария вздохнула. Per ardua… Да уж.

Ее намерения перекусить оказались несбыточными, ибо, когда Мария добралась до конечной остановки, она обнаружила, что кафе больше не существует, словно его никогда и не было. Автозаправку, примыкавшую когда-то к кафе, расширили, чтобы построить еще и автомойку, и, надо полагать, кафе снесли, освобождая место. Мария нисколько не расстроилась, ведь она была не из тех, кто стоит на пути прогресса, однако сандвич пришелся бы сейчас очень кстати, и не столько в качестве символа былых времен, сколько по более настоятельной причине: Мария не ела с восьми утра. Долгая прогулка вверх по холму на пустой желудок представлялась малопривлекательной. Верно, она могла позвонить домой и попросить, чтобы за ней приехали, но она не стала этого делать. Вокруг почти ничего не изменилось: там несколько деревьев повалены, тут новый дом выстроен. Впрочем, самой существенной перемены Мария так и не заметила: ей потребовалось на десять минут больше, чтобы одолеть холм. Наконец она увидела родительский дом, который изо всех сил старался выглядеть как раньше. Мария прошла по дорожке, ведущей к дому, замялась на секунду и позвонила в дверь.

Не вижу необходимости описывать последовавшую сцену, тем более что придерживаться точных фактов в данном случае было бы затруднительно. Нет, мы двинемся дальше, выпустив примерно двадцать четыре часа, и присоединимся к Марии за семейным обедом, в половине второго, в воскресенье. Перед обедом семейство уже хлебнуло шерри и теперь откупорило бутылку вина (не очень хорошего вина, отметила Мария), ведь события, подобные сегодняшнему, не каждый день случаются. Бобби резал мясо, Мария раскладывала по тарелкам картошку со спаржей, родители же улыбались и внимательно наблюдали, явно довольные новизной своего положения — их обслуживали. Затем все принялись за еду. Мария забыла, как серьезно ее семья относится к поглощению пищи. Родня полностью сосредоточилась на содержимом тарелок, и хотя Мария поначалу пыталась завести беседу — похвалив, например, непревзойденное кулинарное искусство матери, несмотря на то что готовила в основном дочь, — ее замечания остались без ответа. Родители не произнесли ни слова, пока их тарелки не опустели. Даже Бобби, который, как вы помните, был столь говорлив за едой в главе седьмой, с серьезным видом следовал семейным традициям. Но в его распоряжении было больше времени, чтобы привыкнуть к этим традициям, и, вероятно, они уже не казались ему странными. Наконец отец нарушил тишину:

— Неплохое мясцо, нечего сказать. — Он аккуратно сложил вилку и нож на тарелке. — И отлично приготовлено. Картошка только немного разварилась.

Заметив, что бокал отца почти пуст, Бобби подлил ему вина.

— Я хочу сказать тост, — объявил он. Все взялись за бокалы, выжидательно глядя на Бобби. — За папу. С днем рождения!

— С днем рождения!

— Да, — произнес отец, — как время летит! Шестьдесят годков миновало, а кажется, будто и дня не прошло с тех пор, как вы были маленькими.

Люди всегда говорят нечто подобное на шестидесятый день рождения.

— С тех пор, как мы были маленькими, прошло не шестьдесят лет, — уточнил Бобби.

— Ну ты понимаешь, о чем я, — продолжал отец. — В такие дни начинаешь задумываться.

— Я купила тебе подарок, — перебила Мария.

Из ящика комода она вытащила маленький продолговатый пакет, завернутый в красную оберточную бумагу. В нем лежали золотые часы с браслетом.

— Часы! — воскликнул отец, с удовольствием разглядывая подарок. — А на крышке мое имя.

— Его выгравировали по моей просьбе.

Отец растроганно ее поцеловал.

— Я тронут, Мария. Глубоко тронут. И даже больше, я взволнован. Какой чудесный подарок отцу от дочери на шестидесятилетие. Надо же, я все еще для тебя что-то значу после стольких лет.

— И вещь не только декоративная, — подхватила его жена, — но и практичная.

— Точно. Ну конечно. Конечно, практичная. Вот посмотрю на часы и не только вспомню о моей дочке, но и время узнаю.

— Пойду принесу пудинг, — сказала Мария. — Бобби, ты поможешь мне убрать со стола?

Полагаю, она надеялась с помощью бытовой суеты пресечь прочувствованные разглагольствования отца, но было уже поздно. За звоном посуды Мария едва слышала именинника, но он продолжал дивиться вслух тому, как бежит время, забывая, очевидно, что было бы куда удивительнее, если бы время стояло на месте. Он все еще долдонил свое, когда Мария поставила перед ним десертную тарелку с яблочным пирогом и заварным кремом.

— Странно, правда, — не унимался отец, отправляя в рот большой кусок пирога, что ни в коей мере не помешало ему говорить. — Я отлично помню шестидесятилетие моего отца. Он выглядел и чувствовал себя так же, как я сейчас. — Отец вздохнул. — А через восемь лет он уже лежал в могиле. Никогда не забуду тот день. Мы сидели за нашим старым столом, пили, смеялись, словно беззаботные птахи.

— Как? В день его похорон? — спросил Бобби.

— Да не в день его похорон. Я говорю о его шестидесятилетии. Можешь ты послушать хоть раз? — Он повернулся к Марии, его тон смягчился: — Ты помнишь тот день?

— Нет.

— Тебе было всего три годика. Как же он тебя любил, твой дедушка. Бывало, посадит тебя на колени и давай подбрасывать вверх-вниз, тебя даже иногда тошнило. Он любил малышку Марию. Ты была его отрадой на старости лет, вы оба. Его внуки. — Он поднял бокал, но обнаружил, что тот пуст. — Да уж, что касается внуков, тут нам с матерью не сильно повезло.

Мария и Бобби переглянулись. Их мать закашляла.

— С внуками ты бы чувствовал себя старым, — заявил Бобби.

— И тебя бы раздражали шум и грязь, которую они разводят, — поддержала Мария.

— А уж это мне решать, — возразил отец и сумрачно поглядел на Бобби. — Тебе пора жениться, если хочешь знать. Не дело бегать за юбками всю жизнь.

— Я не бегаю за юбками, — ответил Бобби.

Во время недолгой паузы члены семьи внезапно сообразили, что он говорит правду.

— Кто хочет еще пирога? — заторопилась Мария.

— По-моему, надо сделать сегодня что-нибудь особенное всей семьей, — сказала мать, когда новые порции были разложены по тарелкам. — Пойти куда-нибудь всем вместе, как в старые добрые времена.

— Куда? — без энтузиазма осведомился Бобби.

— Да, куда? — тем же тоном подхватил отец.

— Давайте пойдем в парк, — предложила Мария.

— В какой парк?

— Ну, в парк. Куда вы нас водили, когда мы были детьми.

— Не помню никакого парка. Нет тут никакого парка.

— Да помнишь ты все. На холме, рядом с шоссе, — подсказала мать.

— А, этот, — протянул отец. — Про этот я помню. И зачем нам туда идти?

Нехотя он согласился, но, когда час спустя Мария спросила, готов ли он ехать, отец отказался наотрез. Через минуту по телевизору начнется футбольный матч местных команд, и, кроме того, он уже не молод, чтобы лазить по холмам. Не молод, скажешь тоже, возразила Мария. Всего пара седых волос, а ведешь себя так, словно ноги уже отнимаются. Нечего тыкать мне в глаза сединой, заворчал отец, у тебя самой она пробивается, и не солгал. И неужели на собственном шестидесятилетии человек не может делать, что хочет? Конечно, можешь, папа, согласилась Мария.

Если отец не идет, сказала мать, тогда и я, наверное, останусь с ним. Разговор происходил на кухне. Испеку торт, продолжала она, праздничный торт, попьем с ним чаю вечером. И булочек. Не хочется взбираться на этот огромный холм в такую жару. А вы с Бобби возьмите машину и поезжайте вдвоем, отлично прогуляетесь. Ладно, сказала Мария, так и сделаем.

Бобби сидел в саду, в тени сумахового дерева, прячась от солнца. Мария вынесла из дома два стакана лимонада со льдом, один отдала Бобби и села на траву рядом с его шезлонгом.

— Ты поедешь со мной в парк? — спросила она.

— А ты не хочешь одна прокатиться?

Между прочим, эта беседа протекает медленно, и не надо ее подгонять.

— Не очень. Мне надоело все делать одной.

— Наверное, я останусь дома. Объелся и в сон тянет.

Мария разочарованно потягивала лимонад.

— Что ты имел в виду, — спросила она, — когда он сказал, что тебе жениться пора, а ты ответил…

Смех Бобби, сколь тихим он ни был, не позволил ей закончить.

— Ты обожаешь окутывать меня тайнами, да? Помнишь Оксфорд? Когда я вышел поесть и вернулся только под утро.

— Опять ты меня дразнишь.

Бобби улыбнулся:

— Только потому, что тебе это нравится. — Он легонько пихнул ее ногой.

— Да, — подтвердила Мария. — Мне это нравится.

В результате Мария отправилась в загородный парк одна, и о том, что так получится, мы с вами могли бы догадаться с самого начала. Она ехала в отцовской машине, настроив приемник на Радио-3. Передавали сонату для скрипки фа-минор Прокофьева, одну из ее самых любимых вещей. Стройная гармония и блуждающая мелодия в конце первой части казались особенно созвучными мыслям Марии. У подножия холма она свернула на пустовавшую стоянку. На голубом небе не было ни облачка. Заперев машину, Мария двинулась вверх по холму.

Поначалу шум ветра был единственным звуком, который она слышала. Потом до нее долетели и гудение машин на шоссе, и пение птиц, и крики детей.

— Кейти! Кейти! — кричал ребенок, и у него получалось вот что:

Но на вершине холма было почти безлюдно. Лишь двое мужчин запускали модель аэроплана, да пожилая пара выгуливала собаку. Все прочее пространство досталось в распоряжение Марии, птиц и коров.

Она миновала высоченный электрический столб, который хорошо помнила, и оказалась на самом гребне. Какой-то доброхот, несомненно за плату, установил здесь топоскоп. Среди вас, вероятно, найдутся люди, кому это слово ни о чем не говорит, потому объясняю: топоскоп — это нечто вроде круглой карты, вырезанной в камне. У меня просто дар толкователя. Мария не без интереса обнаружила, что города Стаффорд и Личфилд лежат к северу, Ковентри и Рагби — к востоку, Челтенхем и Глостер — к югу, а Ладлоу — к западу. А у любопытного читателя появилась зацепка, чтобы с приблизительной точностью определить местонахождение Марии. Обратив взгляд на восток, она увидела жилые башни окраин Бирмингема, окутанные голубой дымкой, и возвышавшуюся над ними зеленую крышу сумасшедшего дома Рубери. Мария попыталась прикинуть, сколько времени прошло с тех пор, как она видела этот пейзаж в последний раз.

Она забралась на холм с особой целью, и к тому же бесстыдно ностальгической. Она надеялась, что это место напомнит ей о том дне, когда маленькая девочка по имени Мария, казавшаяся теперь в лучшем случае ее тезкой, пришла сюда вместе с семьей и потерялась, заплакала и упала в высокую траву. И холм напомнил, а что ему оставалось. Или, по крайней мере, заставил Марию задуматься о том дне, но в целом воспоминание получилось прискорбно бледным. Зелень вокруг занимала Марию куда сильнее, чем память о давно утраченном детстве. Бродя по траве в рассеянных поисках кочки, о которую она тогда споткнулась, Мария невольно заглядывалась на цветущий утесник, на шелестящие кусты остролиста, на сойку, мелькавшую перед глазами, на боярышник. Мать когда-то учила ее песенке про зяблика, скрывавшегося в боярышнике: «Корочку хлеба съем я без сыра, много ли зяблику надо». И что эта песенка делала в ее голове все эти годы? Марии вдруг стало жутко и грустно оттого, что родители так постарели. Но и грусть прошла, и на ее исходе Мария ощутила странную пустоту. Внезапно ей показалось, что парк не имеет никакого отношения к тому, что она помнила, он не принадлежит ни ее юности, ни среднему возрасту, ни памяти, ни надежде. Вот и хорошо, отныне Мария оставит все это позади.

Она услышала, как неподалеку запел жаворонок. Птица сидела на ветке боярышника и смотрела на Марию с пристальным интересом, можно сказать, завороженно. Мария ответила жаворонку таким же взглядом, некоторое время эти два существа не двигались с места, уставясь друг на друга. Лично я не берусь судить, о чем каждый из них думал в тот момент. Мне даже трудно определить, кто из этих двоих мне по-человечески ближе. Но давайте ради нашей истории примкнем к жаворонку, который в конце концов не выдержал пристального взгляда Марии. Вспорхнул с ветки и полетел. Взлетая, жаворонок оглянулся на Марию: она съежилась; сделал вираж — Мария зашевелилась, все сильнее убывая в размере; взмыл вверх и снова глянул на ее маленькую фигурку на склоне холма. Он поднимался выше и выше и вскоре уже не видел ничего, кроме холма, где мы и оставим героиню, пусть она наконец найдет успокоение, наша Мария, неразличимая пылинка, поворотившая назад, к дому, одинокая и равнодушная, равнодушная даже к смерти, которую, кто знает, может быть, уготовил для нее следующий — ближайший — случай.

Примечания

1

Чрез тяготы к звездам (лат.).

2

Норбер Генетт — французский художник (1854–1894).

3

Сэмюэл Джонсон (1709–1784) — английский писатель и философ.

Content

Джонатан Коу
Случайная женщина

1. Преждесловие

2. Мир выразительных взглядов

3. Два спутника

4. Дом

5. Последние дни

6. Ее первая ошибка

7. При своих

8. Праздник на улице Ронни

9. Мария в ссылке

10. Засловие

Примечания