Даниэла Стил

Драгоценные дары

Daniellе Steel

PRECIOUS GIFTS

Печатается с разрешения автора и литературных агентств Janklow & Nesbit Associates и Prava I Prevodi International Literary Agency.

© Danielle Steel, 2015

© Перевод. У. В. Сапцина, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

***

Моим чудесным и любящим детям Бити, Тревору, Тодду, Нику, Сэм, Виктории, Ванессе, Максу и Заре: вы – самые яркие звезды моих небес, моя надежда и мои мечты, мои самые дорогие воспоминания, мой источник любви и радости, вы – мое счастье… и моя жизнь.

Со всей душой и любовью, мама (Д.С.)

И Джону –

за наших чудесных детей, счастливые годы, лучшие годы моей жизни, за воспоминания, которыми я буду дорожить вечно, и за многочисленные дары.

Со всей моей любовью, Олив

Глава 1

Тимми Паркер сидела за письменным столом, подложив под себя ногу. В разгар утренней суматохи она перехватила резинкой длинные светлые волосы, и к полудню в них уже были заткнуты четыре карандаша и ручка. На Тимми были наброшенная поверх майки чистая, но мятая клетчатая рубашка с закатанными рукавами, рваные джинсы и высокие конверсы. И ни следа макияжа. Длинное и гибкое стройное тело она унаследовала от отца. Без каблуков ее рост составлял шесть футов, к своим двадцати девяти годам она успела получить в Колумбийском университете диплом магистра в области социальной помощи. И теперь трудилась в фонде, задачей которого было находить бесплатное или недорогое жилье для достойных кандидатов из числа бездомных Нью-Йорка, потому и сидела за своим письменным столом с шести утра, пытаясь наверстать упущенное. На столе горой громоздились папки. Тимми хотелось бы найти жилье для всех нуждающихся до единого, но она знала: если ей повезет и если она не оставит попытки достучаться до госучреждений, пользуясь всеми доступными ей средствами, тогда у одного-двух достойных кандидатов появится жилье. Определением «достойный» в фонде пользовались для обозначения наиболее нуждающихся.

Стоял изнурительно жаркий июльский день, а кондиционер в офисе, как обычно, отказывался работать. Тимми уже поняла: сегодня один из тех дней, когда все идет наперекосяк, и значит, ей предстоит сообщить плохие вести очередным отчаявшимся подопечным. Жестокие разочарования были постоянным элементом ее работы. Она жила в состоянии непрестанного возмущения тем, как несправедливо устроен мир, и насколько неэффективны ее попытки облегчить участь клиентов. Оказанием помощи бездомным она страстно увлеклась еще в юности, и была отзывчивой и преданной своему делу, но вечно негодовала по тому или иному поводу. В юности, встретившись с родными за ужином, она часто разражалась длинными монологами о социальных проблемах и потратила уже немало лет на попытки хоть что-нибудь изменить. И что самое главное, Тимми Паркер была не из тех, кто легко сдается: она неутомимо трудилась на благо тех, кому служила. Своих подопечных она не бросала даже после того, как для них находилось жилье. Потому что поселившись в малогабаритной муниципальной квартире, они оказывались в изоляции, лишались привычной системы помощи, на которую полагались, пока бродяжничали, и тогда угроза одиночества, отчаяния и суицида вставала перед ними в полный рост.

Тимми переполняли идеи о том, как сделать работу фонда более эффективной, но на их осуществление вечно не хватало ни денег, ни рабочих рук. В условиях экономического кризиса программы по преодолению бедности сокращали, средства частных фондов таяли на глазах, а правительство об этом и слушать не желало. Порой Тимми казалось, что она пытается вычерпать океан наперстком, особенно когда видела, как ускользают, словно песок между пальцев, люди, зря прождавшие больше года мест в бесплатной программе лечения от наркомании или в очереди на жилье. Женщинам на улицах жилось тяжелее, чем мужчинам, и они же чаще становились жертвами насилия в приютах. Ежедневно перед глазами Тимми проходила масса бюрократической макулатуры, которую она прилежно заполняла, пытаясь выбить нуждающимся пособие по инвалидности или помогая получить удостоверение личности. Подростки вызывали у нее особенно острое сочувствие, но с другой стороны, их было легче пристроить в какую-нибудь городскую молодежную программу, вдобавок они проявляли больше изобретательности, если приходилось выживать на улице. В этот день до полудня Тимми уже успела встретиться с шестью клиентами, и на послеобеденное время у нее было запланировано вдвое больше встреч. Она редко покидала офис раньше восьми-девяти часов вечера, а иногда засиживалась и до полуночи, и постоянно являлась на свое место задолго до начала рабочего дня. Работа была ее жизнью, и ни о чем другом она не мечтала.

Учась в аспирантуре, Тимми жила с парнем, который изменил ей с ее лучшей подругой. Потом была помолвлена с другим, который тоже изменял ей, но, к счастью, с незнакомой ей женщиной. Тимми порвала и с ним, с тех пор отдавала всю свою любовь, страсть и силы только работе и последние два года ни с кем не встречалась. Она часто повторяла, что женщины в ее семье несчастливы в любви. Ее младшая сестра Джульетта питала неизменную слабость к неудачникам. Они усаживались к ней на шею, пользуясь ее мягкостью и добротой, вытягивали из нее все, что могли, и в конце концов бросали ради другой. И удивлялась этому лишь сама Джульетта, которая вначале месяцами оплакивала потерю, а потом находила новую любовь, ничем не лучше прежней.

Мать сестер, Вероника, все двадцать лет после развода продолжала любить и поддерживать их отца, обаятельного красавца и опять-таки изменника. Она узнала, что муж изменял ей на протяжении всех лет брака, последней его пассией стала двадцатитрехлетняя супермодель. Он и после развода не перестал менять юных красоток, как перчатки, а Вероника не уставала оправдывать его, объясняя дочерям, что «такой уж он человек, ваш отец». Тимми слишком хорошо знала, что представляет собой их отец, и пришла к выводу, что все мужчины одинаковы: обаятельные и зачастую симпатичные, они крайне редко оказываются честными, и обычно изменяют женщинам, лгут им и используют их. По этой причине Тимми никогда не была дружна с отцом, и ужаснулась, когда обнаружила, что ее мужчины ведут себя в точности как он, хоть он и превосходит их обаянием и внешностью, и вдобавок в совершенстве владеет искусством обольщения. Немногим женщинам удавалось не поддаться его чарам. Ему не составило бы труда уговорить даже птицу спуститься с дерева, и за это Тимми ненавидела отца. Она терпеть не могла обаятельных обольстителей, а мать и сестра упрекали ее за то, что ненависть Тимми распространяется на всех мужчин без разбору. «Не на всех, – возражала она, – только на изменников и лжецов». Но к ней, увы, тянулись именно такие. И она сразу начинала подозревать неладное, как только кто-нибудь пытался ухаживать за ней.

Только младшая сестра Тимми, Джой, избежала общей участи. Она всегда считалась любимицей отца, потому что была красива и поразительно похожа на мать, сохранившую красоту даже в ее пятьдесят два года. У Джой, как и у Вероники, волосы были густыми и темными, кожа – белой и гладкой, как фарфор, глаза – оттенка фиалок, только Джой выросла выше матери ростом и, учась в колледже, подрабатывала моделью. С тех пор, как она научилась говорить, ей легко удавалось обводить отца вокруг пальчика и добиваться от него всего, чего ей хотелось, а остальных членов семьи она держала на расстоянии. Джой старательно оберегала свою независимость и сторонилась не только родных, но и мужчин, и нетрудно было догадаться, что она боится сердечных ран. Если у нее и завязывались отношения, то с мужчинами, живущими на другом конце страны или так же поглощенными своей карьерой, как и сама Джой, – словом, с теми, с кем было легко избежать сближения. Ею восхищались, ее обожали, но по-настоящему близких друзей у нее не было.

Тимми часто подчеркивала, что никто из них, троих сестер, не состоял в длительных и прочных отношениях, и приписывала это обстоятельство «семейному проклятию». Она считала, что отец обрек их на роковое влечение к мужчинам, не заслуживающим доверия. Эту черту своей натуры она так и не смогла изменить и больше не предпринимала попыток. Ей и без того хватало забот, и поискам жилья для своих подопечных она придавала гораздо больше значения, чем знакомству с мужчиной.

В промежутке между визитами клиентов на столе Тимми настойчиво зазвонил телефон, а ей пора было принять очередного посетителя. Она уже подумывала переключиться на голосовую почту, но, поскольку не хотела пропустить звонок какого-нибудь подопечного, попавшего в беду, или агентства недвижимости из тех, с которыми сегодня утром связывалась по телефону и электронной почте, решила ответить.

– Тимми Паркер, – коротко и официально представилась она. У нее было доброе сердце, о чем свидетельствовала ее работа, но никто не назвал бы ее милой и дружелюбной.

– Привет, Тимми, это Арнольд, – ответили ей, и по спине Тимми пробежал холодок. Голос на другом конце провода она узнала моментально. Арнольд Сэндс был адвокатом и близким другом ее отца, Тимми знала его с детства. Весь прошлый год отец тяжело болел, никак не мог оправиться после инсульта и был помещен в дом престарелых. Две недели назад, когда Тимми навещала его, он то приходил в себя, то снова впадал в беспамятство, а она молча смотрела на него и держала за руку. Левую сторону его тела парализовало, он, казалось, уменьшился в размерах, и было нестерпимо больно видеть его таким. Всю жизнь он был полон сил, бодр и весел, и выглядел гораздо моложе своих лет, пока с ним не случился инсульт. Весь прошлый год он постепенно старел до своих восьмидесяти. Тимми долгие годы не одобряла поступки отца, но все равно ее утешала мысль, что он у нее есть, вдобавок она втайне надеялась, что когда-нибудь все изменится, их отношения наладятся, и он, как по волшебству, превратится в человека, которому Тимми могла бы доверять. Поддержки от него никогда не видели ни сама Тимми, ни ее мать, ни ее сестры. Но мать простила его за это, а Тимми так и не смогла.

– Ты извини, что звоню тебе на работу, – Арнольд говорил серьезным тоном, и Тимми сразу поняла, что услышит дальше.

– Папа?..

– Прошлой ночью он тихо угас.

Все они знали, что это неизбежно, но не думали, что это надолго затянется. Джульетта навещала отца несколько раз в неделю, Джой последние два месяца не виделась с ним – она жила в Лос-Анджелесе, была занята, и, кажется, ей было просто невыносимо видеть его в таком состоянии. Поэтому она и делала все возможное, чтобы избежать визитов. Тимми ездила проведать отца каждые несколько недель, хоть эти поездки давались ей нелегко. Их мать виделась с бывшим мужем месяц назад, в июне, перед отъездом на юг Франции, где она сняла на два месяца дом возле Сен-Тропе. Прежде чем уехать, она провела весь день с Полом, а потом призналась Тимми, что, кажется, видела его в последний раз, но, к счастью, успела сказать ему все, что хотела. Вероника умолчала лишь о том, что Пол просил у нее прощения за то, что был никудышным мужем и даже другом, и она уехала успокоенная. В сущности, она смирилась еще много лет назад. Двадцать лет, прошедших после развода, – немалый срок, а Вероника не была злопамятной. Она не держала обиды ни на то, что ее брак распался, ни на причины, по которым это произошло, ни даже на то, что ей пришлось выплатить бывшему мужу огромные отступные, которые он с тех пор проматывал на других женщин, собственные дорогостоящие привычки и избыточную роскошь. Эти выплаты не ухудшили финансовое положение Вероники и ее дочерей. Мать обеспечивала их, отец – никогда.

– Мама уже знает? – тихо спросила Тимми. Этого известия она ждала и знала, что рано или поздно получит его, но не думала, что именно в этот день. Предсказать, когда все будет кончено, в точности не смог бы никто.

– Я решил сообщить тебе первой. Не знаю, захочешь ли ты сама связаться с матерью и сестрами. Возможно, она пожелает сама все уладить, – отчетливо выговорил он.

После развода с Вероникой, с которой отец сохранил дружеские отношения, в его жизни постоянных женщин больше не появлялось. Зато сменилась целая вереница девушек, в том числе моложе его дочерей, но все они разбежались сразу же, как он заболел. Пол не встречался с женщинами, способными оказать поддержку в трудную минуту, когда он был уже не в состоянии выписывать им чеки. Но вплоть до восьмидесяти лет его личная жизнь была бурной, и женщины по-прежнему теряли от него голову, как Вероника, когда ей был двадцать один год, а ему – сорок девять. Устоять против его красоты, обаяния и изысканности было почти невозможно. Даже медсестры в доме престарелых наперебой сплетничали о том, какой он видный мужчина. Тимми унаследовала внешность отца, но больше ничем не походила на него: она выросла серьезной, верной, трудолюбивой и надежной.

– Я позвоню маме часа через два, – деловито решила Тимми. – Сначала мне надо встретиться с двумя клиентами. Вы сможете позвонить моим сестрам? Они ожидают этого известия, так что оно не застанет их врасплох.

Но себе она призналась, что ей невыносимо грустно. Отца, который, в сущности, никогда и не был им отцом, не стало. Тимми поймала себя на мысли о том, что испытывает к случившемуся смешанные чувства, в том числе и боль утраты, которую, как она знала наверняка, ощутят и ее сестры. Их матери придется нелегко. Хоть отец и был главой семьи лишь формально, Вероника любила его на протяжении тридцати одного года – как мужа, брата, друга. В последние годы он почти заменил бывшей жене отца, и в самом деле по возрасту годился ей в отцы. А она питала к нему явно материнские чувства, особенно с тех пор, как он заболел. Отношения родителей Тимми так и не сумела понять. Они казались ей мучительно-неуместными, особенно для матери, но родители, по-видимому, ничего не имели против.

Им было тяжело, когда откровенный роман Пола со знаменитой моделью положил конец его браку с Вероникой. Потом стало еще хуже – когда Вероника узнала, что роман с моделью у ее мужа был не первым. Но после развода она почему-то простила его, они стали друзьями, и эти дружеские узы оказались гораздо прочнее брачных. Вероника говорила, что пошла на это ради детей. Но Тимми всегда казалось, что родители продолжали общаться только потому, что испытывали потребность друг в друге.

– Я предупрежу твоих сестер, чтобы не звонили матери, пока не получат известие от тебя, – со вздохом произнес Арнольд. Он знал, что будет скучать по давнему другу, как скучал весь прошлый год, с тех пор, как после инсульта Пол остался инвалидом, вдруг постарел и перестал быть похожим на прежнего себя.

– Спасибо, Арнольд, – тихо сказала Тимми. – Буду держать тебя в курсе.

Повесив трубку, некоторое время она сидела неподвижно, глядя в окно на унылую улицу нижнего Гарлема, где находился офис фонда. Возле пожарной колонки играли дети. Мысленно Тимми вернулась в прошлое, вспомнила, как в детстве считала отца кумиром – до того самого дня, когда после развода он, в сущности, исчез из ее жизни.

Когда родители развелись, ей было девять. Памятные моменты случались и потом – во время каникул и эпизодических, но всегда эффектных появлений отца на днях рождения или праздновании Рождества. Он казался прекрасной птицей в полете, во всем великолепии оперения. Поймать его было немыслимо – разве что полюбоваться им мельком, прежде чем он вновь скроется из виду, и невозможно будет предугадать, когда ему заблагорассудится появиться вновь. Он был воплощением нарциссизма, при этом неплохим, вот только предельно эгоцентричным человеком и никудышным отцом. За его грехи пришлось расплачиваться детям: Тимми – глубоко укоренившимся недоверием к мужчинам, похожим на отца, и вместе с тем – подсознательным влечением к мужчинам того же типа, Джульетте – тем, что она всякий раз влюблялась в неудачников и потребителей, а Джой – боязнью разочарований и того, что ее бросят, из-за чего она избегала какой бы то ни было привязанности. Впрочем, Джой была еще очень молода и вполне могла измениться. А Тимми уже убедилась, что с ней самой и Джульеттой это вряд ли произойдет. Жребий брошен, их привычки и убеждения уже устоялись. Теперь меняться будет слишком трудно.

Тимми поднялась и обошла вокруг стола, чтобы открыть дверь кабинета. В приемной ждали встречи с ней двое посетителей. Тимми улыбнулась обоим, попросила мужчину немного подождать, а женщину пригласила войти. Посетительница была моложе Тимми, со свалявшимися, как войлок, волосами и без зубов. На улицах она жила уже три года и с давних пор имела дело с наркотиками. Троих ее детей воспитывали приемные родители, все имущество посетительницы было у нее при себе – грязный спальный мешок и два пакета для мусора, набитых одеждой. Она дожидалась, когда освободится место для участия в программе лечения от наркомании, но Тимми нечем было порадовать ее. Работу по программе прекратили, и теперь посетительнице предстояло начинать все заново где-нибудь в другом месте – вставать в самый хвост очереди и ждать еще года два. Положение казалось безнадежным.

Тимми села за стол и принялась объяснять посетительнице, как обстоит дело. При этом она думала об отце и о том, какой нелепой, эгоистично и впустую потраченной выглядит его жизнь в сравнении с жизнью ее клиентов. Он ни разу пальцем о палец не ударил ради другого человека – кроме, пожалуй, женщин, с которыми встречался, да и то недолго, и самого себя. Он вел жизнь законченного сибарита, потакал всем своим желаниям, и отчасти именно поэтому Тимми работала так усердно. Повзрослев, она отчетливо осознала, что ни в коем случае не хочет стать хоть чем-нибудь похожей на отца. Так и получилось, и вот теперь ее отца не стало… Она вновь сосредоточилась мыслями на посетительнице и попыталась забыть об отце хотя бы на час-другой, пока не придет время позвонить маме и сообщать, что Пол умер. Тимми, как старшей из трех дочерей Вероники, всегда доставались самые трудные задачи: Джульетта ни за что не справилась бы с ними, а Джой отказывалась даже пытаться, поселившись вдали от родных в Лос-Анджелесе.

Звонок Арнольда застал Джульетту в ее маленькой булочной, расположенной в Парк-Слоуп – одном из районов Бруклина. Ежедневный обеденный наплыв посетителей был в разгаре. Булочная «Кухня Джульетты», в которой, кроме выпечки, продавались и сэндвичи, пользовалась популярностью все три года, прошедших с момента ее открытия. По настоянию матери Джульетта специализировалась на истории искусств и получила диплом магистра в Сорбонне – только чтобы обнаружить некоторое время спустя, посещая исключительно ради развлечения высшие кулинарные курсы «Кордон Блю», что выпечка – ее страсть. Она готовила сэндвичи и каждый день пекла бесподобные круассаны, продавала печенье, кексы, пирожки, приготовленные по рецептам, собственноручно собранным ею во Франции. Все планы Джульетты стать хранителем в музее или преподавателем оказались забытыми напрочь после кулинарных курсов. Только на кухне она чувствовала себя по-настоящему счастливой – заглядывая в духовку, подавая кружку дымящегося кофе пожилому посетителю, наливая горячий шоколад со взбитыми сливками малышу. Только здесь она могла удовлетворить свою потребность опекать и кормить людей, и потому ее скромная булочная процветала. После долгих споров и тщательных размышлений мать одолжила Джульетте денег на открытие своего дела, хоть и сожалела о заброшенной карьере искусствоведа. Вероника надеялась, что когда-нибудь Джульетта перерастет свое увлечение выпечкой. А пока, в свои двадцать восемь лет, Джульетта все еще была слишком юной. Вероника желала ей более интересной и интеллектуальной карьеры, чем работа в маленькой булочной, ей всегда нравилось думать, что Джульетта унаследовала тягу к искусству от нее и от своего деда, отца Вероники, заполучила ее генетическим путем. А Джульетта отказалась от искусства ради круассанов. Но как бы там ни было, мать помогла ей с кредитом.

Джульетта казалась более миниатюрной и нежной версией ее старшей сестры Тимми. Разница в возрасте между ними составляла всего один год, они росли как близнецы, но по характеру отличались, как день и ночь. И Тимми, и Джульетте достались отцовские зеленые глаза, Джульетта с детства была чуть полноватой, но миловидной. В отличие от рослой и тонкой Тимми, невысокая Джульетта обладала женственной округлостью форм и продолжала полнеть, поскольку первой пробовала все свои кулинарные шедевры. Как и у Тимми, волосы Джульетты были светлыми, но в детстве они ниспадали длинными, закрученными штопором локонами, и теперь все еще оставались волнистыми. Густые белокурые волосы особенно красили Джульетту, когда она распускала их, но за работой она не могла себе этого позволить и заплетала косу. Выбившиеся из нее пушистые кудряшки окружали ее лицо нежным ореолом. Все в Джульетте было милым и приятным, еще с детства она отличалась материнской заботливостью, стремилась всех опекать. Тимми часто повторяла, что Джульетта готова собрать под свое крыло всех незадачливых бедолаг мира, особенно мужчин.

Все романы Джульетты начинались потому, что мужчинам, с которыми она знакомилась, требовалась крыша над головой, деньги или работа. Поначалу они спали у нее в гостиной на диване, потом оказывались в ее постели, в конце концов добирались до ее банковского счета, которым некоторое время пользовались при поддержке и одобрении Джульетты, а потом, избалованные ее заботами, бросали ее ради других женщин. По мнению Тимми, одна и та же история повторялась слишком часто, чтобы считаться случайностью – скорее, она походила на закономерность или скверную привычку. Джульетта всегда ухитрялась отыскать видных мужчин, похожих на ее отца и без зазрения совести пользующихся ею. Среди них ни разу не попалось ни одного мало-мальски порядочного, обычно они усаживались ей на шею примерно на полгода, а затем бросали. Джульетта поначалу плакала, потом находила утешение в работе, придумывала несколько новых рецептов и набирала еще пару фунтов веса. Затем появлялся новый «птенчик с перебитым крылом» – мужчина в стесненных обстоятельствах. На миловидность Джульетты они слетались, как мухи на мед, поэтому ей не приходилось подолгу быть одной, – в отличие от Тимми, которая ни с кем не встречалась уже два года, приняв это решение и сердясь на себя за прежние просчеты. Джульетта же была готова простить любого, в том числе и себя, и, похоже, просто не умела учиться на ошибках. Единственной жертвой ее неудачных романов становилась лишь она сама. Самой яркой чертой ее характера была доброта ко всем окружающим – к ее покупателям, ее родным и ее мужчинам.

Она как раз заканчивала обслуживать одного из постоянных покупателей, когда позвонил Арнольд. Он знал, что в отличие от практичной Тимми, которую ничто не может выбить из колеи, Джульетта будет потрясена, потому и не хотел сообщать ей трагическую весть. Как и следовало ожидать, едва услышав, что ее отец скончался предыдущей ночью, Джульетта разрыдалась. К счастью, обеденный перерыв уже закончился, последний покупатель ушел, и на некоторое время она осталась в булочной одна.

Джульетта считала, что у нее сохранились наиболее близкие отношения с отцом, поскольку она была готова на все, лишь бы добиться его любви. По ее мнению, он был непогрешим. Еще до болезни она звонила ему каждый день, рассказывала о своей жизни, расспрашивала, как у него дела. В ее булочной отец побывал лишь однажды, но она делала вид, будто бы он заходит к ней постоянно. Она не задумывалась о том, что инициатором ежедневных телефонных разговоров с отцом всегда выступала она сама. Он не звонил никому из дочерей и порой неделями и месяцами от него не было никаких известий, пока дочери сами не звонили ему. Все отношения, в которых состоял Пол, были односторонними, старания в них прилагал не он, а другие. Тимми и Джой не тратили на это силы, а Джульетта продолжала упорствовать. Она даже привозила отцу домой свежую выпечку, чтобы он оценил ее новые рецепты. В ее попытках заслужить одобрение отца сквозило отчаяние.

А Пол Паркер и не думал никого осуждать – напротив, гордился своими дочерьми-красавицами. Просто не желал играть роль отца со всем, что принято понимать под этим словом. Дочери взрослели, и он предпочитал общаться с ними, как друг. Такой путаницы ролей с их матерью никогда не происходило: все дочери знали, что она им мать, а не подружка, хоть им и нравилось общаться с ней. Именно Вероника несла всю полноту ответственности за воспитание девочек, но Джульетта все-таки утверждала, что она близка с отцом. Как и предвидел Арнольд, она тяжело перенесла известие о смерти отца, словно и не замечала весь минувший год, что он стремительно угасает.

– А я думала, он выкарабкается… – всхлипнула она, вытирая глаза передником, и Арнольд вздохнул. Надежды на выздоровление Пола не было ни малейшей, долгие месяцы его состояние лишь ухудшалось. Но даже в последние недели, когда он почти не приходил в себя, Джульетта, навещая отца, разговаривала с ним, убежденная, что он ее слышит и обязательно поправится. Но этого не произошло, и Арнольд втайне считал смерть Пола удачным и милосердным исходом. Тот Пол, которого он знал и с которым дружил на протяжении тридцати лет, не захотел бы такой жизни. Арнольд печалился, глядя на него, еще недавно такого энергичного и полного сил, а теперь совсем беспомощного. Уход из жизни стал для Пола благом, и в разговорах, которые они с Арнольдом не раз вели за последний год, выяснилось, что Пол готов к смерти и не жалеет о том, что жизнь кончена. Но Джульетта не была готова отпустить отца – или расстаться со своими иллюзиями на его счет. Через двадцать минут, когда Арнольд уже заканчивал разговор, она по-прежнему плакала.

– Тимми обещала позвонить вашей матери через пару часов, так что пока не звони ей, – предупредил Арнольд.

– Не буду, – послушно ответила Джульетта, повесила трубку, бросилась к двери булочной и перевернула табличку «Открыто» обратной стороной. Наскоро написав объявление «Закрыто в связи со смертью родственника», она приклеила его скотчем к двери и ушла домой, в квартиру с одной спальней, на расстоянии четырех кварталов от булочной. Джульетта никогда не уделяла особого внимания обстановке своего дома: здесь она разве что спала, а все остальное время проводила на работе. Каждый день она приходила в булочную в четыре часа утра, готовила выпечку к завтраку для первых покупателей, обычно являвшихся к шести, простаивала за прилавком до семи часов вечера, потом возвращалась домой и несколько часов дремала перед телевизором, утомленная долгим днем. Как и у Тимми, вся ее жизнь вращалась вокруг работы.

Когда днем Джульетта вернулась домой, Арнольд уже звонил ее младшей сестре Джой. Дозвониться до нее было труднее, как он и предвидел: Джой вела совсем другую жизнь, нежели сестры. В Лос-Анджелесе она строила актерскую карьеру. У нее обнаружились большие способности к музыке, и мать уговаривала ее поступать в Джульярдскую школу, чтобы развить их. Но вместо этого Джой при первой же возможности бросила колледж и уехала в Лос-Анджелес. Она брала уроки вокала, которые оплачивала сама, работая официанткой, а когда полгода выступлений с одной музыкальной группой не дали никаких результатов, переключилась на уроки актерского мастерства и с тех пор не бросала их. Джой снялась в нескольких невзрачных рекламных роликах и эпизодических ролях на телевидении, и со временем рассчитывала на роль в сериале – ей особенно удавались комедийные роли. В свои двадцать шесть лет, спустя пять лет после переезда в Лос-Анджелес, она по-прежнему работала официанткой. Ее звездный час был еще впереди, и она верила, что он обязательно наступит. И отец тоже верил в это, и всегда подбадривал ее.

Джой отличалась редкой красотой: длинные темные волосы, огромные фиалковые глаза, точеная фигурка, и вдобавок голос настоящей певицы, хоть пела она теперь нечасто. Она охотно бралась за любую актерскую работу, какую только могла найти, ходила на все прослушивания и была готова вынести все трудности жизни начинающей актрисы. И не сомневалась, что когда-нибудь сделает блестящую карьеру. Сестрам она говорила, что если в Лос-Анджелесе не добьется успеха к тому времени, как ей исполнится тридцать, то попробует себя в Нью-Йорке, в каком-нибудь внебродвейском театре. А пока она не была готова ставить крест на эпизодических ролях в популярных сериалах, хоть ее заветной целью был Голливуд. Джой снялась в нескольких «мыльных операх», которые пускали в эфир в дневное время, но еще ни разу ей не доставались главные роли. Вероника смотрела дочь по телевизору, осталась довольна, но сетовала, что роли Джой слишком уж малы.

У Джой был парень, тоже актер. Он состоял в труппе, гастролирующей с посредственными постановками, и дома, в Лос-Анджелесе, появлялся редко. Джой почти не виделась с ним – впрочем, как и с другими мужчинами, которые появлялись в ее жизни. Она всегда выбирала тех, кто оставался недоступным эмоционально и далеким от нее физически. За последние пять лет, проведенных в Лос-Анджелесе, Джой отдалилась от родных. Ее жизнь была совершенно непохожа на жизнь ее сестер, между ними оставалось все меньше общего, Джой даже внешне заметно отличалась от них. Порой ей казалось, что ее подменили при рождении и что своим близким она не родная. И хотя отец всегда носился с ней, как курица с яйцом, в основном потому, что она была хорошенькой малышкой, Джой находила у себя мало общего с ним. Ее миловидность льстила его самолюбию, но Джой всегда подозревала, что на самом деле отец понятия не имеет, какой она человек, и не пытается понять.

В отношениях Джой с матерью давно возникли трения. Вероника по-прежнему расстраивалась из-за того, что Джой бросила колледж, но еще больше ее огорчал образ жизни, который вела младшая дочь, работая официанткой гораздо чаще, чем снимаясь в сериалах. Совсем не такой участи желала для нее Вероника. Джой была способна на большее, но зашла в тупик, и оставалось лишь надеяться, что она одумается и вернется в Нью-Йорк. По этому вопросу родители Джой никак не могли прийти к согласию, между ними вечно вспыхивали споры. Отец отмахивался: «Да пусть себе развлекается!», и, в сущности, не беспокоился о младшей дочери, а мать тревожилась за нее не на шутку. Старшие сестры не принимали Джой всерьез. Им казалось маловероятным, что она станет голливудской актрисой, к ее актерству они относились как к игре.

Но несмотря на все доводы родителей, Джой занималась делом, которое выбрала сама, ни у кого не просила помощи, зарабатывая вполне достаточно. Она мечтала найти приличного агента и менеджера получше, но пока не встретила подходящих кандидатов. Эта задача требовала времени. Ей нравилась выбранная работа, посвященные ей годы не казались потраченными напрасно. А время шло. Джой подыскала квартиру в Западном Голливуде, которая ей нравилась и была по карману. Звонок Арнольда застал ее на кастинге актеров для рекламного ролика. Видя, как тяжело болен отец, Джой понимала, к чему все идет, просто не ожидала услышать горестное известие именно сегодня. Очередь Джой на прослушивание была еще не скоро, и она вышла в коридор, чтобы поговорить с Арнольдом.

– А-а… – вырвалось у нее, когда Арнольд сообщил печальную весть, и оба умолкли. Джой не знала, что еще сказать. Как у ее сестер, у нее было связано с отцом немало разочарований, хотя она никогда не спорила и не ссорилась с ним. Однако Джой всегда испытывала странное чувство, когда отец называл ее своей любимицей открыто, в присутствии сестер: наедине с ней он об этом даже не заговаривал. Отец вообще ни с кем не вел задушевные разговоры. Поэтому Джой не верилось, что она и вправду его любимица, – просто ему почему-то нравились эти слова. Но несмотря ни на что, известие Арнольда глубоко опечалило ее: все-таки он приходился ей отцом, хоть и неважно справлялся с родительскими обязанностями.

– Как ты? Ничего? – спросил Арнольд, когда пауза затянулась.

– Да… наверное, просто не ожидала. Не думала, что это произойдет так скоро, – последние два месяца Джой не виделась с отцом, поэтому в отличие от сестер не знала, что он стремительно угасает. – Вы не знаете, когда похороны?

– Похоронами занимается Тимми. Она собирается позвонить вашей матери часа через два. А потом, наверное, родные свяжутся с тобой, – и Арнольд просто добавил: – Мне очень жаль, Джой. Все мы знаем, как он любил тебя. Ты всегда была папиной дочкой.

Джой кивнула, на ее глаза навернулись слезы.

– Знаю, – сдавленным голосом откликнулась она, внезапно ошеломленная мыслью, что отца больше нет. Как бы там ни было, он всегда одобрял ее актерскую карьеру и мечты стать звездой – в отличие от остальных близких, которые держались так, словно ее актерство – болезнь, которой она должна переболеть и забыть навсегда. Отец был ее самым увлеченным поклонником, она отправляла ему диски с записями всех своих ролей. И он утверждал, что с удовольствием посмотрел их все, хоть Джой и не знала, правда это или нет. Кроме отца, больше никто не хвалил ее работу.

– Увидимся на похоронах, – сочувственным тоном произнес Арнольд, и она вернулась в очередь актеров, ждущих прослушивания. Роль ей не досталась. Оцепенев, она думала лишь об отце. Внезапно утрата показалась ей ни с чем не сравнимой. Джой не ожидала, что смерть отца станет для нее таким ударом.

Днем она отправила эсэмэски обеим сестрам, и спросила у Тимми, можно ли остановиться у нее. И сразу же решила отправиться в Нью-Йорк ночным рейсом. Ей хотелось домой. Тимми ответила сразу же, приглашая к себе. Тимми жила в Вест-Виллидж, откуда было неудобно добираться до работы, но ей нравился этот старый район бывших скотобоен, а квартира с фиксированной арендной платой хоть и располагалась на третьем этаже дома без лифта, но была светлой и обладала своим шармом. Джой любила бывать у Тимми больше, чем в крохотной квартирке Джульетты в Бруклине, к тому же Тимми жила ближе к центру. Можно было остановиться и у матери, но у Тимми Джой чувствовала себя свободнее – там никто не высказывал мнение насчет ее жизни, вдобавок разочарованный взгляд матери ранил больнее слов. То, что Джой работает официанткой, расстраивало Веронику гораздо сильнее ее попыток стать актрисой, и эта тема неизменно всплывала в разговорах. Джой, как младшая в семье, порой не могла избавиться от ощущения, что с ней обращаются, будто ей четырнадцать лет, а не двадцать шесть. Теперь ей предстояло встретиться со всеми близкими сразу, и было странно думать, что отец больше не будет петь ей дифирамбы и звать ее деткой. Джой вдруг поняла, что не может представить себе мир, в котором нет отца, и слезы струились по ее щекам все время, пока она звонила в авиакомпанию и бронировала билет.

Проводив последнего посетителя, Тимми позвонила матери. На часах было уже четыре, но ей не хотелось звонить в спешке, зная, что ее ждут люди, едва выдерживающие бремя своих проблем. Взглянув на часы, Тимми сообразила, что во Франции уже десять вечера. Она терпеть не могла сообщать плохие новости в конце дня, зная, что в такое время они оставляют наиболее гнетущее впечатление, вынуждая всю ночь лежать без сна, погрузившись в тягостные мысли. Но выбора у нее не было: это известие не могло подождать до следующего утра. Тимми не могла допустить, чтобы ее мать узнала о смерти бывшего мужа от незнакомых людей, если она вдруг решит позвонить в дом престарелых и узнать, как у него дела, как она иногда делала. Поэтому Тимми собралась с духом и позвонила Веронике в Сен-Тропе. Мать ответила после второго сигнала. Они не созванивались несколько дней, но вечерний звонок Тимми Веронику не удивил.

– Привет, дорогая, – голос матери звучал молодо, как всегда. Родители Тимми всегда казались моложе своих лет, и она надеялась, что унаследовала эту их особенность. Правда, Тимми чувствовала себя в точности на свой возраст, а иногда и старше, словно несла всю тяжесть мира на своих плечах, особенно сейчас, когда звонила матери, чтобы сообщить горестную весть.

Тимми могла себе представить, как ужаснется мать, узнав о смерти мужа, хоть развелись они давным-давно. У Вероники не было родных, кроме Пола и детей. Ее мать умерла, когда ей минуло пятнадцать, отец – когда ей исполнился двадцать один год, потому она и вышла за Пола такой молодой, через год после того, как потеряла отца и осталась совсем одна, испуганная и беспомощная, несмотря на унаследованное от родителей крупное состояние. Это богатство и притянуло Пола, как магнит, когда они только познакомились, вдобавок его обладательница оказалась совсем юной и наивной красавицей.

– Привет, мама, – произнесла Тимми. – У меня плохие вести, – ей хотелось хоть немного подготовить мать к удару.

– Отец? – спросила Вероника, едва дыша и уже зная, что услышит. Она предчувствовала этот день, еще когда виделась с Полом в июне, и он тоже знал, что они видятся в последний раз. В тот день их переполняла любовь друг к другу.

– Мне звонил Арнольд. Отец умер прошлой ночью – как сказал Арнольд, спокойно, во сне, – на другом конце линии сначала было тихо, затем мать заплакала. Смерть бывшего мужа действительно стала для нее огромной потерей. Ведь они, в сущности, не расставались – просто он играл в ее жизни роль уже не мужа, а старшего брата, отца и друга.

– Как я тебе сочувствую, – всхлипнула Вероника, которая хорошо помнила, что значит лишиться отца. Сердце отца Вероники было разбито, когда ее мать умерла от лейкемии, от этого удара он так и не оправился. Отец Вероники, американец, входил в число ведущих финансистов Уолл-стрит; ее мать, француженка, была на тридцать пять лет моложе его. Он никак не ожидал, что потеряет ее, она была любовью всей его жизни и умерла совсем молодой. Болезнь протекала стремительно и убила ее всего за три месяца. Мари-Лаура де Бове вышла замуж за Филиппа Уитмена почти такой же молодой, как Вероника на момент ее замужества с Полом Паркером.

Вместе с родителями Вероника успела пожить в разных городах всего мира – Гонконге, Лондоне, Париже. В детстве она научилась китайскому, бегло говорила по-французски – благодаря матери-француженке и длительным пребываниям в Париже. С недавних пор французские корни Вероники настойчиво напоминали о себе, она проводила все больше времени в Париже, а на лето сняла дом на юге Франции и надеялась зазвать к себе дочерей хотя бы на несколько недель, но в этом году оказалось, что все трое слишком заняты, поэтому им не до путешествий. Несколькими годами ранее Вероника приобрела квартиру на острове Сен-Луи – в доме на Бетюнской набережной, с окнами, выходящими на Сену. Дом ее родителей в седьмом арондисмане, на улице Варенн, по-прежнему принадлежал Веронике, но там уже много лет никто не жил, только смотритель приходил наводить порядок и делать ремонт. Этот особняк восемнадцатого века выглядел внушительно, Веронике не хотелось расставаться с ним, но и приходить туда было слишком грустно. Ее родной дом хранил множество воспоминаний. Вероника и Пол часто гостили в нем в первые годы после женитьбы, но за последние двадцать лет, с момента развода, Вероника не провела в своем парижском доме ни единой ночи. Продавать его не было особой необходимости, поэтому она берегла его для дочерей.

Дед Вероники с материнской стороны был одним из самых уважаемых галеристов Парижа; ее отец, Филипп Уитмен, приобрел у него почти все его полотна импрессионистов, а затем и женился на его дочери. Брак родителей Вероники вызывал удивление тридцатипятилетней разницей в возрасте между ними, однако они всем сердцем любили друг друга, и у Вероники сохранилось множество воспоминаний о родителях, в окружении нежной и пылкой любви которых она росла.

После смерти родителей Вероника унаследовала не только принадлежавшую матери внушительную коллекцию живописи, в том числе несколько редчайших полотен, но и огромное, с умом вложенное и постоянно растущее состояние отца. В возрасте двадцати одного года, совсем юная и одинокая, Вероника разрывалась на два дома – в Нью-Йорке и в Париже. Парижский дом Мари-Лаура унаследовала от отца и не решилась продать.

Через несколько месяцев после смерти отца Вероника познакомилась с Полом Паркером на чьей-то свадьбе. Роман развивался стремительно, и через год, когда Веронике исполнилось двадцать два, они поженились. Она последовала по стопам матери, выбрав в мужья мужчину намного старше, и в тех обстоятельствах ее решение выглядело правильным. В отце она нуждалась гораздо больше, чем в муже. Женитьба на ней навсегда изменила жизнь Пола Паркера. Он родился в бедной, но аристократической семье, состоявшей в дальнем родстве с Асторами. Полу не составило труда приспособиться к образу жизни Вероники, хотя она всегда держалась более скромно и незаметно, нежели он. Компанейский и колоритный, элегантный и обаятельный, Пол жил на широкую ногу за счет жены, бросив скудно оплачиваемую работу, которую никогда не любил, и предаваясь праздности в роли мужа. Супруги были счастливы, особенно когда у них появились дети, но счастью пришел конец, после того как всплыла правда об измене Пола и о том, сколько у него насчитывается романов на стороне. При виде хорошенькой девушки он просто терял контроль над собой. Спустя десять лет брак Пола распался, но Вероника продолжала любить его даже после развода. Тимми подозревала, что мать по-прежнему любит бывшего мужа, хоть Вероника и утверждала, что они с ним просто друзья. Именно поэтому Тимми жалела о том, что не кому-нибудь, а ей пришлось известить мать о смерти Пола.

– Насчет похорон что-нибудь уже известно? – спросила мать, и Тимми призналась, что в тот день у нее не было ни минуты свободной и что тело покойного до сих пор находится в доме престарелых.

– Мне хотелось сначала поговорить с тобой, – объяснила Тимми, зная, что мать захочет сама заняться организацией похорон, поскольку у Пола не было других родственников, кроме нее и дочерей. И Вероника, и Пол росли единственными детьми в семье, поэтому рассчитывать на помощь кузенов или более дальней родни не приходилось.

– Я обо всем позабочусь, – тихо пообещала Вероника. – Завтра же вылетаю домой. А перед вылетом позвоню Фрэнку Кэмпбеллу.

Фрэнку принадлежала похоронная компания в фешенебельном районе на Мэдисон-авеню, именно к нему обращались все знакомые Вероники. Перед вылетом она решила также позвонить своему флористу и разместить некролог в «Нью-Йорк Таймс». Тимми вдруг подумалось: про ее отца почти нечего писать в некрологе – кроме того, что ему легко жилось, главным образом благодаря ее матери, оказавшей ему финансовую поддержку. Вероника подарила ему отпуск, затянувшийся на тридцать лет.

– Я так тебе сочувствую, мама, – искренне произнесла Тимми. Как бы она ни относилась к отцу, она понимала, что мать любила его всем сердцем.

– Ничего, дорогая. Он вряд ли захотел бы продлить такую жизнь. Его время пришло.

Они проговорили еще несколько минут, а когда наконец распрощались, Вероника сразу принялась звонить двум младшим дочерям. Джульетта плакала, сидя у себя дома.

– Завтра я возвращаюсь, – сообщила ей Вероника.

Во Франции уже близилась полночь, разговор затянулся. Джульетта была безутешна, вспоминая, каким прекрасным отцом был Пол. Вероника не спорила с ней, зная, что Джульетта уже не первый год живет в плену иллюзий. Тимми осуждала сестру, а Вероника молчала. Она знала наперечет все недостатки Пола как отца и мужа, но в присутствии дочерей никогда не критиковала его.

Начиная собираться в поездку, она дозвонилась до Джой, голос которой звучал бесстрастно и отрешенно.

– Я вылетаю сегодня ночным рейсом, – сообщила Джой матери.

Джой до сих пор не верилось, что у нее больше нет отца. Известие вызвало глубокий шок, дало ей понять, что она слишком долго отрицала очевидное.

После разговора с Джой Вероника вновь позвонила Тимми. Та все еще находилась в офисе, заполняя десятки бланков заявлений на социальные пособия.

– Совсем забыла: кто-нибудь уже звонил Берти? – волнуясь, спросила Вероника. Так звали сына Пола от первого брака, ему было восемь лет, когда Пол женился на Веронике. Когда Берти исполнилось четыре, его мать утонула. Вероника относилась к Берти, как к родному сыну, с тех пор, как вышла замуж за его отца, но любить этого ребенка было нелегко. Берти выглядел в точности как его отец, но даже в детстве не обладал его обаянием.

Со временем стало ясно, что Пол женился ради денег. Веронике понадобились годы, чтобы понять это, но несмотря ни на что, он все-таки любил ее. А Берти с самого детства интересовали только деньги, все, какие он мог заполучить. Все, что делал в жизни Пол, носило отпечаток изысканности, элегантности и стиля, а любые поступки Берти производили впечатление притворства и обмана. Его исключили из нескольких лучших школ Нью-Йорка за плохое поведение и воровство, из Дартмутского колледжа он вылетел за мошенничество. После колледжа он испробовал десятки схем быстрого обогащения – неизменно сомнительных и всякий раз заканчивающихся провалом. Теперь, в свои тридцать восемь лет, он вечно был на мели – по его собственным словам, «на грани убийства», и вечно норовил пожить у кого-нибудь в свободной комнате или переночевать на чужом диване. Деньги, полученные от Вероники, он все до последнего цента вложил в безнадежные предприятия, и даже Полу приходилось время от времени давать ему мелкие суммы, чтобы сын удержался на плаву. Берти всегда умудрялся растратить все, что имел, ввязаться в затяжной судебный процесс или потерять работу. Он вечно ходил по самому краю пропасти и еле сводил концы с концами.

Его поведение Вероника всегда объясняла тем, что он в раннем детстве лишился матери. И прилагала все старания, чтобы оказывать ему помощь и поддержку в юности, продолжая относиться к нему как к родному сыну даже после развода. Но несколько лет назад она перестала давать ему деньги: все они уходили в него, как в прорву. Последние два года Вероника не виделась с Берти, о чем не раз сожалела. Обычно он сам разыскивал ее, и то лишь в тех случаях, когда ему было что-нибудь нужно от нее.

Берти неистово завидовал своим сводным сестрам с тех пор, как они родились. В детстве он отбирал у них карманные деньги, хитрил, врал и изворачивался, его алчность быстро росла. Он всякий раз выбирал самый легкий путь из всех возможных. Но какое бы отвращение он ни вызывал, он, как-никак, приходился Полу родным сыном, значит, должен был узнать о смерти отца. Берти никогда не был женат, понятия не имел, есть ли у него дети, но на его руке вечно висела очередная потасканная девица. Тимми он ненавидел больше, чем других сестер, поэтому звонить ему она не хотела. Он не оставлял безуспешных попыток раскрутить ее на деньги, уверяя, что берет взаймы и всего на несколько недель, но Тимми слишком хорошо знала его и не давала ему ни цента.

Берти упрямо не желал верить, что его сестры сами зарабатывают себе на жизнь, поэтому лишних денег у них нет. Этот урок стремилась преподать им мать. К Берти Вероника проявила гораздо больше щедрости, пытаясь помочь ему встать на ноги, чего он так и не сделал. Однако она не хотела, чтобы девочки привыкли бездельничать или вели себя, как богатые наследницы, какие бы суммы они ни унаследовали от нее в конце концов. После смерти Вероники ее дочерям должно было достаться огромное состояние, а пока они могли рассчитывать лишь на свою зарплату, да на редкую помощь матери – вроде ссуды на булочную Джульетты. Дочерей Вероника воспитывала гораздо строже, чем непутевого пасынка, на которого в конце концов махнула рукой. Он вырос на редкость неприятным человеком, его избегали. Но сейчас уклониться от разговора с Берти было невозможно, и Вероника не собиралась это делать. Да, Берти давно не виделся с отцом, но Пола только что не стало. А Вероника всегда относилась к Берти с большим сочувствием, чем его отец, терпение которого лопнуло еще несколько лет назад, поскольку Берти и не думал прекращать тянуть с него деньги.

Закончив разговор с Тимми, Вероника позвонила Берти по номеру мобильника, который сама же и приобрела специально для него. Они не общались почти год, с тех пор, как с Полом случился инсульт. Берти не горел желанием навещать больного отца, вечно находил отговорки и уверял, что очень занят.

Берти ответил сразу же, явно не ожидая услышать голос мачехи. Она мягко объяснила, что его отец умер, и извинилась за то, что вынуждена сообщить ему эту весть.

– Ну, это меня не удивило, – холодно отозвался он. – Ты приедешь на похороны?

Этот вопрос изумил ее.

– Разумеется!

Берти не ошибся в своих предположениях: с начала лета она действительно жила во Франции.

– Я в Чикаго, но завтра к вечеру вернусь домой.

– Я позвоню тебе, как только все устрою, – пообещала она. – И конечно, ты сможешь поехать на похороны вместе с нами.

– Спасибо, я на своей машине.

Всем в одной машине им было бы тесно, но Вероника все равно сочла своим долгом предложить помощь Берти. Другой матери он не знал, и она жалела его, хоть он и не был милым ребенком, постоянно лгал и досаждал сестрам. Из-за него девочки то и дело плакали, и теперь между ними не осталось даже дружеских чувств. Все трое поставили на Берти крест. Только Вероника по-прежнему обращалась с ним ласково, хоть и уклонялась от любых просьб о деньгах.

Зная, сколько волнений Берти доставил Полу, она не могла не гадать, завещал ли Пол сыну хоть что-нибудь. Ей он об этом ни словом не обмолвился. У Пола мало что сохранилось, ему самому постоянно не хватало денег, но некоторая часть отступных, которые Вероника уплатила ему при разводе, все же уцелела, хоть остальное и растаяло с поразительной быстротой. Пол не желал жить по средствам, делал широкие жесты и слишком много тратил на женщин. В этом отношении он так и не изменился. Вдобавок Полу все еще принадлежал шато, купленный Вероникой для них двоих во Франции и подаренный ему при разводе. Поначалу Пол всеми силами стремился заполучить шато, а когда заполучил, то сразу потерял к нему интерес, как бывало всегда. Сейчас шато был заперт, и Вероника знала, что Пол не бывал там уже лет десять. Видимо, он завещал его всем четырем своим детям, так что девочкам придется пользоваться шато вместе с Берти – или, скорее, продать и поделить вырученные деньги. Никому из них не нужна такая обуза, как быстро ветшающий французский шато, зато все они только выиграют от его продажи, особенно Берти. Логично, если Берти достанется четверть всего отцовского имущества, даже если все, что имел Пол, он получил от Вероники. Все-таки Берти его сын, каким бы он ни был, так что он вправе претендовать на деньги, которые Вероника отдала Полу.

Закончив разговор с Берти, она легла спать, думая о предстоящих делах и организации похорон. Тимми пообещала помочь ей. Самым странным было осознание, что Пола больше нет. Вероника знала, что будет скучать по нему. С ним было приятно поговорить, порой они прекрасно проводили время даже после того, как развелись. Вероника больше не любила его, ее чувства улетучились давным-давно, и слава богу. Но она по-прежнему считала, что он занимает важное место в ее жизни. Потерять его было нелегко. Вероника уснула, думая о счастливом десятилетии их брака – лучших годах ее жизни. Никто и никогда не сравнится с великолепным Полом Паркером. Таких, как он, больше нет на свете. Несмотря на все его недостатки, в ту ночь его дочери думали о том, сколько у него имелось достоинств. Пол был единственным и неповторимым.

Глава 2

Прилетевшая ночным рейсом из Лос-Анджелеса Джой успела застать Тимми дома. Джой должна была появиться у нее в семь, поэтому Тимми согласилась подождать. Сразу после приземления Джой отправила сестре сообщение, подтвердив, что приедет к назначенному часу. Она была такой же организованной и надежной, как ее старшая сестра, а Джульетта особой педантичностью не отличалась, порой витала в облаках и была самой чувствительной из трех сестер. Накануне вечером Тимми разговаривала с убитой горем Джульеттой, для которой отец из кумира превратился в святого. Услышав это, Тимми испытала раздражение, но постаралась не подавать виду.

Вернувшись вчера вечером с работы, Тимми наскоро набросала текст некролога. Писать об отце было почти нечего, Тимми никогда не проявляла к нему чрезмерной снисходительности. Некролог со словами «удачливый охотник за приданым скончался в Нью-Йорке через год после инсульта» выглядел неуместно. Тимми думала как раз об этом, пока писала, что ее отец закончил Принстонский университет, был женат дважды и все его четверо детей, перечисленных поименно, скорбят об утрате. Его карьера была краткой и бесславной, он выполнял незначительную и ничем не примечательную работу в малоизвестном банке, потом в сфере торговли недвижимостью, пока встреча с матерью Тимми не стала для него неожиданным подарком судьбы. Этим обстоятельствам Вероника не придавала значения, но и не скрывала их от детей. Все состояние, которым располагал Пол, досталось ему от жены. Тимми невыносимо было думать, что он изменял Веронике и в итоге разрушил иллюзии на его счет не только у жены, но и у детей.

Обаятельный красавец Пол приковывал к себе взгляды, входя в любую комнату, был украшением любого застолья, но в жизни не добился ровным счетом ничего, а его пристрастие к молодым хорошеньким пустышкам ничего не привнесло в его жизнь и не прибавило ни строчки в его резюме. Он жил одним днем, стремился лишь к развлечениям, никогда не задумывался ни о будущем, ни о последствиях своих поступков, и таким остался до самого конца. Его последней компаньонкой была юная русская красотка, которая испарилась, едва узнав, что Пол заболел. По крайней мере, им не пришлось иметь с ней дело, с облегчением думала Тимми. Им с лихвой хватит и Берти, который наверняка будет сражаться за каждый цент. Тимми точно знала, что представляет собой Берти, как знали ее мать и сестры, и обычно старалась не вспоминать о нем. В последние годы они почти не виделись, и были рады этому. Берти тоже их избегал, поскольку это общение не сулило ему никакой выгоды. Казалось, он унаследовал только худшие отцовские черты, усиленные многократно и не смягченные никакими достоинствами. Пол сам так говорил.

Открыв дверь, Тимми увидела на пороге заспанную, но по-прежнему удивительно красивую Джой. Она была в короткой белой юбке и футболке, и даже в сандалиях без каблука не уступала ростом Тимми, но в остальном они ничуть не походили друг на друга. Светловолосой Тимми досталась аристократическая внешность отца, а Джой выглядела просто ослепительно с ее темными волосами, глазами оттенка фиалок и сливочно-белой кожей. От матери она унаследовала внешность, от отца – рост. Тимми довольно давно не виделась с младшей сестрой, хотя время от времени разговаривала с ней по телефону. Джой обычно забывала перезванивать и лишь нехотя поддерживала связь с родными. С Джульеттой Тимми общалась гораздо чаще, а Джой была слишком занята прослушиваниями, кастингами, просмотрами, съемками, и в перерывах между ними – работой официантки.

Сестры обнялись. Джой долгую минуту льнула к старшей сестре, и обе думали об отце.

– Не верится, что его больше нет, – сиплым голосом выговорила Джой, проходя в комнату. – Наверное, я думала, что он будет жить вечно.

– Все мы так считали, – отозвалась Тимми, наливая в кружку кофе и подавая сестре. Сегодня на Тимми была снова клетчатая, но другая рубашка, чистые джинсы и те же конверсы, как и днем раньше. Получился непритязательный облик в стиле унисекс, так одевались все сотрудники фонда, поэтому мало чем отличались от своих бездомных клиентов. Тимми улыбнулась, отметив, как сексуально и юно Джой выглядит в своей мини-юбке. Бесспорно, в семье она была первой красавицей, как и утверждал отец. Она казалась усовершенствованной, более рослой версией своей матери, к облику которой прибавили изрядную дозу сексапильности. Мать выглядела гораздо скромнее и серьезнее, несмотря на все сходство с младшей дочерью. Отцовский рост пошел на пользу внешности всех троих дочерей.

– Мама прилетает днем, – сообщила Тимми. – Она послала мне эсэмэску, когда садилась на самолет в Ницце три часа назад. Я сказала ей, что ты остановишься у меня.

Услышав это, Вероника не удивилась, поскольку Джой, оказавшись в Нью-Йорке, хоть это бывало редко, обычно гостила у Тимми. Им нравилось жить вместе неподалеку от центра, обычно они успевали наверстать упущенное за время разлуки и наговориться вдоволь. Тимми и выглядела старше, и была более зрелой по характеру; в детстве три года разницы между ними казались особенно заметными.

– Видимо, похороны состоятся через три дня. Мама решит, когда приедет.

– А потом она обратно в Сен-Тропе? – спросила Джой, чувствуя себя виноватой за то, что так и не нашла времени навестить мать во Франции этим летом. Впрочем, не смогла приехать и Тимми. А Джульетте было не до путешествий, поскольку никто не мог заменить ее в булочной – если не считать помощницы, но та не говорила по-английски и не внушала доверия. За три года работы Джульетта ни разу не устраивала себе выходных – до вчерашнего дня. А теперь ей хотелось посвятить остаток лета трауру, почтить память отца и заняться своей жизнью. Как и следовало ожидать, смерть отца повергла ее в шок.

– Она не говорила, – ответила Тимми. – Кажется, дом она сняла лишь до конца этого месяца. И, по-моему, ей там одиноко.

Но и в Нью-Йорке Веронике было нечем заняться. Пока дочери взрослели, в ее жизни хватало событий, но последние несколько лет она не знала, куда себя девать.

С недавних пор она поговаривала о том, что хочет вновь начать писать красками, но не сделала никаких шагов в этом направлении. Она была одаренной художницей-портретисткой, училась в Академии художеств в Париже, но с тех пор, как родились дочери, рисовала от случая к случаю и утверждала, что ей не хватает времени. Теперь же времени ей хватало с избытком, но перерыв в занятиях живописью оказался слишком продолжительным. Чем заполнить дни, она понятия не имела. Правда, она помногу читала, ездила в Париж, участвовала в благотворительной работе, но пока что не нашла себе дела, которое захватило бы ее целиком. После развода с Полом она встречалась с несколькими мужчинами, но серьезных отношений у нее не сложилось. С Полом она проводила достаточно времени, чтобы не страдать от одиночества и не испытывать потребности найти кого-нибудь другого. Минувшей ночью Тимми задумалась, изменится ли что-нибудь теперь, со смертью Пола, будет ли ее мать проявлять больше интереса к мужчинам. Впрочем, Вероника часто повторяла, что в свои пятьдесят два года она уже слишком стара, и Тимми не спорила с ней, поскольку даже в свои двадцать девять ощущала себя слишком старой, чтобы повторять попытки, – точнее, чересчур обескураженной и разочарованной. Тимми осточертели изменники и обманщики, но Веронику, казалось, обошло стороной ожесточение, которому поддалась ее старшая дочь. По крайней мере, пока у Тимми не было ни малейшего желания кого-то искать – в отличие от Джульетты, дверь в жизнь которой всегда была открыта для неудачников, и Джой, у которой всегда был парень, пусть даже они не жили подолгу вместе.

– Попробую вернуться пораньше, – пообещала Тимми, – к тому времени и мама приедет. Я сказала ей, что мы сходим к Фрэнку Кэмпбеллу вместе. Вот увидишь, мама все успеет продумать и распланировать еще до посадки.

Обе улыбнулись: это была чистая правда. Организованность их матери была безупречна, во всех ее делах царил полный порядок. Она превосходно справлялась с ролью матери и жены, и поэтому теперь, когда ей было нечем заняться, кроме собственной жизни, ей приходилось еще тяжелее.

Тимми поцеловала Джой и ушла. На работу она явилась на этот раз позднее, чем обычно, в восемь, и пока шла от станции метро до офиса, снова задумалась об отце. Во многих отношениях он вечно отсутствовал в их жизни, и в то же время объединял их, скреплял узы между ними. По-прежнему не верилось, что его больше нет.

В офисе ей едва хватило времени, чтобы разобрать папки с делами на своем столе, а в девять ее уже ждали первые трое посетителей – Тимми была лишь рада отвлечься от тягостных и сумбурных мыслей о смерти отца.

К тому времени, как самолет приземлился в аэропорту Кеннеди, Вероника успела составить несколько списков. Ей предстояло созвониться с банкетной службой, со священником и флористом, забрать гроб, заказанный Тимми в компании Кэмпбелла, приобрести участок на кладбище, договориться о публикации некролога в «Таймс» и попросить нескольких знакомых Пола вынести гроб из церкви. Берти мог бы стать одним из носильщиков, Арнольд Сэндс – вторым, но требовалось найти еще шестерых. Близких друзей у Пола не было. Он предпочитал общество женщин, его знакомства были в основном шапочными, люди, с которыми он встречался в обществе, не считали его другом. Все эти обстоятельства указывали на то, что уже было давно известно Веронике: многое в жизни Пола было поверхностным, неглубоким. Для него все оставалось игрой и развлечением, любых обязанностей он по возможности избегал. С этим было нелегко примириться людям, которые по-настоящему дорожили им – к примеру, Арнольду Сэндсу, не только лучшему другу Пола, но и его доверенному лицу. Вероника снова задумалась о том, как странно сознавать, что Пола больше нет. Хорошо, что ей предстоит заниматься похоронами, поэтому времени на размышления у нее просто не останется, и все-таки в сердце мало-помалу прокрадывалась тоска.

Представитель авиакомпании «Эйр Франс» проводил ее в здание аэропорта и провел через таможню и иммиграционный контроль, поскольку декларировать ей было нечего. Вероника была одета в простое платье из черного хлопка – эта одежда казалась ей уместной, учитывая причины, по которым она вернулась домой. Формально вдовой Пола она не считалась, но чувствовала себя так, будто потеряла мужа. Ей пришлось напомнить себе, как сделала Тимми в телефонном разговоре, что они с Полом давно в разводе. И все-таки она только что лишилась важной составляющей своей жизни. Ей вспомнилась нестерпимая боль, которую она испытала, потеряв родителей будучи совсем юной девушкой. С тех пор она могла положиться лишь на Пола. А теперь – только на саму себя. Правда, после развода она перестала рассчитывать на Пола и все решения принимала сама, зато он все чаще обращался за советом к ней. Старея, он спрашивал ее мнения, когда у него возникали проблемы или требовались решения. Из них двоих с возрастом мудрее стала она, и Пол прекрасно понимал это. Он ждал, что она сама справится с любой задачей, которая касалась их детей, знать не хотел про их проблемы, – его интересовали лишь достижения. С Полом хорошо было делиться радостями. А Вероника была надежной опорой, прочным фундаментом, на котором строилась жизнь ее дочерей, человеком, на которого они всегда могли рассчитывать. При этом Пол лишь числился главой семьи, но на самом деле не был им.

В квартире Веронику ждала ее экономка Кармина. Она выразила соболезнования хозяйке, сказала, что мистер Пол был прекрасным человеком, и перекрестилась. В то время, когда Пол изменял Веронике, Кармина еще не служила у нее, а в дальнейшем Пол был любезен с ней, как со всеми вокруг. Любить его было проще простого – тем, кто ничего от него не ждал.

Пока Кармина разбирала багаж, Вероника прошла к себе в кабинет и принялась звонить по списку, затем отправила Тимми сообщение, что она дома. Только когда с первыми делами было покончено, она откинулась на спинку кресла и выпила чаю, приготовленного Карминой. Экономка приходила лишь днем, по вечерам Вероника не нуждалась в компании, предпочитая одиночество. Когда ей хотелось есть, она готовила себе что-нибудь легкое сама, никого не утруждая кухонными хлопотами. Так она жила и в Париже – прислуга приходила наводить порядок днем, а к вечеру уходила. Как только дочери выросли, Вероника предельно упростила свою жизнь и почти полностью отказалась от посторонней помощи. Но до развода Пол настаивал на том, что без многочисленной прислуги им не обойтись, тем более что девочки были еще слишком малы. Нынешнее положение вещей устраивало Веронику гораздо больше. Ей не нравилось, когда вокруг нее хлопотали, однако сейчас она радовалась Кармине, а ее квартира на Пятой авеню была достаточно просторной, поэтому присутствие экономки ее не угнетало.

Две из комнат квартиры Вероника отвела для гостей, из окон ее спальни и кабинета открывался великолепный вид на Центральный парк, стены идеально подходили для коллекции живописи. Она по-прежнему владела многими картинами из собрания импрессионистов ее деда, отослав в Париж лишь некоторые из них. В нью-йоркской квартире разместились несколько полотен Ренуара, Дега, Писарро, любимая Мэри Кэссетт в спальне, обожаемый Шагал и Пикассо в столовой, множество маленьких работ Коро и других живописцев, а также несколько рисунков Ренуара. Квартира была элегантно отделана в спокойных тонах. Вероника предпочитала простые качественные вещи и всегда питала страсть к живописи.

В коридоре, ведущем к спальням, она повесила несколько собственных работ, в том числе портрет ее отца. Ей удавалась живопись маслом, особенно женщины в стиле Джона Сингера Сарджента. Вопрос о том, есть ли у нее талант, даже не возникал, хотя долгие годы она ничего не предпринимала, чтобы развить его, – разве что порой делала наброски, да еще написала прелестные портреты своих детей, которые повесила у себя в гардеробной. Одним из ее главных увлечений было изучение подделок – которые, как она знала, интересовали и ее деда. Но и этой страсти она не давала волю, хотя умела отличать подделки от подлинников. Ее мать рисовала акварелью, и ее милые, приятные работы Вероника поместила в комнатах для гостей. Способности к живописи были заложены в генах этой семьи, но никто из дочерей Вероники никогда не пробовал рисовать. По-видимому, последним художником в семье предстояло стать ей самой.

Тимми позвонила в четыре, предложив матери встретиться в офисе компании Фрэнка Кэмпбелла, и Джой решила присоединиться к ним. Вероника дошла до офиса пешком и встретилась с дочерьми в вестибюле. Тимми не успела переодеться после работы, а Джой выбрала черную юбку еще короче прежней и туфли на шпильках. Казалось, она сошла со страниц модного журнала. Мать обрадовалась, увидев их, расцеловала обеих и поблагодарила за готовность помочь ей.

Три красавицы встретились с директором компании, чтобы организовать похороны Пола и чтение молитв накануне ночью. Пол не был верующим, в отличие от Вероники, поэтому она не стала проявлять религиозного рвения. Тем днем она поговорила со священником из церкви Святого Игнатия, назначив заупокойную службу на послезавтра. Все необходимые сведения она успела собрать к тому моменту, как директор пригласил их к себе в кабинет, и дочери не удивились этому, зная, что Вероника умеет предусмотреть все до мелочей.

Вскоре они покончили с тягостными делами в офисе Кэмпбелла, где директор упорно обращался к Веронике как к вдове, и было бесполезно объяснять, что она развелась с покойным двадцать лет назад. Потом они все вместе направились к Веронике, куда вскоре пришла и Джульетта, слишком расстроенная, чтобы присутствовать при встрече в похоронной компании. Растрепанная, заплаканная, она разрыдалась, едва войдя в квартиру, и еще долго всхлипывала в объятиях старшей сестры. Тимми воздержалась от резких замечаний в адрес отца, но Джой прочла по ее глазам, о чем она на самом деле думает. Ни для кого из сестер не было секретом отношение Тимми к Полу. Понадобился час, чтобы успокоить Джульетту, и только после этого они смогли перебраться на кухню, чтобы перекусить. Рабочий день Кармины уже закончился. Вероника предложила заказать еду из ресторана, но желающих не нашлось. Никто не притронулся даже к пирожкам, которые Джульетта принесла из своей булочной. Ее слегка полная фигура наглядно доказывала, что Джульетта сама пробует свой товар, в то время как мать и сестры проявляли больше осмотрительности в еде.

– Не могу поверить, что его больше нет, – кажется, уже в сотый раз повторила Джульетта, и Джой призналась, что ей тоже не верится. Вероника думала о том же, но ее отвлекали предстоящие дела, связанные с похоронами, которые она старательно устраивала как последнюю дань уважения отцу ее детей и человеку, которого она страстно любила много лет назад. Она заказала изумительные цветы и выбрала любимую музыку Пола. Это были ее последние дары бывшему мужу, она хотела, чтобы похороны прошли достойно, чего хотел бы и он сам. Пол Паркер предпочел, чтобы его смерть выглядела так же эффектно, как и жизнь.

Четыре женщины просидели на кухне часа два, беседуя за чаем. Тимми даже отважилась предположить, что на самом деле Джульетта оплакивает потерю воображаемого отца, а не того, каким он был на самом деле.

– Как ты можешь! – мгновенно встала на защиту Пола Джульетта. – Он был замечательным отцом!

Тимми промолчала, стиснув зубы, а Вероника поспешила отвлечь их от спора очередными подробностями предстоящих похорон. Ей не хотелось, чтобы девочки ссорились, но она понимала, что Тимми права. Джульетта всю жизнь рисовала себе идеальный образ отца, утверждала, что они общаются чуть ли не каждый день, и никто не решался возразить, что это она все время звонит ему. Наконец Тимми и Джой отправились домой к Тимми, а Джульетта – к себе в Бруклин, чтобы поплакать в одиночестве.

Все они собирались присутствовать на чтении молитв следующей ночью и на заупокойной службе на следующий день. Объявление об этом должно было появиться в утреннем выпуске «Таймс». Вероника позаботилась о двух машинах, которые должны были отвезти дочерей в церковь и на кладбище. Ей хотелось облегчить их ношу, как только возможно: она понимала, что значит потерять отца, в свое время некому было позаботиться о ней самой. По крайней мере, хоть что-то она могла сделать для своих девочек. Так обычно поступала Вероника – старалась предусмотреть все, чтобы облегчить им жизнь, а они почти не замечали этого, но твердо знали, что мать справится с любой задачей сама. Так было всегда на протяжении всей их жизни.

Проводив дочерей, Вероника погрузилась в раздумья, заранее ужасаясь предстоящим формальностям следующих двух дней. Она не могла не вспомнить вновь о том, как Пол предоставлял ей утешать детей, заботиться о каждой мелочи, оплачивать все счета. При жизни он считал, что это само собой разумеется. И даже смерть ничего не изменила. Но Веронике вдруг стало горько оттого, что больше нельзя позвонить ему. У нее не было друзей, с которыми она могла бы поделиться своими чувствами, а если бы и были, вряд ли поняли бы ее. Вероника с Полом сохранили отношения, нетипичные для разведенных супругов, особенно потому, что если отец и муж из него получился никудышный, то другом на протяжении более чем половины жизни Вероники он был неплохим. Она много потеряла: Пол обладал элегантностью, обаянием и чувством стиля.

Церковная служба на следующий день прошла просто и официально. Длинная вереница незнакомых Веронике людей выстроилась, чтобы расписаться в книге для соболезнований: миловидные молодые женщины, в том числе моложе дочерей Пола, не пожелавшие представиться, хорошо одетые пары, мужчины тех же лет, что и покойный, знакомые и друзья. Лишь немногие подходили к Веронике, чтобы пожать ей руку и выразить соболезнования, некоторые поглядывали на Тимми, Джульетту и Джой, одетых в простые черные платья, стоящих рядом с матерью. Все они вернулись домой совершенно обессиленные.

На следующий день все повторилось, только скорбящих собралось еще больше. К удивлению Вероники, всем едва хватило места в церкви. Воздух в ней наполняло благоухание больших белых цветов, расставленных в вазонах по всему залу. Гроб темно-красного дерева, выбранный семьей покойного, утопал в крошечных белых орхидеях. Веронике удалось найти двоих друзей Пола на роль носильщиков, Берти и Арнольд тоже согласились, а остальных четверых предоставила похоронная компания, и они без труда катили поставленный на колеса гроб.

На службу накануне вечером Берти не явился, но в день похорон приехал в церковь заранее, чтобы встретиться с Вероникой и ее дочерьми. К их удивлению, он привел с собой молодую женщину в короткой черной юбке и черной шелковой блузке с глубоким вырезом, на высоких шпильках и со слишком ярким макияжем. Спутница Берти откровенно скучала, она не сказала семье покойного ни слова, и Берти не счел нужным представить ее. Вероника и ее дочери так и не поняли, кто это – подруга Берти или случайная знакомая. Он не снизошел до объяснений, а расспрашивать его никто не решился.

Казалось, необходимость присутствовать на похоронах слегка раздражает Берти. В приличном черном костюме, белой рубашке, галстуке и сияющих дорогих туфлях он выглядел внушительно, как его отец. Но отцовских качеств он не унаследовал. При всем его эгоцентризме и самовлюбленности Пол был не чужд доброты, а взгляд, которым Берти сверлил мачеху и сестер, поражал ледяной расчетливостью. Вероника предложила ему сесть с ними рядом на переднюю скамью, ведь он приходился Полу сыном. После того как гроб поставили на место, Берти уселся впереди, рядом со своей спутницей, и в ожидании начала службы шептался с ней.

После службы все сошлись во мнении, что она прошла прекрасно, вполне достойно их отца. Попрощавшись с друзьями у церкви, родственники направились на кладбище Вудлона в Бронксе, где священник произнес над могилой краткую речь. Пола похоронили на участке, принадлежавшем семье Вероники. Хоронить его отдельно она не захотела и решила, что отец ее дочерей должен покоиться вместе со всеми их родными. Здесь же были похоронены родители Вероники.

Берти уехал с кладбища вместе со своей молодой спутницей – к тому времени выяснилось, что ее зовут Дебби. Позднее они явились в квартиру Вероники, где в столовой банкетная служба приготовила фуршет. Повсюду были расставлены белые цветы, более сотни присутствующих ели, беседовали и ждали, когда вернутся с кладбища родственники покойного. Единственным знакомым Веронике человеком в этой толпе оказался Арнольд: его лицо осветилось при виде ее, он поспешил подойти к Веронике и ее дочерям.

– Прямо как на свадьбе, – с явным неодобрением процедила Тимми сквозь зубы, обращаясь к Джой, и та кивнула. И вправду похоже. Их мать постаралась на славу, чтобы почтить память бывшего мужа, и это никого не удивило. – Для кого это все – для него, для нее или для нас? – чуть громче спросила Тимми.

– Видимо, для всех сразу, – откликнулась Джой, пока Арнольд обнимал ее мать. Все в семье давно знали, что Арнольд неравнодушен к ней и охотно стал бы ей не просто другом, но Вероника даже слышать об этом не желала и ясно дала это понять, хотя всегда была добра к нему. В свои шестьдесят с небольшим Арнольд, на редкость преуспевающий юрист, выглядел привлекательно и находился в разводе уже много лет. Но Веронику он интересовал лишь как юрист и ближайший друг Пола. Несмотря на все его старания, их отношения так и остались дружескими.

– Ты прекрасно поработала, – похвалил ее Арнольд, и Вероника с улыбкой поблагодарила его. Тем временем Джульетта, насилу оправившаяся после похорон, наполняла у фуршетного стола свою тарелку. Под звуки «Аве Марии» она чуть не разрыдалась, ее до сих пор трясло. Джой и Тимми негромко переговаривались. Присутствующих они не знали – в столовой собрались друзья Пола, элита и сливки общества, едва знакомые с покойным, но тем не менее пришедшие помянуть его и непринужденно чувствующие себя в доме его бывшей жены.

– Твоя мать, наверное, угрохала на похороны целое состояние, – неприятным тоном обратился Берти к Тимми и удостоился в ответ раздраженного взгляда.

– Значит, решила, что отец этого достоин, – отрезала она. Джой гадала, не вспыхнет ли между ними ссора, но в это время к ним подошел Арнольд. Вероника говорила что-то официанту, наливающему гостям белое вино и шампанское.

– Раз уж все вы здесь, у меня есть предложение, – мягко обратился к дочерям и сыну Пола Арнольд. – Официальная процедура вскрытия завещания уже не проводится. Но поскольку Джой в городе, почему бы нам всем не собраться завтра у меня в офисе и не посмотреть завещание? Мы могли бы обсудить его, я ответил бы на вопросы, если они у вас возникнут.

Мысль казалась разумной, тон Арнольда не предвещал ничего плохого. Никто из детей Пола не ожидал, что он оставит им состояние; его единственной недвижимостью был шато во Франции – если, конечно, он не успел заложить и перезаложить его, не поставив в известность родных. Пол так и не научился ответственности в финансовых вопросах.

– Звучит неплохо, – заинтересованно отозвался Берти, и его сестры закивали, но на их лицах отразилось удивление. Никто из них даже не задумывался о завещании.

– Значит, у всех найдется время? – уточнил Арнольд. В этот момент к ним присоединилась Вероника.

– Время для чего? – спросила она.

– Я предложил собраться завтра вместе, посмотреть завещание и сразу во всем разобраться, – невозмутимо объяснил Арнольд. – Думаю, и тебе стоило бы прийти, – добавил он, глядя на Веронику.

Она удивилась. Вряд ли Пол что-нибудь оставил ей, ведь все, что у него имелось, он получил от нее. Вероника полагала, что свое имущество Пол завещал девочкам и Берти, а ей не причитается ничего.

– Вы не против, если я тоже поприсутствую? – спросила она дочерей, и все они заверили, что будут только рады, а Берти заявил, что ему все равно. Его явно интересовала лишь доставшаяся ему часть наследства.

– Встреча завтра утром в девять всех устраивает? – уточнил Арнольд, обводя взглядом наследников и их мать, и все согласно закивали. – В таком случае – до завтра, – он улыбнулся и вскоре ушел.

Берти покинул поминки следующим, Тимми на прощание попросила его не приводить Дебби завтра на встречу с Арнольдом.

– Само собой, – пренебрежительно скривился он.

Тимми всегда легко удавалось разозлить его: она делала это нарочно, поскольку терпеть не могла Берти, и эта неприязнь была взаимной. Дебби даже не попрощалась перед уходом ни с Вероникой, ни с ее дочерями, на протяжении всего вечера она разговаривала только с Берти.

Остальные разошлись спустя два часа, опустошив фуршетный стол и выпив на удивление много шампанского. Тимми заметила, что и явились сюда эти люди только ради бесплатного угощения и выпивки, а вовсе не за тем, чтобы почтить память ее отца, и заслужила укоризненный взгляд Вероники. Сестры покинули квартиру матери, чувствуя себя обессиленными.

Когда квартира опустела, на Веронику вдруг навалилась усталость. Она пожалела, что согласилась прийти завтра на встречу в офисе Арнольда: у нее нет причин появляться там, это лишнее. От эмоциональной опустошенности ей хотелось только спать, и она охотно поспала бы утром подольше, но уже не хотела отменять встречу, доставляя неудобство девочкам. Вероника разделась, легла в постель и уснула, не успев погасить лампу. В полусне она порадовалась, что успешно справилась со своей работой, что теперь Пол может упокоиться с миром: его проводили в последний путь достойно и торжественно, чего, по его мнению, он полностью заслуживал.

Глава 3

На следующее утро Вероника явилась в офис Арнольда, надеясь, что это испытание станет для нее последним. Ей вполне хватило бы и похорон. Вскоре подробности завещания станут известны, и жизнь вновь пойдет своим чередом. Тимми и Джой уже готовы к этому. Джульетта собиралась закрыть булочную до конца августа, до Дня труда. По пути к Арнольду Вероника размышляла, когда ей будет лучше вернуться во Францию. Аренда дома в Сен-Тропе оплачена до конца месяца, но возвращаться ее не тянуло. Париж летом словно вымирал, поэтому она туда и не стремилась, а в Нью-Йорке было слишком жарко. Окончательного решения Вероника пока не приняла, не стала задумываться над планами на август и вообще не знала, чем теперь заняться. Так ничего и не надумав, она приехала в офис Арнольда и узнала, что остальные еще не приехали. Движение на улицах оказалось менее плотным, чем она предполагала.

– Ты прекрасно организовала похороны – впрочем, я не удивлен, – дружески приветствовал ее Арнольд, целуя в обе щеки на французский манер, но обнимая чересчур крепко для друга. Он всегда слишком старался сократить расстояние между ними, что слегка раздражало Веронику. Некоторое время они говорили о ее дочерях, а вскоре и сами сестры прибыли почти одновременно. Берти явился в новом солидном костюме, бледно-голубой рубашке и темно-синем галстуке делового вида, и выглядел как процветающий банкир, а не аферист.

Арнольд провел собравшихся в комнату для совещаний, секретарь предложила им кофе или чаю, но все отказались. Им не терпелось начать и закончить встречу, а вместе с ней оставить позади официальную сторону смерти отца. Джой уже забронировала билет до Лос-Анджелеса на дневной рейс и сказала, что завтра у нее прослушивание на маленькую роль в очередном «мыле», к тому же ее начальство в ресторане, где она работала пять вечеров в неделю, попросило ее вернуться пораньше. Ресторан пользовался популярностью, клиенты оставляли неплохие чаевые, работодатель оплачивал Джой квартиру, поэтому ей не хотелось злить его и вынуждать искать замену.

С серьезным выражением лица Арнольд заговорил:

– На протяжении всего прошлого года мы с вашим отцом обсуждали его завещание, пока он был еще в состоянии составить его. Заранее хочу предупредить: пункты его завещания несколько необычны, но полностью соответствуют его намерениям. Мы придерживались различных взглядов на то, как следует поступать в тех или иных обстоятельствах, но, признаться, в своих решениях Пол проявил более творческий подход. Он хорошо помнил, что всем вам предстоит когда-нибудь унаследовать от матери большое состояние и что ваше будущее обеспечено благодаря ей, и считал, что это дает ему возможность несколько шире взглянуть на вещи. Он стремился удовлетворить ваши насущные, а не долговременные потребности, зная, что о последних уже позаботились.

Как и Полу, Арнольду были известны принципы Вероники, считавшей, что ее дочери должны сами зарабатывать себе на жизнь, каким бы крупным ни было состояние, которое они когда-нибудь унаследуют. Ей хотелось быть для них гарантией безопасности для особых и непредвиденных случаев, а не источником средств для повседневных расходов. Вероника рассчитывала, что дочери будут зарабатывать сами, и они старались на совесть. Пол не соглашался с ней, считал, что она должна чаще проявлять щедрость, но Вероника наотрез отказывалась баловать дочерей и поощрять праздную жизнь, или же допускать, чтобы они транжирили чужие деньги, как делал сам Пол. Она считала, что отец подает девочкам плохой пример; не о таком образце для подражания для них она мечтала. Арнольд восхищался ее уроками, несмотря на то, что Полу они не нравились. Вероника сумела вырастить дочерей самодостаточными, несмотря на все свое состояние. Все трое не были ни ленивыми, ни избалованными, даже если Вероника не одобряла выбранную ими работу.

– В завещании Пола, – продолжал Арнольд, – отражены эти взгляды, его стремление что-то изменить в вашей жизни прямо сейчас, поскольку гарантии на будущее вам уже обеспечила мать. Для этой цели Пол отставил вам различные суммы, сами по себе тоже необычные, но соответствующие, по мнению Пола, вашим потребностям и тому, в чем вы нуждаетесь в данный момент, а не когда-нибудь потом. Как сам он отметил в завещании, различие сумм вовсе не означает, что он любил кого-то из вас больше или меньше.

Арнольд обвел взглядом присутствующих, и Вероника заметила, как на лице Берти отразились надежда и нетерпение. До отцовских доводов ему не было дела – он только хотел поскорее узнать, сколько получит.

– Ваш отец хотел, чтобы вы получили то, что будет особенно полезно вам, и на этот счет высказался недвусмысленно, – добавил Арнольд, и трое дочерей кивнули. Арнольд взял последнее завещание Пола и принялся читать вслух. Копии завещания лежали перед ним, по одной для каждого из наследников, но раздавать их он не спешил, предпочитая сначала все прояснить.

– «Моей дочери Тимми, которую я люблю и которой восхищаюсь, я оставляю следующую сумму… – Арнольд назвал ее, и Тимми изумленно раскрыла глаза. Это наследство показалось огромным не только ей, но и всем остальным. – Я хочу, чтобы она приобрела на эти деньги дом там, где она сочтет разумным, и создала свой фонд помощи неимущим людям, с которыми работает, чтобы помогала им, как умеет, зная, что она вправе делать для этого то, что считает нужным. Я абсолютно уверен в том, что она прекрасно справится с этой работой. А я благодаря Тимми смогу помочь людям, которым ничем не мог помочь при жизни. Надеюсь, полученное наследство хоть как-нибудь изменит в лучшую сторону ее мнение обо мне как о закоренелом эгоисте. Я и вправду был таким, но теперь хочу помочь дочери, а с ее помощью – и тем людям, которые в этом нуждаются».

Тимми слушала Арнольда со слезами на глазах. От отца она не ожидала ничего подобного. Ее сестры и мать тоже одобрительно улыбались, смаргивая слезы.

– Даже не знаю, что сказать… – прошептала Тимми, глубоко растроганная завещанием.

– Мы с твоим отцом выяснили, что завещанной тебе суммы хватит и на дом, и на то, чтобы приступить к работе над проектом, о котором написал твой отец, – Арнольд добавил: – Тебе досталась самая большая часть наследства.

Все кивнули, сестры Тимми ничуть не возражали, но Берти нахмурился. Сумма показалась ему гигантской, он сомневался, что отец располагал вчетверо большим состоянием, чтобы оделить их всех поровну. Значит, сумма, которая достанется ему самому, будет намного меньше.

– «Моей милой дочери Джульетте, – продолжал читать Арнольд, – я оставляю в наследство дар времени, чтобы она наняла помощников для работы в булочной, управляющего, который руководил бы работой, а сама могла уехать куда-нибудь, путешествовать, жить активнее, чем в предыдущие годы. Я оставляю ей достаточную сумму, чтобы платить наемным работникам, модернизировать булочную, а если будет желание, то и поставить дело на более широкую ногу. Но дорогая моя Джульетта, я хочу, чтобы ты жила и встречалась с людьми. Ты замечательная, ты должна видеть мир, не замыкаясь в четырех стенах, как сейчас».

Отец оставил ей внушительную сумму, хоть и не такую большую, как Тимми, и Джульетта благодарно всхлипнула. Заполучить много денег она не стремилась и не нуждалась в них, поэтому отцовское наследство сочла невероятно щедрым. Улыбаясь сквозь слезы, она переглянулась с сестрами и пожала руку Тимми, сидящей рядом. Джульетта ничуть не завидовала старшей сестре, которая получила больше: достанься эта сумма ей, Джульетте, она не знала бы, как распорядиться ею. А если Тимми откроет приют для бездомных, пусть даже небольшой, расходов у нее будет гораздо больше, чем на модернизацию булочной и зарплату наемным работникам, чтобы время от времени устраивать себе отдых. Отец верно рассчитал, сообразил, каковы их потребности, как и сказал Арнольд. Видимо, он тщательно обдумал каждое свое решение.

– «Я знаю, что мать не одобряет актерскую карьеру моей прекрасной дочери Джой, – продолжал Арнольд, – но я уверен, что у нее на самом деле есть талант, поэтому хотел бы стать ангелом, который поможет ей исполнить заветную мечту. Мое наследство Джой предназначено для того, чтобы она наняла хорошего менеджера, если повезет – лучшего в Лос-Анджелесе, и сдвинула свою карьеру с мертвой точки, а это наверняка привлечет внимание первоклассного агента. Я оставляю ей столько денег, что хватит на уроки актерского мастерства у лучшего преподавателя в Лос-Анджелесе, а также на то, чтобы безбедно жить два года, поэтому Джой может бросить работу официантки, всецело сосредоточиться на своих ролях и наконец добиться успеха, которого заслуживает».

Вместе с Арнольдом Пол подсчитал, какая сумма позволит Джой испробовать пути, прежде закрытые для нее из-за недостатка денег и избавит ее от необходимости подрабатывать официанткой, поскольку Вероника не желала финансировать карьеру, которую не одобряла. Слушая Арнольда, Джой просияла, потом виновато взглянула на мать и с облегчением увидела, что она тоже улыбается. Улыбки расцвели на лицах всех сестер. Джой уже поняла: отец оставил ей более чем достаточно, чтобы заметно продвинуться в профессиональном отношении. Именно об этом она и мечтала, и не желала ничего другого.

К тому времени Берти уже ерзал на своем стуле и явно терял остатки терпения. Ему надоело слушать о сестрах и чужих мечтах. Он ждал, когда дело дойдет до его части наследства.

– «Кроме того, – снова принялся читать Арнольд, и Берти вздохнул с облегчением, наконец-то дождавшись своего пункта завещания, – я завещаю свой шато близ Сен-Поль-де-Ванса в четырех равных долях каждой из моих трех дочерей – Тимми, Джульетте и Джой, а… – Арнольд помялся, но продолжал: – …четвертая доля, равная каждой из остальных трех, отходит моей дочери Софи-Агнес Марнье, дочери Элизабет Марнье, с которой я был несколько лет связан нежными узами. Я понимаю, что известие о существовании Софи и ее матери станет шоком для моих детей и для Вероники, и приношу за это свои извинения. То, что Софи и ее мать существуют, ничуть не умаляет моей любви к трем моим старшим дочерям, а также к Веронике, когда я был женат на ней. Все произошло давным-давно, и сейчас, после смерти, я хочу признать свою младшую дочь и сделать для нее то, чего не сделал при жизни. Я хочу, чтобы она владела шато наравне со своими сестрами, чтобы каждая из них получила по одной четверти этой недвижимости. Все остальные средства, которыми я располагаю, я завещаю Софи. Она получит сумму гораздо меньше тех, которые получили три мои старшие дочери, но она поможет ей и ее матери, а также снимет с Элизабет часть бремени – это самое меньшее, что я могу сейчас для них сделать».

Арнольд умолк, в комнате воцарилась мертвая тишина. Никто не шелохнулся, не издал ни звука, казалось, даже не дышал. Вероника словно обратилась в камень. Джой была потрясена: всего две минуты назад она считала себя младшей в семье и любимицей отца, а теперь вдруг узнала, что у него есть еще одна дочь, младше ее. Шок испытали все.

– Сколько ей? – сдавленным голосом спросила Вероника, и Арнольд понял, насколько мучительным станет для нее ответ.

– Софи сейчас двадцать три года, она тремя годами моложе Джой.

Оба знали, что это означает. Пол был все еще женат на Веронике, когда завел роман с матерью Софи. Девочка родилась за три года до его развода, еще когда у Вероники с мужем все было хорошо и она не подозревала о его изменах. Она узнала о них только после расставания, изумилась и не сразу поверила, постепенно вскрылись детали, но имени Элизабет Марнье она никогда прежде не слышала. Пол сумел сохранить свою тайну. Его отношения с Элизабет явно были серьезными, если у них даже родился ребенок. Вероника прекрасно понимала, что удивляться не следует, особенно после всего, что она уже знала о Поле, но все-таки была поражена тем, как старательно он скрывал от нее правду все эти годы.

Ее дочери словно утратили дар речи. Лицо Берти побагровело. Он слушал внимательно и успел произвести подсчеты. Владелицами шато стали только дочери Пола, Берти не досталось собственной доли, остаток средств отошел внебрачной дочери Софи, значит, самому Берти не причиталось ничего.

– «Далее о моем сыне Бертране, – продолжал Арнольд. – Я финансировал десятки его предприятий, и все они оказались провальными – ввиду отсутствия здравой оценки, опыта и продуманных бизнес-планов. Его мачеха помогала ему гораздо усерднее, чем я, особенно когда он был моложе, но без малейшего успеха за все пятнадцать лет. По-моему, Берти, ты имел гораздо больше преимуществ, чем твои сестры, и больше денег, чем они, когда я ушел из семьи – с тех пор и до настоящего момента я не давал им ни цента. По моим оценкам, ты уже получил более чем приличную долю моего состояния и состояния твоей мачехи, и боюсь, что если бы я оставил тебе что-нибудь еще, это наследство было бы растрачено так же бездарно, как и все остальное. Этот урок наверняка покажется тебе жестоким, сынок, но я люблю тебя и хочу, чтобы ты работал, зарабатывал на жизнь честным трудом, усвоил то, чему мы с Вероникой безуспешно пытались научить тебя. Тебе придется самостоятельно строить карьеру и сколачивать состояние – без помощи со стороны и обходных путей, только так ты добьешься того, к чему стремишься. Это единственный путь, который имеет значение для тебя. Надеюсь, ты будешь стараться лучше и действовать мудрее в будущем, проявляя трезвость суждений. Я оказывал тебе всю возможную помощь при жизни. Теперь же я надеюсь, что ты справишься сам. Это решение ты наверняка сочтешь слишком жестким, но поверь мне, сынок: я люблю тебя».

Арнольд закончил чтение, и Берти вскочил со своего места с перекошенным от ярости лицом, уставившись на Веронику и ее дочерей.

– Сволочи! Все вы! Выманили у него все – целовали ему задницу, навещали, чтобы нажаловаться, наговаривали на меня! И ты тоже! – он злобно продолжал, повернувшись к Веронике. – Это ты виновата, святоша, – ты со своими идеями насчет работы, ты заставляешь всех пресмыкаться перед тобой ради денег, а сама притворяешься нищей – это ты уговорила его оставить меня ни с чем, лишь бы остальным досталось все!

Все понимали, что в сказанном Берти нет ни слова правды. Они никогда не жаловались отцу и ничего от него не ждали. Веронике и в голову не приходило притворяться нищей или вынуждать своих детей унижаться перед ней ради денег. Она просто хотела, чтобы они работали честно и зарабатывали себе на жизнь. И как отметил Пол в завещании, за долгие годы Вероника проявила по отношению к Берти гораздо больше щедрости и терпимости, чем к своим дочерям. Она старалась хоть чем-нибудь возместить отсутствие у Берти родной матери, всегда сочувствовала его сиротству, находила ему оправдания, которые он не ценил и которых не заслуживал. Но сейчас Берти словно ослеп от ярости, узнав, что отец не завещал ему ни цента.

– Значит, мне ничего? – выпалил он, обращаясь к Арнольду, и тот кивнул.

– Да, Берти, к сожалению. Он думал, что этим поможет тебе.

Когда-то Арнольд согласился с Полом, но теперь начинал сомневаться в его правоте. Берти по натуре был транжирой худшего сорта, завещать ему хоть что-то было бессмысленно. Девочки найдут достойное применение отцовским деньгам, а Берти наверняка потратит их на всевозможные махинации и в конце концов потеряет и промотает – это Пол знал точно. Насчет сына он не питал иллюзий.

– Вы обо мне еще услышите! – угрожающе заявил он Веронике и ее дочерям. – Это еще не конец, даже не надейтесь!

Он широкими шагами покинул комнату и хлопнул дверью.

Поистине это был день потрясений и сюрпризов как для Вероники, так и для остальной семьи. Известие о существовании у Пола внебрачной дочери изумило и встревожило их гораздо больше, чем все сказанное Берти или то, что он остался ни с чем, – впрочем, и этим решением Пола они были удивлены. Все полагали, что Берти получит хотя бы какое-то наследство, и никак не ожидали, что Берти обманется в своих надеждах, зато у них появится еще одна сестра. Вероника по-прежнему была бледна, ее била внутренняя дрожь. Девочки заговорили все разом, расспрашивая Арнольда о Софи.

Арнольд попросил тишины: завещание еще не было дочитано.

– «И наконец, моей бывшей жене Веронике, самой удивительной женщине, которую я знаю и люблю всем сердцем, я завещаю мою любовь, мое сердце, наши воспоминания и одну просьбу: я прошу, чтобы она снова начала рисовать. Вероника, у тебя редкостный талант, ты просто обязана снова заняться живописью. Кроме того, завещаю тебе картину, которую мы купили в наш медовый месяц в Венеции – предположительно Беллини, но ее подлинность так и не была установлена, а ты считала ее подделкой. Мы оба любили это полотно, независимо от его ценности или ее отсутствия. Ты обещала выяснить ее происхождение, но так и не собралась. Если она не имеет ценности, надеюсь, она вернет тебе счастливые воспоминания, как вернула мне. Все эти годы я очень любил ее».

При разводе Вероника отдала ему эту картину неохотно: для нее она имела сентиментальную ценность. Но Пол очень хотел заполучить ее, и она уступила.

– «Если же окажется, что это подлинник Беллини, оставляю его тебе с радостью как ценный дар, но гораздо менее ценный, чем ты заслуживаешь за все, что сделала для меня за долгие годы. И прошу прощения за известие о ребенке, о котором ты ничего не знала. Пожалуйста, поверь моим словам: я никогда не любил ее мать так, как тебя. Ты всегда была моей единственной истинной любовью. Как жаль, что раньше я был таким глупцом. Я люблю тебя, но так и не смог стать тебе мужем, которого ты заслуживаешь».

Арнольд поднял голову и увидел, что Вероника в слезах.

– И его подпись… – тихо добавил он, пока Вероника незаметно вытирала нос.

Пол проявил редкую проницательность по отношению к детям и даже к Веронике, чего не случалось при их совместной жизни. Однако Вероника полагала, что он позаботится не только о девочках, но и о Берти, и задумалась, попытается ли Берти опровергнуть завещание. В любом случае Пол был вовсе не обязан оставлять ему хоть что-нибудь. В отличие от французских законов, по американским он мог вообще ничего не завещать сыну, и он недвусмысленно объяснил, почему так поступил с Берти. Вероника растрогалась, услышав, что он завещал ей Беллини в напоминание о хороших временах, прожитых вместе, и о том, как страстно они любили друг друга поначалу. В то, что картина подлинная, ей по-прежнему не верилось, но ни для нее, ни для Пола на самом деле это не имело значения: они просто обожали ее, влюбившись с первого взгляда. Ее до глубины души тронула и просьба Пола снова начать рисовать. Вероника сама не раз думала об этом с тех пор, как девочки выросли, но так и не решилась. И не знала даже, решится ли сейчас. Слишком много лет прошло с тех пор, как она рисовала в последний раз, начинать все заново будет нелегко. И потом, сейчас им предстоит обдумать и обсудить более насущные вопросы – например, о Софи-Агнес Марнье. Дочери Вероники принялись наперебой расспрашивать о ней Арнольда и заметно разволновались, но не потому, что ей досталась доля принадлежащего им шато: беспокоил сам факт ее существования и то, что отец никогда ни словом не обмолвился о своей внебрачной дочери. Известие о ней потрясло всю семью, а выяснить подробности было не у кого, кроме как у Арнольда.

Арнольд объяснил, что мать Софи жила неподалеку от Сен-Поль-де-Ванса и шато, там Пол и познакомился с ней. Но насколько было известно Арнольду, Пол не виделся ни с Софи, ни с ее матерью вот уже тринадцать или четырнадцать лет. И совсем не помогал им, поэтому и хотел теперь загладить вину. Пол просто вычеркнул этих двоих из памяти и вспомнил вновь, лишь когда перед смертью задумался о том, чиста ли его совесть. Поэтому он и внес Софи в свое завещание последней. Арнольд пояснил, что не знает о дочери Пола ничего, кроме адреса, который в целях исполнения воли покойного уже успели проверить, и он оказался действительным. Перед смертью Пол не пытался связаться с Софи и ее матерью, и Вероника невольно задумалась о том, что он уклонялся от своих обязанностей даже перед младшей дочерью, как поступил с остальными, потому и старался хоть что-то исправить посмертно.

Когда все они покинули офис Арнольда, Тимми предложила поужинать вместе, а Джой сама вызвалась перенести свой отъезд на завтра. Услышав, что причитается ей по завещанию, Джой поняла, что избавлена от необходимости возвращаться на работу в ресторан. Теперь она могла со спокойным сердцем уволиться и впервые за пять лет сосредоточиться только на актерской карьере. Кроме того, матери и дочерям требовалось многое обсудить и решить, как быть с шато. У каждой из них имелись планы, которые профинансировал отец в своем завещании. И теперь все хотели поговорить о том, как быть с Софи – нынешней совладелицей замка. Арнольд сказал, что отправит ей копию завещания и объяснит, что ей причитается.

От ужина тем вечером не отказался никто, в том числе Вероника. Они договорились встретиться в ресторане неподалеку от квартиры Тимми часов в восемь. Вероника вернулась домой одна, на такси, так и не оправившись от потрясения после известия о Софи и ее матери. В голову Вероники сами собой закрадывались мысли о том, что даже после смерти Пол ухитрился вновь больно ранить ее, признавшись, что еще до развода у него был роман на стороне и ребенок, о котором Вероника ничего не знала. Оказалось, что полезно вспомнить, каким Пол был на самом деле – эгоистичным, самовлюбленным нарциссом, он считался лишь со своими желаниями и не думал, что кому-то может причинить боль. На протяжении всей жизни у Пола был только один по-настоящему близкий человек, которого он окружал заботами, – он сам.

Глава 4

В ресторан в деловом центре города Вероника приехала на такси точно к восьми. Тимми и Джой опередили ее, а Джульетта подоспела чуть позже. Они заняли столик на террасе, наслаждаясь теплом июльского вечера, Тимми дождалась, когда все рассядутся по местам, и заказала вино. День выдался долгим, трудным, наполненным эмоциями и открытиями, которые с самого утра не давали им покоя. Составляя завещание, отец проявил заботу о них и недюжинную проницательность, подарил им всем возможность осуществить свои мечты и тут же обрушил на них признание о том, что у него есть внебрачная дочь. Вдобавок Берти повел себя не лучшим образом – вспылил, осыпал их обвинениями, узнав, что отец ничего не оставил ему, как будто виноваты в этом были Вероника и ее дочери, а не его собственные поступки за последние двадцать лет. За считанные минуты они лишились брата и обрели сестру, и ни то ни другое их не радовало, хотя существование Софи Марнье внушало им гораздо больше тревоги. На Берти все давно махнули рукой.

– Ну что, девочки? Все уже свыклись с мыслью, что сегодня у нас появилась младшая сестра? – саркастически осведомилась Тимми, отпивая первый глоток вина. Мысли о Софи преследовали ее весь день, она беспокоилась о матери, которая по-прежнему была мертвенно бледна. Это беспокойство изводило Тимми с тех пор, как утром они покинули офис Арнольда.

– Стало быть, я уже не самая младшая, а если когда-то и была, то недолго, – с мрачным видом произнесла Джой. Она понимала, что это звучит глупо, но была задета всерьез. Отцовская скрытность больно уколола их всех. – Ее мать, наверное, охотилась за деньгами, и вот теперь им повезло отхватить четверть шато. А если Софи помешает нам продать его? – Джой вдруг всерьез озаботилась этой мыслью.

Вероника покачала головой.

– Не сможет, – резонно возразила она. – Против вас троих она окажется в меньшинстве. А любое решение о продаже принимается большинством голосов. В завещании вашего отца ничего не сказано о единодушном желании избавиться от шато. Софи владеет своей долей формально, как фидуциар. Это значит лишь то, что она получит четверть суммы, за которую вы продадите его, а эта сумма существенной не будет. Вряд ли шато все эти годы содержался в приличном состоянии, а ведь он и прежде был далеко не Версалем.

Шато представлял собой живописный загородный дом, и пока он принадлежал Веронике, она поддерживала в нем безупречный порядок – вплоть до того момента, как он перешел в руки Пола и оказался забытым. Заполучив шато, а вместе с ним и обязанность заботиться о нем, Пол сразу же утратил к нему интерес и не вспоминал о нем годами. Содержание шато требовало слишком больших денег, которых у Пола не было или которые он не хотел тратить на ненужную ему, в сущности, недвижимость во Франции. Типичный для Пола подход: с глаз долой – из сердца вон. Точнее, из списка текущих расходов.

– Ну что ж… могу сказать сразу: я готова продать его, – без колебаний объявила Тимми после того, как ужин был заказан. – Меньше всего мне нужен шато во Франции и вся головная боль, связанная с такой собственностью. По-моему, деньги в нее будут уходить, как в прорву.

– Да, так было всегда, – подтвердила Вероника, понимая, что дочерям не имеет смысла оставлять шато себе. Во Францию они приезжали лишь летом, да и то всего на неделю, навестить ее, а в этом году так и не выбрались. Давно прошли времена, когда они проводили каникулы и отпуска все вместе. Теперь их пути разошлись: у каждой свое расписание, обязанности и потребности. А нести все расходы на поддержание порядка в шато ради нескольких дней отдыха попросту нелепо.

– И мне шато во Франции не нужен, – на лице Джой отразилась паника при мысли, что придется заниматься еще и этим делом. – У меня работа в Лос-Анджелесе, мне надо бывать на прослушиваниях. Если бы я хотя бы жила на Восточном побережье! А добираться из Лос-Анджелеса слишком далеко. И потом, шато мне не по карману, – она не назвала самую важную причину: она не только не могла позволить себе такую недвижимость, но и не хотела ее.

– А может, сначала хотя бы посмотрим на него, а уж потом решим? – осторожно предложила Джульетта. За последние двадцать лет никто из них ни разу не бывал в шато, у них сохранились лишь смутные детские воспоминания о нем. – Может, он стоит того, чтобы оставить его себе. Ведь можно же сдавать его в аренду и таким образом получить деньги на содержание. А если будет еще и прибыль, все мы найдем как распорядиться ею.

– Только после того, как мы вбухаем в шато целое состояние, – категорично заявила Тимми. – Я не собираюсь тратить средства, которые папа оставил мне на приют для бездомных, чтобы отремонтировать шато во Франции, где я все равно не стану жить.

Джой разделяла ее мнение.

– А я хочу хотя бы взглянуть на него перед продажей, – настаивала Джульетта. – Я могла бы съездить туда в августе, все равно булочная будет закрыта.

В связи со смертью отца Джульетта решила закрыть булочную на остаток июля и весь август, поэтому свободного времени у нее было хоть отбавляй. Она вопросительно взглянула на младшую сестру.

– Поедешь со мной?

– Не знаю… Может быть. Если не буду занята, – уклончиво ответила Джой. Сейчас она могла думать только о том, как будет чаще посещать прослушивания, получит новые роли, и, возможно, благодаря отцу найдет нового агента и менеджера.

– А ты, мама? – Джульетте не терпелось организовать поездку с целью разведки. Об этом она думала весь день.

– Мы могли бы встретиться во Франции, – задумчиво произнесла Вероника. Она не рассчитывала когда-либо вновь побывать в шато, с которым у нее было связано немало воспоминаний. Большинство имело сладковато-горький привкус.

– А как быть с Софи? – продолжала Джульетта. – Мне кажется, мы должны встретиться с ней, – обе ее сестры и мать замерли, потрясенные новым предложением. – Надо же выяснить, с кем нам придется иметь дело. Как-никак, она нам сестра.

– Сводная сестра, – строго поправила Тимми из уважения к матери.

Она жалела, что Веронике этим утром пришлось узнать о романе и внебрачном ребенке их отца. Он поступил, как всегда: сообщил новость постфактум вместо того, чтобы во всем признаться еще при жизни. Вероника ничем не заслужила такое отношение, особенно после смерти Пола. Тимми воспринимала случившееся как пощечину, которая досталась Веронике. Одной рукой Пол подарил каждой из них заветную мечту, а другой отнял всякое желание чтить его как отца и мужа матери.

Тимми была особенно ненавистна боль, которая застыла сейчас в глазах Вероники. Боль не просто потери, а предательства, что гораздо страшнее. Отношения Тимми с матерью были прохладными, Тимми вообще предпочитала ни с кем не сближаться, однако Веронику уважала, была предана ей и злилась на отца за финальный удар. Картина, которую он ей завещал, была слишком ничтожной попыткой смягчить его.

– Я не хочу с ней встречаться, – открыто заявила Тимми, имея в виду Софи, и Джой явно задумалась о том же. Она любила мать, но с вновь обретенной сестрой следовало хотя бы познакомиться.

– А я пока не знаю. Вдруг она неприятный человек? Или попытается вытянуть из нас больше денег за шато? – встревожилась Джой.

– Берти уж точно попробует, – сухо заметила Тимми. – Вряд ли он просто смирится с решением отца. Мы о нем еще услышим. Не хватало нам еще только Софи на нашу голову. Одна головная боль здесь, другая во Франции.

– Мама, ты не могла бы что-нибудь разузнать о ней? – осенило Джой.

– Пожалуй, я могла бы обратиться к частному детективу. Выяснить, что она за человек, вряд ли будет трудно.

Она опасалась, что Софи и ее мать предъявят к ним претензии – впрочем, до сих пор они не пытались связаться с Вероникой или девочками, или же добиться, чтобы Пол признал отцовство. Иначе Вероника знала бы об этом. К тому же Пол в завещании упомянул, что никогда прежде не помогал этим двоим. Но разузнать подробности не помешает, к тому же Веронике было любопытно: сколько продлился этот роман, где познакомились любовники? Веронику все еще ужасало то, что она так и не узнала об этой связи Пола и даже не заподозрила о ней. Ни о какой Элизабет Марнье и ее дочери она прежде не слышала. Даже теперь примириться с этим известием было тяжело.

– Я что-нибудь выясню, когда вернусь во Францию.

Разобравшись с одним вопросом, они продолжали обсуждать завещание отца и его неожиданные подарки. Сестры радовались открывшимся перед ними возможностям, но к радости примешивалась горечь: оказывается, все это время у них была сводная сестра.

– Бредовое завещание, – заметила Джой. Впрочем, Пол подумал о потребностях каждой дочери, проявив редкую дальновидность.

– Вот и Берти наверняка того же мнения, – усмехнулась Тимми, и все, даже Вероника, засмеялись, вспоминая безобразную сцену в офисе Арнольда – всего за несколько минут до того, как он сообщил им о Софи.

– Честно говоря, я была в шоке, – призналась Джульетта, немного расслабившись после хорошего ужина и вина.

– И я тоже, – подхватила Джой.

Вероника вздохнула. Она-то не сомневалась, что пережила шок, и была ранена в самое сердце, когда узнала, сколько лет внебрачной дочери Пола и когда она родилась.

– Возможно, она славная девушка, – Вероника попыталась проявить великодушие.

– Вряд ли, если вспомнить, с женщинами какого типа он обычно встречался, – возразила Тимми, и мысленно все с ней согласились.

После развода с Вероникой у Пола не было ни серьезных, ни хоть сколько-нибудь достойных отношений с приличной женщиной. Значение имело лишь самолюбие Пола и внешность женщин. На момент развода Полу исполнилось шестьдесят, и Тимми утверждала, что он женится вновь, как только найдет достаточно состоятельную подругу, но к тому времени его репутация уже была всем известна. Никто не пожелал выйти за него замуж, повторяя печальный опыт Вероники. Однако Пол и не думал горевать, на ее отступные он жил припеваючи.

К концу ужина у них появились пока что неопределенные планы встретиться во Франции в августе, в зависимости от того, что Вероника сумеет разузнать о матери и дочери Марнье. Все согласились, что осмотреть шато необходимо, чтобы принять обдуманное решение, – кроме Тимми, которая решительно заявила, что пожелает продать свою долю, даже если шато окажется точной копией Версаля.

Джульетта не отказалась от своих намерений осмотреть доставшуюся ей собственность, а Джой сказала, что составит ей компанию, чтобы развеяться, если не подвернется подходящая работа, но в целом соглашалась с Тимми: ей не нужны обязанности и затраты, которые неизбежно повлечет за собой владение недвижимостью во Франции. И то и другое представлялось Джой кошмаром.

– Так когда ты возвращаешься, мама? – спросила Тимми, когда они выходили из ресторана.

– Пока не знаю. Наверное, через несколько дней.

Уезжая на похороны, Вероника забрала из дома в Сен-Тропе все свои вещи, поэтому ей было незачем возвращаться туда на оставшийся срок аренды, но и в Нью-Йорке дел не находилось, поэтому она решила провести последний месяц лета в Европе. Никаких планов Вероника не строила, просто рассудила, что Париж в июле и августе не так уж плох, хоть и не богат событиями. Так или иначе, ей не до развлечений. А Париж в любом случае лучше душного Нью-Йорка.

– А картина, которую папа оставил тебе? – полюбопытствовала Джульетта. За ужином они забыли о картине, увлекшись разговором о Берти, Софи и шато. – Она настоящая?

– Я никогда не считала ее подлинником, – негромко объяснила Вероника. – Но о полотнах эпохи Ренессанса судить трудно. Картина могла быть написана кем-нибудь из учеников художника, которых у него было несколько, самим Беллини или ловким подражателем. Мне всегда хотелось выяснить это, но не доходили руки. А потом, при разводе, ваш отец взял ее себе. Картина и вправду прелесть, даже если это подделка, – лицо Вероники стало задумчивым. Прочитанное завещание пробудило в ней слишком болезненные воспоминания.

– Обязательно выясни это, – посоветовала Джой, которая с сегодняшнего утра обращалась с матерью гораздо ласковее, чем обычно. Вероника не позволила себе ни единого замечания о том, что Пол решил помочь Джой с актерской карьерой – из уважения к ее решениям и от растерянности после того, как узнала о Софи. Это известие сплотило мать и трех дочерей. Все споры между ними оказались забытыми перед лицом более серьезной угрозы и общего врага, которого все они были готовы презирать. Не стоило забывать и о Берти, объявившем войну всем четверым. Маленькой семье казалось, что враги окружают их со всех сторон.

– Пожалуй, я все-таки займусь той самой картиной, – с усталым видом произнесла Вероника. – Съезжу в Италию вместо Франции.

Она всегда любила бывать в Риме, Флоренции и Венеции, осматривать музеи и соборы. О поездке она задумалась вновь, вернувшись домой тем вечером. Но вместе с тем предстояло найти в Париже частного детектива и поручить ему собрать сведения о матери и дочери Марнье. Это первоочередная задача, она должна заняться ею ради себя самой и ради дочерей. Подумать следовало о многом.

Следующим утром Вероника размышляла с чего начать, когда ей позвонил Арнольд – узнать, как у нее дела, и извиниться за шок, вызванный у нее вчерашним чтением завещания.

– Я уговаривал его обо всем рассказать тебе лично, – мягко объяснял Арнольд, – но он отказался. И поручил это дело мне. Ему самому такие вещи не давались, – Арнольд вздохнул. Оба знали, что это правда: Пол делал только то, что получалось у него легко, а за трудные дела предпочитал не браться вообще.

– Теперь это уже не важно, – поспешила успокоить Арнольда Вероника, втайне желая поверить собственным словам. Но не придавать случившемуся значения она не могла, оно оставило неприятный осадок, мнение Вероники о бывшем муже изменилось. Слишком часто он разочаровывал ее и даже теперь ранил чувства их детей, хоть и сумел разумно распорядиться своим имуществом. Вдруг Вероника вспомнила, о чем хотела спросить Арнольда после вчерашнего разговора с дочерьми.

– Ты не мог бы найти мне фотографию картины, которую Пол завещал мне? Наверняка она есть где-то в его бумагах.

– Я могу переслать тебе саму картину как можно скорее, – услужливо предложил Арнольд, но к этому Вероника была еще не готова. Для такого большого полотна на ее стенах требовалось еще поискать место. Придется делать перестановку, чтобы освободить его, а Вероника пока не знала, готова ли на такие жертвы, особенно если картина окажется подделкой. В ее душе боролись чувство обиды и нежные воспоминания о давно прошедших временах.

– Пока мне достаточно фотографии. Мне все равно придется пока что поместить ее в хранилище.

– Снимок я поищу, – пообещал Арнольд. – Хочешь, поужинаем вместе? Тогда я и передам его тебе, – с надеждой добавил он. Мириться с поражением он не желал.

– Честно говоря, я до сих пор не в себе. Вчера ты дал нам слишком обильную пищу для размышлений. А через несколько дней я улетаю во Францию. Надо еще разобраться с делами и уложить вещи, – она была не в настроении держать на расстоянии Арнольда с его осторожными, но настойчивыми ухаживаниями. – Я намерена нанять частного детектива в Париже и поручить ему сбор информации об обеих Марнье, – чтобы сменить тему, сообщила она, и Арнольд поддержал ее, пообещав до отъезда прислать фотографию предполагаемого Беллини.

– Хочешь выяснить заодно и насчет картины? – спросил он.

– Пожалуй. Может, не сразу. Не знаю, хватит ли мне времени. В Венеции есть один монастырь с огромными архивами, где занимаются установлением подлинности картин, особенно тех, насчет которых имеются сомнения. В любом случае было бы интересно побывать там. Однажды я ездила туда с мамой, после того, как она прочитала, что мой дед писал об этом монастыре в своей книге. Маму всегда завораживали подделки, и я унаследовала от нее эту черту. Если окажусь в Италии, попробую заехать и в монастырь.

– Когда вернешься?

– Не знаю. В конце августа или в сентябре. Я собираюсь вместе с девочками в шато.

– Они хотят оставить его себе? – оживился Арнольд.

– Вряд ли. Такая обуза, как шато во Франции, им ни к чему. Им и здесь хватает дел.

Оба знали, что Вероника могла бы взять ответственность за шато на себя, но она этого не хотела. Она когда-то отдала шато Полу, и эта часть наследства стала для нее древней историей.

– Я пришлю тебе фотографию до того, как ты уедешь, – снова пообещал он. – Интересно, что из этого выйдет. Сообщи мне, когда узнаешь. И про Софи с матерью тоже.

По своему обыкновению, Пол оставил за собой след из тайн и проблем, и причудливое сочетание радости и боли, поскольку, как всегда, думал лишь о себе.

Два дня спустя, когда Вероника уже заканчивала дела и укладывала вещи, Арнольд снова позвонил ей. Он получил письмо от адвоката, представляющего интересы Берти: тот выражал явное недовольство тем, как было поделено наследство его отца. Берти предлагал сестрам шанс договориться с ним, выделить ему долю шато и денежную сумму, «чтобы все уладить мирным путем». Обращался он преимущественно к Тимми, получившей самую крупную сумму. В случае, если сестры откажутся, он обещал разобраться с каждой из них отдельно, потребовать свою долю недвижимости и возбудить судебный процесс, чтобы опровергнуть завещание.

Слушая письмо, которое Арнольд зачитал ей, Вероника только вздыхала, но не удивлялась.

– Я так и знала, что он отважится на такое. Это его единственный шанс получить хоть что-нибудь от Пола и девочек, – с горечью произнесла она.

– Он досаждал бы и тебе, если бы мог, но тебе не досталось ни шато, ни денег. А картина, которую ты считаешь подделкой, его явно не интересует.

– Ну и напрасно, – сказала она Арнольду. – Если это подлинник, он стоит целое состояние.

– Цель Берти – беспроигрышный вариант и быстрые деньги. На самом деле он хочет отступных, а не суда. Потому и пытается запугать сестер, – Арнольду это было ясно, как день, и Вероника согласилась с ним. – Как думаешь, девочки дадут ему что-нибудь, лишь бы отделаться?

– Ни за что, – с уверенностью ответила Вероника. Ее дочери ненавидели сводного брата долгие годы и хорошо знали, что он за человек. И были склонны к благотворительности гораздо меньше, чем Вероника. – И правильно сделают. Он не заслужил ни гроша. Мы с Полом дали ему более чем достаточно, а он спустил все. И снова спустит, – Арнольд согласился с ней. – Что будем делать с ним дальше?

– Подождем, посмотрим, подаст ли он в суд, тогда и будем решать. В суде ему мало что светит, если учесть его предысторию, а Пол имел право оставить наследство кому хотел. Самое большее, на что способен Берти, – досаждать девочкам, требуя отступных. Лично я считаю судебное преследование бессмысленным, но если хочет, пусть попытается.

Вероника склонялась к мысли, что Берти все-таки попробует.

Все три дочери позвонили ей позже в тот же день, после того, как Арнольд переслал им письмо Берти по факсу. Все трое негодовали, но ничуть не удивлялись.

– Мы дадим ему отпор, пусть только попробует подать в суд, – коротко высказалась Тимми, и Вероника поняла, что она не шутит. Ее дочери не питали к Берти никаких родственных чувств, и Тимми особенно: она всегда считала его подлецом, терпеть не могла с самого детства, видела насквозь и знала его изворотливость и лживость. Арнольд предупредил, что Берти может попытаться даже претендовать на долю Софи, поскольку отец не признал ее открыто при жизни. Однако Арнольд сомневался, что этим Берти хоть чего-нибудь добьется, разве что затерроризирует Софи, вынудив ее сдаться. Претензии Берти абсолютно беспочвенны. На его стороне лишь зависть, злоба и алчность, а они не дадут ему никакого преимущества в суде.

Голос Джульетты в разговоре с матерью звучал встревоженно, ей были вовсе ни к чему лишние стрессы в судах. Вероника попыталась успокоить ее, а на следующий день приехала в Бруклин, чтобы повидаться и обнять среднюю дочь перед отъездом во Францию. Они душевно поговорили в крошечной квартире Джульетты, и Вероника пообещала сразу же сообщить, как только детектив разузнает что-нибудь о Софи Марнье.

Тем вечером Вероника заехала и к Тимми – всего на несколько минут, чтобы попрощаться. Обычно она прощалась с дочерями по телефону, но на этот раз, после смерти отца, решила перед отъездом встретиться лично с каждой. На следующий день она улетала в Париж – всего через девять дней после прибытия из Ниццы, а ей казалось, что прошло лет десять. Приезд получился мучительным, переполненным эмоциями, хорошими и плохими сюрпризами, всем хаосом, который оставил после себя Пол. Веронике уже не терпелось вновь очутиться в тишине и покое своей парижской квартиры на острове Сен-Луи.

Арнольд разыскал для нее снимок картины Беллини, чтобы она занялась поисками, если все-таки решит отправиться в Италию. Фотографию Вероника взяла с собой в ручной клади, вместе с копией последнего письма Берти и копией завещания.

С Джой, уже улетевшей в Лос-Анджелес, Вероника попрощалась по телефону. Джой была страшно занята, но в превосходном настроении. Она уволилась из ресторана и теперь встречалась с преподавателями актерского мастерства и агентами, чтобы выбрать наилучших. Мать искренне порадовалась за нее. Все переменилось, и по примеру Пола, Вероника была готова поддерживать Джой в ее стремлениях сделать актерскую карьеру. Джой не верила своим ушам: о такой поддержке она даже не мечтала.

Вероника примирилась с желаниями Джой – в конце концов, ей уже не двадцать лет, она доказала свою преданность актерскому искусству, снимаясь в эпизодах и подрабатывая официанткой последние пять лет. У нее действительно есть талант, она серьезно относится ко всем испытаниям, которые ей предстоят. Вероника не имела права стоять у нее на пути, ведь речь шла о жизни Джой и ее заветной мечте.

На следующий день Вероника улетала с тяжелым сердцем. Столько событий произошло за короткий срок, остатки ее иллюзий насчет Пола и их брака обратились в прах. Радовало лишь то, что она сблизилась с дочерьми, как никогда прежде. И все-таки в самолете она, как ни странно, ощутила тоскливое одиночество. Пола больше нет, цепляться за воспоминания о нем как о муже или даже друге бессмысленно. И как бы крепко она ни любила дочерей, они уже взрослые, у них своя жизнь. Она и без того слишком долго зависела от них эмоционально. И даже не попыталась наладить личную жизнь после Пола. В то время дети были еще слишком малы, и она льнула к ним и к бывшему мужу, хоть и не так, как прежде. Но его смерть наконец оборвала отношения. Нью-Йорк остался далеко внизу, и Вероника вдруг поняла, что еще никогда в жизни ей не было настолько одиноко.

Глава 5

Самолет совершил посадку в аэропорту Шарль-де-Голль в шесть часов на следующее утро, Вероника добралась до города в такси как раз к тому моменту, когда рассвет раскрасил небо над Парижем в ярко-розовый и оранжевый цвет. Оно напоминало одну из картин импрессионистов из коллекции Вероники, и она чуть не расплакалась, настолько этот вид был прекрасным, а она сама – рада возвращению в любимый город. Почему-то в Париже она всегда успокаивалась и находила утешение. Несмотря на то, что она много лет прожила в других городах, в том числе и в Нью-Йорке, именно Париж всегда воспринимала как родной дом.

О своем приезде Вероника предупредила экономку заранее, и когда вошла в свою квартиру со слегка покатыми полами и головокружительным видом на Сену, то нашла в ней полный порядок, свежий багет на кухне, корзинку фруктов, похожую на натюрморт, и свою любимую еду в холодильнике. Покрывало на постели с идеально отутюженным бельем было приветливо откинуто – на случай, если хозяйка захочет вздремнуть. Вероника любила Кармину, свою нью-йоркскую помощницу по дому, но ничто в мире не могло сравниться с ее парижской квартирой и тем, как безупречно парижская экономка создавала в ней уют и порядок.

Вероника сжевала яблоко, сварила себе кофе и уселась за кухонный стол у окна, наслаждаясь внутренним ощущением покоя. По сравнению с минувшей ночью ей стало гораздо легче. Затем она приняла душ и ненадолго легла в постель. На день у нее был запланирован целый список дел, но прежде следовало немного расслабиться и отдохнуть. День обещал быть жарким, а в квартире Вероники не было кондиционера, но это ее не беспокоило: она любила жару, а почти опустевший город в июле казался ей особенно мирным, ритм жизни в нем замедлялся. Полстраны уезжало в отпуск в июле, другая половина – в августе, когда в Париже становилось еще тише и многие рестораны и магазины закрывались.

Вероника проспала два часа на прохладном льняном белье, а когда проснулась, близился полдень. Она позвонила знакомому юристу и попросила порекомендовать ей частного детектива, потом позвонила детективу и с радостью обнаружила, что он не уехал в отпуск. Объяснив ситуацию, она назвала имена обеих женщин и сообщила, что они живут где-то в окрестностях Сен-Поль-де-Ванса. Детектив пообещал связаться с ней по почте, как только узнает, где живут мать и дочь Марнье, чем занимаются, состоят ли в браке, еще какие-нибудь подробности их жизни. По-видимому, он считал задачу несложной, если, конечно, люди, которые интересуют Веронику, живут все там же и не исчезли бесследно. Но Вероника уже знала от Арнольда, что их адрес остался прежним.

После этого разговора Вероника испытала такое облегчение, будто уже выполнила свою миссию, и сразу же отправила по электронной почте письма дочерям, сообщая, что сбор сведений о Софи-Агнес Марнье и ее матери начался. Затем она попыталась на время забыть об этих женщинах и отправилась гулять.

Она неторопливо прошлась по набережной Сены, вдоль прилавков с книгами, мелкими сувенирами для туристов и фотографиями Парижа, потом зашла в кафе, выпить кофе и чем-нибудь перекусить. Сидя в кафе, она наблюдала за прохожими, среди которых было много туристов, затем дошла пешком до собора Нотр-Дам и вернулась к себе на Бетюнскую набережную.

Дом, принадлежавший ее деду, а позднее – ее родителям, находился поблизости, но туда она не зашла – не было причин. Обычно она бывала в старом доме, только когда требовалось принять решение о каком-нибудь ремонте или замене. Дом она сохранила как святилище ее прошлого, а жить предпочитала в светлой квартире с видом на Сену. Мысленно она вернулась к планам на предстоящие несколько недель. Времени у нее было предостаточно. Размышляя об этом, она достала снимок предполагаемого полотна Беллини и внимательно вгляделась в него. Внезапно мысль о том, чтобы съездить в Венецию, попытаться выяснить историю картины и проверить ее подлинность с помощью монастырских архивов, показалась ей заманчивой. Летом в Венеции многолюдно и жарко, зато она сможет заняться делом, которое ей по душе. И поскольку теперь картина принадлежит ей, надо узнать, подлинник ли это, и сообщить результаты исследований дочерям.

Вероника положила фотографию в папку, в которой привезла документы, и вдруг экспромтом решила отправиться сначала в Рим. Она любила этот город и никогда не скучала там, даже если приезжала одна, а оттуда она могла бы отправиться в Венецию, выяснять историю картины. Италия неизменно вдохновляла ее, именно вдохновения ей сейчас недоставало. Первые недели после смерти Пола обещали стать самыми гнетущими. Его дочери уже вернулись к прежней жизни, и Веронике требовалось найти себя. Теперь, без Пола, ее мир ощущался иным. Как ни странно, постепенное угасание Пола и его открывшееся уже после смерти последнее предательство избавили Веронику от прежних уз; даже после развода она не чувствовала себя настолько свободной. Но вместе с тем она скучала по нему. Незримые узы между ними существовали всегда, и вот теперь их наконец-то удалось разорвать. Внезапно Веронике захотелось хоть что-нибудь сделать для себя, и поездка в Рим показалась ей неплохим началом. Ей достаточно пробыть в столице всего один день, а потом направиться в Венецию.

Вероника забронировала номер в отеле «Чиприани» в Венеции и «Хасслер» в Риме, а также билет на рейс до Рима на завтра. Путешествуя в одиночку, она наслаждалась свободой: не надо было подстраиваться под чужие планы или беспокоиться о желаниях спутников. Уложив маленькую сумку, на следующее утро она была готова отправиться в путь. Фотографию полотна Беллини она взяла с собой и с нетерпением ждала поездки в монастырь. Само по себе пребывание в Италии обещало стать запоминающимся. Ей предстояло приключение.

Самолет приземлился в римском аэропорту Фьюмичино, где Вероника взяла такси до города. Отель «Хасслер» находился в самом центре, возле лучших магазинов и фонтана Треви, над Испанскими ступенями. Номера здесь были старомодно-элегантными, Вероника любила этот отель, несмотря на воспоминания о том, как раньше она останавливалась здесь с Полом. Задвинув их в дальний уголок памяти, она прошла в свой номер с живописным видом из окна. Мебель в нем была обита желтым атласом, над кроватью возвышался балдахин.

Вероника не стала задерживаться в номере и уже через полчаса после прибытия покинула отель. На улицах было и впрямь многолюдно и жарко. Вероника выбрала для прогулки белое платье из хлопка и сандалии: носить траур по Полу она перестала с тех пор, как услышала его завещание. Ей хотелось закрыть дверь, ведущую в прошлое, но она понятия не имела, что ждет ее впереди.

Она гуляла несколько часов подряд: заходила в церквушки, заглядывала в свои любимые магазины, купила несколько симпатичных пар туфель и распорядилась доставить их в отель. И повсюду, где она побывала, ей то и дело попадались пары – обнявшиеся, идущие рука об руку, часто встречались семьи с маленькими детьми, и к тому времени, как она вернулась к фонтану Треви, ей вновь стало одиноко. Как чудесно было бы поделиться этим городом с близким человеком! Но эти времена для нее остались в прошлом. Задумавшись, она наблюдала, как люди загадывают желания у фонтана.

Мальчишка-нищий подбежал к ней и предложил разменять купюры монетками. Вероника улыбнулась, согласилась, дала ему монетку в уплату за услугу и снова задумалась, зажав монеты в руке. Она понятия не имела, чего могла бы пожелать, и тогда мальчишка объяснил по-итальянски, что сначала загадывают удачу, потом – найти настоящую любовь, а в третий раз – вернуться в Рим. Вероника знала итальянский достаточно хорошо, чтобы понять его слова.

Долгое время она смотрела на фонтан, пока не заметила, что за ней наблюдает незнакомый мужчина в джинсах и голубой рубашке. С сосредоточенным выражением лица он направил объектив массивного фотоаппарата на Веронику, приготовился сделать кадр, но увидел, что она смотрит на него, и остановился. Их взгляды на мгновение встретились, потом она отвела глаза. У незнакомца было молодое лицо и волосы цвета соли с перцем, Веронике его внешность показалась европейской. В нем было нечто такое, что выделяло его из толпы. Минуту погодя незнакомец исчез, а Вероника снова задумалась о своих желаниях.

Наконец она бросила в фонтан все три монетки, по совету маленького итальянца пожелав себе удачи, любви и возвращения в Рим, и ее тут же охватила грусть. Она направилась прочь, решив поблуждать по улицам еще немного, а потом вернуться в отель. Движение на улицах было оживленным и беспорядочным, повсюду толпились пешеходы, в толпе слышалось не менее полудюжины языков одновременно, и от всего этого веяло такой живостью и энергией, что Веронике расхотелось возвращаться в номер и сидеть там одной. Рим – город, который лучше осматривать вместе с кем-то, и она расстроилась, что ей некому показать поразительную красоту, окружающую ее со всех сторон.

Вероника побродила еще час, нашла еще две изумительные маленькие церкви и уже направлялась обратно к фонтану, испанским ступеням и отелю, как вдруг очутилась в самой гуще уличного движения. Она стояла посреди улицы, а мимо с обеих сторон проносились машины, между которыми шныряли скутеры. Вероника замерла, словно окаменев, и не знала, в какую сторону повернуться. Подняв голову, она увидела, что красный «Феррари» мчится прямо на нее. Она уставилась на него, как на разъяренного быка, застыла неподвижно, понимая, что сейчас машина собьет ее, и она, наверное, умрет. Как загипнотизированная, Вероника не могла шелохнуться, глядя на несущуюся машину и водителя, и внезапно ей стало все равно, что будет дальше. Пол предал ее, детям она больше не нужна, ей уже не о чем мечтать, и хотя вокруг бурлит жизнь, ей уже неважно, будет она жить или умрет. Совершенно неважно. Какая разница, где умирать, – дома или на улицах Рима?

Она услышала чей-то пронзительный крик, и когда уже решила не двигаться с места, по каким-то невообразимым причинам неожиданно ощутила небывалый прилив сил и мощный толчок, от которого приземлилась на тротуар на четвереньки, как раз когда «Феррари» пронесся мимо и затормозил на расстоянии нескольких футов от нее так, что только взвизгнули тормоза. Машины сигналили, люди что-то кричали по-итальянски, и вдруг какой-то рослый и плотно сложенный темноволосый мужчина с искаженным ужасом лицом наклонился над Вероникой и попытался поставить ее на ноги.

Это ему удалось, однако ноги Вероники тряслись, вдобавок она сильно ободрала ладони и колени и перепачкала кровью белое платье. На нее страшно было смотреть, но еще страшнее – сознавать, что она чуть не погибла под колесами «Феррари» и сумела избежать смерти лишь чудом. Ее как будто что-то оттолкнуло с дороги – Вероника понятия не имела, что или кто, поскольку рядом с ней никто не стоял. Водитель, который помог ей подняться, был пепельно-серым от страха, его трясло так же, как Веронику. Он довел ее до края тротуара, где она присела на бордюр, и протянул ей платок, чтобы вытереть кровь с коленей и ладоней. От потрясения она не чувствовала боли. Водитель наклонился к ней и заговорил по-английски с сильным акцентом:

– Я чуть не убил вас.

Только теперь она заметила, что рука, протягивающая ей платок, дрожит. Незнакомец был одет в льняной пиджак и серые брюки, на его руке Вероника увидела массивные золотые часы. Она могла бы поручиться, что его родной язык – русский.

– Я отвезу вас в больницу, – предложил он, а тем временем их обступали люди, машины сигналили, требуя убрать его брошенный автомобиль.

– Нет-нет, со мной все хорошо, – еле слышно заверила Вероника и взглянула на незнакомца, умирая от стыда за свой вид и еще больше – за то, что чуть не попала ему под колеса, сама не понимая, почему. Никогда прежде с ней не случалось ничего подобного. Видимо, сказывалась смерть Пола и все, что стало известно после нее.

– Простите, – выговорила она. – Кажется, я от страха приросла к месту, – ей очень хотелось верить, что ее временный паралич – всего лишь испуг и замешательство, и больше ничего.

– Вам надо в больницу, – настаивал незнакомец, указывая на перепачканный кровью платок, которым Вероника вытирала колени. У незнакомца были резкие черты лица, проницательные голубые глаза и приятный баритон, он выглядел как человек, привыкший отдавать приказы, и буквально излучал властность. И, кажется, был ее ровесником.

– Да это просто царапины, ничего страшного, – слабо возразила она, дрожа всем телом и тщетно пытаясь взять себя в руки.

– Я отвезу вас к себе в отель, и мы вызовем врача, – он указал на «Хасслер». Вероника нерешительно улыбнулась, когда кто-то подал ей сумку, вылетевшую из ее руки. Это была ярко-розовая холщовая сумка, с которой она обычно ходила по магазинам. Женщина, подавшая ее хозяйке, сочувственно улыбалась. Платье Вероники было порвано и испачкано кровью, она понимала, что выглядит плачевно, и чувствовала себя жалкой и несчастной. Вдобавок ее подташнивало, голова кружилась, и мысль о врачебной помощи начинала казаться вполне уместной.

– Я остановилась там же, – объяснила она, пока он помогал ей подняться с бордюра и вел к «Феррари».

Возле машины Вероника снова стерла кровь с коленей носовым платком незнакомца, опасаясь испачкать салон. Но хозяина машины, похоже, это ничуть не заботило. Наверное, он был вне себя от радости, что Вероника осталась жива.

– Рим – очень опасное место, – заговорил он, заводя машину и подъезжая вверх по склону холма к отелю. – Сумасшедшее уличное движение, слишком много машин и мотоциклов. И чокнутые водители.

Через минуту они прибыли к отелю, незнакомец взял Веронику за руку, провел в вестибюль и направился к стойке администратора, где распорядился вызвать врача. Вероника по-прежнему ощущала слабость и легкое головокружение. Администратор обращался с ее спутником уважительно, называя его мистером Петровичем. Переведя взгляд на Веронику, администратор увидел на ее руках кровь и встревожился.

– Произошел несчастный случай на улице, – объяснил Петрович. Вероника сказала администратору, в каком номере остановилась, и попросила ключ. Вызвать врача пообещали немедленно.

Русский проводил ее до номера, вновь рассыпаясь в извинениях, и спросил, достаточно ли хорошо она себя чувствует, чтобы остаться одной. Вероника заверила, что с ней все в порядке, и он вздохнул с облегчением.

– А я уж думал, что сбил вас, – с несчастным видом признался он. – Раньше такого со мной никогда не случалось.

– Это я виновата, – повторила Вероника, словно стремясь убедить не только его, но и себя. – Но сейчас уже все в порядке.

Чувствовала она себя как угодно, только не хорошо, ее до сих пор трясло, но она и без того доставила этому человеку слишком много неудобств за один день.

– Я скажу, чтобы врача прислали ко мне в номер, – пообещал он. – И позвоню вам, когда он придет.

Ей показалось, что это будет неудобно, но сил спорить с ним уже не осталось, и она молча отперла дверь своего номера. Сейчас ей хотелось только сменить окровавленное платье, умыться и прилечь. Встретиться с врачом она предпочла бы в своем номере, но незнакомец уже ушел. Его лицо показалось Веронике смутно знакомым, но она так и не вспомнила, где видела его, к тому же после недавних событий никак не могла сосредоточиться.

Увидев себя в зеркало в ванной, Вероника ужаснулась: вылитое пугало. Поспешно раздевшись, она бросила платье на пол, хотела принять душ, но голова закружилась сильнее, и она боялась упасть в обморок, поэтому лишь вымыла руки и ноги, и легла в постель. Голова гудела, через пять минут зазвонил телефон: мистер Петрович сообщил, что врач ждет ее у него в номере. Видимо, врач отложил все дела, чтобы поспешить на этот вызов. К русскому постояльцу администрация отеля явно относилась почтительно.

Он назвал Веронике номер своего люкса – на шестом этаже, двумя этажами выше ее номера. Надев чистое хлопковое платье, она поднялась к нему. Петрович ждал ее возле лифта, чтобы проводить в роскошный люкс с огромной, протянувшейся вдоль всего номера террасой, с которой была видна панорама Рима. Номер оказался президентским люксом. В гостиной ждал врач, на диване лежала незнакомая красавица. Петрович обратился к ней по-русски, красавица перевела взгляд с Вероники на врача и исчезла в спальне, не проронив ни слова. Она была совсем юной, ее тело богини почти не скрывали из виду короткие шорты и крошечный топик с бретелькой через шею.

Вероника немного растерялась. Петрович предложил ей сесть, врач осмотрел ее колени и ладони. Только теперь она заметила на своих руках и ногах следы уличной пыли. А также то, что хозяин номера – человек, который привык распоряжаться и отдавать приказы. Пока Вероника находилась в номере, он обращался с ней, как с ребенком, – или как с той девушкой, которую выслал из комнаты. Доктор был почтителен с ним и внимательно выслушал объяснения Петровича о том, что произошло. Затем врач спросил, не ударилась ли Вероника головой, не теряла ли сознание, и она ответила отрицательно. Она рассказала, что упала на четвереньки, когда ее оттолкнули или оттащили – что именно случилось, она так и не поняла. Кто-то – или что-то – за ее спиной отбросил ее в сторону с нечеловеческой силой. Возможно, случайный прохожий.

Врач продезинфицировал раны и убедился, что накладывать швы не понадобится: царапины неглубокие, кровь уже почти остановилась, переломов нет.

Русский вздохнул с облегчением.

– Я ведь чуть было не сбил ее, – с несчастным видом признался он врачу, и тот улыбнулся им обоим. Он видел, как потрясены участники аварии, поэтому заверил, что Вероника быстро оправится и что она легко отделалась.

– Но к счастью, все-таки не сбили, – жизнерадостно напомнил врач русскому. – С ней все будет в порядке.

К тому времени и Веронике стало легче, и она улыбнулась обоим мужчинам, пристыженная, что из-за нее возникла такая суматоха. Врач спросил ее имя, чтобы оформить документы, она ответила, а русский сообщил, что его зовут Николай Петрович. Только тогда Вероника вспомнила, кто он такой, – один из самых влиятельных людей в России, мультимиллиардер, владелец яхт по всему миру, домов в Париже и в Лондоне, обладатель обширной коллекции гоночных автомобилей и юных красавиц. Так получилось, что она едва не попала под машину важной персоны. Врач незаметно ушел, а Николай тем временем откупорил бутылку шампанского, наполнил бокал и подал Веронике.

– Пейте, вам полегчает. Извините, что вы пострадали по моей вине, – произнес он, наливая шампанское и себе.

– Мне очень жаль, что я не могла сдвинуться с места, – повторила она. Ее собеседник указал на террасу и открыл дверь, Вероника с бокалом последовала за ним. Очутившись на террасе, она ахнула – настолько изумительный вид открывался отсюда. Более живописную панораму города нельзя было себе представить. Отсюда, с террасы, он, казалось, был виден как на ладони. Они сели в шезлонги, и Вероника наконец смогла глотнуть шампанского и расслабиться.

– Я всегда останавливаюсь здесь только из-за этой панорамы, – объяснил Николай, глядя на город, потом повернулся к ней. – У вас красивые глаза. Как сапфиры, – он явно привык к роскоши, но вместе с тем в нем чувствовалось что-то неприятное, в своей простоте и прямолинейности он казался почти грубым. – Где вы живете?

– В основном в Нью-Йорке, иногда в Париже.

– Вы здесь одна? – Она кивнула, и он, похоже, удивился. – Вы не замужем?

Он поискал глазами обручальное кольцо, но колец Вероника не носила.

– Я тоже, – деловито продолжал он. Так и подумала Вероника, как только вошла в люкс и увидела девушку на диване. Девушка с тех пор больше не появлялась. – Я в разводе, – почти гордо объявил Петрович, словно считал развод атрибутом высокого статуса. – Моя бывшая меня терпеть не может, – вдруг ни с того ни с сего сообщил он, и Вероника чуть не рассмеялась – таким тоном он это произнес. – Я был отвратительным мужем, – он улыбнулся.

Пол тоже никуда не годился как муж, но об этом Вероника умолчала.

– Мой бывший муж совсем недавно умер. Я до сих пор не в себе, поэтому, наверное, и отвлеклась, когда переходила дорогу. Мы с ним были добрыми друзьями.

– Вы, наверное, хороший человек, если сумели сохранить дружеские отношения с бывшим мужем, – Петрович пристально посмотрел на нее.

– Мы развелись очень давно.

Вероника не понимала, зачем рассказывает ему подробности своего прошлого так, как будто они еще имеют значение, но возможно, чудом избежав смерти под колесами машины этого человека, она оказалась связана с ним прочными узами. Похоже, он хотел знать о ней все.

– А дети у вас есть? – С его точки зрения, она выглядела молодо, и он дал бы ей меньше лет, чем было на самом деле.

– У меня три дочери. Две в Нью-Йорке, одна в Лос-Анджелесе.

– Напрасно вы путешествуете в одиночку, – упрекнул он. – Для красивой женщины это слишком опасно.

– Спасибо, – улыбнулась Вероника и не стала объяснять, что у нее нет выбора. И потом, сейчас она чувствовала себя не красивой, а неряшливой, ладони и колени болели сильнее, чем поначалу, после дезинфекции кожу пощипывало. Шампанское немного успокоило ее, но не приглушило боль.

– У меня четверо дочерей, – не дожидаясь вопроса, сообщил Петрович. – А мне всегда хотелось иметь сына.

Она кивнула, задумавшись о Берти, который доставил ей столько разочарований, несмотря на то, что она не скупилась на любовь к нему.

– Девочки всегда обожают своих отцов, – мягко произнесла она, он улыбнулся и признал ее правоту.

– А яхты вы любите? – спросил он, и Вероника кивнула. – Вы обязательно должны поужинать со мной на одной из моих яхт. Вы бываете на юге Франции?

– Я отправлюсь туда через несколько недель вместе с дочерями. В августе.

– Обязательно приезжайте все вместе ко мне на ужин, – он рассмеялся и теперь выглядел почти расслабленным. Едва не случившаяся трагедия напугала и его. – Отпразднуем то, что я не сбил вас.

– Кажется, кто-то оттолкнул меня с дороги, – нерешительно произнесла Вероника, вновь припоминая недавние события.

– Вам не суждено было умереть, – со всей серьезностью объяснил он. – И теперь вы просто обязаны радоваться жизни как никогда прежде, ведь вы остались в живых, – слова он подбирал с трудом. Его беглый английский был далек от совершенства, но Вероника понимала, что он имеет в виду. – Каждый день – это драгоценный дар.

Вероника об этом не задумывалась, но решила, что ее собеседник прав. Она и впрямь чувствовала себя так, словно в жизни ей выпал второй шанс. Если бы неведомая сила не оттолкнула ее с дороги, вскоре ее детям пришлось бы хоронить и ее. Эта мысль отрезвляла. Оба долгое время сидели молча, любуясь панорамой города, мирного под сумеречным римским небом. Хозяин номера подошел к перилам террасы, Вероника направилась следом, и они невольно засмотрелись вниз, на то самое место, где он чуть не сбил ее. Отсюда уличное движение казалось еще более беспорядочным, а фонтан – немыслимо прекрасным.

– Сегодня я загадала три желания, – грустно призналась она, вспоминая о трех монетках, которые бросила в фонтан.

– Значит, они обязательно сбудутся, – с улыбкой заверил он. – Желания – это волшебство. А вы – хороший человек, потому и спаслись сегодня.

– В этом я не уверена, – осторожно улыбнулась она, внезапно почувствовав, что от шампанского начинает кружиться голова. Он вновь наполнил ее бокал. – Думаю, мне просто повезло.

– Нам везет, когда мы этого заслуживаем, – многозначительно возразил он, отставил свой бокал и заглянул ей в глаза. – Вы поужинаете со мной?

Приглашение застало Веронику врасплох, она задалась вопросом, как воспримет его девушка из спальни. Но Петровича это ничуть не заботило.

– Я не готова к выходу, – объяснила она, указывая на мятое платье, которое вытащила из чемодана, торопясь к врачу, и на свои разбитые колени.

– Мы можем поужинать в номере. Здесь отлично кормят, – просто ответил он. Несмотря на роскошную машину и явно дорогостоящие внешние атрибуты его жизни, он держался просто и явно радовался возможности поговорить с ней. Таких женщин, как Вероника, он еще никогда не встречал: чаще всего компанию ему составляли юные красотки, которые охотились за деньгами. Вероника же казалась существом из другого мира. Он протянул ей меню доставки в номер и помог сделать заказ.

В ожидании они сидели на террасе, беседуя о Риме и живописи. Разговор зашел и о Венеции, и о картине, которую Пол завещал Веронике. Ужин принесли через полчаса, его подали трое официантов. По настоянию Петровича Вероника заказала пасту с трюфелями и салат с омарами, в качестве закуски он выбрал икру. Еда была великолепна, соммелье предложил к ней превосходное вино – «Шассань-Монтраше».

К концу ужина Вероника расслабилась. Она приятно провела время и, пожалуй, была слегка навеселе – не слишком, просто оживилась и почувствовала себя непринужденно. День выдался удивительным: сначала она чуть не погибла на улицах Рима, а теперь ужинала на самой живописной террасе мира, вместе с одним из наиболее влиятельных людей планеты. Она даже представить себе не могла, как объяснить происходящее дочерям. И знала, что ее собеседник прав: она должна вцепиться в жизнь обеими руками и наслаждаться каждой минутой. Видимо, сам он так и поступал – со своими яхтами, самолетами, особняками, экзотическими автомобилями и породистыми красотками. И явно радовался ужину, проведенному с ней.

После того как официанты убрали со стола и ушли, Вероника поблагодарила собеседника за ужин и сказала, что ей пора спать. День был длинным и насыщенным, Петровичу тоже предстояло встать рано – он вылетал на своем самолете по делам в Лондон.

Он проводил Веронику до ее номера и вручил свою визитку. На ней были все номера его телефонов, и он спросил ее номера перед тем, как они расстались. Он пообещал звонить и напомнил о своем приглашении на юг Франции.

– И осторожнее переходите через улицы! – по-отечески посоветовал он, вызвав у Вероники улыбку.

– Это был чудесный вечер, Николай. Спасибо, и простите, что я доставила вам столько хлопот, – она по-прежнему чувствовала себя виноватой за то, что едва не попала под его машину. Ее собеседник сделал все возможное, чтобы искупить свою часть вины: был внимательным, заботливым, щедро уделил ей время, угостил ужином. Ничего подобного Вероника не ожидала и высоко оценила его старания.

– Да, хлопот с вами не оберешься, – он погрозил пальцем. – Опасная вы женщина с этими вашими синими глазами!

Еще никто и никогда не называл ее опасной, и Вероника удивилась. Их жизнь в этот день могла измениться раз и навсегда, и оба были благодарны судьбе за то, что сумели избежать худшего. Мало того, беспокойный день завершился идеальным вечером, и Вероника понимала, что у нее появился новый друг.

– Мы непременно увидимся вновь – на юге Франции или еще раньше. Я с вами свяжусь, – пообещал он, дождался, когда она откроет дверь, и дружески обнял ее. Его объятия показались Веронике медвежьими. – Берегите себя, Вероника, – попросил он и направился к лифту.

Вероника помахала ему вслед и закрыла дверь. Ей казалось, что несколько последних часов она попала в чью-то чужую жизнь – неизвестно, чью, но определенно не ее собственную. Чуть позже Петрович прислал ей эсэмэску с пожеланием доброй ночи. Уже в полусне она прочитала ее и сразу последовала совету Николая. К тому времени он уже был в объятиях девушки, которая прождала в спальне несколько часов, но и не подумала жаловаться. И вспоминал восхитительный вечер, проведенный с Вероникой.

Глава 6

К тому времени, как Вероника проснулась на следующий день, Николай уже уехал. Увидев себя в зеркало, она застонала: ее колени напоминали гамбургеры, на ногах обнаружились и другие синяки и ссадины. Ладони еще ныли, от выпитого вчера шампанского болела голова.

– Ты чучело, – сказала она своему отражению и решила принять ванну, чтобы смягчить боль от ссадин и расслабиться. Одевшись, она почувствовала себя лучше и улыбнулась, вспомнив о чудесном вечере на террасе президентского люкса. Николай оказался необыкновенным человеком, и она задумалась о том, позвонит ли он ей. Нет, вряд ли, а было бы неплохо познакомить его с дочерьми, если он и вправду приедет на юг Франции. Девочки изумятся, узнав, что Вероника подружилась с ним, – впрочем, она и сама удивилась. С такими людьми, как он, она обычно не сталкивалась в своей тихой и небогатой событиями жизни. На первый взгляд казалось, что между ними нет ничего общего, но он знал жизнь, с ним интересно было поговорить. Каждый свой день он старался прожить как можно полнее и посоветовал ей следовать его примеру. В итоге все свелось к легкому флирту, но Петрович, безусловно, был чрезвычайно интересным и привлекательным мужчиной. Правда, Вероника не могла представить себе роман с ним, слишком уж они разные, вдобавок, если вспомнить о его репутации, она слишком стара для него. Но иметь такие знакомства неплохо, и Вероника надеялась, что Петрович когда-нибудь позвонит ей.

Отель она покидала в приподнятом настроении. Портье взял для нее напрокат машину, и она отправилась в Венецию. Можно было добраться туда и самолетом, но она предпочитала автомобиль и по дороге любовалась пейзажами Тосканы. Выехав почти в полдень, она прибыла в Венецию к концу дня. Поездка прошла легко, Вероника выбирала в основном главные трассы, объехав стороной Флоренцию и Болонью. Катер из отеля «Чиприани», где она забронировала номер, ждал ее возле автостоянки, на которой она оставила машину. На катере она добралась до отеля и сразу поднялась в свой номер с видом на лагуну. Стоял прекрасный теплый вечер, и Вероника, распаковав вещи, на одном из катеров отеля отправилась прогуляться на площадь Святого Марка. Ей не терпелось вновь увидеть Венецию: прошло много лет с тех пор, как она бывала здесь.

Город оказался еще прекраснее, чем ей запомнилось, – с огромным собором, Дворцом дожей, уличными кафе, где ели и пили вино многочисленные посетители. Обилие туристов не раздражало Веронику. В городе она чувствовала себя легко и свободно, бродила по улицам часа два, покупала на уличных лотках джелато – вкусное итальянское мороженое, смотрела, как включают подсветку собора, как гондолы с пассажирами скользят под Мостом Вздохов. Венеция казалась ей самым романтичным городом мира. Все здесь напоминало Веронике о медовом месяце с Полом, но она старалась не думать об этом. Как сказал Николай накануне вечером, прошлое ушло, значит, пора смотреть в будущее и радоваться настоящему. Совет пришелся кстати. Возвращаясь на катере в отель, она ощущала приятную усталость. Катер пересекал лагуну, огни Венеции оставались позади.

В своем номере Вероника вышла на узкий балкон и вспомнила изумительную панораму Рима, которую видела накануне вечером. Она задумалась о Николае, об ужине с ним, о трагедии, которой удалось чудом избежать, и вскоре отправилась спать. Перед сном она получила от него сообщение и улыбнулась: он выражал надежду, что ей уже лучше и что вчерашние излишества никак не отразились на ее состоянии. Вероника ответила сразу же – еще раз поблагодарила за ужин, заверила, что у нее все хорошо, что она радуется поездке в Венецию и надеется снова увидеться с ним.

На следующее утро она проснулась рано, позавтракала на балконе у себя в номере и снова отправилась на площадь Святого Марка, намереваясь сегодня углубиться в лабиринт улиц. От площади разбегалось множество извилистых улочек и переулков, и всякий раз, когда Вероника уже думала, что безнадежно заплутала, она снова выходила к знакомым местам. Улицы, казалось, делали поворот и возвращались к своему началу, постоянно пересекаясь, но мало-помалу Вероника научилась ориентироваться в городе. Она заходила в живописные церквушки, восхищалась искусной резьбой и великолепными фресками, повсюду замечая что-то новое. Искусство приковывало внимание, будоражило уже тем, что окружало ее со всех сторон. Прогулка продолжалась несколько часов, наконец Вероника присела на скамейку в маленьком сквере и огляделась. Она понятия не имела, где очутилась, но это не имело значения: она знала, что все равно найдет дорогу обратно к площади Святого Марка и что в Венеции прекрасен каждый уголок.

Через несколько минут какой-то мужчина подошел и сел на ту же скамью. Почему-то он показался Веронике смутно знакомым, на плече у него висел фотоаппарат. Где-то Вероника уже видела этого человека, но не могла припомнить, где именно. Она заметила, как он взглянул на нее и поморщился при виде разбитых коленей под подолом короткого розового платья. Колени Вероники выглядели гораздо лучше, чем накануне, уже почти не ныли и даже не вынуждали ее идти медленно. И хотя их вид по-прежнему был плачевным, ссадины уже заживали. Но в целом казалось, будто Веронику протащили за лошадью на коленях. Незнакомец снова с сожалением поморщился, увидев ссадины на ее ладонях.

– Наверное, больно было падать, – сочувственно произнес он с заметным британским акцентом. Он знал, что она говорит по-английски, так как заметил лежащий рядом с ней на скамье путеводитель: Вероника пыталась определить по карте, где находится, но не смогла. Она улыбнулась незнакомцу. У него было молодое лицо, волосы оттенка соли с перцем и серьезные темно-карие глаза.

– Я свела близкое знакомство с одним автомобилем в Риме, – весело объяснила она. – На самом деле не так все плохо, как кажется.

Но он, похоже, не поверил. К тому времени синяки на ногах Вероники стали темно-лиловыми. Она явно пострадала, но не подавала виду. Слишком уж занимало ее все вокруг, чтобы помнить о синяках и ссадинах.

– По крайней мере, здесь вы под машину не попадете, – усмехнулся он и упомянул церковь, которую только что осмотрел и счел достойным зрелищем. Вероника поблагодарила его и взялась за путеводитель, чтобы найти описание этой церкви. Через несколько минут незнакомец ушел. Веронику не покидало ощущение, что где-то уже видела его, но она приписала эти мысли игре воображения и постаралась забыть о них. Она решила вернуться обратно, к церкви, которую посоветовал незнакомец, потом передумала, побоявшись заблудиться, но тут вдруг нашла ее на карте. Церковь находилась на расстоянии нескольких переулков от нее, добраться туда было довольно трудно. Все-таки решив идти прежней дорогой, Вероника вскоре вышла на площадь Святого Марка. Утренняя прогулка прошла успешно, она повидала много удивительного, осмотрела церкви и часовни времен Ренессанса, типичные для Венеции. Вновь оказавшись на площади, она зашла в кафе, села за столик, заказала кофе с джелато, вынула из сумки блокнот и занялась набросками. После вчерашнего дня в Риме и увиденных сегодня великих произведений искусства она изголодалась по рисованию, и теперь набрасывала лица посетителей кафе, в своем увлечении позабыв обо всем на свете. Изредка она отпивала кофе, съедала ложку мороженого и снова погружалась в работу, и не поднимала головы, пока не закончила маленький набросок фигуры женщины, сидящей через несколько столиков от нее. Кладя блокнот на стол, она огляделась и заметила все того же мужчину с фотоаппаратом: он сидел через два столика от нее, улыбнулся, когда она его заметила, и вопросительно приподнял бровь.

– Вы следите за мной? – спросил он, и Вероника рассмеялась, качая головой. Уже во второй раз за этот день их пути пересеклись – впрочем, Венеция крошечный город, и все дороги здесь ведут к площади Святого Марка.

– А по-моему, это вы за мной следите, – шутливо упрекнула она, и он заверил, что и не думал за ней следить. Столик между ними освободился, и он, не спрашивая, пересел поближе к ней и с восхищением уставился на ее рисунок.

– Вы прекрасно рисуете, – похвалил он, но Вероника смутилась и убрала блокнот. Она не любила показывать свои рисунки и всегда стеснялась того, что умеет рисовать. В последнее время даже наброски ей случалось делать редко. Но сегодня утром ее посетило вдохновение, в Италии ей снова захотелось рисовать.

– Так объясните мне, – непринужденно попросил седой мужчина с темно-карими глазами, – зачем вы ходите за мной по всей Венеции? Вы из ЦРУ или КГБ?

Он притворялся серьезным, но его глаза проказливо поблескивали. В его словах чувствовался неявный сарказм, Вероника рассмеялась, услышав, как он их произнес. Ведь все люди в этом городе бывают на одних и тех же улицах, поэтому неудивительно, что они то и дело сталкиваются друг с другом. Внешность незнакомца была чуть более примечательной, чем у других туристов, которых Вероника повидала сегодня, пока бродила по городу, вот она и запомнила его.

– А во Дворце дожей вы уже были? – с интересом спросил он.

– Да, сегодня утром – захватывающее зрелище. Пыталась попасть и в собор, но очередь тянулась бесконечно, – обычно Вероника избегала разговоров с незнакомыми людьми, но незнакомец держался так открыто и просто, а разговор складывался так легко, что она была не прочь поболтать с соседом по столику в кафе.

– Я открою вам секрет, как попасть в собор, – незнакомец заговорщицки понизил голос. – Если вы скажете охране, что идете к мессе, вас сразу пропустят. Мне сказал об этом один друг, и этот способ действует. Я как раз сегодня проверил.

– Правда? – Вероника удивленно приподняла брови и с благодарностью приняла совет. Ей совсем не хотелось часами стоять в очереди на жаре.

– Правда. Попробуйте, – он вгляделся в ее глаза.

– Обязательно, спасибо, – Веронике снова показалось, что она где-то видела его – еще раньше, до того, как он подсел к ней на скамейку сегодня утром. Ощущение дежавю накатило на нее, она перевела взгляд на его фотоаппарат, и вдруг вспомнила: этого же человека она видела у фонтана Треви в Риме, когда собиралась загадать три желания. Она заметила, что он наблюдает за ней, держа в руках фотоаппарат, а потом незнакомец исчез, и она забыла о нем.

– Я видела вас в Риме два дня назад, – задумчиво произнесла она. – Наверное, вы собирались сфотографировать меня, когда я бросала монетки в фонтан.

Он кивнул: он узнал ее раньше, чем она его. При первой встрече его поразила красота Вероники и необычный оттенок ее глаз – нечто среднее между лавандовым и синим.

– Потом я видел вас еще раз, – и его лицо стало виноватым, он указал на ее колени. – К сожалению, вот эти ссадины у вас по моей вине.

Она покачала головой.

– Нет, меня чуть не сбила машина… – возразила она, вдруг вспомнила неведомую силу, которая оттащила ее от «Феррари», и осеклась, не понимая, что он имеет в виду.

– Боюсь, я немного перестарался. Я думал, вы погибнете, – он заглянул ей в глаза.

– Так это вы оттолкнули меня? – Вероника изумилась, а он смущенно кивнул. – Я почувствовала, что кто-то толкнул меня, но ничего не успела увидеть, – она благодарно улыбнулась.

– Нет, это был всего лишь я. Вы, похоже, не могли пошевелиться. Наверное, слишком перепугались.

Ей не хотелось признаваться, что она понятия не имеет, почему вдруг приросла к месту, глядя, как машина Николая мчится прямо на нее.

– Вы оказались легче и отлетели дальше, чем я думал. Я толкнул вас слишком сильно, – виновато продолжал он. – И чуть не сгорел от стыда, увидев ваши колени сегодня утром.

– Вы спасли мне жизнь, – потрясенно выговорила Вероника. – Почему же сразу ушли? Я огляделась, но никого не увидела, а потом еще долго сидела на бордюре и, кажется, у меня был шок.

– Я увидел, что водитель вышел из машины, чтобы помочь вам, и что вокруг собираются люди. Вот я и подумал, что буду среди них лишним. Я уже убедился, что с вами все в порядке, – негромко объяснил он. Вероника по-прежнему удивлялась тому, что, оказывается, ее спас этот человек, с которым они ухитрились встретиться вновь в Венеции.

– И часто вы это делаете? Спасаете людям жизнь, вытаскивая их буквально из-под колес? – Веронику взволновала встреча со спасителем и возможность поблагодарить его лично. Ему пришлось толкнуть ее так сильно, что она почти вылетела из-под колес, вот только приземлилась неудачно.

– Никогда. Я чудовище. Обычно я сталкиваю старушек с лестниц, – но в роли злодея он был менее убедителен, чем в роли спасителя. – И потом, вы стояли прямо передо мной, и я подумал: если он собьет вас, то наверняка и меня тоже. Так что поступок был исключительно эгоистичный, – он вновь усмехнулся, обнаруживая своеобразное чувство юмора.

– Я вам не верю, – заявила Вероника, и он рассмеялся.

– Так или иначе, этими распрекрасными коленями вы обязаны мне. И ладонями тоже. Прошу прощения за грубость.

– Они уже не болят. Гораздо хуже было бы попасть под машину, – мягко произнесла она.

– Да уж. И с виду неприятнее, – отозвался он как истинный британец.

– Я прямо взлетела в воздух! – продолжала Вероника. – Бедный водитель до смерти перепугался.

– Еще бы! Ехал слишком быстро, да еще чуть не сбил вас! – Ее спаситель разволновался. – В Риме все ездят как сумасшедшие.

Оба знали, что это правда, но собеседник Вероники считал, что во всем виноват только водитель «Феррари», а ей просто повезло.

– На самом деле виновата я одна. Я вовремя не перешла дорогу. Не знаю, почему, но я как будто приросла к месту, – призналась она.

– Потому я и толкнул вас так сильно. Но я не думал, что приземление будет настолько неудачным. Хорошо еще, что вы ничего себе не сломали, – его голос звучал с явным облегчением. Ему вспомнилось, как выглядела Вероника тем вечером. Случившееся произвело на него неизгладимое впечатление, он не на шутку боялся, что Вероника погибнет.

– Кстати, меня зовут Эйдан Смит, – он протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

– Вероника Паркер, – вежливо произнесла она.

– Очень приятно, – кивнул он, вновь становясь насмешливым и серьезным одновременно. – А теперь перестаньте меня преследовать, Вероника Паркер, – он поднялся, заплатил за кофе и приготовился уходить. Вероника тоже встала.

– Постараюсь, – пообещала она. – Сейчас я все равно возвращаюсь к себе в отель, так что беспокоиться незачем, – со смехом добавила она, и он тоже рассмеялся.

– Где вы остановились?

– В «Чиприани».

Эйдан не удивился: «Чиприани» считался одним из лучших отелей Венеции, как раз таким, какой могла выбрать Вероника.

– Как изысканно! А я – в маленькой гостинице на улице Приули деи Каваллетти. Рангом она чуть повыше молодежного хостела, зато дешевая.

«Чиприани» явно не был дешевым.

– Вы фотограф? – спросила Вероника, когда они вышли на площадь вместе. Фотоаппарат Эйдана выглядел профессионально.

– Да, летописец бед и зла, какие только есть в этом мире, а их здесь немало, – иронично объяснил он.

– Тогда зачем вы собирались фотографировать меня у фонтана? Не припоминаю там ни бед, ни зла.

– Вы были такой красивой, – воодушевленно объяснил он, и его лицо смягчилось. – Мне хотелось запечатлеть вас такой навсегда. Солнечный свет подчеркнул оттенок ваших глаз, и в выражении вашего лица, когда вы думали о своих желаниях, было что-то пронзительное – отчасти надежда и отчасти грусть. Надеюсь, они сбудутся.

Он улыбнулся, и его лицо снова смягчилось. Вероника заметила, что обычно на нем сохраняется внимательное и серьезное выражение, и задумалась, насколько многогранный человек ее новый знакомый.

– Смотрите не попадите под гондолу, – напутствовал он Веронику, провожая ее к причалу, где останавливался речной трамвай, следующий до «Чиприани».

– Не попаду. Спасибо, что спасли меня в Риме, – с искренней благодарностью произнесла Вероника. В сущности, он спас ее от самой себя – в ту самую долю секунды, когда она, ошеломленная, бросила себя на произвол судьбы, а он своевременно вмешался.

– Не за что. Рад был помочь. Извините, что так вышло с ладонями и коленями. Если что, в следующий раз обещаю быть осторожнее.

– Надеюсь, следующего раза не понадобится, – с жаром воскликнула Вероника, отчетливо вспомнив, как «Феррари» Николая мчался прямо на нее, пока Эйдан не совершил супергеройский рывок.

– Я тоже на это надеюсь. До встречи где-нибудь в городе завтра, – словно невзначай, произнес он.

– Обещаю, я не стану вас преследовать, – улыбнулась Вероника.

– А вам и незачем. Я весь день встречал одних и тех же людей вновь и вновь. Потому и потерял большую часть дня, – признался он, они рассмеялись и Вероника направилась по трапу речного трамвая.

Она помахала Эйдану, пока трамвай отчаливал, и он помахал в ответ, глядя ей вслед и гадая, увидятся ли они еще когда-нибудь. Судьба уже трижды свела их: у фонтана Треви, потом – когда он оттолкнул ее с пути «Феррари», и вот теперь – в Венеции, даже два раза. Просить у судьбы четвертой встречи было бы слишком, на такую милость он даже не рассчитывал. Таких везучих людей попросту не бывает, твердил он себе, шагая прочь и думая об оттенке глаз Вероники. Она оказалась еще красивее, чем запомнилась ему при первой встрече у фонтана в Риме. Эйдану она представлялась ангелом в ореоле волос цвета воронова крыла. Странно, что судьба и случай упорно ставили ее на его пути. Теперь Эйдан знал, где она остановилась, но не хотел показаться навязчивым. Они чужие друг другу, и все, на что он мог надеяться – что где-нибудь на улочках Венеции повстречает ее снова.

Глава 7

Назавтра рано утром Вероника попала в собор Святого Марка, прибегнув к хитрости, которой научил ее Эйдан. Услышав, что она идет к мессе, охранник поднял канат и впустил ее. И Вероника в самом деле осталась на церковную службу. Месса была простой и прекрасной, а собор – восхитительным. Вероника не могла отвести глаз от убранства стен и потолка. Перед тем как покинуть собор, она поставила свечи за Пола и дочерей. И вдруг поняла, что, в сущности, оказалась в Венеции благодаря Полу – чтобы установить подлинность Беллини, в которой они сомневались почти тридцать лет.

Вероника снова начала обходить одну за другой бесчисленные маленькие церкви, заглянула и в собор Санта-Мария-делла-Салюте, одну из главных достопримечательностей города, и в соседний монастырь Сан-Грегорио, и в церковь Санта-Мария деи Мираколи, где когда-то побывала вместе с Полом. К обеденному времени она успела слегка устать от церквей, съела кусок пиццы в траттории и двинулась в обратный путь по извилистым узким улочкам, поглядывая на витрины магазинов. На мосту Риальто она зашла в несколько ювелирных лавок, потом остановилась посмотреть, как под мостом скользят гондолы.

Веронике хотелось прокатиться в гондоле, но подходящего случая пока не представилось: все время, проведенное в Венеции, она была поглощена осмотром церквей и удивительных росписей в них. Выходя из очередной часовни, она снова столкнулась с Эйданом: тот доедал шоколадное джелато, которое струйкой стекало с его подбородка, и улыбнулся, увидев Веронику. Он так и думал, что увидит ее вновь, но решил оставить это на усмотрение судьбы. Вероника держалась с ним вежливо и дружески, но он не мог не заметить, насколько далеки друг от друга привычные им миры. Он остановился в одной из самых дешевых гостиниц Венеции и был вполне доволен ею, а она – в самом элегантном отеле на Лидо, и в этом для нее не было ничего из ряда вон выходящего. По мнению Эйдана, их миры никак не сочетались между собой, но он был рад случайной встрече.

– Сегодня утром я побывала в соборе Святого Марка благодаря вам, – Вероника радостно улыбнулась, увидев его. Эйдан стер мороженое с подбородка и запихнул в рот остатки вафельного рожка. Потеряв на ближайшую минуту способность говорить, он молча уставился в глаза новой знакомой: их насыщенный фиалковый оттенок гипнотизировал его.

– Но потом я решила поступить честно, – призналась она, – и осталась на мессу. Собор невероятно красив. А чем вы занимались сегодня?

Они общались, как давние друзья. К тому времени Эйдан наконец дожевал рожок и смог ответить:

– Снимал фрески и людей на улицах. Здесь отличные лица, почти такие же колоритные, как здешнее искусство, – как всегда, фотоаппарат был при нем.

– А что потом? Вы продаете свои снимки в журналы и газеты? – Веронике было любопытно узнать, как живет этот человек, производящий впечатление профессионального фотографа.

– Нет, я не из тех фотографов, – он улыбнулся, и они зашагали бок о бок. – Я устраиваю выставки своих работ и надеюсь, что когда-нибудь они будут храниться в музеях. Меня завораживает все необычное и нестандартное, таинственное и мрачное. Скоро у меня выставка в Берлине. У меня отличный агент, благодаря ему я участвую в примечательных выставках.

Вероника знала, что культурная жизнь Берлина чрезвычайно богата событиями и что многие американские художники выставляют там свои работы, но сама там никогда не бывала.

– А в прошлом году у меня была выставка в Лондоне. Получила неплохие отзывы – если это хоть что-нибудь значит, но на самом деле, разумеется, не значит ничего. Рецензенты могут оказаться завистливыми, бездарными и ограниченными людишками, – и он с раздраженной гримасой словно отмахнулся от всех рецензентов сразу. – А вы когда-нибудь выставляли свои работы? – с любопытством спросил он. Вчера в кафе он сразу заметил, как талантливы ее наброски. Оба они вели хронику людских судеб, которые так завораживали его.

– Только в юности, и то это была не настоящая выставка – мой отец организовал ее для своих друзей. В то время я еще училась в Академии художеств. Было ужасно неловко, мне достались какие-то комиссионные. Вообще-то я уже давно не рисовала, – объяснила она, как всегда, стремясь умалить свои способности и заслуги.

– Почему? – с оттенком упрека спросил Эйдан.

Сам он не расставался с фотоаппаратом с подростковых лет и всегда говорил, что это его глаза, без которых он не видит. Он предположил, что то же самое справедливо для живописи Вероники. Эйдан был воинствующим сторонником мнения, что человек должен пользоваться способностями, которые ему достались, а не зарывать их в землю. Он изо всех сил старался следовать этому принципу и требовал от окружающих того же.

– Не хватало времени, – ответила Вероника, пока они брели по улицам, и попыталась объяснить, почему много лет не рисовала: – Вышла замуж, растила детей, а теперь вот обленилась.

Она с легкостью ушла от прямого ответа, не подозревая, что Эйдан никогда не довольствуется отговорками. Он стремился дойти до сути любого вопроса, о чем свидетельствовали и его фотографии. Даже простой честности всегда было недостаточно для него – он требовал большего.

– Все перечисленное – недостаточно веские причины для того, чтобы губить в себе талант, – укоризненно заявил он. – Может, вы не обленились, а просто испугались.

Озадаченная его словами Вероника некоторое время шла молча и обдумывала услышанное, потом перевела взгляд на спутника.

– А ведь вы, пожалуй, правы, – задумчиво произнесла Вероника. Она всегда была честна, особенно когда речь заходила о ней самой. – Я действительно долгое время боялась рисовать, особенно с тех пор, как мои дети выросли и я перестала винить себя за то, что не рисую их.

– Чего вы боялись? – Он копнул еще глубже, всегда стремясь получить искренние, а не самые простые и удобные ответы.

– Возможно, боялась, что у меня нет таланта и что я не художница, а обманщица. Написать портрет, который понравится людям, так легко! Достаточно только подправить явные изъяны и придать натуре сходство с идеалом. Но если писать правдиво, показывая, что у людей в душе, можно до смерти перепугать их, и такой портрет никто не купит. В работе я всегда была слишком добра, рисовала скорее идеал, нежели реальность. Но больше я так не хочу. И, в сущности, я всегда старалась этого избежать. Не хочу быть коммерчески востребованным художником, к чему вынуждают обстоятельства, вот и бросила живопись.

– В таком случае, рисуйте то, что видите и чувствуете на самом деле, – просто рассудил он.

Это решение казалось ему очевидным. В качестве объектов для своих снимков он выбирал преступников и заключенных, проституток и отщепенцев, наркоманов и просто прохожих. И не собирался угождать никому, кроме самого себя.

– И для кого же мне рисовать, Эйдан? – спросила Вероника, устремив на него проницательный взгляд своих фиалковых глаз. Ее взгляд был таким же пристальным, и это нравилось Эйдану.

– Рисуйте для себя, а не для кого-нибудь еще.

– С портретами такой номер не пройдет: никто не захочет позировать мне. Эти портреты только напугают людей.

– А разве нельзя сочетать и то и другое? Быть честным, быть реалистом и оставаться верным себе?

– Возможно. Об этом я никогда не задумывалась. Я бросила живопись, когда была еще совсем юной.

– Можно подумать, теперь вы состарились, – недовольно возразил он. – Ничего подобного!

– Я уже далеко не молода, – честно призналась она, догадываясь, что жизненного опыта у нее больше, чем у него. Несмотря на седину в темных волосах, Эйдан выглядел молодо. – Я старше вас, – с осторожной улыбкой добавила она.

Веронике казалось, что между ними возникают дружеские узы. Разговор принимал слишком серьезный оборот для двух людей, недавно познакомившихся на венецианской улице, а незадолго до этого – увидевших друг друга в первый раз. Но Эйдан был незаурядным человеком, он все воспринимал живо и всерьез.

– Мне сорок один, – объявил он, словно бросая ей вызов. Он нисколько не сомневался, что Вероника моложе его, хоть и не намного.

– А я на одиннадцать лет старше вас. Мне пятьдесят два.

Он ошеломленно молчал: ничего подобного он не ожидал.

– А я думал – тридцать пять, самое большее – под сорок…

В ее внешности и поведении было нечто неуловимое, что делало ее моложе. Определить, сколько ей лет, по тому, как она одевалась, было бы невозможно. Годы почти не оставили отпечатка на ее лице. – Невероятно!

– Спасибо, – она улыбнулась широко и радостно.

– По-моему, возраст ничего не значит. Все дело в том, как вы действуете и мыслите, насколько вы бодры духом, а не в цифрах у вас в паспорте. Я знаком с людьми, которые вдвое моложе меня, но в них нет ни капли жизни. А в прошлом году я фотографировал столетнего старика, и он был молод духом, моложе меня.

– Увы, я не вижу свой дух, когда смотрюсь в зеркало, – рассмеялась Вероника. – Я вижу только свое лицо. А оно порой меня пугает.

– С виду вы совсем девчонка, – оценил он. – Сколько у вас детей?

Что-то в ней неудержимо притягивало его – и физически, и не только, и ему хотелось узнать о ее жизни как можно больше. Точно так же Вероника была заинтригована этим человеком. В нем чувствовалась какая-то загадка, иногда мрачная, а когда он улыбался или проявлял сочувствие, казалось, солнечный свет прорывается сквозь тучи.

– У меня три дочери. Им еще нет тридцати, они много работают и постоянно заняты.

В отличие от нее, ведь она сейчас понятия не имела, чем себя занять, и пыталась придумать хоть какое-нибудь дело на будущее. С недавних пор все события указывали на то, что она снова начнет рисовать. Так посоветовал Пол в завещании. И вот теперь Эйдан, который едва успел с ней познакомиться, подталкивал ее в том же направлении.

– Кто они по профессии?

– Социальный работник, пекарь и актриса. – Веронике пришлось признать, что профессии ее дочерей, поставленные в один ряд, вызывают удивление.

– Любопытно. Вы, должно быть, предоставили им полную свободу быть собой.

– Нет, что вы! – Она рассмеялась. – Просто они ужасно своевольны и упрямы, поэтому поступают так, как считают нужным.

В ее словах прозвучало восхищение детьми, и Эйдан сразу уловил его.

– А вы? Тоже своевольны и упрямы? – спросил он, вглядываясь в ее глаза и пытаясь определить, что она за человек.

– Нет, – покачала она головой, – не настолько, как мои дочери. Это привилегия юности – ни принимать никаких обязательств и отвечать только за себя. А что вы скажете о самом себе?

– Я просто черт знает что, – гордо выпалил он, и она засмеялась, не зная, правда ли это, но готовая поверить, что с ним порой бывает трудно. Он имел свое мнение по любому поводу и не стеснялся высказывать его даже в разговоре с малознакомыми людьми.

– Я никогда не был женат, у меня нет детей и я никогда не хотел их, – продолжал Эйдан. – Думаю, отец из меня получился бы хуже некуда. Я слишком независим, чтобы подавать хороший пример ребенку, и, пожалуй, теперь уже чересчур эгоистичен. Я жил с двумя женщинами. Одна возненавидела меня за то, что за пять лет я так и не женился на ней. С другой мы расстались друзьями. Вместе мы прожили восемь лет. Эти отношения прекратил я, потому что они мне наскучили – вернее, наскучили нам обоим. Мы перестали расти и развиваться, и я расстался с этой женщиной, опасаясь, что вскоре мы возненавидим друг друга. Строить отношения нелегко, а мы были слишком разными людьми. Для нее, адвоката из состоятельной и аристократической семьи, я был слишком богемной натурой, или, по крайней мере, так считали ее родные. Она вышла замуж за члена палаты лордов, и вся ее семья пришла в восторг. А я стал для нее чем-то вроде отклонения от истинного маршрута, – в голосе Эйдана проскользнула горечь, и Вероника уловила ее.

– Вы не любите аристократов? – смело спросила она. Обычно она избегала таких вопросов, но в этом случае на нее подействовала откровенность собеседника.

– У меня на них аллергия, – с жаром ответил он, – особенно на богатых. Я вырос в страшной нищете и привык верить в честность широких масс. В детстве я всегда завидовал богачам. Думал, что они счастливее нас, а потом узнал, что они так же несчастны, только умеют говорить вежливо и складно.

Вероника рассмеялась его словам, продолжая идти вперед.

– Не все богачи настолько плохи, хотя встречаются и такие, – признала она, думая о том, как испортила Берти погоня за деньгами, алчность и зависть ко всем и каждому.

– Но и бедняки далеко не все ангелы, – добавил он. – Разве что они реже лицемерят. Если вы им неприятны, это видно сразу – вас просто посылают ко всем чертям. Не выношу притворство и лицемерие. Родные Арабеллы сводили меня с ума – от них невозможно было добиться честности ни в чем. Уж лучше пусть бедняк плюнет мне в лицо, чем богач пожмет мне руку! Родители моего отца работали на угольной шахте на севере страны, семья моей матери жила чуть получше. Эти семьи ненавидели друг друга и на протяжении всего брака мои родители были несчастны. Как говорится, небо и земля. Такие браки редко бывают удачными. Это все равно что поженить рыбу и птицу.

У Эйдана на все имелся твердый взгляд. Вероника задумалась, что он сказал бы о ее семье, о Поле, который женился на ней ради денег и без зазрения совести жил за ее счет тридцать лет. Хвалиться тут нечем, но все-таки они неплохо прожили десять лет, в браке у нее родилось трое прекрасных детей, поэтому она считала, что эти годы не пропали впустую.

– Так вы в разводе? – вспомнил Эйдан, и она кивнула.

– Мы сохранили близкие отношения. Мой бывший муж умер две недели назад, его смерть опечалила всех нас. Но не все так просто… Он не был прекрасным мужем и отцом, и в то же время он был неплохим человеком.

Хоть изменял ей, лгал и тратил ее деньги. С тех пор как умер Пол, Вероника затруднялась сказать, какие чувства к нему испытывает, особенно после того, как выяснилось, что еще во время брака с ней у него появилась внебрачная дочь. Этот проступок Вероника считала слишком серьезным. Но Эйдану не стала рассказывать о нем.

– Должно быть, он умер еще совсем молодым, – заметил Эйдан. – От инфаркта или в аварии?

– Год назад с ним случился инсульт. И он был намного старше меня, к моменту смерти ему исполнилось восемьдесят. Дети до сих пор горюют. Понадобится время, чтобы пережить эту утрату.

И не только ее, но и шокирующее известие о Софи. Вероника по-прежнему не знала, сумеет ли когда-нибудь примириться с ним. Вряд ли, если вспомнить обстоятельства. За последние две недели эта новость запятнала все хорошее, что Вероника помнила о Поле и что чувствовала к нему. И сейчас она ни в чем не была уверена, рассказывая незнакомому человеку о людях, которых он никогда не видел.

– Наверное, я со своими взглядами произвожу впечатление коммуниста, – улыбнулся Эйдан, и они сели на скамью в небольшом сквере, где играли дети под присмотром матерей.

– Нет, просто принципиального человека, недолюбливающего богатых, – с улыбкой объяснила она. – Порой и я их не люблю. Как и лицемерие вместе с ложью. Но по-моему, богатство тут ни при чем. Те, у кого нет денег, наверняка тоже лгут.

– Постоянно, – подтвердил с усмешкой Эйдан. – Такова натура мужчин и некоторых женщин.

Его откровенность, даже когда он говорил о себе, поражала, он во всем стремился дойти до истины.

Некоторое время они сидели молча, наблюдая за детьми. Такие сцены всегда напоминали Веронике счастливое время, когда ее дочери были маленькими. Неудивительно, что сейчас она тосковала по этим дням.

– Думаете о детях? – спросил Эйдан, словно уловил ее мысли.

Она кивнула, повернулась к нему, и то, что он прочитал в ее глазах, было бы невозможно выразить никакими словами. Он понял, что она отчаянно одинока и несчастна.

– Что побудило вас приехать сюда? – продолжал он. Ему нестерпимо хотелось сфотографировать ее прямо сейчас, но он не решался беспокоить ее просьбой, не осмеливался даже слишком пристально смотреть на нее. Он уже понял, что лишнего внимания она не любит. И Эйдан, как фотограф, его тоже не любил.

– У меня появилось свободное время, и я приехала разузнать насчет картины, которую завещал мне бывший муж. Мы купили ее здесь в наш медовый месяц. Я всегда считала эту картину подделкой, а мой муж думал, что это подлинник Беллини. Трудно сказать, кто ее написал – ученик, сам мастер, талантливый подражатель… Здесь есть монастырь, в котором ведутся исследования такого рода и выясняется история произведений искусства. Мне всегда хотелось приехать сюда по этому поводу, но все не было времени. И вот я здесь, – она улыбнулась. Эйдан был явно заинтригован.

– А можно и мне с вами? Это же настоящее приключение.

– В этом монастыре собрана самая обширная библиотека по истории искусств всего мира, главным образом по искусству времен Ренессанса – как иллюстрированные рукописи, так и современные издания. Монахам уже удалось обнаружить множество украденных полотен, разгадать несколько тайн, разоблачить как подделки несколько картин, за которые частные коллекционеры и музеи заплатили целые состояния. Я привезла с собой снимок, чтобы узнать, смогут ли они проследить судьбу этой картины. Все это я делаю ради моих детей.

– И картина будет нравиться вам, даже если окажется, что это подделка?

– Для меня она имеет не материальную, а сентиментальную ценность, а это совсем другое дело, – ответила Вероника, думая о Поле. Картина была напоминанием о временах намного лучших, чем последние годы или финальное шокирующее откровение.

Эйдана впечатлили ее познания в области искусства, он понял, что Вероника действительно любит его, и он принялся расспрашивать, откуда она так много знает о живописи. Они болтали, глядя на прохожих.

– Мой дед был знаменитым на весь Париж галеристом и арт-дилером. Об искусстве я многое узнала от мамы. Она сумела передать мне любовь к нему. Искусство всегда завораживало меня, как завораживает и теперь.

Эйдан понял, что искусство – ее страсть, какой всегда была для него самого фотография.

– Хотите есть? – спросил он немного погодя, и она кивнула. – Вчера я случайно наткнулся на симпатичную маленькую тратторию. Может, опробуем ее?

– Конечно, – улыбнулась Вероника, которую забавляли эти дружеские отношения с путешественником, который сначала спас ее в Риме, а потом то и дело сталкивался с ней в Венеции. История получилась колоритной, о ней будет приятно рассказать близким по приезде домой, если, конечно, она сочтет нужным. А может, это случай и не заинтересует их вовсе. Скорее всего, девочки все это время были слишком заняты, чтобы думать, как она проводит время, но с другой стороны, им и незачем думать о ее жизни – хватит и своих забот. Дочери обращались к ней, когда им требовалась ее помощь или важный совет, но не вникали в подробности ее повседневной жизни. Вероника была предоставлена самой себе, теперь она лишилась возможности даже время от времени поддерживать связь с Полом. Она не ожидала, что ее жизнь будет настолько одинокой. Тем большей удачей казалась ей встреча с Эйданом, и она не собиралась упускать ни единой минуты общения с ним.

Траттория, куда он привел ее, была оживленной, забавной и шумной. Среди посетителей, главным образом венецианцев, было лишь несколько туристов, кормили изумительно, и оба путешественника заказали пасту с соусом песто, моцареллу, целую миску зеленого салата и granita di limone[1] на десерт. Обед получился идеальным для жаркого дня. Вероника была бы не прочь вернуться в отель и полежать у бассейна, но в городе осталось еще слишком много мест, которые ей хотелось посетить. Вместе с Эйданом она бродила по улицам весь день, и когда вечером наконец оба вышли на площадь Святого Марка, то признались, что не чувствуют ног от усталости, изнемогают от желания вернуться к себе в отель, но уверены, что день прошел великолепно. Вероника предложила Эйдану назавтра съездить в тот самый монастырь, и он с радостью согласился.

– После Венеции я планировал побывать в Сиене и Флоренции, – сказал Эйдан, пока они пили лимонад в уличном кафе и ждали речной трамвай, идущий в сторону «Чиприани». – Как думаете, удастся мне заинтересовать вас настолько, чтобы вы составили мне компанию?

Времени у Вероники было предостаточно, но она еще мало знала Эйдана, хотя они успели сдружиться. Девочки наверняка ужаснутся, узнав, что она путешествовала с совершенно незнакомым человеком. Впрочем, накануне вечером в отеле она поискала информацию о нем в Интернете, и выяснила, что он действительно фотограф с длинным списком прошедших выставок. Он был именно тем, за кого себя выдавал.

– Мне надо как-нибудь убить время до берлинской выставки. Через месяц я поеду туда заниматься подготовкой, а пока решил устроить себе отпуск и поблуждать по Италии, съездить еще раз в Венецию и еще несколько любимых городов. Сиена изумительна. Если вы никогда там не были, вам понравится. А Флоренцию я всегда ценил за обилие искусства.

Вероника много раз побывала во Флоренции и тоже любила ее.

Она задумалась о предложенном совместном путешествии.

– Я бы не отказалась, – осторожно произнесла она, решив довериться Эйдану и не понимая, почему делает это. Правда, они могут расстаться в любую минуту, если путешествовать с Эйданом станет неудобно или опасно. Но до сих пор он вел себя прилично, и, несмотря на свой радикализм, был вежливым, интересным и приятным собеседником, проявлял искренность и недюжинный интеллект.

– Италия прекрасна в это время года.

Вероника не могла не согласиться с ним. Спешить ей было некуда, осмотр шато в Сен-Поль-де-Вансе намечался лишь через месяц. Да, времени у нее хоть отбавляй.

Они договорились встретиться на площади Святого Марка на следующий день в одиннадцать, чтобы отправиться в монастырь, узнать насчет картины и продолжить осмотр города. В качестве места для завтрашнего ужина Эйдан предложил ресторан «Бар Гарри» – типичный венецианский, где Вероника была не прочь побывать. А на послезавтра они наметили отъезд в Сиену. Эйдан сказал, что на стоянке его ждет машина, старый «Остин Хили», за которым он любовно ухаживал много лет. Конечно, автомобиль не такой роскошный, как «Феррари» Николая, но Веронику он вполне устраивал. Предстояло приключение, соответствующее принципам, которых Вероника придерживалась с тех пор, как умер Пол: жизнь слишком коротка, надо держаться за нее обеими руками, пока еще можешь. По-видимому, так жил и Эйдан.

Он проводил ее до пристани, она вернулась к себе в «Чиприани», поплавала в бассейне и поужинала у себя в номере. Минувший день удался на славу, Эйдан оказался идеальным спутником.

Вероника вынула из сумки снимок Беллини и выложила его на стол, готовясь к завтрашнему визиту в монастырь. Ей не терпелось узнать, известно ли в монастыре что-нибудь об этом полотне. И хотя она считала такую удачу маловероятной, было бы замечательно, если бы картина оказалась подлинником!

Глава 8

На следующее утро Вероника нашла Эйдана на площади Святого Марка, где он потягивал эспрессо в своем излюбленном кафе. Издалека заметив ее, он помахал рукой, она села рядом, и он заказал эспрессо для нее. Некоторое время они мирно болтали, сидя на солнце, потом Эйдан попросил показать ему снимок Беллини. Вероника достала фотографию. Эйдан разглядывал ее молча, сосредоточившись на деталях.

– Красивая, – восхищенно произнес он. – Мне кажется, что настоящая.

Так казалось и Веронике, картина выглядела даже слишком настоящей, потому и вызвала подозрения с самого начала. Она объяснила это, пока они пили кофе.

– Если картина выглядит идеальной – значит, с ней что-то не так. Лишь очень немногие полотна отличает такая безупречная точность, однако все они последние два десятилетия пробыли в музеях. Возможно, речь идет всего-навсего о школе Беллини, то есть о картине, написанной кем-нибудь из его учеников, а не самим мастером. Монахи наверняка захотят увидеть и оригинал, но по крайней мере, с фотографией они смогут начать исследовать историю картины и ее местонахождение за последние шесть веков.

Полотно было явно создано в XV веке, оставалось лишь определить, кем именно – неизвестным учеником или прославленным мастером.

– Будет очень интересно, – заключил Эйдан, увлеченный ее рассказом. По-видимому, он заразился страстью к искусству от Вероники.

Они допили кофе, и Вероника достала адрес монастыря, расположенного в той части Венеции, куда они еще не заходили. Речь шла о монастыре Сан-Грегорио-де-ла-Луче, идти до него предстояло минут двадцать, конечно, если они не заплутают. Этот григорианский монастырь построили еще в XV веке, как и многие другие здания Венеции. Вероника не предупредила о своем приезде заранее и надеялась на удачу, а также на то, что среди монахов найдется кто-нибудь, говорящий по-французски или по-английски. Изложить суть дела она могла и по-итальянски, но недостаточно хорошо, чтобы описать все важные детали картины.

Эйдан вернул ей фотографию, и Вероника вдруг почувствовала себя так, словно ей достался Святой Грааль. Конечно, ей хотелось, чтобы картина оказалась подлинной и стала прекрасным наследством для ее дочерей. Но в целом она была готова услышать окончательный вердикт «подделка». Вероника с Полом купили эту картину в антикварной лавке, которая с тех пор давным-давно закрылась. Хозяин лавки вынес картину откуда-то из дальней комнаты и продал им почти за бесценок. Эту лавку Вероника попыталась разыскать в первый же день своего пребывания в Венеции, и обнаружила, что ее больше нет.

Пока они шагали в направлении монастыря, оба заметили, как трудно удержаться и не заглядывать в попадающиеся им живописные часовни, и пообещали себе сделать это на обратном пути к площади. Разговор не прерывался всю дорогу. Эйдан рассказал, что вчера вечером еще долго гулял по городу и обнаружил несколько интересных мест неподалеку от своего отеля, в том числе ресторанчик, где он поужинал. Он уверял, что еда была бесподобна, но они уже договорились этим вечером побывать в ресторане «Бар Гарри», который Вероника особенно любила и давно мечтала о тамошнем ризотто по-милански – по ее мнению, лучшем во всем мире. Эйдан сказал, что не бывал в этом заведении, но ему не терпится попробовать ризотто, которое так нравится ей. Ресторан был одним из самых известных не только в Венеции, но и во всем мире. Он породил множество одноименных заведений, но все они не дотягивали до оригинала, и Вероника обещала, что Эйдану там понравится.

Идти до монастыря понадобилось чуть дольше, чем они рассчитывали, а когда они приблизились к тяжелым бронзовым воротам, то увидели, что они распахнуты. За воротами находился просторный двор, где беседовало несколько монахов. Вероника подошла к ним и спросила, как пройти в библиотеку или в приемную, где можно проконсультироваться насчет истории картины. О ее подлинности она пока не упоминала – объяснение могло показаться слишком сложным. Один из монахов сразу понял, о чем речь, подвел Веронику с Эйданом к маленькой запертой двери и позвонил в нее. Ждать пришлось несколько минут, но наконец дверь открыл монах в темных одеждах и вопросительно взглянул на посетителей. Вероника снова объяснила, в чем дело. Монах попросил их следовать за ним. В это время в часовне зазвонили колокола, и Вероника с Эйданом увидели, что все монахи, находившиеся во дворе, зашли в церковь.

Посетителей провели в маленькую приемную, похожую на келью, а через несколько минут молодой монах в облачении и сандалиях, полагающихся по уставу этого ордена, вышел поприветствовать их и проводить во внутренние помещения монастыря. Вероника к тому времени успела достать фотографию и держала ее в руке.

По длинному узкому коридору с каменными стенами они вышли в просторный зал. Это была библиотека с каменными полами, панелями из дерева на стенах и полками, сплошь заставленными толстыми древними фолиантами. Книги с верхних полок доставали при помощи двух высоких стремянок, несколько монахов бережно смахивали с книг пыль, за письменным столом сидел еще один старый монах. Он взглянул на вошедших и улыбнулся, Вероника и Эйдан приблизились к нему. В атмосфере этого зала чувствовалось что-то сакральное, здесь чудесно пахло старым пергаментом и кожей книжных переплетов.

Приветствуя их, старый монах встал. Он был невысокий, полный, с выбритой по уставу ордена головой и белоснежной бородой. Если бы не ряса, он был бы похож на Санта-Клауса. Он предложил посетителям занять два стула с прямыми спинками и ободряюще улыбнулся им, снова садясь за стол.

– Что привело вас сюда? – спросил он по-английски, услышав, как Вероника и Эйдан переговариваются между собой на этом языке. Несмотря на акцент, говорил он бегло, поглядывая то на одного, то на другого собеседника. Вероника негромко объяснила, как у нее появилась картина и откровенно высказала сомнения в ее подлинности, но добавила, что хотела бы узнать подробности, поэтому наконец выбрала время и приехала в Венецию. И протянула ему снимок.

Монах надел очки без оправы, поднес фотографию поближе к глазам и нахмурился. Потом медленно перевернул ее и долго разглядывал, держа вверх ногами. Вероника описала внешний вид и качество поверхности краски, упомянула о нескольких изъянах, вероятно, возникших со временем, поскольку она была почти уверена, что картина относится именно к той эпохе, к которой ее приписывали. Вопрос заключался в том, кто написал ее, а не в том, была ли она действительно создана во времена Ренессанса. Вскоре стало ясно, что Вероника разбирается и в искусстве XV века, и в живописи в целом. Она подробно рассказала о технических деталях картины, и Эйдан, слушая ее, вновь был поражен, как при первом разговоре о картине. Вероника явно знала толк в искусстве, и монах, который представился братом Томмазо, по-видимому, тоже так считал. Долгое время он изучал фотографию, потом положил на стол и повернул к Веронике.

– Нетрудно понять, почему она так заинтриговала вас. Очень интересное полотно. Тот же сюжет он писал несколько раз, но именно таким образом – никогда.

На картине была изображена Дева Мария с младенцем-сыном на руках, в окружении ангелов, казалось, заслоняющих собой небеса. Для религиозного сюжета детали были выписаны с поразительной тщательностью, лицо Девы Марии изумляло живой красотой, а ангелы парили в рассветном небе над Венецией.

– Если она настоящая, – с осторожностью начал брат Томмазо, – тогда ее написал Якопо Беллини, то есть отец, который учился у Джентиле да Фабриано. Вряд ли эту картину написал кто-либо из сыновей Якопо, Джентиле или Джованни, которые, в отличие от отца, нечасто изображали ангелов, вдобавок их картинам присуща меньшая воздушность и легкость.

Вероника ловила каждое слово. Она хорошо знала Беллини и его школу, поэтому названные имена были ей знакомы, и кроме того, она знала о зяте Беллини, Андреа Мантенья, который работал вместе с этой семьей художников.

Пол всегда любил эту картину – потому что, как он утверждал, Дева Мария на ней похожа на Веронику. Брат Томмазо тоже отметил это и упомянул, к удивлению самой Вероники, поскольку она сходства не видела. А потом монах удивил ее еще раз, сообщив, что хотел бы показать ей похожую картину.

Он провел посетителей в другой огромный библиотечный зал, затем через несколько комнат поменьше, с книжными стеллажами до самого потолка и приставленными к ним стремянками. В пятой по счету комнате брат Томмазо попросил молодого монаха подняться к верхней полке, на которую он указал, и снять названную им книгу. Старик точно знал, где находится эта книга, поэтому молодой монах без труда нашел ее. Брат Томмазо открыл книгу и нашел репродукцию картины, похожей на ту, что была запечатлена на фотографии Вероники, и с почти таким же сюжетом.

– Либо вашего художника вдохновило это полотно, либо это одна из картин цикла самого Беллини, а мы просто со временем потеряли ее из виду. Вы задали нам чрезвычайно интересную задачу, дорогая моя. Сначала я займусь историей картины, а потом попрошу прислать мне оригинал для дальнейшего изучения.

Он провел их в еще одну комнату, полную картин, присланных музеями и коллекционерами для подтверждения подлинности. Монастырь славился тщательностью исследований, проводимых монахами.

Еще одна небольшая комната, которую монах показал гостям, выглядела неуместно рядом со стеллажами старинных книг в монастырской библиотеке: здесь помещались компьютеры, которые использовались для современных методов исследования, а также для связи с музеями и картинными галереями всего мира. Монастырь даже поддерживал прямую связь с Интерполом, если дело касалось похищенных картин. Когда гости вошли, несколько молодых монахов работали на компьютерах. Вероника уже нисколько не сомневалась, что отдает картину в надежные руки. Брат Томмазо объяснил, что не может точно сказать, когда получит результат, но пообещал держать ее в курсе дела до тех пор, пока монастырские эксперты не будут готовы к следующему этапу, исследованию самой картины.

В монастыре они провели два часа, и когда вышли, Эйдан был в восторге от увиденного. Оба были бы согласны провести долгие часы в монастырской библиотеке, разглядывая старинные фолианты.

– Спасибо, что взяли меня с собой. Это было потрясающе, – с жаром воскликнул Эйдан. Из монастыря они направились в свою любимую маленькую тратторию, находящуюся на пути к площади Святого Марка.

– Как думаете, много времени им понадобится? – спросил Эйдан, когда принесли аппетитную пасту. Ему было любопытно узнать, как будут развиваться события.

– Вероятно, несколько месяцев, – задумчиво ответила Вероника. – А может, и больше. В мире искусства все происходит медленно. Им придется углубиться в историю на целых шесть веков, чтобы докопаться до происхождения картины, и лишь потом они решат посмотреть на нее и убедиться, что это не подделка. Если никаких следов этого полотна в прошлом не обнаружится, это уже совсем другое дело, и это может означать, что картина – подделка или же гораздо более значительная ценность, чем мы рассчитываем. Предположить заранее невозможно.

– Настоящая тайна, ждущая разгадки, – подхватил Эйдан, довольный и утром, проведенным в обществе Вероники, и знакомством с братом Томмазо. – Но откуда вы узнали об этом монастыре?

– Мой дед упоминал о нем в книге, которую писал почти семьдесят лет назад. В этом монастыре с давних времен устанавливали подлинность полотен. О нем знают во всех музеях и часто обращаются за помощью, и я слышала о здешних монахах много прекрасных отзывов, когда училась в Академии художеств.

– Поразительно… – Эйдан улыбнулся. Ему нравилось узнавать что-нибудь новое, особенно такие сведения, которыми сейчас Вероника щедро делилась с ним. Он хорошо разбирался в фотографии, но познания Вероники в области искусства были для Эйдана совсем другим миром.

В тот день они осмотрели еще несколько церквей, которые пропустили ранее, но вскоре сошлись во мнении, что уже повидали достаточно. И они расстались: Вероника собиралась походить по магазинам вокруг площади, а Эйдан – пофотографировать черепа и мощи в одной из церквей, а также поискать карты, которые могли пригодиться им во время завтрашней поездки в Сиену. Они договорились встретиться перед ужином на пристани.

Вероника осталась довольна покупками, в том числе сумкой от «Прада» и маленькой, изящной, типично венецианской брошкой в виде мавра от «Нарди». Несмотря на всю неполиткорректность, эта брошка была частью истории Венеции, в ушах мавра поблескивали крошечные бриллиантовые сережки. Вероника решила, что в Париже на черном костюме брошка будет смотреться неплохо, но ничуть не сомневалась, что дочери не одобрят ее выбор. Для Вероники этот мавр был просто символом Венеции, а не попыткой кого-либо оскорбить. Светские дамы на протяжении многих лет носили «мавританские» украшения от «Нарди».

После возвращения в «Чиприани» ей хватило времени лишь на то, чтобы переодеться к ужину и встретиться с Эйданом на пристани. Он тоже переоделся – в хорошо скроенный бежевый льняной костюм с рубашкой и галстуком и подходящую к нему обувь. Вероника выбрала туфли на шпильке и короткое красное платье, ее ноги выглядели уже не так плачевно. Вдвоем они составили красивую пару. На ужин они отправились на водном такси.

Еда в «Баре Гарри» оказалась превосходной, как и обещала Вероника. Она заказала ризотто по-милански, о котором давно мечтала, а в качестве закуски – бутоны цуккини. Эйдан выбрал лингвини с моллюсками и стейк, который оценил как один из лучших. Разговор за ужином не умолкал.

Как и Вероника, в молодости Эйдан некоторое время жил в Гонконге, и они некоторое время обменивались впечатлениями о нем. Потом Эйдан побывал в Шанхае и Сингапуре, перебрался в Лондон, провел несколько лет в Нью-Йорке и Париже – словом, жили они почти в одних и тех же местах, хоть и предыстория у них была разной. Эйдан удивился, узнав, что Вероника вышла замуж совсем юной, да еще за человека намного старше ее.

– После смерти отца я совсем растерялась, – объяснила она за кьянти, которое заказал Эйдан. Ужин получился замечательным, вечер – на удивление приятным. – Я осиротела. Понятия не имела, как управлять состоянием, которое отец завещал мне. Осталась одна в огромном доме, и не к кому было даже обратиться за советом. Пол взял на себя роль отца и наставника, и после того, как мы поженились, мне стало легче. Если бы не Пол, обо мне было бы некому позаботиться.

– Вы вполне могли позаботиться о себе сами, – негромко заметил Эйдан.

– Я чуть не стала жертвой непорядочных людей. Пол защитил меня от них, я отгородилась им, как щитом, а потом мы поженились, у нас появились дети, и я любила своего мужа всем сердцем. Рядом с ним я чувствовала себя в безопасности. Хорошие времена продолжались одиннадцать лет. Сейчас кажется, что это немного, но мы и вправду были счастливы, – ее лицо стало безмятежным. – Это были лучшие годы в моей жизни.

– А что же потом?

– Поначалу было нелегко остаться одной с тремя детьми. Вдобавок я привыкла быть замужем. Но дети не давали мне заскучать, постоянно отвлекали от тягостных мыслей. Я опомниться не успела, как они стали подростками и закончили школу. Время пролетело незаметно, и вот однажды я обнаружила, что мои дети разлетелись кто куда, и все кончилось. Моя младшая дочь закончила учиться восемь лет назад, с тех пор в доме стало тихо.

– И все это время в вашей жизни не было мужчин? – Эйдан удивился, он не ожидал, что такая красавица после развода останется одна.

– Появлялись несколько раз, но ничего серьезного с ними не было. Моим дочерям это не понравилось бы. Они не скрывали своего отношения к мужчинам, с которыми я пробовала встречаться. Никто из этих мужчин, по мнению девочек, даже в подметки не годился их отцу. Вот я и не встречалась ни с кем достаточно долго, чтобы влюбиться. Может, с одним из них я и смогла бы ужиться, но оказалось, что у его детей тоже сложный характер, вдобавок ему портила жизнь бывшая жена, а мне не хотелось иметь с ней дело. Нелегко познакомиться с кем-то, когда у тебя дети, – с улыбкой объяснила она. Эйдан понял, что она смирилась с обстоятельствами, и пожалел об этом. – Да и Пол все время присутствовал в моей жизни, давал советы и составлял компанию, когда мне это требовалось. Мы успевали общаться в промежутках между его романами, он всегда проводил с нами праздники. Видимо, поэтому у меня и не было причин стремиться к новым серьезным отношениям. А потом я поняла, что уже слишком стара, чтобы с кем-то встречаться. Мужчинам нужны ровесницы моих дочерей, а не женщины в возрасте, как я.

– Ерунда! Вы же сами прекрасно понимаете это, – возразил Эйдан, когда они заказали кофе. – Вы даже не пытались. И вообще, какое право ваше дочери имели диктовать вам, с кем встречаться?

Услышав этот вопрос, Вероника рассмеялась.

– Дети без всякого стеснения указывают родителям, как и чем им следует заниматься. А девочки были всей душой преданы своему отцу, хоть он этого и не заслуживал. Повзрослев, они поняли, что, как отец, он оставлял желать много лучшего, – поняли все, кроме моей средней дочери, для которой он оставался идеалом. Но они не знали, что и мужем он был никудышным, а я не вдавалась в подробности, чтобы невольно не настраивать детей против него. Поэтому они сравнивали с Полом всех моих знакомых, и не в их пользу. Так все и продолжалось, пока не закончилось несколько недель назад, – тихо заключила она.

– Что же случилось несколько недель назад? – Эйдан озадачился. Вероника уже упоминала о каких-то решающих событиях, но мимоходом, без подробностей.

– Во время чтения завещания всплыли подробности, которые потрясли всех нас. Даже девочкам стало совершенно ясно, что он потерпел фиаско в роли мужа. Впрочем, Пол сам признал это в завещании. Я всегда выгораживала его перед дочерями, но после того, как мы расстались, узнала, что и в браке он позволял себе много лишнего, и в своих действиях зашел гораздо дальше, чем я предполагала. Он не мог устоять перед миловидными молоденькими девушками. Из-за одного такого романа мы развелись, но до этого были и другие, о которых я не знала.

– Вы остались с ним из-за денег? – напрямик спросил Эйдан. Ему хотелось понять, что она за человек. Вероника чуть не расхохоталась, услышав этот вопрос.

– Нет, не из-за денег. Я любила его, мы прожили в браке десять счастливых лет, пока он не потерял голову, влюбившись в одну известную модель. Он ухаживал за ней так откровенно, что нашему браку был нанесен непоправимый ущерб. В конце концов, я простила его, но к тому времени наш союз уже распался. Были и другие романы, о которых я не подозревала, так что даже к лучшему, что мы расстались.

В ее словах не чувствовалось горечи – только грусть и смирение со свершившимся фактом, которые тронули Эйдана. А ей не хотелось рассказывать человеку, с которым она только что познакомилась, что у Пола не было ни цента, что он женился на ней из-за ее денег и на протяжении всей совместной жизни тратил их, не считая. Вероника слишком уважала память Пола, чтобы объяснять все это Эйдану, и вдобавок не собиралась намекать, что она на самом деле богата. Свое состояние она не афишировала, и Эйдан не подозревал о нем.

– Вот поэтому я и не женился, – сказал Эйдан, когда они допили кофе. – Люди часто поступают друг с другом по-свински. Расстаться проще, если не состоишь в браке. Но по крайней мере, у вас есть трое дочерей.

Вероника согласно кивнула. В последнее время и она с трудом находила доводы в защиту института брака. Раньше ей казалось, что он имеет смысл, но теперь, когда она узнала, как бесчестно Пол поступал по отношению к ней все это время, собственное замужество стало казаться ей фикцией. Пол влюбился в другую женщину и даже обзавелся внебрачным ребенком, пока Вероника считала, что они счастливы в браке. Узнав об этом, она почувствовала себя безнадежно глупой.

Она предложила заплатить за ужин полностью или хотя бы пополам, но Эйдан и слышать об этом не хотел, забрал счет, оплатил его и оставил солидные чаевые. Несмотря на то, что, по его собственным словам, он вырос в «страшной нищете», он вел себя по-джентльменски, демонстрировал хорошие манеры, был безукоризненно вежливым, но эта вежливость давалась ему привычно и непринужденно.

На выходе из ресторана Эйдан предложил заглянуть в казино, находящееся в палаццо Вендрамин Калерджи, прямо в центре Венеции, куда можно было добраться на водном такси за пять минут. Эта идея показалась Веронике свежей, увлекла ее, и она согласилась.

В этом палаццо, классическом образце венецианской архитектуры, казино существовало с XVII века. Вход в здание выглядел элегантно, а игорные залы – на удивление просто. Повсюду толпились хорошо одетые женщины в коктейльных платьях и мужчины в костюмах, поэтому Вероника и Эйдан не чувствовали себя не в своей тарелке. Вероника стояла у Эйдана за спиной, пока он играл в блэкджек и выиграл тысячу евро. Он выглядел опытным игроком. Затем они сыграли несколько партий в покер, но засиживаться за игрой не стали. Эйдан объяснил, что перед тем, как проводить Веронику в отель, ему осталось зайти еще кое-куда.

Он не уточнил, куда и зачем, а когда они взяли водное такси, назвал площадь Святого Марка. Возле площади он нанял гондолу. Вероника так и не успела прокатиться в гондоле, хотя каждый день обещала себе эту поездку. Но всякий раз находились другие дела – пешие прогулки, осмотр церквей, встречи с Эйданом. Еще ей хотелось побывать в стекольных мастерских на острове Мурано, но она не собралась до сих пор. Однако Эйдан заявил, что поездка в гондоле – обязательная часть венецианских развлечений. Нельзя покидать Венецию, не прокатившись в гондоле хотя бы раз.

Гондольер, которого нанял Эйдан, был одет в традиционный полосатый свитер, его гондола смотрелась особенно живописно. Пассажиры заняли места, Эйдан объяснил, куда их везти. Последний вечер в Венеции выдался прекрасным, высоко в небе сияла луна, негромко пел гондольер. Вероника с улыбкой поблагодарила Эйдана за всю романтику, которую он явно продумал заранее – от похода в «Бар Гарри» до казино и вот теперь поездки в гондоле. При этом у нее не возникало ощущение, что он пытается ухаживать за ней – просто он хотел доставить ей удовольствие. Подплывая к Мосту Вздохов, гондольер объяснил, что под мостом они непременно должны поцеловаться, если хотят остаться вместе навсегда. Вероника со смехом возразила, что они всего несколько дней как познакомились.

– И что же в этом смешного? – поддразнил ее Эйдан.

– Не хватало вам только связаться со мной «навсегда», – объяснила Вероника. – Вы понятия не имеете, есть ли у меня вредные привычки или умею ли я готовить.

Этого Эйдан действительно не знал, но уже понял, что она хороший человек. Он лишь улыбнулся, выслушав ее, и промолчал, а через минуту они были уже под мостом, и гондольер вполголоса запел томную итальянскую песню о любви. Красота, окружающая их, ошеломляла, вечер был чудесный, Вероника радовалась каждой минуте, как захватывающему приключению. Она закрыла глаза, наслаждаясь моментом и вслушиваясь в пение гондольера, как вдруг почувствовала нежное прикосновение чужих губ к ее губам. Открыв глаза, она изумленно уставилась в глаза Эйдана и снова зажмурилась. Поцелуй был настоящим, первым для нее за бесконечно долгое время. Эйдан не прерывал его, пока они не выплыли из-под моста на освещенную луной гладь канала. Вероника открыла глаза и уставилась на Эйдана.

– Я спас вам жизнь, – невозмутимо напомнил он. – Думаю, я мог бы остаться с вами навсегда, – почти шутливо добавил он. – Иначе какой в этом смысл?

Он взмахнул руками, и этот жест был настолько итальянским, что Вероника невольно рассмеялась. Однако поцелуй застал ее врасплох и озадачил, она никак не могла понять, был ли в нем романтический подтекст. Все оставшееся время поездки Эйдан вел себя как обычно, а Вероника от поцелуя и выпитого кьянти слегка растерялась. Поездка закончилась, Эйдан помог ей выбраться из гондолы и дал гондольеру чаевые сверх уговора, по-прежнему довольный своим выигрышем в казино. Весь вечер прошел замечательно для обоих.

Эйдан проводил Веронику до самого «Чиприани» и договорился о встрече на следующее утро. Она предложила перед уходом заглянуть в бар – на этот раз угощала она. До сих пор все их развлечения оплачивал Эйдан. Вероника призналась, что чудесно провела время, и ни словом не упомянула о поцелуе в гондоле, уверенная, что он поцеловал ее просто чтобы сделать ей приятное или же поддержать местный обычай. И все же этот поцелуй на мгновение вскружил ей голову. Она вдруг осознала, какой чувственный человек на самом деле Эйдан, хотя его поцелуй в щеку на прощание был совершенно целомудренным. Ему не хотелось, чтобы она тревожилась из-за предстоящей поездки в Сиену или думала, что он пытается обольстить ее. Просто Эйдану рядом с Вероникой было так хорошо, как он не чувствовал себя ни с одной другой женщиной уже давным-давно.

– Спокойной ночи, Эйдан. Вечер был потрясающий, – искренне сказала Вероника. Благодаря ему поездка в Венецию определенно удалась.

– И я так думаю. До встречи утром, – он озабоченно нахмурился: увидев, в каком отеле она остановилась, он вдруг сообразил, что она, должно быть, путешествует с большим багажом. Раньше он об этом не задумывался. – Кстати, сколько у вас вещей?

В «Остине Хили» Эйдана багажник был крошечный, а на импровизированном заднем сиденье едва хватило бы места для мелкой собачки или для рюкзака, но и только.

– Всего лишь четыре больших чемодана и два кофра, – невинно глядя на него огромными глазами, ответила она. – Но ведь это ничего?

В глазах Эйдана отразилась паника, он гадал, доберутся ли они до Сиены и Флоренции, и уже подумывал взять напрокат другую машину, как вдруг увидел, что Вероника смеется, подшутив над ним.

– У меня только одна сумка, да и то небольшая, и сумочка, – заверила она, и он рассмеялся.

– А я уж было испугался. Но теперь вижу, что все в порядке, – он снова пожелал ей спокойной ночи, проводил до лифта и ушел, сел на речной трамвай до площади Святого Марка, а оттуда пешком дошел до своего отеля, не переставая улыбаться. О такой женщине, как Вероника, он всегда мечтал, просто не ожидал, что обстоятельства встречи и ее внешние атрибуты будут именно такими. Она явно принадлежала к миру богатых или знаменитых, и, вероятно, была замужем за богачом, к тому же оказалась одиннадцатью годами старше Эйдана. Но ему не было дела ни до ее происхождения, ни до ее бывших мужей или возраста, – он еще никогда не встречал такую умную, красивую и сексуальную женщину, как Вероника. Поездки в Сиену он ждал с нетерпением. Но и в Венеции им было вместе замечательно, и Вероника нравилась ему все больше с каждым днем. Она держалась просто и мило, ей была присуща утонченность натуры и доброта, какой он еще никогда не встречал у женщин. Вероника Паркер, кем бы она ни была и из какой бы среды ни происходила, оказалась женщиной его мечты. В свой крохотный отель в венецианском переулке Эйдан вошел, улыбаясь от уха до уха. Их первый поцелуй оставил у него самые приятные воспоминания. И вдобавок произошел под Мостом Вздохов. Он радовался как мальчишка: ничего лучше и представить себе было невозможно. Насвистывая, Эйдан сплясал короткую, но энергичную джигу у себя в номере, заранее взбудораженный завтрашней поездкой.

Глава 9

Следующим утром Эйдан, нагруженный своим рюкзаком и маленьким чемоданом, встретил Веронику у «Чиприани», и они добрались на речном трамвае, идущем от отеля, до огромной автостоянки, которой пользовались все гости Венеции и местные жители. Эйдану понадобилось несколько минут, чтобы отыскать свой «Остин Хили». Эта машина полюбилась Веронике с первого взгляда: темно-зеленый, британского вида спортивный автомобиль прекрасно подходил Эйдану. Вдвоем они сложили в свои вещи в багажник и на заднее сиденье. Вероника догадалась прихватить из отеля коробку с сэндвичами – на случай, если им не захочется искать в пути место, где можно перекусить. В розовых джинсах, белой тенниске и сандалиях, купленных в Венеции, Вероника выглядела мило и свежо в этот жаркий июльский день. Эйдан оделся в рубашку с закатанными рукавами и джинсы. Он опустил верх машины, оба надели темные очки и расселись по местам, производя впечатление красивой пары и не ощущая никакой неловкости. Никто не догадался бы с виду о том, как велика разница в возрасте между ними, или что еще совсем недавно они понятия не имели о существовании друг друга. Дочери Вероники изумились бы, увидев ее с Эйданом. Впрочем, Вероника тоже удивлялась самой себе.

– Все в порядке? – Он с улыбкой повернулся к ней, она кивнула, и они отправились в путь, намереваясь достичь Сиены за три часа. По пути они любовались пейзажами и дружески болтали. Через час Вероника предложила своему спутнику сэндвич, и он съел половину, а она ограничилась яблоком, вспоминая поцелуй накануне вечером, но не делясь своими мыслями. Он вел себя рядом с ней так свободно и легко, что Вероника задумалась, неужели для него этот поцелуй ровным счетом ничего не значил. Эйдан держался так, словно они были давними друзьями. Вероника ничего не имела против, но предыдущим вечером, пока он целовал ее, ей вдруг захотелось большего. Она ощущала душевный разлад, не знала, чего именно хочет, не представляла, как будут дальше развиваться их отношения, и все это было ей в новинку.

Они достигли Сиены вскоре после обеда, решили сначала осмотреть город, а потом зарегистрироваться в отеле. Эйдан небрежно упомянул, что им понадобятся два номера, словно пытаясь успокоить ее. Вероника отбросила сомнения и тревоги, и всецело сосредоточилась на том, что ее окружало.

Пешком они обошли вокруг Пьяцца-дель-Кампо, побывали в огромном палаццо Пубблико – здании муниципалитета, потом в соборе с необычным фасадом в полоску. Исторический центр города был построен в эпоху Средневековья, в XIII веке, и выглядел даже более древним, чем Венеция. Знаменитые скачки, Палио, только что закончились: их проводили каждый год сначала в июле, затем в августе, и это событие собирало тысячи зрителей, привлеченных лошадьми, сигналами труб и своеобразными костюмами. Эйдан однажды побывал здесь на скачках и подробно рассказал о них Веронике, заметив, что хотя бы раз в жизни их стоит посмотреть. Маршрут скачек проходит по всему городу, люди съезжаются сюда со всей Италии и остальных стран Европы, сами скачки – удивительное зрелище. Вероника с Эйданом сошлись во мнении, что Италия обладает особым, ни с чем не сравнимым шармом. Даже Франция, которую оба любили, никогда не казалась им настолько заманчивой и дружелюбной. Бродя по городу, Эйдан постоянно делал фотографии, снимая в том числе и Веронику.

Ближе к вечеру они добрались до маленького отеля, запомнившегося Эйдану еще по прежним приездам, и заняли два номера по соседству. Отель и вправду оказался очень приятным. Хозяин изо всех сил старался угодить им и порекомендовал уютный ресторан, ужином в котором оба остались довольны. Сиена заметно отличалась от Венеции, но даже это отличие радовало. Возвращаясь в отель после ужина, Вероника призналась Эйдану, что для нее Венеция стала кульминацией поездки.

– Значит, нечего и пытаться очаровать вас остальной Италией? – уточнил он с удрученным видом, и она рассмеялась. Зато по опыту прошлых приездов оба знали, что им наверняка понравится Флоренция, и с нетерпением ждали возможности побывать там.

Во Флоренцию они отправились на следующий день после кофе с булочками в отеле и оплаты счетов за номера. Эйдан предложил заплатить за них обоих, но Вероника не позволила, напомнив, что они путешествуют вместе, как друзья. Несмотря на это, он старался расплатиться за каждый совместный обед и ужин, а Вероника такое обхождение видела нечасто, она не знала, насколько он стеснен в средствах, но была благодарна ему за щедрость и внимательность к ней.

Эйдан с насмешливым удивлением заметил, что с приближением к Флоренции Вероника едва сдерживает нетерпение. Она казалась паломницей, спешащей в Мекку, без умолку рассказывала о галерее Уффици, о том, как ей нравится там, о флорентийском соборе Дуомо, о Палаццо Веккьо, описывала шедевры, которые видела там. Во Флоренции она много раз бывала вместе с родителями, позднее – с отцом, и теперь не могла дождаться, когда наконец сумеет показать Эйдану свои излюбленные места. Они поселились в отеле «Эксельсиор» на «площади всех святых» – пьяцца Оньиссанти, нашли место для машины, забросили вещи в номера и отправились в город пешком.

Первым делом они поспешили к собору Санта-Мария-дель-Фьоре, затем – в музей за собором. Вероника знала решительно все о произведениях Донателло, делла Роббиа и других великих художников и скульпторов, и делилась своими обширными познаниями с Эйданом, который слушал ее, как завороженный. Потом они направились в галерею Уффици, к которой Вероника относилась как к своего рода «персональному раю». Эйдану понравилось бывать в музеях вместе с ней: она знала множество случаев из жизни каждого художника, подробности истории их произведений, сравнивала одну картину с другой так, как ему и в голову не пришло бы. Ее глаза возбужденно блестели, она воскрешала эпоху Ренессанса для своего спутника. С не меньшим воодушевлением она рассказывала об импрессионистах, когда о них зашла речь. Эйдан ловил каждое слово.

На обратном пути в отель они остановились на площади Синьории и снова купили джелато. Несмотря на то, что Вероника постоянно лакомилась им, она не прибавляла в весе. Наконец было решено вернуться на ту же пьяццу вечером, чтобы поужинать, но прежде немного отдохнуть в отеле. Оба считали, что гулять теплой итальянской ночью особенно приятно.

Тем вечером за ужином дело чуть не дошло до ссоры, когда Эйдан заявил, что Вероника была бы вправе бросить рисовать по одной-единственной причине – если бы не могла позволить себе это занятие по финансовым соображениям. А она возразила, что у нее просто не хватало времени – она растила детей.

– Это не оправдание! Если тебе достался талант от Бога, надо пользоваться им. Нельзя просто взять и зарыть его в землю на двадцать лет. Это преступление! Даже будь ты бедной, надо было развивать свой талант.

– Будь я бедной, мне пришлось бы работать где-нибудь официанткой, чтобы обеспечивать детей, так что времени писать портреты у меня попросту не осталось бы, – она и обиделась, и в то же время попыталась оправдаться.

– В таком случае ты могла бы рисовать на заказ. Но все равно не имела права забывать о своем таланте.

Эйдан не понимал, как Вероника могла так поступить. И поскольку детей у него не было, он не имел представления о том, сколько времени отнимает их воспитание. Вероника всегда считала, что ее дети важнее ее живописи – так она и сказала Эйдану.

– Твоим детям было бы полезнее знать, что их мать талантлива и что она всерьез и с уважением относится к своему дару. Для них это был бы отличный пример.

– Все они дают волю своим увлечениям. Так же, как и я… – тихо произнесла она. Ей польстило отношение Эйдана к ее рисованию и любви к живописи, но дети всегда были и остались для нее превыше всего, и она не жалела времени, потраченного на них и на Пола, пока они еще были женаты. Но такое отношение было совершенно чуждо Эйдану. На протяжении всей своей жизни он отдавал себя таланту и развивал его, что внушало Веронике уважение. Однако ни детей, ни жены у него не было, он отвечал только за себя. А жизнь Вероники была совсем иной, она посвятила ее семье. Именно так, а не иначе, она расставляла приоритеты.

Ужин подходил к концу, спор продолжался, когда Вероника вдруг получила эсэмэску. Она открыла ее, думая, что это от дочерей, но увидела, что ее прислал Николай. Он просто хотел убедиться, что у нее все хорошо и что она уже оправилась от их бурного знакомства в Риме. Николай выражал надежду, что вскоре они увидятся снова. Вероника прочитала его слова, улыбнулась и объяснила Эйдану:

– Это сообщение от Николая Петровича. Он интересуется, все ли у меня хорошо.

На эсэмэску она не ответила, решив сделать это позднее: ей не хотелось показаться невежливой, обмениваясь сообщениями с другим мужчиной в присутствии Эйдана. Но объяснив Эйдану, кто ей пишет, она с удивлением заметила на его лице досаду.

– С какой стати? Зачем ему тебе писать? Ты же сказала, что с тобой все в порядке, когда уезжала из Рима. Что ему от тебя нужно?

– Ничего, – озадаченная его реакцией, ответила Вероника. – Он просто беспокоится по-дружески и считает себя виноватым.

– Так напиши, что ты в порядке, и пусть отвяжется, – выпалил Эйдан. – Наверняка он большая шишка в русской мафии. Таких денег честным путем не заработаешь.

Если верить прессе, состояние Петровича оценивалось в восемьдесят миллиардов долларов.

– Вполне возможно, – признала Вероника. Она была слишком поверхностно знакома с Николаем, чтобы защищать его, и понятия не имела, откуда у него состояние. – Но он был очень внимателен ко мне, – ради справедливости добавила она.

– После того как чуть не задавил тебя. Наверное, боится, как бы ты не подала на него в суд.

– Нет, что ты! – воскликнула она, пытаясь успокоить Эйдана, и вдруг поняла, что он ревнует. Она задумалась, неужели поцелуй в Венеции значил нечто большее, чем просто попытка следовать обычаям. С тех пор Эйдан больше ни разу не целовал ее, обращался с ней уважительно, а вот теперь по-настоящему разозлился из-за того, что Николай прислал ей эсэмэску.

– Эйдан, в этой пьесе главным героем был ты, – мягко заверила она. – Ведь это ты спас меня.

Она накрыла ладонью его руку и увидела, что он понемногу успокаивается. Ей стоило немалых усилий сдержать улыбку: эта неожиданная вспышка ревности к русскому выглядела очень мило.

– От таких людей лучше держаться подальше, – предупредил Эйдан, стараясь посеять в ее душе недоверие к Николаю. – Ты же совсем не знаешь его. Он бандит. Неизвестно, на что способны такие люди. Они убеждены, что если у них есть власть и деньги, значит, им принадлежит весь мир. Не хватало еще, чтобы он считал, будто бы и ты принадлежишь ему.

Эти слова не оставили Веронику равнодушной: он обращался с ней, словно она была совсем юной и наивной девушкой.

– Вряд ли он снова попытается связаться со мной. Это был просто жест вежливости. Просто я довольно сильно ушиблась, ударившись о тротуар, – она вспомнила о своем падении, пытаясь успокоить Эйдана, но он снова расстроился.

– В этом виноват я, а не он.

– Нет, ты меня спас, – настаивала Вероника. – Если бы ты меня не толкнул, я не просто ушиблась бы – сейчас меня не было бы в живых.

Он улыбнулся.

– Мне жаль, что ты ушиблась, – искренне сказал он.

– Ничего, – беспечно отозвалась она. – Иначе я никогда бы не встретила тебя.

Он кивнул, дальнейший вечер прошел гладко, хотя Вероника мысленно отметила, что Эйдан испытывает затаенное недовольство по отношению ко всем, кого считает «богачами», и Николай явно попадает в эту категорию – в отличие от ее самой. Ее наследство – сущая мелочь по сравнению с состоянием Николая. Так или иначе, люди, у которых есть деньги, вызывали недовольство Эйдана, каким бы путем это богатство ни досталось им.

Та же тема вновь всплыла после того, как они побывали в Палаццо Веккьо и Палаццо Питти, где видели свидетельства несметных богатств Флоренции в далеком прошлом. Эйдан разразился очередной обличительной речью о богачах и о том, что они понятия не имеют о настоящей жизни, но Вероника не спешила соглашаться с ним.

– Деньги не спасают от проблем, Эйдан, – попыталась объяснить она ему. – Моя мама умерла, когда мне было пятнадцать лет, отец – когда мне исполнился двадцать один год. И деньги, к моему огромному сожалению, их не спасли. Богатые люди умирают, болеют, страдают оттого, что их сердце разбито, – точно так же, как все остальные. Просто деньги обеспечивают больше комфорта, даже когда приходит беда.

Эйдан злился всякий раз, когда поднимал ту же тему, но по-настоящему встревожился, когда в тихую минуту после ужина Вероника призналась, что на долю секунды в Риме ей захотелось попасть под «Феррари», поэтому она и стояла неподвижно, искушая судьбу. Она объяснила, что смерть Пола глубоко опечалила ее – вдобавок к безобразным откровениям, выяснившимся при чтении его завещания. Дети выросли и разъехались, ее жизнь потеряла смысл. Эйдан ужаснулся ее словам.

– А теперь послушай о том, как жил я, – с мукой в голосе произнес он, глядя ей в глаза. – Моя мать покончила с собой, когда мне было двенадцать, потому что всю свою жизнь она была несчастна. Она устала жить в нищете и, несмотря на усердный труд, даже не иметь возможности каждый день есть досыта. Мой отец пропивал все деньги, которые она зарабатывала, до последнего цента, изменял ей с соседками, избивал ее, когда напивался. И она покончила с собой, потому что другого выхода не видела.

Вероника ошеломленно молчала, а потом, не зная, как быть, положила руку на стол и накрыла ладонью его ладонь. При виде боли в глазах Эйдана ее сердце облилось кровью. Она вдруг представила себе, как тяжело в детстве ему было перенести смерть матери. Эйдан продолжал:

– Мой отец допился до смерти, когда мне было семнадцать. После похорон я ушел из дома, не оглядываясь. Вот почему мне никогда не хотелось ни жениться, ни обзавестись детьми. Не хочу, чтобы у них было такое же детство, как у меня.

– Ты был бы совсем другим отцом, – мягко возразила она. – На своего отца ты совсем не похож.

Он кивнул, соглашаясь, и она заметила блеснувшие в его глазах слезы, когда он продолжал открывать ей самые страшные тайны своей юности.

– Все считали моего отца подонком. А мама была доброй, она не заслуживала такого мужа.

Вероника сочувственно кивнула, не убирая руку. Это многое объясняло: почему временами Эйдан злился, почему боялся ответственности, неизбежно связанной с браком и детьми, почему ненавидел нищету и знал, во что она превращает людей – и предпочитал винить богачей во всех бедах этого мира. Кого-то же надо было призвать к ответу, и с точки зрения Эйдана, виновными были именно богачи. Его стремление демонизировать людей, располагающих деньгами, тревожило Веронику, но она пыталась понять его, узнав о том, каким несчастным было его детство.

Эйдан утверждал, что бедняки – совсем не такие люди, как богачи. Он даже представить себе не мог, чтобы люди, имеющие деньги, испытывали душевные муки, сравнимые с его собственными. Но Вероника знала, что душевные муки бывают разными и возникают они по различным причинам, потому они хорошо знакомы не только бедным. В жизни богачей тоже случаются трагедии.

– Просто не все люди добры и порядочны, Эйдан. И неважно, богаты они или бедны.

– Пожалуй, – со вздохом признал он и пожал ей руку. Вероника была отзывчива по натуре, он прочел искреннее сочувствие в ее глазах. – Все мое детство – это годы непрекращающейся ненависти. Особенно остро я ненавидел отца.

После ужина они решили пройтись, Эйдан положил руку ей на плечи. Оба думали об одном и том же – о том, что он рассказал за ужином. Теперь Вероника лучше понимала его, они быстро привыкали друг к другу и уже не чувствовали ни малейшей неловкости. Порой он казался грубоватым, но Вероника видела, что у него добрая душа, что он порядочный человек, более ранимый и чувствительный, чем он готов признать. Его рассказ о смерти родителей сблизил его с Вероникой.

В отеле они разошлись по номерам, а на следующий день продолжили паломничество в мир искусства. Они обошли все крупные галереи и снова отправились в Уффици, и после пяти дней приобщения к искусству Флоренции дружно согласились, что этого достаточно и что в городе уже не осталось шедевров, которые они хотели бы увидеть еще раз. За обедом Эйдан спросил:

– Чем займемся дальше?

До его отъезда в Берлин еще оставалось несколько недель. Расставаться с Вероникой Эйдану не хотелось. Несмотря на их редкие расхождения в мировоззрении, они прекрасно ладили. И уже успели стать не просто знакомыми, а друзьями.

– Даже не знаю. Наверное, мне стоит связаться с детьми. Двое приезжают сюда, так что надо заранее узнать, когда именно.

– Они приезжают повидаться с тобой? Или просто в отпуск?

– Этим летом я сняла дом в Сен-Тропе, но никто из девочек так и не навестил меня там. Они очень заняты. А приехать собираются по семейному делу, всего на несколько дней.

При этих словах он разглядел тоску одиночества в глазах Вероники. Она жила одна уже довольно давно – ей было не с кем делиться радостями и горестями, некого любить, несмотря на троих дочерей. Больше они не имели отношения к ее повседневной жизни. Только теперь Эйдан по-настоящему понял, насколько она одинока. Она не подавала виду, но он догадался, как ей тяжело.

Той ночью она позвонила Тимми – в Нью-Йорке продолжался день, Тимми находилась на работе. Она не стала спрашивать, как у Вероники дела и где она находится, предположив, что в Париже. Попытка дозвониться Джульетте оказалась неудачной: та не брала трубку. А у Джой автоответчик сообщил, что она всю неделю занята на съемках рекламного ролика, поэтому вряд ли сможет перезвонить.

– Как думаешь, когда девочки приедут посмотреть шато?

Вероника предположила, что сестры могли посвятить Тимми в свои планы, даже если сама она приезжать не собиралась.

– Понятия не имею. Спроси лучше у них, мама. Два дня назад я разговаривала с Джульеттой, она вроде бы готовилась к отъезду через несколько недель. И, кажется, сразу после этого уехала к друзьям в Вермонт. Она по-прежнему тоскует по папе.

– Если будешь созваниваться с сестрами, передай, пусть предупредят меня заранее перед приездом, – в просьбе Вероники не было ничего из ряда вон выходящего, но Тимми удивилась.

– А что такое? Ты чем-то занята?

– Возможно, мне понадобится поменять свои планы. Не хочу просто сидеть без дела и ждать, когда они приедут. Джой никогда не перезванивает, до Джульетты невозможно дозвониться теперь, когда она закрыла булочную на лето.

До сих пор Джульетта безотлучно находилось в булочной, дозвониться ей было проще простого. А вот теперь куда-то запропастилась.

– Отправь обеим эсэмэски, – подсказала Тимми, и Вероника удержалась от замечания о том, как трудно поддерживать отношения с взрослыми детьми. Почему-то они считали, что ей совершенно нечем заняться, кроме как сидеть и ждать их приезда, или что она охотно бросит все дела в любой момент, когда им вздумается навестить ее. Впрочем, на протяжении многих лет так и было. И вдруг Веронике захотелось сделать свою жизнь более насыщенной. Это желание возникло после смерти Пола, а после знакомства с Эйданом оказалось, что его легко осуществить. С ним Веронике было интересно и весело. С каждым днем он приобретал все больше значения для нее, хотя она понимала, что у него есть своя жизнь и что вскоре ему предстоит заняться организацией выставки в Берлине. Но пока оба были свободны, особенно она, поскольку Эйдану приходилось думать о работе.

– Так я и сделаю, – ответила она на предложение Тимми отправить ее сестрам эсэмэски. – Ну, как у тебя дела?

– Дел куча, и все в беспорядке. Здесь все по-старому.

Ее жизнь могла бы измениться теперь, когда отец оставил ей наследство, но решение Тимми пока не приняла. И даже поискать подходящее помещение не хватало времени.

– Постарайся все-таки не переутомляться. Ты вообще бываешь где-нибудь, кроме работы?

– В эти выходные еду с друзьями в Хэмптонс. В кои-то веки решила отдохнуть.

– Вот и правильно. Хорошего тебе отдыха, – пожелала Вероника, сказала, что любит Тимми, и только когда разговор был закончен, вдруг поняла: Тимми не спросила, как у нее дела и что с ней. Такое ее дочерям и в голову не приходило.

На следующее утро она сказала Эйдану, что не знает, когда приезжают ее дочери, но, возможно, лишь через несколько недель. И она объяснила, что до двоих не смогла дозвониться, поэтому их планы для нее загадка.

– Внимательным отношением это не назовешь, – заметил он деловито, пока они завтракали в отеле. – Ты что же, должна все бросить, когда они наконец соизволят появиться?

Похоже, он был неприятно поражен услышанным и считал такое поведение взрослых детей странным по отношению к их матери.

– Да, они невнимательны ко мне, – согласилась Вероника. – Я не жду, что они будут подстраиваться под меня, а они твердо рассчитывают, что ради них я отложу все прочие дела. И уверены, что мне нечем заняться. Порой сознавать это тяжело.

– В таком случае скажи им, что занята, – небольшой урок не повредит. Пусть наконец поймут, что ты им не служанка, – Вероника с улыбкой слушала его, а он добавил: – Видимо, ты слишком долго жертвовала своей жизнью ради них.

Он был прав, а причиной стало отсутствие в жизни Вероники мужчины и работы. И то, что она слишком сильно скучала по детям. Поэтому они нисколько не сомневались, что для них она всегда найдет время, и до сих пор ей это удавалось, даже если означало отмену собственных планов, как нередко бывало. Любые планы стояли для Вероники на втором месте, после детей.

– Все верно, – согласилась она. – Я выработала у них плохую привычку. Но на этот раз они приезжают не ради развлечения, а для того, чтобы осмотреть шато возле Сен-Поль-де-Ванса – этот дом завещал им отец. Наверное, они решат продать его. Им много лет никто не пользовался. Но сначала они хотят все-таки посмотреть на него.

– Видишь, что я имел в виду, когда говорил о богачах? – подхватил Эйдан. – Отец твоих детей владел шато, которым не пользовался. Что за расточительство?

Она улыбнулась, представляя, что сказал бы Эйдан, если бы узнал, что шато подарила Полу она. Эйдан явно считал, что Пол был богат, и Вероника не спешила развеять это заблуждение. К состоятельным людям Эйдан относился резко отрицательно, и теперь она боялась признаться, что на самом деле богата она, а не Пол, у которого до женитьбы на ней не было ни цента. Об этом Эйдану лучше было не знать. Вероника не хотела, чтобы он принял ее за одну из женщин, по двадцать лет живущих на алименты и отступные, но все же это было лучше, чем рассказать правду.

– Где ты встречаешься с дочерьми? – спросил Эйдан.

– В Антибе. А пока что делать мне совершенно нечего, – призналась она. – Я хотела бы когда-нибудь познакомить тебя с моими девочками.

Но Эйдан покачал головой.

– Не знаю, поладим ли мы с ними. Мне не нравится, как они к тебе относятся. По-моему, тебе от них достается слишком мало внимания. Ваши отношения напоминают улицу с односторонним движением: вся любовь и внимание исходят от тебя.

В своих выводах он не ошибся, однако из его уст они прозвучали слишком резко. Правда, Вероника не могла отрицать, что у нее зачастую создается то же впечатление, к тому же выводы он делал на основании ее слов.

– Так бывает не всегда, – справедливости ради возразила она. – После смерти их отца мы несколько дней общались по душам. А в остальное время они просто слишком заняты.

Но после смерти Пола, когда им требовалась помощь матери, они все же нашли время для общения с ней. Так что в целом Эйдан был прав. А эсэмэска не равноценна разговору, в котором можно пошутить, поддержать друг друга, посмеяться. Дочери редко посвящали Веронику в подробности своей жизни и не спрашивали, как живется ей.

– По-моему, они слишком эгоистичны, и судя по твоим словам, таким же был их отец. Может, он и подал им пример отношения к тебе.

Эйдан был настроен критически, но почти не ошибся в своей оценке.

– На самом деле Пол относился ко мне гораздо лучше, чем они, – задумчиво произнесла Вероника. Или все-таки нет? Теперь она уже ни в чем не была уверена. – Наверное, когда тебе двадцать лет, тебе просто не до родителей. У меня в их годы было трое детей и муж, так что я привыкла заботиться скорее о близких, чем о самой себе. А они сосредоточены на своей жизни и работе.

– Прекрасно, ну и черт с ними, – выпалил Эйдан. – Так чем же теперь займемся мы? По-моему, Флоренцию мы вычерпали до дна. Не хочешь еще немного попутешествовать вместе? Время у меня есть.

Ему не хотелось расставаться с ней раньше, чем у нее появятся срочные дела, и он надеялся, что расставание она пока не планирует. Проведенные вместе дни были поистине волшебными – и в Венеции, и в Сиене, и во Флоренции. Эйдан мечтал продлить их.

Вероника нерешительно взглянула на него поверх стола.

– Я бы с удовольствием… – сказала она.

Она не понимала, какие отношения их связывают, дружба это или что-то большее, несмотря на разницу в возрасте. Маловероятно, конечно, но иногда ей казалось, что они пара, особенно когда они спорили о взглядах на жизнь – увлеченно, но всегда уважительно, и эти споры быстро угасали. Казалось, в их жизни образовалась неожиданная интермедия, но оба были рады ей и наслаждались каждой минутой. Ни он, ни она не хотели, чтобы все разом кончилось. Ее ответ обрадовал Эйдана.

– Так почему бы нам не отправиться на машине во Францию? – предложил он. – Мы могли бы некоторое время поездить по югу Франции, никуда не торопясь. А когда придет время – двинемся, куда тебе нужно. Ну, как тебе?

– Замечательно, – просияв, ответила она. И они решили покинуть Флоренцию на следующий день, после еще одного посещения Уффици, а затем не спеша направиться в сторону Франции, останавливаясь, где захочется.

После завтрака они собирались разойтись по номерам, довольные своими планами, и когда подошли к двери номера Вероники, Эйдан протянул руку и привлек ее к себе, словно собирался что-то сказать. Она подняла голову, увидела совсем рядом его глаза оттенка темного шоколада, и в этот момент он заключил ее в объятия и поцеловал, крепче, чем в гондоле, вкладывая в этот жест более глубокий смысл теперь, когда он познакомился с ней ближе. Поцелуй длился, пока им хватало воздуха. Вероника прислонилась спиной к двери своего номера, Эйдан поцеловал ее вновь – так, что вопросы о том, как он к ней относится, улетучились сами собой. К ним пришла любовь. Они не знали, сколько она продлится и чем закончится, но пока, в эту самую минуту, больше не желали ничего: поцелуй был идеальным.

Глава 10

Эйдан и Вероника покинули Флоренцию на следующий день, на машине доехали до Лукки, остановились в маленькой гостинице и следующие два дня провели, гуляя по проселочным дорогам. Это были безмятежные и мирные дни с бесконечными разговорами и смехом. Эйдан постоянно фотографировал Веронику, делая это в самые неожиданные моменты ее задумчивости – такой она ему особенно нравилась. На второй вечер Веронике на мобильник позвонил детектив, которого она наняла в Париже. Он закончил сбор информации о матери и дочери Марнье и хотел узнать, куда переслать ее. Детектив отметил, что получить эти сведения было очень легко: Марнье прожили на одном месте всю свою жизнь. Вероника попросила переслать факс ей в гостиницу и внимательно прочитала его, слегка хмурясь. Эйдан озабоченно наблюдал за ней, но с расспросами не приставал. Отчет занимал всего пять страниц, поэтому долго ждать не пришлось. Этот отчет словно отрезвил Веронику.

– Плохие новости? – осторожно спросил встревоженный Эйдан, и Вероника покачала головой, но вид у нее был безрадостный.

– Скорее, старые, – вздохнула она. Ей не хотелось обременять Эйдана неприглядными подробностями своей жизни и измен покойного мужа. – На чтении завещания Пола все мы узнали, что у него есть внебрачная дочь от женщины, с которой у него был роман еще до нашего развода. После того как мы расстались, я узнала, что романов у него было множество, – об этом она уже упоминала однажды в разговоре с Эйданом. – Но внебрачный ребенок – только один. Все мы испытали шок. Вдобавок Пол оставил своей дочери четверть недвижимости, наряду с моими девочками, то есть теперь все они владеют шато, каждой досталась одна четвертая доля. Вот я и пыталась разузнать что-нибудь об этой дочери и ее матери. И наконец узнала. В Париже, перед выездом в Рим, я наняла детектива.

Эйдан посерьезнел, как и она.

– Шок наверняка был чертовски сильным не только для тебя, но и для твоих детей. Но неужели ты ни о чем не догадывалась?

– Нет, никогда. По крайней мере, в тот раз. Когда выяснилось, что у Пола были романы на стороне, фамилия этой женщины не упоминалась ни разу. Он старательно скрывал все, что было связано с ней, и так ничего и не рассказал мне до самого конца.

– Это трусость, – решительно заявил Эйдан, и Вероника не стала спорить. – Он поступил как трус, побоялся во всем сознаться при жизни.

– В этом весь Пол. Он избегал трудных и неприятных дел. Все они доставались мне. Уверена, он рассудил, что я как-нибудь все улажу, и видимо, мне действительно придется – вместе с остальными. Девочкам предстоит договариваться с ней. Ведь она им сестра… или сводная сестра.

– Странно, что вы с ним остались друзьями, – негромко заметил Эйдан. Таких отношений он не понимал. С его точки зрения, Пол был негодяем, пусть даже на редкость обаятельным.

– Поначалу я старалась поддерживать с ним отношения ради детей. И, наверное, потому, что все еще любила его, когда мы развелись. А потом это просто вошло в привычку, и мы стали друзьями. Со временем я его разлюбила, поэтому никакие поступки Пола меня уже не задевали. У меня нет родных, если не считать детей, а Пол довольно долго был частью моей жизни. Чем-то вроде непутевого старшего брата. Но эта его последняя выходка, точнее, то, как мы о ней узнали, изменила все. Сейчас я уже не питаю к нему добрых чувств.

Эйдан кивнул. Оба помолчали, продолжая осмысливать сказанное.

– И что же удалось узнать детективу?

– По-видимому, девушка учится в медицинском, а ее мать – врач. Местные жители очень хорошо отзываются о ней, она пользуется уважением. Марнье-старшая сама была студенткой, когда познакомилась с Полом, у них возник роман. Он и не думал обеспечивать свою дочь, разве что иногда присылал деньги – правда, очень редко, и это меня не удивляет. В денежных вопросах ему всегда недоставало ответственности, а о дочери он, видимо, забывал, когда это его устраивало. Свою внебрачную дочь он видел всего несколько раз в жизни, причем довольно давно. Марнье-старшая так и не вышла замуж, но много лет жила с местным врачом, который умер два года назад. Он был единственным отцом, которого знала Марнье-младшая. Очевидно, мать не объясняла ей, что ее родной отец – Пол. До недавнего времени девушка была уверена, что он давний друг семьи, некогда навещавший их. Пол наверняка был только рад ее неведению.

Эйдан слушал ее и думал о том, что Пол Паркер не заслуживал ни любви, ни уважения. Видя боль в глазах Вероники, Эйдан злился на Пола и сочувствовал ей. Он понимал, как тяжело она восприняла это предательство.

– В отчете сказано, – продолжала Вероника, – что местные жители считают дочь Пола славной девушкой – серьезной, ответственной, старательной студенткой. А ее мать – замечательной женщиной. Значит, обе они были слишком хороши для Пола. Ведь он мог нарваться на серьезные неприятности, особенно сразу после рождения дочери, если бы ее мать потребовала денег, устроила скандал, начала шантажировать его или закатила сцену мне. Но ничего подобного она не сделала. И теперь кашу предстоит расхлебывать нам. Я даже не сомневаюсь, что упоминание Полом этой девушки в своем завещании стало для нее таким же сюрпризом, как и для нас, только приятным. Если верить отчету, денег у них в обрез, ровно столько, сколько зарабатывает мать врачебной практикой. И вот теперь судьба сделала им неожиданный подарок. А моим дочерям досталась головная боль: недвижимость в совместном владении со сводной сестрой, о существовании которой они даже не подозревали.

Эйдану ситуация тоже не внушала оптимизма, но по крайней мере, обе Марнье казались порядочными людьми. Мужчин вроде Пола он терпеть не мог. Обняв Веронику, он поцеловал ее, жалея, что ей пришлось столько вытерпеть из-за мужчины, которому она явно была предана всем сердцем. Вероника была благодарна Эйдану за доброту и поддержку. Они провели тихий вечер, обсуждая сложившееся положение, Вероника отправила отчет по факсу всем троим дочерям, хотя и не знала, когда Джульетта получит его – она все еще не вернулась из Вермонта. Зато остальные наверняка расскажут Джульетте обо всем, если будут созваниваться с ней. Джульетта всегда поддерживала тесную связь с Тимми. В каком-то смысле отчет был неплохим известием: мать и дочь Марнье выглядели респектабельными людьми, но это означало также, что ситуация неприятна и для них.

На следующий день Вероника с Эйданом вновь отправились в путь. Она больше не упоминала об отчете, Эйдан тоже не заговаривал о нем. Ей вообще не хотелось думать об этом, но через день дочери по очереди позвонили ей на мобильник как раз по этому поводу. Реакция всех троих была одинаковой: по крайней мере, Марнье производят впечатление порядочных людей. Но предстоящая встреча со сводной сестрой и ее матерью ужасала девушек, и после разговора с ними Вероника призналась Эйдану, что и сама не горит желанием встречаться с Марнье.

– И не надо, – просто сказал Эйдан. – Не ты же унаследовала недвижимость, а твои дети. Если не хочешь встречаться с Марнье, зачем делать то, что тебе неприятно? Ну их к черту! Пусть ими занимаются твои дети. Они уже взрослые.

Такое решение Веронике даже в голову не приходило, но слова Эйдана имели смысл, они вызвали у нее ощущение свободы.

– Ты совершенно не обязана терпеть боль, лишь бы почтить память человека, который, похоже, ранил тебя всю жизнь, будто это доставляло ему удовольствие. Хочешь повидаться с ними – хорошо. Не хочешь – скажи девочкам, пусть встречаются с ними сами, и ни во что не вмешивайся, – она улыбнулась и притянула его к себе, чтобы поцеловать.

– Ты чудо, – сказала она ему. – Спасибо. Как я рада, что ты спас меня.

– Я тоже, – он ответил на ее поцелуй. Они постоянно целовались, но до сих пор не спали вместе. Оба не хотели спешить, поддаваться минутным порывам, о которых потом могли пожалеть. Пока что оба не совсем понимали, что происходит, но неторопливая прелюдия устраивала обоих. В глубине души каждый из них боялся ранить другого или пострадать сам.

– У меня еще никогда не было ничего подобного, – признался Эйдан однажды днем, ведя машину в Портофино. – Обычно я спал с женщинами, но не любил их. А теперь я в тебя влюблен, но не сплю с тобой. Но когда-нибудь я наверстаю упущенное, – он рассмеялся, она улыбнулась.

У нее тоже никогда не было подобных отношений с мужчиной, который был бы так внимателен к ней, заботился о ее чувствах, хоть почти не знал ее. Пол никогда не заботился ни о ком, кроме себя самого, и об этом наглядно свидетельствовала ситуация, с которой теперь предстояло разобраться его дочерям во Франции.

Три дня они провели в Портофино, в очаровательной маленькой гостинице недалеко от порта, затем еще день – в национальном парке Чинкве-Терре. Все это время они осматривали достопримечательности, он фотографировал, вдвоем они загорали на местных пляжах, а по вечерам отправлялись в какой-нибудь ресторан, ужинать в романтической обстановке.

Через четыре дня они пересекли границу Франции и по серпантинам дорог двинулись на юг. Им хотелось увидеть Эз в департаменте Приморские Альпы, после чего было решено остановиться в Антибе. Эйдан знал гостиницу в Старом городе, неподалеку от отеля, где собиралась остановиться Вероника с дочерьми.

Дорога до Эза оказалась на удивление живописной, на что оба и рассчитывали. В городе они бродили по вымощенным булыжником улицам и наблюдали, как старики играют в петанк. Повсюду открывался головокружительный вид на побережье. После превосходного обеда они продолжили путь вниз по склону гор к Антибу, где разыскали маленькую гостиницу, запомнившуюся Эйдану, и заняли в ней два соседних номера. Побродив пешком по старым кварталам города, они устроили себе роскошный ужин в ресторане на крепостном валу, откуда были видны большие яхты и парусные суда всевозможных размеров. Пристань для яхт в Антибе приковывала взгляд, весь город с его обширными пляжами прекрасно подходил для отдыха.

После ужина они неторопливым шагом вернулись в отель. Эйдан обнимал Веронику за талию, по пути они остановились и некоторое время любовались яхтами. Время, поведенное вместе, казалось желанной передышкой от трудностей и забот повседневной жизни. Эйдан наконец высказал мысли вслух, которые уже несколько дней не давали покоя им обоим.

– И что же будет дальше? Ты приедешь ко мне в Лондон, Вероника?

Он боялся больше никогда не увидеть ее после того, как закончится их путешествие. Миры, в которых они жили, были настолько далеки друг от друга, словно их разделяли световые годы, зато разница в возрасте ничуть не беспокоила их. Большую часть времени они ощущали себя ровесниками и вспоминали о возрасте, только когда Вероника заговаривала о детях – Эйдану, не имевшему своих детей, порой было трудно понять ее.

– Я могла бы приехать в Лондон. А ты – навестить меня в Париже или в Нью-Йорке, – ответила она.

– А на мою берлинскую выставку ты приедешь? – продолжал расспрашивать он.

Ему хотелось, чтобы Вероника стала частью его жизни, хотелось показать ей, где он живет и как работает. Оба понимали: войти в ее мир ему будет гораздо труднее, чем ей – побывать в его мире. Если они не расстанутся, рано или поздно ему придется познакомиться с ее дочерьми, и Вероника не представляла, как они отнесутся к появлению в ее жизни мужчины, а тем более такого, как Эйдан, намного моложе ее. Пожалуй, его молодость станет для ее дочерей камнем преткновения. Разница в возрасте между ними допустима, еще не смехотворна, но все-таки она есть. Вероника догадывалась, что девочек особенно встревожит то, что у нее вообще появился мужчина. Они привыкли знать, что она живет одна, и, пожалуй, никогда не воспринимали ее как женщину, только как мать, существующую ради них, когда им требуется внимание или эмоциональная поддержка.

– Я могла бы приехать после того, как провожу девочек, – задумчиво проговорила она. – Вряд ли они здесь задержатся.

– Я был бы рад, – заулыбался Эйдан. Мысль о том, что Вероника увидит его выставку, была определенно ему по душе.

– И я, – Вероника обрадовалась приглашению. Все обсудив и приняв решение, они вернулись в отель рука об руку.

Той же ночью ей позвонила Джульетта с известием, что они с Джой приезжают через неделю. Обе планировали задержаться во Франции дней на пять-шесть, может, на неделю, как и предполагала Вероника. Закончив разговор, она вдруг поняла, что приезд дочерей ощущает как досадную помеху. Ей хотелось еще побыть с Эйданом, а не с ними. Устыдившись собственных мыслей, она рассказала Эйдану о звонке Джульетты на следующий день, по дороге в Кап-Ферра. Этим вечером они ужинали в «Золотой вуали» с видом на порт Сен-Жан-Кап-Ферра. В отличие от прежних, ресторан был дорогим, и Вероника настояла на том, чтобы самой оплатить счет.

Сознавая, что им осталось пробыть вдвоем всего одну неделю, они ощущали каждое мгновение, как огромную ценность. Вдвоем они ездили по городкам побережья, исследовали новые пляжи, купались, по вечерам ходили куда-нибудь в ресторан поужинать. Часами беседовали обо всем на свете, делились мечтами и секретами, изредка спорили, радовали и порой раздражали друг друга, часто целовались и развлекались вовсю. Ни Вероника, ни Эйдан ни с кем и никогда не чувствовали себя настолько легко и комфортно. Проводя вдвоем все время, за исключением ночных часов, они многое узнали о характере друг друга, и поняли, что им нравится все, вплоть до недостатков. Эйдан признавался, что никогда еще не был счастлив с женщиной так, как с ней, и хотя они по-прежнему спали порознь, но тем не менее в их отношениях чувствовалась подлинная близость, и каждый, кто видел их, считал, что они супруги или по крайней мере любовники. Ничто не сковывало их в общении.

Проходили дни, а когда настал последний из них, они вновь заговорили о приезде в Берлин на его выставку. Вероника пообещала побывать на открытии выставки через пару недель, а может, приехать еще раньше, чтобы помочь Эйдану. Он надеялся, что она сдержит обещание, и объяснил, как много это для него значит. После отъезда дочерей она собиралась вернуться в Париж, а оттуда вылететь в Берлин. В последний вечер они поужинали в пиццерии в старой части города, затем отправились блуждать по улицам, заполненным толпами гуляющих. Все это время Эйдан и Вероника держались за руки, а перед возвращением в отель он поцеловал ее.

– Я буду так скучать по тебе… – тихо сказал он.

Он уже не мог представить себе день, в котором не будет ее, и Вероника испытывала те же чувства. Странно будет встретиться с детьми, которые не подозревают, как много значит для нее Эйдан, и даже не знают, что они знакомы. Но рассказывать о нем девочкам Вероника пока не решалась, желая защитить то, что есть у них с Эйданом. Их чувства казались драгоценными, хрупкими и редкими, как чудо.

Перед тем как уйти к себе в номер, он снова поцеловал ее. Лежа в постели, она долго думала о нем и гадала, спит ли он. Для себя и дочерей она забронировала номера в отеле, где они обычно останавливались. Эйдан должен был отвезти ее туда завтра утром, пообедать с ней, а затем отправиться на машине в Берлин. Вечером приезжают Джульетта и Джой. Вероника с Эйданом решили пользоваться каждой минутой, которая у них еще осталась, но, вспомнив, что уже завтра им придется расстаться, она чуть не расплакалась. Следующий час она проворочалась в постели без сна, потом встала, чтобы посмотреть на море при лунном свете, и услышала тихий стук в дверь. На пороге стоял Эйдан в одном белье и босиком, на его лице застыла нерешительность.

– Ты не спишь? – шепнул он, и она улыбнулась, радуясь ему. В темном коридоре он выглядел почти подростком.

– Да, не спится, – прошептала она в ответ и открыла дверь пошире, впуская его. Не говоря ни слова, он обнял ее. Он просто не мог оставить ее, так и не предавшись с ней любви. Они и так ждали почти вечность, и наконец долгожданный момент наступил. Оба желали скрепить узы, связывающие их, прежде чем ненадолго расстаться. Без слов они легли в постель, разделись, обнялись и медленно соединились. Лунный свет омывал их, пока они занимались любовью, а потом лежали в умиротворенном молчании. Утро застало их крепко спящими рядом. Проснувшись, они переглянулись и поняли, что минувшая ночь ничего не испортила – совсем напротив. Перед тем, как встать, Эйдан поцеловал Веронику.

– Не жалеешь? – тревожно спросил он.

– Нет, – она улыбнулась. – А ты?

– Не знаю, что мы будем делать дальше, – признался он, – но мы что-нибудь придумаем.

Это было все, что ей хотелось услышать.

Она надеялась, что это не мимолетный роман и не секс на одну ночь, и ей казалось, что ее отношения с Эйданом – ни то и ни другое. Он провел ладонью по ее груди и животу, по-прежнему пылая желанием. Для них все только начиналось.

– Как бы я хотел, чтобы ты сегодня уехала со мной в Берлин, – грустно произнес он.

– Я скоро приеду туда, – пообещала она и поцеловала его. Тело Эйдана было на редкость красивым. Перед встречей с большим миром они еще раз предались любви.

Принимать душ и одеваться он ушел к себе в номер, и вскоре вернулся. Теперь он смотрел на нее иначе. Она принадлежала ему, и что бы ни случилось, им предстояло пройти этот путь вместе. Их любовь стала финалом прежней жизни и началом новой. Ни он, ни она уже не были одиноки. В маленьком номере гостиницы прошлой ночью между ними возникли прочные узы.

Он унес ее вещи в машину, через несколько минут вышла и она, чувствуя себя так, словно для них обоих только что завершился медовый месяц. Он завел машину сразу же, как только она села, и они покатили в сторону мыса Антиб, увозя с собой все, чем поделились, что построили, получили и отдали за последние несколько недель. Оба улыбались, а когда впереди показался элегантный старый отель, где должна была остановиться Вероника, Эйдан наклонился и поцеловал ее.

Ей не хотелось расставаться с ним, но она понимала, что придется – ради встречи с дочерьми. В ее жизни есть не только поездки вместе с Эйданом, долгие ужины и прогулки рука об руку. У нее есть обязанности, да и ему пора в Берлин. Каким-то чудом им предстояло выкроить время, чтобы, несмотря на занятость, снова побыть вместе. Осталось только понять, как этого добиться. Выходя из машины возле знакомого отеля, где она за годы столько раз останавливалась вместе с родными, она поклялась, что найдет способ. Эйдан значит для нее слишком много, чтобы так просто потерять его. Он – лучшее, что когда-либо случалось с ней. Их взгляды встретились, и она поняла, что он думает о том же самом.

Глава 11

Отель «Эден-Рок» относился к респектабельному комплексу «Отель дю Кап» на мысе Антиб, всего в нескольких милях от приветливого городка Антиб, который еще недавно осматривали Вероника с Эйданом, и от крошечной гостиницы, где их отношения были скреплены узами истинной близости. «Отель дю Кап» считался одним из самых красивых, престижных и прославленных отелей Европы, цены соответствовали его репутации. Главный корпус блистал мраморными полами, высокими потолками, великолепными номерами и люксами – большей частью с видом на море, сверкающее под ярким солнцем. Впечатляющая лестница вела к еще более престижному «Эден-Рок», расположенному ближе к воде, с ухоженным парком по обе стороны от широкой подъездной аллеи. Этот отель был местом отдыха аристократов, монархов, баснословно богатых людей, а в последние годы – светских бездельников, русских олигархов и кинозвезд, многие из которых предпочитали останавливаться в менее чопорном ближнем здании, с номерами поменьше размером, но не менее элегантно отделанными, и с еще более живописной панорамой моря, открывающейся с балконов.

Превосходный ресторан обслуживал оба отеля, а на его террасу, отделанную в стиле корабельной палубы, постояльцы отеля обычно собирались на роскошные и немыслимо дорогостоящие обеды. Был здесь и панорамный бассейн, и ряды пляжных домиков, где можно было устраивать застолья, расслабляться и загорать голышом, не опасаясь любопытных взглядов других постояльцев. Пляжные домики стоили дороже номеров в других отелях на побережье. «Отель дю Кап» и «Эден-Рок» были замкнутым миром, куда постояльцы приезжали из года в год, одни с семьями, другие с любовницами. Комплекс производил впечатление волшебного королевства, недоступного простым смертным и существующего лишь для самых красивых и знаменитых людей, привыкших, что им усердно служат и балуют. Даже персонал не менялся на протяжении долгих лет. Служащие отеля хорошо знали и Веронику, и ее детей. Когда-то она еще ребенком приезжала сюда с родителями, затем, после свадьбы, привезла сюда Пола. Здесь они провели часть медового месяца. Отель Вероника считала своим вторым домом. Как только она подъехала, консьерж и оба его помощника вышли поприветствовать ее, швейцар и два носильщика уже ждали наготове, чтобы заняться ее багажом. Эйдан сразу же ощутил острую неловкость, как будто опасался, что его погонят прочь. Ему пришлось показывать носильщикам, какие сумки забрать из тесного багажника «Остина». Он сам отдал им багаж Вероники, и носильщики скрылись с ним в дверях отеля.

Портик у входа украшали лозы и цветы. Вероника неторопливо направилась в холл, здороваясь с одетыми в форму отеля служащими, Эйдан следовал за ней, чувствуя себя незваным гостем, который по ошибке забрел не туда, поэтому вскоре станет ясно, что ему тут не место, и его выставят вон, как самозванца. Вероника беспечно болтала со всеми разом, пока ее сопровождали в номер-люкс, который она обычно занимала. Одними и теми же комнатами она пользовалась на протяжении более чем тридцати лет, когда-то няне ее детей полагался отдельный номер этажом выше. Консьерж с улыбкой открыл дверь люкса и отступил. Эйдан нерешительно переминался за спинами служащих отеля.

Вероника обернулась, поискала его глазами, поманила к себе и познакомила с консьержем. Эйдан прошел вслед за ней в номер, и у него перехватило дыхание от простого, но изысканного убранства и вида из окон. Здесь были спальня и гостиная с балконами, а также две ванных комнаты. Каждая деталь буквально дышала роскошью и комфортом. Красивая мебель была обита тканью с сине-белым рисунком. Эйдан счел ее антикварной, но он заблуждался. Носильщик поставил сумку Вероники на подставку для багажа, консьерж поклонился, пожелал Веронике приятного пребывания в отеле, и все сопровождающие удалились – в том числе и две горничные, которые предложили распаковать ее немногочисленные вещи, но Вероника вежливо отказалась. Наконец они с Эйданом остались вдвоем.

– Я хотела бы, чтобы ты остался здесь со мной, – призналась она, подойдя к нему и обнимая. Эйдан заметил на письменном столе огромную коробку шоколадных конфет. Здесь явно привыкли все продумывать заранее и потакать каждой прихоти постояльцев.

– Мне было бы страшно выйти из номера, – с беспокойством признался Эйдан.

– Почему? – Удивившись, она потянула его к креслу, в котором могли бы с удобством разместиться они вдвоем. Все в этой комнате было элегантным, роскошным и манящим, но Эйдан словно боялся что-нибудь сломать, поэтому сел рядом с ней неловко и настороженно.

– Мне здесь не место, – нервничая, объяснил он. До сих пор он не сознавал, насколько много роскоши в ее жизни, хоть и знал, что в Венеции она жила в шикарном отеле «Чиприани», и догадывался, что она не бедствует. Но этот люкс говорил о чем-то большем, нежели деньги. Речь шла пусть о сдержанном, но все же изобилии, подобного которому Эйдан никогда не видел. Большинство здешних постояльцев принадлежали к потомственной аристократии, среди них было и несколько миллиардеров, подобных Николаю, упивающихся своим положением. Сам воздух здесь, казалось, буквально благоухал богатством.

– Если бы рядом не было тебя, меня даже на порог не пустили бы, – тем же нервным тоном продолжал он, выпячивая подбородок, – Вероника знала, что у него это признак крайней неловкости. Ей хотелось, чтобы этот отель понравился ему так же, как ей, и чтобы он захотел когда-нибудь приехать сюда вместе. Она считала «Эден-Рок» самым романтичным уголком мира – от расположения на берегу до последнего кресла в номере. Здесь был даже причал для постояльцев, приплывающих на собственных яхтах, и полдюжины частных яхт постоянно стояло на якоре у отеля.

– Глупости, – попыталась разуверить его Вероника. – Некоторые завсегдатаи здесь, на отдыхе, похожи на бродяг. А у тебя безупречный вид, совершенно приемлемый, как у всех, кто здесь останавливается.

Но Эйдан чувствовал себя так же напряженно и неловко, как сразу после приезда.

– Здесь мне нечем дышать. Я же говорил, у меня аллергия на богачей, а если кто и богат по-настоящему, так это местные гости, – почти в панике объяснил он.

– Скажи, что тебя тревожит? – мягко спросила она, расстроенная его реакцией. – Ты считаешь, что не заслужил все это?

– Возможно, – задумчиво отозвался он. – Просто я осуждаю тех, кто живет вот так, когда в мире миллионы людей голодают. И даже не хочу знать, во сколько обходится пребывание в таком отеле, – при этой мысли его передернуло.

– Дорого, – подтвердила Вероника. – Никто и не живет в такой роскоши постоянно. Но на отдыхе можно и побаловать себя. Мне здесь нравится, – она была откровенна с ним, как обычно. – Как думаешь, ты смог бы привыкнуть приезжать сюда? Изредка, только по особым поводам?

С этими словами она протянула ему открытую коробку конфет, он положил в рот сразу две штуки, и она рассмеялась. Порой он вел себя как ребенок. А иногда – как взрослый, более заботливый и внимательный мужчина, чем все, кого она знала. В одном Вероника не сомневалась: он не избалован и его не тянет к роскоши, иначе он не чувствовал бы себя здесь так некомфортно.

– Просто не представляю, чтобы я остановился в таком отеле, – он снова оглядел комнату, – хотя конфеты здесь чертовски хороши, – вдруг добавил он с усмешкой и взял еще одну. Вероника радостно засмеялась.

– А какая разница, если я могу себе это позволить? – напрямик спросила она.

– Если так, я рад за тебя. Но беда в том, что я себе этого позволить не могу. Мало того, я не мечтал стать жиголо, когда вырасту. Я не хочу пользоваться твоими возможностями, Вероника. Я никогда этого не делал и не намерен начинать сейчас.

Такова оказалась оборотная сторона порядочности человека, которого интересовали не деньги Вероники, а она сама. Будь он менее достойным, то ухватился бы за этот шанс обеими руками.

– А почему нельзя жить в этом отеле вдвоем? Так, как в других отелях, где мы останавливались раньше? Ты пытаешься объяснить, что я слишком богата для тебя. Но так нельзя. Я никогда бы не сказала, что ты для меня слишком беден. Это дискриминация. Может, ты попробуешь немного снисходительнее относиться к богачам?

– Пожалуй, – задумчиво протянул он. – Ты – первая из них, кого я полюбил.

С этими словами он потянулся к ней и поцеловал, привлек ее в объятия, просунул ладонь под ее блузку. Все разговоры о богачах и бедняках были вмиг забыты. Продолжая целоваться, они перебрались на роскошную кровать. Вероника отдернула покрывало, они забрались под одеяло, и вскоре их одежда уже лежала в беспорядке на полу, а они предавались любви так же страстно, как накануне ночью. А потом он, задыхаясь, откинулся на подушки, и его улыбка напомнила Веронике средиземноморские волны, сверкающие на солнце за окном.

– А здесь, пожалуй, не так уж плохо, – все еще тяжело дыша, признал он.

Вероника пожалела, что из-за приезда дочерей нельзя попросить его остаться с ней хотя бы на несколько дней. Эйдан перекатился по кровати, немного освоившись по сравнению с первыми минутами в номере. Любовь помогла ему расслабиться. Вероника предложила вместе принять ванну, он согласился, и она открыла кран, пуская в ванну воду.

Сидя в ванне, они снова разговорились – о ее завтрашней поездке в шато и о том, стоит ли ей встречаться с матерью и дочерью Марнье. Веронике этого по-прежнему не хотелось, и Эйдан советовал ей не пересиливать себя. Он полностью поддерживал ее в этом вопросе. Немного погодя они выбрались из ванны и помогли друг другу вытереться. В махровом банном халате он вышел в гостиную, не удержался и съел еще конфету.

– Теперь я понимаю, как это удается проституткам, – со вздохом заметил он. – Ты ухитрилась за какой-нибудь час совратить меня. Я съел половину коробки конфет, халат мягкий, кровать потрясающая, почти как то, что на ней случилось, а от ванны я вообще в восторге. Если я поживу здесь с недельку, я буду готов на все, что ты только пожелаешь, – он рассмеялся, но Вероника и не подумала поверить ему. Он по-прежнему был верен себе, просто забавлялся, и она радовалась, видя это.

Они направились было в другое здание отеля, где располагался превосходный ресторан с обширным шведским столом, но, подумав, остановили выбор на другом зале ресторана, вблизи бассейна. За обедом, сидя на террасе, они наслаждались чудесным видом и изысканными блюдами. У причала покачивалось на якоре с десяток великолепных яхт.

– Я буду скучать по тебе, – посерьезнел Эйдан. – Звони мне в любое время. До Берлина я доберусь лишь к завтрашнему дню, но ты всегда можешь связаться со мной по мобильнику. По крайней мере, теперь я хорошо представляю, где ты будешь все это время.

Вероника не знала, хорошо это или плохо, но теперь Эйдан выглядел довольным. У него были свои принципы и предубеждения против богатых, их жизни и идеалов, однако он сумел на время забыть обо всем, чтобы заняться с ней любовью, а потом пообедать вместе. Прощание удалось, следующие две недели им предстояло провести в разлуке. Вероника решила приехать к нему в Берлин сразу же, как только уедут дочери. Правда, у нее еще оставались дела в Париже, но она пообещала быстро разделаться с ними, чтобы снова увидеться с Эйданом, и он хотел этого так же, как она. Он не сомневался, что без нее ему будет одиноко.

После обеда они ненадолго зашли к ней в номер, Эйдан страстно поцеловал ее, а затем она проводила его до машины. Парковщик привел побитый маленький «Остин Хили», который смотрелся особенно странно рядом с двумя «Роллсами», «Бентли» и «Феррари». Заметив это, Вероника и Эйдан с улыбками переглянулись, но, похоже, Эйдан уже избавился от прежней нервозности. С каким бы осуждением он ни относился к роскошной жизни, он был вынужден сосуществовать с богатыми и сверхбогатыми, независимо от того, нравилось ему это или нет. Вероника надеялась, что рано или поздно он в достаточной мере приспособится к этой жизни. За исключением таких поблажек, как отпуск в «Эден-Рок», Вероника жила довольно скромно. В Париже она почти нигде не бывала, ее квартира была невелика по любым меркам, и даже ее нью-йоркское жилье отнюдь не ошеломляло роскошью, хотя Вероника понятия не имела, каким оно покажется Эйдану. Она до сих пор не знала, что приемлемо для него, а что нет. «Отель дю Кап» был явно неприемлем, но крайностью его сочли бы очень многие. Даже Вероника признавала это, и тем не менее Эйдан кое-как примирился с этим отелем.

Возле машины он снова поцеловал ее.

– Береги себя. Не разрешай расстраивать или нагружать тебя делами ни дочерям, ни кому-нибудь еще! – шепотом попросил он, и она кивнула. – Помни, что я люблю тебя. Я тебе сегодня позвоню.

Они еще раз поцеловались, он сел в «Остин Хили», завел машину и укатил, помахав на прощание. Парковщик невозмутимо наблюдал за этой сценой, затем проводил поклоном ушедшую в номер Веронику.

У себя в номере она села на балконе и задумалась об Эйдане. Пока они обедали, в номере убрали, постель заправили, поэтому от их любви не осталось и следа. С трудом верилось, что это действительно случилось здесь – как и в то, что Эйдан стал для нее целым миром. Казалось, они были вместе всегда, а ведь не прошло и месяца с тех пор, как они впервые увидели друг друга в Риме и познакомились в Венеции. За этот краткий промежуток произошло слишком многое. Вероника чувствовала себя совсем другим человеком, словно Эйдан оставил в ее душе неизгладимый отпечаток. Она думала о том, заметят ли это дочери, почувствуют ли перемену. Рассказывать им об Эйдане у нее не было ни малейшего намерения. Еще слишком рано, отношениям требуется время, чтобы устояться, и только потом можно подумать и о знакомстве с родными. Вероника не представляла, когда это будет, но точно знала, что не сейчас.

Немного погодя она погуляла по территории отеля, послушала сверчков, стрекотавших в тот день особенно громко, и в ожидании дочерей перебралась в пляжный домик, который сняла вместе с номером. Самолет девочек прибывал в Ниццу в четыре, Вероника вернулась в номер в «Эден-Рок», когда время близилось к шести. И увидела подъезжающий «Мерседес»: шофер отеля привез Джой и Джульетту. Обе выглядели юными и очень хорошенькими, Джульетта путешествовала в джинсах, тенниске, футболке и свитере, Джой в шортах и футболке была эффектна, как всегда. Вероника окликнула обеих по имени, девушки обернулись и просияли. Она провела их в номер по соседству с собственным.

– Устали? – спросила она, но обе покачали головой.

– Мы выспались в самолете, – объяснила Джульетта. – Я еще и пообедала, а Мисс Красотка, как всегда, ограничилась двумя листочками салата и оливкой. А мне достался фуа-гра, – вид у Джульетты был довольный, она явно не раскаивалась и не страдала оттого, что весит на несколько фунтов больше, чем сестры. Все в семье считали, что худоба Джой и Тимми, пожалуй, чрезмерна: у Тимми – из-за тревог и стрессов, а у Джой – поскольку этого требовала ее работа.

– Чем собираетесь заняться? – спросила Вероника, и обе в один голос заявили, что хотят поплавать. Они любили местный бассейн. Дождавшись, когда они соберутся, Вероника отправилась вместе с ними и посидела на бортике бассейна, болтая ногами в воде, но плавать не стала. Наблюдая за дочерьми, она ощущала приятную расслабленность. Потом все вернулись в номер, чтобы переодеться к ужину. В отеле к ужину было принято выходить при параде: женщинам – в элегантных вечерних платьях и с драгоценностями, мужчинам – в пиджаках, но в последние годы никто не удосуживался надевать галстуки. Когда Вероника в последний раз приезжала сюда с Полом, мужчины носили костюмы-тройки. Теперь же постояльцы стали одеваться проще и свободнее, но женщины по-прежнему носили хорошо сшитые коктейльные платья, а несколько гостей помоложе предпочитали платья-макси из полупрозрачного шифона, создающие впечатление воздушной легкости и сексуальности. Джульетта и Джой остановили выбор на коротких черных платьях, Вероника надела юбку-брюки из белого атласа, ярко-розовую шелковую блузку и серьги с бриллиантами. Этот туалет был единственным по-настоящему нарядным, который она захватила с собой в Рим, и теперь была рада этому. Назавтра ей предстояло придумать другой наряд к ужину.

Тема Софи Марнье и ее матери всплыла в разговоре, лишь когда ужин уже близился к концу, а Джой спросила Веронику, намерена ли она встречаться с обеими. Джульетта назначила встречу с Марнье на завтра в десять, перед отъездом в шато.

– Если хочешь, мы с тобой встретимся позднее, мама, – мягко предложила Джульетта. – Или приезжай прямо в шато. Тебе незачем видеться с этими людьми.

Дочери Вероники считали, что, в отличие от нее, у них нет выбора. Им досталась недвижимость в совместное владение вместе с Софи, она их сводная сестра, поэтому они решили посмотреть на нее. И пообещали подробно рассказать обо всем Тимми, которая сгорала от любопытства.

– Даже не знаю. Мне что-то не хочется встречаться с матерью Софи, но если подумать, все это случилось так давно, что, может, и следовало бы встретиться. Хотя бы для того, чтобы удовлетворить любопытство. И поддержать вас обеих, – она по-прежнему не могла принять решение.

– Решишь завтра утром, – предложила Джой и принялась рассказывать о недавно нанятом новом менеджере. Ей нравились его советы, у него была прекрасная репутация, он явно умел находить перспективные дарования, хоть и сам был молод – всего тридцати двух лет от роду. Его звали Рон Магуайр. Вдобавок он порекомендовал ей нового агента, и тот уже начал находить ей новые роли, а сам Рон имел широкие связи в крупных рекламных агентствах и занимался общенациональными рекламными кампаниями. Последние успехи вдохновляли Джой, она часто думала о том, что отец открыл перед ней новые двери и помог приблизиться к исполнению мечты. Ничего подобного Вероника так и не сделала, к актерской карьере Джой она относилась без особого восторга. Теперь же, слушая Джой, Вероника испытала угрызения совести, успокаивая себя лишь тем, что, по крайней мере, Пол хоть что-то сделал для дочери. Она видела, как много это значит для Джой, значит, он, возможно, поступил правильно. Пожалуй, и Веронике следовало бы одобрить карьеру, которую выбрали ее дочери, и оказывать им больше поддержки. Девочки уже достаточно взрослые, чтобы принимать взвешенные решения, пусть даже те, с которыми не согласна их мать.

Они засиделись за столом, увлеченно беседуя. С тех пор как умер Пол, Джульетта не открывала булочную, и собиралась сделать это лишь после Дня труда. Она решила нанять помощников, чтобы иметь возможность путешествовать, а потом по совету отца модернизировать кухню. Вероника все еще злилась на Пола, но была благодарна ему за дочерей и за то, что он помог осуществить их мечты. Это немного примирило Веронику с актерской карьерой Джой, а Джульетте очень подходила роль хозяйки булочной, хоть Вероника и не понимала, как она может довольствоваться столь малым. Впервые за долгие годы Джой выглядела счастливой и успокоенной. Теперь ее приглашали на кастинги, итогом которых могли стать роли лучше и больше прежних, и она ликовала. Тимми еще даже не задумывалась об открытии приюта, но обе ее сестры уверяли, что она обязательно соберется, и новая работа будет радовать ее гораздо больше прежней.

На обратном пути в номер Вероника снова задумалась о Марнье. Встречаться с Элизабет она не желала, но очень хотелось посмотреть на ее дочь Софи. И Вероника отложила принятие решения до утра. В спальне, после расставания на ночь с дочерьми, ее застал звонок Эйдана. По пути в Берлин он как раз остановился переночевать в Штутгарте. Он вел машину несколько часов подряд и не останавливался даже поужинать. И сказал, что всю дорогу думал о ней.

– И я думала о тебе, – тихо призналась Вероника. – Я скучаю по тебе.

Она вышла на балкон, озаренный луной, и продолжала говорить с Эйданом по телефону. Было приятно вспоминать, как они предавались любви здесь, в этом номере, на этой кровати. Он стал частью ее жизни, несмотря на все сомнения. Она постоянно думала о нем.

– Как девочки? – Этот вопрос он задал так, словно уже был знаком с ними.

– Замечательно. Немного нервничают из-за завтрашней встречи. Знакомство со сводной сестрой, о существовании которой не подозревали, – это непросто.

– Согласен. А как поступишь ты? Поедешь на встречу со всеми, или отправишься прямиком в шато?

– Утром решу – смотря какое будет настроение, – по поводу завтрашней встречи она по-прежнему не могла сказать ничего определенного, смешанные чувства вызывала у нее даже поездка в дом, который она когда-то любила.

– Я отправлю тебе хорошее настроение и приятные мысли, – нежно произнес он. В голосе проскользнула усталость. Вероника поняла, что ему не терпится завтра же доехать до Берлина и заняться выставкой.

Поболтав еще несколько минут, они попрощались. Вероника посидела на балконе, любуясь видом и вспоминая Эйдана, затем нажатием кнопки опустила жалюзи на окнах, и в комнате воцарилась темнота. Теперь свет не помешает ей поспать утром подольше.

Она легла в постель, вспоминая, как они занимались любовью предыдущей ночью и сегодня днем, уже в этом отеле. Их отношения развивались удивительно, невероятно, – с самого момента знакомства, новой встречи в Венеции, путешествия по Италии, и до тех пор, пока он не привез ее в «Эден-Рок» минувшим днем. Все произошло так внезапно, что в реальность Эйдана порой верилось с трудом. Однако он существовал на самом деле, он только что звонил ей и сказал, что любит, и она верила его словам и тому, что он ждет новой встречи с ней в Берлине. Ей нравились его цельность и достоинство, его интеллект и гордость, нежность и доброта. Она вспоминала особенные моменты, которые пережила вместе с ним за последние недели, думала о будущем и отчетливо сознавала, что какими бы удивительными и невероятными ни казались их отношения, они действительно настоящие во всем, что только имеет значение.

Глава 12

Вплоть до самого момента, когда Джой и Джульетта отправились в Сен-Поль-де-Ванс, на встречу с Софи Марнье и ее матерью, Вероника понятия не имела, стоит ли сопровождать дочерей. Втроем они позавтракали у нее в номере на террасе, на перила которой вспархивали птицы. Отель издавна славился восхитительными завтраками. Вероника уже было решила не ездить с девочками, но когда увидела, что они уходят, передумала в последнюю минуту.

– Я с вами! – воскликнула она, схватила сумочку и заторопилась к двери. Собираясь в шато, она надела белые джинсы, белую блузку и розовые туфли без каблуков. Вероника наняла машину с водителем, зная, что до Сен-Поль-де-Ванса полчаса езды, а до городка, в котором расположен шато – еще несколько минут.

Вероника устроилась на заднем сиденье рядом с Джульеттой, всю дорогу она молча смотрела в окно. Джой на переднем сиденье весело болтала с водителем. Веронике вспоминался день, когда по настоянию Пола она купила этот шато. Поначалу он даже поговаривал о том, чтобы переехать туда. В этот живописный шато XVIII века он был буквально влюблен. И Вероника его любила, но реставрация, а затем уход требовали большой работы. Затея обошлась недешево, но Пол так увлекся, что Вероника решила, что игра стоит свеч. Она с девочками перестала бывать в шато после того, как он после развода перешел к Полу, и он тоже ни разу не взял с собой в шато дочерей. Одно время он проводил в нем лето с друзьями, а потом перестал приезжать совсем, тем более что дом уже нуждался в ремонте. Пол просто запер его и нанял кого-то из местных жителей приглядывать за своим имуществом и делать мелкий ремонт. Двадцать лет шато разрушался без должного ухода, пока наконец не достался девочкам – или тому, кто купит шато у них. Вероника надеялась, что они выставят дом на продажу как можно скорее, чтобы избавиться от финансового бремени. Оставлять его себе было бессмысленно. Даже пока они с Полом были женаты, шато не играл заметной роли в их жизни, а их дочерям был и подавно не нужен. Сама Вероника вкладывать деньги в ремонт и поддержание шато в жилом состоянии не собиралась. Шато де Бриз всегда был бездонной бочкой и остался таковой.

Медленно проехав через Сен-Поль-де-Ванс, они свернули на главную площадь. Здесь, перед местным рестораном, в тени деревьев беседовали старики. Вероника увидела знакомую тропу, вымощенную камнем, и ведущую вверх по крутому склону холма к церкви. Ширина тропы не превышала нескольких футов, добраться до церкви и старой части города вокруг нее можно было только пешком. Из Сен-Поль-де-Ванса они направились в Биот, до которого было несколько километров. Там еще сохранились остатки крепостной стены, вокруг них раскинулся симпатичный городок. Встреча была назначена в приемной Элизабет – по ее словам, расположенной в нескольких шагах от ее дома. Софи жила вместе с матерью. Через несколько минут «Мерседес» остановился перед уютным коттеджем, сложенным из камня и чем-то напоминающем дом мышек из волшебной сказки. На дверной табличке значилось имя Элизабет Марнье, а под ним – надпись «Médecine Générale», врач общей практики. Элизабет с давних пор лечила местных жителей.

Все трое вышли из машины. Возле дома никого не было видно. Ведя за собой Джульетту и Веронику, Джой первой направилась к входной двери и позвонила в нее. Ожидание длилось минуту, а потом дверь открыла худенькая женщина в измятом сером льняном платье, с зачесанными назад светлыми волосами. На ней были туфли без каблука и массивные мужские часы на запястье, она обвела гостей серьезным взглядом. Глаза у нее были голубыми и блестящими, лицо – покрытым сеткой морщин, словно в юности она слишком часто бывала на солнце, макияжем она не пользовалась, очки сдвинула на лоб. Она выглядела, как типичный деревенский врач, все в ее облике было просто и скромно, она нерешительно улыбалась. Вероника и Джульетта поднялись на веранду.

– Я – Элизабет Марнье, – представилась хозяйка коттеджа. В ее маленькой, скудно обставленной врачебной приемной пахло дезинфектантом. Повернувшись к Веронике, Элизабет снова назвала свое имя и протянула руку. – Я должна извиниться перед вами, – негромко продолжала она на неплохом английском. – Я совсем не хотела доставлять вам беспокойство, не хотела даже, чтобы вы вообще знали обо мне. Это была ужасная ошибка.

Вероника не ожидала от нее такой прямоты и была застигнута врасплох. Со слезами на глазах она кивнула и пожала Элизабет руку. Элизабет выглядела поблекшей, словно когда-то была хороша собой, но эти времена давно миновали. И хотя она была пятью годами моложе Вероники, выглядела не менее чем на десять лет старше. Лицо Вероники по-прежнему смотрелось довольно молодо, ее кожа была безупречна. А Элизабет принадлежала к другому типу женщин, вдобавок ей жилось нелегко, она много работала, подолгу принимала пациентов, и все эти тяготы сказались на ее внешности. Кокетство явно было совершенно чуждо ей, поэтому с трудом верилось, что Пол мог в нее влюбиться, даже если в молодости она была миловидна. Видимо, этот роман породила скука однажды ненастным летом в шато. И дата рождения Софи, спустя девять месяцев после лета, в мае, подтверждала это предположение. Пол никогда не отказывал себе в удовольствиях, особенно связанных с прекрасным полом. Внезапно Вероника посочувствовала этой женщине, забеременевшей в ранней молодости от мужчины, которому до нее не было дела. Или было, но совсем недолго. Вероника задумалась: неужели еще один ребенок понадобился Полу, чтобы потешить свое самолюбие? Или он просто проявил беспечность, обхаживая деревенскую девушку? Если так, Элизабет дорого заплатила за его прихоть, родив ребенка, которого Пол даже не считал нужным навещать.

– Не хотите зайти? – вежливо спросила Элизабет, обменявшись рукопожатием с Джой и Джульеттой и приглашая их к себе в кабинет, где все вещи до единой выглядели старыми и незатейливыми, но безукоризненно чистыми. Когда они вошли, медсестра стерилизовала инструменты. Она исчезла сразу же, как только гости расселись возле стола Элизабет. Надев очки, Элизабет обратилась к девушкам. Тем временем Вероника пыталась восстановить душевное равновесие.

– Понимаю, всем вам наверняка сейчас очень тяжело. И сожалею об этом. Мы с Софи никогда ничего не ждали от вашего отца. Он видел Софи в последний раз, когда она была еще малышкой, последние десять лет я не получала от него никаких вестей. Вся эта история с шато – полная неожиданность для нас. Софи сейчас учится в Гренобле, надеется когда-нибудь продолжить обучение в Париже и найти там работу, или же приехать сюда и взять на себя часть моих пациентов. У нее нет ни малейшего желания оставлять шато себе.

Гости задались вопросом, где же сейчас Софи, если мать говорит о ее намерениях. Может, она решила вообще не встречаться с ними?

– Думаю, она будет более чем счастлива уступить свою долю вам за разумную цену. Этих денег ей хватит на жизнь, пока она учится, но она ни в коем случае не намерена пользоваться создавшимся положением. Чем быстрее она отделается от своей доли шато, тем будет лучше для всех нас.

Об остальном наследстве Элизабет не упомянула, но Арнольд объяснял, что после того, как Пол завещал законным дочерям внушительные суммы, от его состояния мало что осталось. Особенно крупную долю он завещал Тимми на приют для бездомных, в итоге Джульетте и Джой едва хватило их долей, а внебрачной дочери из Франции должны были достаться жалкие гроши.

– Вы собираетесь продать шато? – спросила Элизабет двух дочерей Вероники, и те кивнули. Новая знакомая произвела на них глубокое впечатление: она казалась приятной и разумной женщиной. Джульетта и Джой были готовы возненавидеть Элизабет и свою недавно обретенную сводную сестру, но причин для ненависти пока не находилось.

– Нам бы не хотелось заниматься ремонтом, – объяснила ей Джой. – Никто из нас не живет здесь, во Франции. Летом мы больше сюда не приезжаем – разве что на неделю, повидаться с мамой. Мои сестры живут в Нью-Йорке, я – в Лос-Анджелесе. Так что оставлять шато себе не имеет смысла.

Вероника слушала молча.

– Вы еще не видели шато? – сочувственно спросила Элизабет, и девушки покачали головами. – Я слышала, он в ужасном состоянии. Если не ошибаюсь, ваш отец давным-давно перестал за ним следить. Он тринадцать лет не видел шато, в последний раз он приезжал сюда, когда Софи было десять лет. И больше ни разу, – эти слова она произнесла без тени упрека или осуждения. По-видимому, ей больше было нечего сказать о Поле – ни хорошего, ни плохого. Все слушательницы помнили отчет детектива, где говорилось, что на протяжении двадцати лет Элизабет жила с другим мужчиной, умершим двумя годами ранее, – ее напарником, еще одним врачом. Он и стал Софи отцом, в гораздо большей степени, чем Пол, которого Софи видела несколько раз за всю жизнь.

– Сегодня мы как раз собираемся туда, – вступила в разговор Джульетта, и Элизабет кивнула. В этот момент в дверях появилась молодая девушка, с виду почти подросток, – тоненькая, с детски-невинным лицом и огромными зелеными глазами. Девушки подумали, что видят, должно быть, младшую сестру Софи, но Вероника, едва взглянув на нее, поняла, кто она такая. Софи казалась миниатюрной версией Пола, а еще ее можно было бы принять за дочь Тимми, тоже очень похожей на отца. Явное сходство прослеживалось и с Джульеттой, только в уменьшенном масштабе. Но ни с Вероникой, ни с Джой у Софи не было ничего общего. Пол создал ее по своему подобию. Правда, цвет волос достался ей от блондинки-матери, но сомнений в отцовстве Пола не возникало. При виде этой девушки у Вероники перехватило дыхание. Софи робко улыбнулась всем присутствующим, прошла в комнату и остановилась возле матери. Двигалась она грациозно и легко, светлые волосы ниспадали ей на спину. Со своим милым личиком она казалась Алисой в Стране чудес.

– А вот и Софи, – представила ее мать. – Она так беспокоилась, ожидая встречи с вами, – Элизабет улыбнулась. – И я тоже. Мы понятия не имели, как вы отнесетесь к нам. Спасибо вам за доброту, – она переглянулась с дочерью и сказала ей что-то по-французски. Только Вероника поняла ее: Элизабет уверяла Софи, что гостьи не сердятся и что они очень милы. Потом Элизабет вновь обратилась к остальным:

– По-английски она говорит плоховато, – при этих словах Софи кивнула и стеснительно улыбнулась. Было трудно представить ее себе студенткой медицинского факультета – с виду ей было самое большее лет пятнадцать. – Она учится на педиатра.

Софи опять кивнула: она понимала, что говорит мать, но стеснялась говорить сама. Джой с дружеской улыбкой протянула ей руку. Со стороны Софи не чувствовалось никакой угрозы: она была юной, застенчивой и напуганной, и обе сводных сестры искренне сочувствовали ей.

– Привет, Софи, я – Джой. Я самая младшая, на три года старше тебя. Живу в Лос-Анджелесе.

Софи улыбнулась ей и кивнула.

– Я учусь в медицинском, – старательно выговорила она по-английски. – Хочу быть врачом, как мама.

– А я повар, – подхватила улыбающаяся Джульетта. – Живу в Нью-Йорке, готовлю сэндвичи и печенье… пироги, – добавила она, похлопав себя по бедрам, и все рассмеялись. – У меня своя булочная, мне двадцать восемь лет. А наша старшая сестра Тимми помогает бездомным, – она не знала, поймет ли Софи последнее слово, и Элизабет подсказала:

– СДФ[2].

– Тимми двадцать девять, она тоже живет в Нью-Йорке. И никто из нас пока не замужем, – коротко рассказав о себе и сестре, Джульетта добавила: – Ты очень похожа на нашего отца и на Тимми… и на меня, – и она погрустнела: – Только Тимми выше ростом.

Они поболтали еще несколько минут, потом Элизабет предложила всем чаю, но все отказались, и наконец, Вероника вмешалась и спросила Элизабет, не хочет ли она вместе с Софи и остальными осмотреть шато.

– Софи обязательно надо увидеть его, – негромко сказала она, и Элизабет согласилась с ней. Но Софи обратилась к сестрам, решительно качая головой.

– Шато де Бриз мне не нужен, – отчетливо выговорила она. – Для меня это слишком дорого.

– Для нас тоже, – заверила ее Джой. – Мы хотим продать его, но сначала осмотреть, чтобы оценить, в каком он состоянии.

Софи кивнула, все поняла и согласилась, и через несколько минут они вышли из дома. Элизабет решила съездить в шато вместе с ними, девочки предложили Софи место на заднем сиденье. Элизабет следовала за ними на своей машине, и пока они направлялись по хорошо знакомой дороге к шато, Веронике казалось, что она видит сон. Она только что познакомилась с одной из любовниц своего бывшего мужа, и теперь они ехали осматривать их старый шато, а внебрачная дочь Пола сидела между двумя его законными дочерьми. Невероятно. Но и Элизабет, и Софи оказались очень милыми. Несмотря на детское личико и робость, чувствовалось, что Софи умная и способная студентка. А ее мать достойно повела себя в щекотливой ситуации, в которой они все очутились. В начале романа с Полом Паркером Элизабет была немногим старше Софи и, должно быть, такой же наивной. Пол поступил некрасиво, добиваясь ее. В этом не могло быть никаких сомнений.

Машины обогнули последний поворот дороги, и впереди показался шато. На мгновение у Вероники перехватило дыхание: за прошедшие тридцать лет, с тех пор, как она по настоянию мужа купила этот дом, он ничуть не изменился: его элегантные и благородные контуры четко вырисовывались на фоне летнего неба, в окружении прекрасных старых деревьев. Дом был сложен из камня, его окружало еще несколько построек, и вскоре стало ясно, что все они настоятельно требуют ремонта. Живые изгороди вокруг шато недавно кто-то подстриг, хотя разросшиеся кусты возле коттеджа сторожа наводили на мысли о волшебной сказке. Все вышли из машин, и большой дружелюбный пес бросился к ним, виляя хвостом. Пожилой сторож с женой вышли из коттеджа, чтобы поприветствовать гостей. С виду супруги были настолько дряхлыми, что с трудом верилось, что они еще способны присматривать за домом, но старик оказался довольно бойким.

Вероника по-французски объяснила сторожу, кто они такие и зачем приехали, сказала, что это дети месье Паркера и что они хотят осмотреть дом. Сторож ответил, что ждал их: адвокат месье Паркера предупредил его заблаговременно письмом. Веронику сторож не узнал и не мог узнать: его наняли уже после того, как она перестала бывать в шато.

Сторож достал ключи, старинную связку на огромном кольце, и принялся отпирать массивную дверь, чтобы впустить гостей в дом. Вероника засмотрелась на стоящую поодаль конюшню, где когда-то держала верховых лошадей для дочерей. Сама Вероника, как и Пол, была хорошей наездницей и с удовольствием совершала верховые прогулки по окрестным полям и лесам.

Дверь скрипнула совсем как в фильме ужасов, старик распахнул ее пошире и сообщил Элизабет и Веронике, что его жена наводит порядок в доме раз в неделю – впрочем, Вероника этому не поверила, сразу же заметив во всех углах паутину, однако промолчала. На полу в холле была расстелена длинная обюссонская дорожка. Услышав подозрительный шум, Джульетта пригнулась и вскрикнула.

– Ах, черт! Здесь что, летучие мыши? – спросила она у матери. Остальные засмеялись.

– Вполне возможно, – ответила Вероника, – но днем летучие мыши спят.

Джульетта состроила гримасу ужаса, направляясь за сторожем в огромную гостиную. Вся мебель, накрытая чехлами, была на месте, шторы остались прежними, хоть и сильно выцвели. Два прекрасных обюссонских ковра хранились скатанными в рулоны, камин поражал размерами. Дом все еще был полностью обставлен. Сторож открыл ставни, и в комнату заглянуло солнце. Вероника убедилась, что она все еще великолепна, и вспомнила, как ее дочери играли здесь в детстве.

Почти в такой же просторной столовой за столом могло рассесться человек тридцать, далее располагались гостиные поменьше и библиотека, полная старых книг. В кухне, наследии минувших веков, сохранились большие железные чайники и круглый стол, за которым Вероника когда-то кормила детей.

По длинной элегантной лестнице все пятеро молча прошли наверх, к многочисленным прелестным спальням для гостей и большой хозяйской спальне, при виде которой на Веронику нахлынули мучительные воспоминания. Еще совсем недавно она думала, что здесь, в шато, они с Полом были счастливы, по крайней мере, большую часть времени, но теперь твердо знала, что это неправда. И живым доказательством тому были Элизабет и Софи.

Старомодные ванные комнаты выглядели изысканно. Всего на этом этаже располагалось шесть или восемь спален, а выше, под мансардной крышей с круглыми окнами «бычий глаз», – еще с десяток комнат поменьше, предназначенных для слуг. Сторож сообщил, что в цокольном этаже размещается большой винный погреб, кладовая, отопительный котел и место, где раньше подвешивали мясо для хранения.

Шато оказался менее ветхим, чем предполагала Вероника, но почти в каждой комнате она заметила следы протечек. Трубы здесь всегда представляли серьезную проблему, электропроводка не внушала доверия, пользоваться кухней в ее нынешнем состоянии было попросту невозможно: ее следовало полностью опустошить и оснастить заново. Сторож признался, что крыша протекает в нескольких местах, а прогнившие оконные рамы Вероника высмотрела сама. Работы предстояла уйма, и браться за нее не имело смысла. Девочки все равно не стали бы жить здесь. Несмотря на всю красоту, – а во многих отношениях шато был еще прелестнее, чем запомнилось Веронике, – трем молодым женщинам, ведущим активную жизнь и строящим карьеру, от такого дома не было ни малейшего толку. Не нуждалась в нем и Вероника, хоть и жила одна, вдобавок часть года проводила в Париже. Элизабет только качала головой, глядя по сторонам и восхищаясь размахом и великолепием шато: это было все равно, что прийти в музей. Софи с трудом сдерживала панику. Когда они спустились на первый этаж, Софи обратилась к сводным сестрам:

– Как по мне – нет, нет и нет, – она подняла палец, указала на себя, потом широко развела руки в стороны, имея в виду размеры дома. – Слишком уж много места для меня и моей maman.

Потом она пантомимой изобразила, как пылесосит и подметает пол, в изнеможении закатила глаза, и ее сестры рассмеялись.

– И для меня тоже, – живо откликнулась Джой. – Слишком все большое, слишком всего много, все такое старое и дорогое! – Она изобразила, как рвет на себе волосы, Софи рассмеялась и согласно закивала.

– Слишком дорого ремонтировать.

Элизабет тоже закивала, а потом в восхищении повернулась к Веронике.

– Какой красивый дом! – воскликнула Элизабет. – Правда чудесный, но Софи никогда не сможет жить здесь. Нам хватает маленького коттеджа рядом с местом, где я работаю, да еще теперь я почти все время одна.

– Вот и моим девочкам этот дом не нужен, – с грустью подтвердила Вероника.

Она искренне опечалилась: как жаль, что этот дом так долго пробыл никем не любимым. Но представить, что будет жить здесь, она просто не могла. Наверное, шато купят какие-нибудь русские, которые превратят его во дворец, достойный Людовика XIV: никто другой не захочет связываться с реставрацией и не сможет себе ее позволить. Впрочем, Вероника могла бы, но не хотела лишней головной боли. Джой и Софи увлеклись разговором, сопровождаемым бурной пантомимой и жестикуляцией, и, видимо, были полностью согласны друг с другом. Джульетта бродила по дому в одиночестве. Когда пришло время осматривать конюшню, найти Джульетту было непросто. Оказалось, она снова поднялась на второй этаж, а когда спустилась обратно, на ее лице играла мечтательная улыбка.

– Умоляю, только не говори мне, что ты в него влюбилась! – с явной досадой воскликнула Джой. – Ты что, не видела протечки в каждой комнате и прогнившие рамы? Они же вот-вот развалятся! А мама говорит, по словам сторожа крыша течет, как дырявое сито. Продать его – и точка, – решительно заявила Джой, зная, что Тимми согласилась бы с ней, даже не видя шато. – Такое наследство я принять не могу, – начиная паниковать, продолжала она. – Я живу в Лос-Анджелесе, дом во Франции мне не по карману – и тебе, кстати, тоже.

– Из него получился бы первоклассный отель, – сказала Джульетта, шагая вместе с остальными к конюшне, подступы к которой заросли высокой травой.

– Только после того, как ты вложишь в него миллионы долларов, – возразила практичная Джой. Джульетта всегда была мечтательницей, и помогать ей исполнить очередное желание Джой вовсе не собиралась, как и Тимми. – И не смотри на меня такими глазами. Дом придется продать, – категорично высказалась она.

– А папа его так любил, – грустно напомнила Джульетта.

– Черта с два! Он здесь тринадцать лет не показывался. Не нужна ему была эта морока. Даже Софи со мной согласна, – она указала на свою только что обретенную сестру, которая поняла ее и усердно закивала. Софи ужасалась при мысли, что ей придется вкладываться в ремонт дома, и та же мысль беспокоила ее мать. Такой ремонт был им не по средствам. Им едва хватало денег на то, чтобы содержать в порядке крошечный коттедж, где они жили.

Они заглянули в конюшни и другие дворовые постройки, в том числе и в коттедж сторожа – неряшливый и пропахший каким-то острым рагу. За три часа, прошедших с момента приезда, они успели осмотреть все, вплоть до старых канделябров, хранившихся в конюшне: Вероника вспомнила, как купила их, но так и не удосужилась воспользоваться, и теперь удивилась, увидев снова. С тех пор, как они развелись, Пол пальцем о палец не ударил ради шато.

Они вернулись в дом Элизабет, которая сказала, что сегодня днем у нее назначен прием пациентов. Джой объяснила Софи и ее матери, что все решено, шато де Бриз будет продан, и Софи радостно согласилась. Джой пообещала поддерживать связь с обеими, Софи расцеловалась с сестрами и почтительно попрощалась с Вероникой. Все трое оказались гораздо красивее, чем ожидала Софи, а на доброе отношение этих людей к себе она даже не надеялась. Но встреча прошла прекрасно, хотя могла обернуться катастрофой. Все пятеро оказались воспитанными и милыми людьми, Элизабет и Вероника на прощание пожали друг другу руки. Бывшая любовница Пола, как ни странно, понравилась Веронике, и при расставании она снова посочувствовала Элизабет. Пол обошелся с Элизабет гораздо хуже, чем с женой, он ничем не помогал ей. Но Софи выросла чудесной девушкой. Полу опять повезло: его всю жизнь окружали люди, которые относились к нему гораздо лучше, чем он заслуживал.

На обратном пути в «Отель дю Кап» Джой неодобрительно отзывалась о состоянии, в котором нашла дом, а Джульетта подозрительно притихла, глядя вдаль затуманившимися глазами. На Веронику после посещения шато накатила ностальгия, но она была полностью согласна с Джой: дом следует продать. Это очевидно всем и каждому. Он требует слишком больших и дорогостоящих работ, и нет ни одной убедительной причины, по которым продавать его не следовало бы.

– И все-таки я считаю, что из него мог бы получиться прекрасный отель, – задумчиво произнесла Джульетта, глядя в окно и ни к кому не обращаясь, словно разговаривала с собой. – От него совсем близко до Сен-Поль-де-Ванса, он находится в получасе езды от побережья. Расположение идеальное, и работы не так чтобы очень много, – она повернулась к Джой.

– Ты с ума сошла? Ты что, не видела, в каком он состоянии? Я все время боялась, что крыша рухнет нам на голову. А кухня – прямо как из темных веков, в ней бы колдовские зелья готовить, как в «Макбете»! А оконные рамы того и гляди вывалятся. И не смотри на меня так, Джульетта. Это тебе не булочная в Бруклине. Это шато, содержать который нам не по карману. Так что избавимся от него как можно скорее. Мне деньги не помешают, да и тебе тоже. Тимми уже строит планы насчет приюта, Софи деньги будут совсем не лишними. Так что безумные идеи о том, чтобы сделать из шато отель, я даже слушать не желаю. Хочешь отель – покупай. А на меня не рассчитывай.

Джульетта выслушала сестру со слезами на глазах и всю остальную дорогу сидела молча. Джой сразу же принялась звонить Тимми: она рассказала ей о знакомстве с Софи и Элизабет, и о том, какие обе милые. Тимми с явным облегчением спросила о шато.

– Развалина, – подтвердила ее худшие опасения Джой. – Надеюсь, нам удастся избавиться от него. Кто-нибудь наверняка захочет вбухать в него целое состояние.

– Ты не могла бы выставить его на продажу в агентстве недвижимости перед отъездом?

Джой тоже сочла эту мысль удачной. Пока она разговаривала с Тимми, Джульетта направилась в номер матери. Вероника сидела на террасе, думая о шато. Встреча с домом далась ей нелегко, вызвав ощущение печального дежавю. Дочери даже не заметили, какой эмоциональной встряской стало для нее знакомство с Элизабет и Софи.

– Мама, мы можем поговорить? – спросила Джульетта, садясь на террасе. – Как ты?

– Хорошо. Просто немного перенервничала сегодня.

– Сочувствую… – долгую минуту Джульетта молчала, не зная, удачное ли время она выбрала для разговора. – Понимаю, это звучит дико, но как думаешь, сколько денег понадобилось бы, чтобы выкупить все доли шато?

– Не знаю, – поразмыслив, ответила Вероника. – Сначала потребуется провести оценку. В своем нынешнем состоянии шато стоит немного. Слишком большие затраты понадобятся, чтобы привести его в порядок.

– Понимаю, – серьезно кивнула Джульетта. Она влюбилась в старый дом – Вероника видела это по ее глазам. – А ты не одолжишь мне денег в счет моего наследства, чтобы я могла выкупить его? На деньги, которые папа завещал мне, я могла бы отремонтировать его – если понадобится, можно даже продать булочную, часть работ выполнить своими руками, найти в помощь кого-нибудь из местных… Что скажешь? Может, ты хочешь того же – в смысле, помочь мне выкупить его? Просто мне кажется, что этот дом взывает ко мне о любви, – почти такими же словами Пол когда-то уговорил Веронику купить шато. Еще одно дежавю. – Моего наследства хватит? – продолжала расспросы Джульетта, и Вероника кивнула. Но умолчала о том, что наследства Джульетты хватит с лихвой.

– Но только если ты этого действительно хочешь. Мне кажется, сначала надо как следует подумать. Ты ведь не живешь здесь. Значит, надо учитывать и то, в какой мере ты будешь пользоваться домом.

– Скорее всего, я перееду сюда, – ответила Джульетта так, словно это все объясняло. – Я все равно не смогу руководить работами на расстоянии.

– Так ты правда хочешь жить здесь? – изумилась Вероника. Никто из ее дочерей еще ни разу не высказывал желания жить во Франции. Их с трудом удавалось вытащить сюда даже на одну неделю раз в году.

– Да, пожалуй. Кажется, я наконец нашла место, где хочу поселиться.

– Подумай еще немного, прежде чем принимать серьезные решения, – посоветовала Вероника и улыбнулась: впервые за долгое время Джульетта выглядела по-настоящему счастливой. – Как тебе Софи? – не удержавшись, спросила она.

– Очень милая! – воскликнула Джульетта. – Совсем как ребенок. И очень похожа на папу, правда?

– А еще – на Тимми и на тебя, – вздохнула Вероника.

Через несколько минут Джульетта ушла к себе. К тому времени уже закончившая разговор Джой с подозрением взглянула на нее.

– Что ты задумала?

Она не доверяла сестре, опасаясь, что та опять выкинет какой-нибудь фортель, как в предыдущий раз, когда она передумала заниматься историей искусств и купила булочную в Бруклине. По мнению Джой, Джульетта была способна на любые безумства, вроде отношений с мужчинами, недостойными внимания.

– Пожалуй, я бы купила его… – с расстановкой произнесла Джульетта, и Джой поняла, что она настроена серьезно. – Из него получится прекрасный отель.

– Ты же понятия не имеешь, как управлять отелем, – напомнила Джой, раздраженная тем, что сестра, как обычно, витает в облаках и строит оторванные от жизни планы.

– Я и про управление булочной ничего не знала, и все-таки она процветала.

– А как же быть с деньгами, которые папа оставил тебе на булочную? – резонно возразила Джой.

– Папа завещал всем нам деньги для того, чтобы мы исполнили свою мечту. Тимми – чтобы она наконец открыла собственный приют для бездомных, тебе – чтобы ты строила актерскую карьеру, наняла хорошего менеджера, обратилась к лучшему агенту, брала уроки актерского мастерства у известных преподавателей и перестала наконец подрабатывать официанткой. А если моя мечта, как выяснилось, – превратить шато в отель, нет ничего страшного в том, что булочной у меня не будет: я все равно исполню свою мечту. Что в этом плохого?

Выслушав ее, Джой помолчала, поняла, что имеет в виду сестра, и покачала головой.

– Я люблю тебя, но по-моему, теперь ты окончательно спятила. Ремонт этого дома обойдется в целое состояние. Как, черт возьми, ты собираешься привести его в порядок?

– Часть работы я сделаю сама, мама может одолжить мне денег. Конечно, если все вы согласитесь продать мне свои доли.

– Так ты что, не шутишь? – Джой изумленно уставилась на сестру. Джульетта кивнула. Еще никогда в жизни она не была настроена настолько серьезно. Ей казалось, что так и должно быть, таков на самом деле подарок отца, который желал для нее лучшей жизни, чем продавать сэндвичи и булки в Бруклине, и вот теперь у нее появился шанс на эту жизнь. Она превратит шато де Бриз в прекрасный маленький отель и будет управлять им сама. Может, даже возьмется готовить и печь. Она уже строила множество планов, у нее разбегались мысли, пока сестры переодевались, чтобы идти к бассейну. Вероника присоединилась к ним позднее, некоторое время они пробыли у пляжного домика, нежились на солнце и отдыхали, заказывали прохладительные напитки, которые вскоре приносил официант. Это была по-настоящему роскошная жизнь, которую им так нравилось вести вместе. Когда Вероника вернулась к себе в номер, ей позвонил Эйдан.

– Ну, как все прошло? Ты ездила с ними? – В голосе Эйдана звучало беспокойство за нее.

– Софи – просто ангел и точная копия ее отца, – грустно произнесла Вероника. – А ее мать производит впечатление очень порядочной женщины. Она разумна, деловита, серьезна и респектабельна, и, должно быть, в ранней молодости была без ума от Пола, совсем как я. Сейчас Элизабет – местный врач, она трудится не покладая рук. В первые же минуты знакомства она извинилась передо мной. Словом, все прошло прекрасно, но поездка все равно получилась утомительной с эмоциональной точки зрения. В шато мы побывали впятером.

– И что там? – с интересом спросил он. Голос Вероники звучал устало, но он почувствовал, что встреча и вправду удалась, и испытал облегчение.

– Дом выглядит даже лучше, чем я ожидала. Он словно замок Рип ван Винкля, в который сотню лет никто не заглядывал. Понадобится целое состояние, чтобы отремонтировать его. Тимми, Джой и вот теперь Софи хотят продать свои доли, мать Софи особенно настаивает, чтобы она сделала это. Содержание шато им не по карману, а деньги будут очень кстати. Но Джульетта влюбилась в шато с первого взгляда, и теперь хочет сделать из него отель. Она готова выкупить доли сестер и выполнить всю работу сама с помощью кого-нибудь из местных.

– А ей это по карману? – удивился он.

– Она просит меня одолжить ей денег. Я могла бы, но хочу дождаться согласия ее сестер, чтобы они не думали, что я отдаю Джульетте предпочтение перед ними.

В отношениях к дочерям Вероника всегда старалась придерживаться справедливости.

– Просто одолжи, и все, – решительно заявил Эйдан. – Не отказывай ей. Если ты можешь позволить себе помочь ей – помоги. Может, это ее судьба, а не просто мечта.

– Если так, мы что-нибудь придумаем, – спокойно отозвалась Вероника, растроганная тем, что Эйдан поддержал ее дочь, с которой даже не был знаком.

– Она никогда не забудет, если ты ей поможешь, и не простит тебя, если ты ей откажешь.

Вероника уже почти решила одолжить Джульетте денег сразу после разговора с ней, но все-таки хотела поговорить и с остальными. Эйдан не имел четкого представления о том, как должны действовать родители, но Вероника была с ним согласна, он рассуждал верно.

– Нам придется о многом поговорить, когда мы вернемся домой. Джульетта хочет продать свою булочную и перебраться сюда.

– Значит, она и вправду настроена серьезно. – Эйдан явно был впечатлен – как и сама Вероника.

– Пожалуй, да.

– Видимо, все прошло даже лучше, чем ожидалось, – подытожил Эйдан.

Вероника радовалась возможности поговорить с ним. Было приятно сознавать, что есть человек, которому небезразлична и она сама, и события ее жизни. Все это было ей в новинку.

– Да. А как идет подготовка к твоей выставке?

– Побывать в галерее я еще не успел. Но мой агент здесь, он приехал, чтобы проверить, как идут дела. С ним я тоже еще не виделся. Хотел сначала созвониться с тобой, – признался он, и Вероника улыбнулась, услышав, какие задачи он считает первоочередными. – Долго еще девочки пробудут здесь?

Ему уже не терпелось увидеться с ней в Берлине.

– Пока не знаю, может, еще пару дней. Вряд ли они задержатся надолго.

– Так скажи им, пусть едут домой скорее. Я жду тебя в Берлине, – нетерпеливо напомнил он. – Я соскучился по тебе, Вероника.

– И я по тебе, – с сияющей улыбкой призналась она. Разговаривать с ним было удивительно приятно. Именно об этом она и мечтала после грустного визита в шато. Казалось, перед ее глазами вновь прошли все несбывшиеся мечты. А с Эйданом все начиналось заново. Благодаря ему она чувствовала себя еще молодой и полной надежд.

Глава 13

Тем вечером Джой и Джульетта ужинали вместе с матерью в большом зале отеля «Эден-Рок». После поездки в шато и встречи с Марнье им требовалось о многом поговорить. Элизабет и Софи приятно удивили всех, Джульетта восхищалась шато, Джой считала, что покупка этой развалины – безумие, и ясно дала понять, что хочет как можно скорее избавиться от такой обузы. На всякий случай Джой повторила это еще раз, вернувшись вместе с сестрой в номер.

– А по-моему, я сумею сделать из него конфетку, – объявила Джульетта с решимостью, какой прежде Вероника никогда не замечала за ней.

На следующий день Джульетта вновь завела с матерью разговор о деньгах. Вероника была не против одолжить их, если Джой и Тимми не станут возражать, но хотела прежде узнать точную стоимость шато и определить, какая доля причитается каждой из сестер. Джульетта пообещала задержаться на юге Франции, провести оценку недвижимости и поговорить с архитектором насчет предполагаемой стоимости работ. И она сразу начала действовать: тем же утром созвонилась с риелтором из Сен-Поль-де-Ванса и назначила встречу с ним на следующий день.

Джой предупредила, что завтра уезжает. Новый агент прислал ей по электронной почте письмо о кастинге на очередную роль в «мыльной опере» – роль гораздо лучше всех ее предыдущих, а это значило, что сниматься она будет целый месяц. Вдобавок ее менеджер хотел поговорить об участии в национальной рекламной кампании новой марки косметики. Обе возможности выглядели соблазнительно, упускать их Джой не собиралась. Она рвалась домой, менеджер уже несколько раз торопил ее, постоянно присылая эсэмэски, и она утверждала, что он замечательный и очень умный человек. Джульетта в шутку поинтересовалась, не встречается ли Джой с ним, но Джой ответила, что у них чисто деловые отношения, хотя он симпатичный. Вероника тоже насторожилось: внимание менеджера показалось ей чрезмерным. Но Джой уверяла, что речь идет только о ее карьере, ни о чем другом, а у этого менеджера в Голливуде прекрасная репутация, он умеет раскручивать настоящих звезд.

Все трое провели ленивый день в пляжном домике и у бассейна, Джульетта и Джой поплавали на надувном матрасе, как в детстве. Вероника была одна на пляже, когда Николай Петрович прислал ей эсэмэску с вопросом, где она сейчас. Она ответила, что в «Отель дю Кап» с двумя дочерьми. Его ответ пришел мгновенно: Николай находился на яхте в Сен-Жан-Кап-Ферра и днем направлялся в сторону ее отеля. Не хочет ли Вероника с девочками поужинать на его яхте? Николай написал, что был бы польщен, и Вероника невольно улыбнулась. Пожалуй, не повредит познакомить девочек с этим человеком. Вдобавок экскурсия на яхту развлечет их всех. Вероника знала, что яхт у Николая несколько, и хотела увидеть не только одну из них, но и ее хозяина. Она с удовольствием приняла приглашение, он сообщил, что его катер заберет их в восемь с причала у «Эден-Рок». Когда накупавшиеся девочки вернулись, Вероника объявила, что все они приглашены на ужин.

– Николай… как? Кто это? – озадачилась Джульетта. Она впервые слышала его фамилию и понятия не имела, откуда мать знает его. – Ты же знаешь, мама, я терпеть не могу яхты. На них меня всегда укачивает.

– Если не ошибаюсь, его яхта достаточно велика, так что морская болезнь тебе не грозит. Поедем вместе!

Она не видела Николая с тех пор, как они поужинали на террасе его люкса в Риме, после того, как он чуть не сбил ее на своем «Феррари», но ничего не стала объяснять дочерям, в том числе и то, что сама виновата, не отошла с дороги вовремя.

– Откуда ты его знаешь? – полюбопытствовала Джой. На других знакомых матери этот человек был не похож. Вероника вела тихую жизнь, в ее окружении редко попадались миллиардеры и владельцы яхт и самолетов.

– Мы познакомились в Риме, когда я собиралась в Венецию, выяснять насчет картины вашего отца, – объяснение звучало убедительно, хоть и было отнюдь не подробным. – Он русский, – добавила она, чтобы немного подготовить дочерей к знакомству с этим жизнелюбивым человеком. Вероника надеялась, что он не станет пытаться обольстить ее дочерей, и сомневалась, что ему это удастся.

– Скукотища… – протянула Джульетта, которой не хотелось никуда ехать, ужинать на чужой яхте и мучаться от морской болезни. А для Джой вечер был последним перед отлетом в Лос-Анджелес, и она заявила, что не хочет тратить его на незнакомых людей. Джульетта поддержала ее.

– Нет, он вовсе не скучный, – таинственным тоном возразила Вероника. – А если и так, мы уедем пораньше, вот и все. Обещаю вам. Просто поверьте мне, вам будет интересно с ним познакомиться. Он на редкость колоритный персонаж.

– Ты что, встречаешься с ним, мама? – полушутя спросила Джой, а Джульетта закатила глаза, словно ничего более абсурдного не слышала. Обе они даже представить себе не могли, что Вероника проехала через всю Италию с каким-то британским фотографом, на одиннадцать лет моложе ее, и вдобавок планировала вскоре после отъезда дочерей встретиться с ним в Берлине.

– Однажды я уже ужинала с ним, – нерешительно объяснила Вероника, имея в виду Николая. Про Эйдана девочкам пока незачем было знать.

Пляжный домик они покинули в шесть. Девочки нехотя согласились поужинать на яхте по настоянию матери, поэтому сразу ушли к себе, мыться и переодеваться. Вероника ненадолго прилегла, думая, что сказать Эйдану. Она знала, что Эйдан ревнует ее к Николаю и хорошо помнила, как он разозлился, когда тот прислал ей эсэмэску в Венецию. Раздражать Эйдана ей не хотелось, поэтому она решила дождаться, когда ужин пройдет, а уже потом сказать ему. О том, чтобы солгать, не могло быть и речи. Перед тем, как идти на пристань и ждать катер, она отправила Эйдану эсэмэску: «Иду ужинать с девочками. Поговорим позже. Люблю, В.». Это все, что следовало ему знать сейчас.

Вероника задремала, проспала полчаса и одевалась в спешке, не удосужившись даже выглянуть в окно. Потом она зашла к девочкам и обнаружила, что Джой во все глаза глядит в окно на огромную яхту, бросившую якорь неподалеку от отеля. Яхта вдвое превышала размерами все суда у местной пристани.

– По-моему, это вообще линкор. Или крейсер, – саркастически объявила Джой. Судно выглядело зловеще, его корпус был выкрашен в черный цвет, два больших катера пришвартовались к корме. Издалека Вероника разглядела, что в один из катеров садится целый отряд матросов.

– Видимо, там мы и будем ужинать, – спокойно произнесла Вероника, и Джульетта вытаращила глаза.

– Ты шутишь? Кто же этот человек?

– Вроде русский миллиардер. Не знаю точно, чем он занимается, но явно пользуется широкой известностью.

– Должно быть, торгует оружием, если у него такая здоровенная яхта, – предположила Джой, выходя за матерью из номера и спускаясь к пристани, где их уже ждал катер и свита из шести матросов во главе с офицером. Команда состояла из британцев, радостно заулыбавшихся при виде красивых девушек и вежливо поприветствовавших всех троих гостей. Веронике с дочерьми помогли сесть в быстроходный катер. Поначалу девочки молчали, пока катер мчался к гигантской яхте. Наконец Джой не удержалась, принялась расспрашивать о ней, и один из юношей в морской форме объяснил, что длина яхты – 450 футов и что в настоящее время это одна из двух самых больших частных яхт в мире. Матрос сообщил, что на ней есть вертолетная площадка и бассейн, а владелец яхты уже строит другую, еще больше этой. Слушая, Джой кивала и переглядывалась с Джульеттой. Оба не могли понять, откуда у матери такой знакомый. Недоумение усилилось, как только они увидели хозяина яхты.

Николай ждал их на палубе, одетый в белые льняные брюки и белую рубашку с распахнутым воротником. На шее у него красовалась массивная золотая цепь, на запястье – золотые «Ролексы» с бриллиантами на циферблате. Едва увидев Веронику, он просиял. Он дружески обнял ее и поздоровался с Джой и Джульеттой. Официантка принесла всем троим бокалы с шампанским.

– Хотите посмотреть яхту? – спросил он, и все трое с воодушевлением согласились. Николай провел их по трапу на верхнюю палубу, где были роскошные шезлонги, бар, экран, чтобы смотреть кино в теплые ночи, и вертолетная площадка, которая выглядела огромной. На площадке стоял один из реактивных вертолетов Николая.

Палубой ниже они попали в рубку, которую любезно показали им капитан яхты и три его помощника. Экипаж яхты состоял из пятидесяти человек, многие из них были на палубе и с восхищением глазели на девушек. Николай то и дело улыбался Веронике, как давнему другу, и эти улыбки не прошли незамеченными для ее дочерей. Вероника так и не поняла, в ужасе девочки или в восторге, но при виде великолепия яхты они явно растерялись, тем более такой огромной, как океанский лайнер.

Им показали шесть кают для гостей, два салона, кинотеатр, просторный тренажерный зал со всевозможными тренажерами, спа с двумя ждущими наготове массажистами в форме, а Николай с гордостью объявил, что на судне есть даже парикмахер и мастер маникюра. Библиотеку заполняли книги, большая, обшитая деревянными панелями столовая предназначалась для застолий в ненастную погоду, а еще более обширная столовая под открытым небом – для теплых вечеров, здесь же был открытый бар, уютные уголки на каждой палубе, игорный зал, где, по словам Николая, он любит играть в покер с друзьями. Последним экспонатом экскурсии стал камбуз, где для гостей готовили еду три шеф-повара и четыре су-шефа. Внутри яхта напоминала плавучий город, а когда все вышли на главную палубу, прилегающую к самой большой гостиной, в палубном баре уже ждала их икра. Само пребывание на этом судне ошеломляло, и Вероника видела, что дочери буквально потрясены. Хозяин яхты держался обаятельно и любезно, казался гостеприимным, демонстрировал ум и широту суждений. Он явно гордился своей яхтой и был только рад показать ее. Да, он был немного грубоват, никто не смог бы отрицать это, но приятен в общении и дружелюбен.

Джульетта даже не вспомнила о своей морской болезни. Качка на яхте не ощущалась – как объяснил Николай, благодаря огромным успокоителям качки. Он рассказал, как несколько раз переплывал на этой яхте через Атлантический океан, а еще одну яхту он держал в Карибском море, неподалеку от острова Сен-Бартелеми. Здесь повсюду роскошь была возведена в невообразимо высокую степень, и Вероника невольно гадала, как себя чувствовал бы на такой яхте Эйдан. Осуждать это великолепие было бессмысленно, оставалось лишь ошеломленно глазеть на него. Судно и вправду было прекрасное, но излишняя роскошь резала глаз. Пассажирам яхты были обеспечены любые удобства, какие только можно купить за деньги. Картины на стенах стоили миллионы. Отделка была кричащей, почти безвкусной, но Николаю она нравилась.

Вероника думала о том, что это зрелище невольно будоражит воображение. На борту яхты Николай держал двух Пикассо, несколько полотен Джексона Поллока и большую картину Шагала в главной гостиной. При виде картин дочери Вероники онемели, особенно Джульетта, хорошо разбиравшаяся в живописи. Вероника чуть не рассмеялась при виде изумления на их лицах, когда Николай часом позже усадил их за обеденный стол. В честь гостей приготовили настоящий пир с омарами и молочным поросенком, бесподобным на вкус. Сегодня его юная компаньонка не появлялась. Казалось, он путешествует один, но Вероника догадывалась, что эта девушка скрывается где-то в недрах яхты, если уж Николай заставил ее ждать в спальне несколько часов, пока ужинал с Вероникой на террасе «Хасслера». Похоже, никаких угрызений совести он по этому поводу не испытывал. Николай был из тех людей, с которыми всегда рядом есть красивая женщина – если не как подруга, то как аксессуар.

– Ваша мама не рассказывала вам, как мы с ней познакомились? – спросил Николай у девушек за ужином, и они сразу заинтересовались.

– Нет, не рассказывала, – ответила Джой, многозначительно взглянув на мать. Теперь она была заинтригована этим знакомством еще больше, чем когда увидела яхту.

– Я чуть не переехал ее в Риме своим «Феррари», – объяснил он, с раскаянием взглянув на Веронику, которая ободряюще улыбнулась. – Это было ужасно, но она даже не рассердилась. Движение было кошмарное, все ехали на большой скорости. Я чудом не наехал на нее. Оказалось, мы живем в одном и том же отеле, поэтому я доставил ее туда и вызвал врача. А потом мы поужинали, – объявил он так гордо, словно ужин в компании с Вероникой был неслыханной честью. – И вот теперь мы друзья! – Он обвел всех троих сияющим взглядом. – И вы здесь, на моей яхте! Я пообещал ей в Риме, что приведу яхту, чтобы мы смогли поужинать здесь. Вот и привел, – стюард тем временем разливал «Шато Марго» 1983 года, что окончательно потрясло Джульетту.

– А ты нам ничего не рассказала, мама! – укоризненно воскликнула Джой.

– Со мной все в порядке, – отмахнулась Вероника. Сначала ей не хотелось беспокоить девочек, а потом, в Венеции, она познакомилась с Эйданом и слишком увлеклась поездками с ним, чтобы вспоминать об аварии, которой удалось чудом избежать.

– Она взлетела в воздух, как бабочка! – произнес Николай, вспоминая ужасный момент, когда он уже думал, что убил или как минимум сильно покалечил ее. – Рим – очень опасный город. А как вам Венеция? – спросил он Веронику.

– Чудесно! Я побывала в монастыре, о котором говорила вам, – выясняла насчет моей картины. Сейчас там уже идут исследования, но о результатах мне пока не сообщили. Затем я съездила в Сиену и Флоренцию, и это было замечательно. Обожаю Уффици, – призналась она под ошеломленными взглядами дочерей.

– Когда же ты успела?

– После Венеции, – как ни в чем не бывало, ответила она. – Перед тем как встретилась с вами здесь.

– И ничего нам не рассказала? А мы думали, ты вернулась в Париж.

– Раз уж я оказалась в Италии, то решила осмотреть достопримечательности, – ее ответ прозвучал уклончиво, дочери переглянулись, но Вероника сделала вид, будто ничего не замечает.

На десерт им подали профитроли и шоколадное суфле, потом Николай закурил сигару и обратился к Веронике:

– А у меня к вам предложение, – он улыбался, и девушкам стало ясно, что ему очень нравится их мать. – Я хочу, чтобы вы написали мой портрет. Вот так. Осенью я приеду в Нью-Йорк, тогда мы этим и займемся, – он не спрашивал, согласна ли она, есть ли у нее время. Дело он считал уже решенным, и Вероника рассмеялась.

– Но вы даже не знаете, какой у меня стиль. И потом, я давным-давно не писала портретов, по крайней мере, серьезно не занималась живописью.

– Она прекрасно рисует! – вмешалась Джой.

– Я вам доверяю, – успокоил ее Николай, взмахнув сигарой. Запах этой сигары, явно кубинской, понравился Веронике и напомнил ей об отце. Марку сигары она тоже угадала – это была «Коиба».

– О своем приезде я сообщу вам.

– Моя работа может разочаровать вас – Вероника занервничала, но Николай, видимо, ничуть не сомневался в своем решении.

– Ни за что не поверю. Я точно знаю: вы – великий художник.

Официантка разлила по бокалам «Шато д’Икем», которое гостьи с наслаждением пригубили.

Потом Николай заговорил о своей коллекции живописи, заверил, что будет счастлив принять Веронику с дочерьми в своем лондонском доме или на своих яхтах в любое время. Беседуя, они просидели за столом еще час, и наконец Вероника сказала, что им пора обратно в отель – день выдался долгим, а Джой улетает завтра ранним рейсом. Но расставаться никому не хотелось. Гостеприимство было в натуре Николая, благодаря ему пребывание на его яхте становилось незабываемым. На прощание он поцеловал всех троих и долго махал с палубы, пока катер вез их к причалу. Вернувшись в отель уже после полуночи, Вероника и ее дочери чувствовали себя Золушками.

– Ничего себе, мама! Что это было? – выпалила Джой, как только они вошли в холл отеля «Эден-Рок». Она улыбалась во весь рот. – Значит, он чуть не сбил тебя в Риме?

– Вообще-то, нет. Он ухитрился объехать меня, – и она мысленно добавила: «Благодаря Эйдану». – Но в дальнейшем он повел себя как джентльмен. В «Хасслере» он жил в роскошном люксе, там мы и поужинали на террасе.

– На мой взгляд, звучит очень пикантно, мама, – Джой смотрела на нее по-новому, и Вероника рассмеялась. Видимо, у девочек никогда не возникало мысли, что у нее могут появиться интересные знакомые. Правда, в ее жизни они случались редко.

– Ничего подобного, – заверила она. – С ним была девушка. Очень хорошенькая, моложе вас.

– Неудивительно, – вступила в разговор Джульетта. – Я видела какую-то очень симпатичную девушку – она шмыгнула в салон к парикмахеру, пока мы осматривали яхту, а когда нам показывали тот салон, ее там уже не было. Но эта яхта невероятна! Наверное, Николай – самый богатый человек в мире.

– Есть и другие такие же, как он, – отозвалась Вероника. Эта новая поросль богатых людей появилась в последние годы, ее представителей часто видели в Европе. Вероника знала, что люди, подобные Николаю, постоянно бывают в Париже. – Хоть и верится с трудом. А яхта действительно потрясающая.

– А я до сих пор не могу поверить, что ты не рассказала нам о поездке во Флоренцию, – добавила Джой.

– Вы всегда так заняты, а мне обычно нечего рассказывать. Мне Николай тоже в диковинку. Но я подумала, что вам будет интересно увидеть яхту. Я тоже была о ней наслышана. А она, оказывается, гораздо больше и удивительнее, чем я думала.

– На таких яхтах меня совсем не укачивает, – сообщила Джульетта таким тоном, словно сделала важное открытие, и ее мать с сестрой рассмеялись. Выпив за ужином немало вина, все были в отличном настроении.

Перед тем как лечь спать, Вероника попрощалась с Джой, которая улетала рано утром, а как только вернулась к себе в номер, ей позвонил Эйдан. Ранее он прислал ей сообщение, но она еще не успела ответить на него. Голос Эйдана звучал встревоженно.

– Где ты пропадала?

– Безумствовала, – призналась она.

– То есть?

– Здесь как раз Николай Петрович на своей яхте, он пригласил меня с девочками на ужин. Вот я и подумала, что им захочется посмотреть на яхту.

– Что ему нужно? – почти рявкнул Эйдан, и Вероника сразу вспомнила его предыдущую вспышку ревности. Тем не менее обманывать его она не собиралась. Это могло войти в привычку, а таких привычек Вероника старалась не приобретать, пусть даже Эйдану не нравятся ее занятия и знакомства.

– Он просто показал нам свою яхту. Девочкам все это было интересно и ново, – она не стала рассказывать, насколько роскошна яхта Николая и как хорошо они провели время. Достаточно и того, что Эйдан теперь знает, куда она запропастилась.

– Он наверняка попытается затащить кого-нибудь из них в постель, – с нескрываемым осуждением предположил Эйдан.

– Надеюсь, все-таки нет, – легким тоном откликнулась она. – Он ведь старше меня.

– Или попытается переспать с тобой!

При этой мысли Эйдан явно запаниковал.

– Глупости! В Риме с ним была девушка лет двадцати. А ты чем сегодня занимался? – спросила она, меняя тему, но поняла, что он не успокоится, пока не узнает подробнее о вечере на яхте.

– Скучал по тебе. Ужинал с моим агентом и начал развешивать фотографии для выставки. Здесь на каждом шагу возникают проблемы, – он стал рассказывать о том, с какими трудностями столкнулся, и вскоре немного успокоился. Потом он упомянул, что некая нью-йоркская галерея сделала ему очень выгодное предложение – пожелала купить небольшой тираж его фотографий. На эти доходы он и жил от выставки до выставки. Любимая работа пока что не принесла ему состояния, но на жизнь ему хватало. Его потребности были скромными, он начинал повышать цены по мере того, как все больше его фотографий попадало в галереи и музеи. К этой цели он и стремился.

Вероника сообщила, что Джой уезжает утром, а Джульетта намерена вернуться в шато вместе с риелтором, выяснить, за сколько можно продать такую недвижимость, и предложить справедливую цену за доли сестер.

– По-видимому, она уже твердо решила выкупить шато.

– Так ты поможешь ей или нет?

– Помогу, – негромко подтвердила она, и Эйдан остался доволен.

Они поговорили еще немного, снова удивляясь легкости общения друг с другом. К тому времени, как они начали прощаться, у Эйдана поднялось настроение.

– Только больше не ужинай с этим русским, – строго предупредил он. – Я точно знаю: он опасен, наверное, торгует оружием или чем-нибудь в этом роде.

Но точно знать об этом он никак не мог.

– Возможно, – согласилась Вероника, не упоминая о том, что Николай заказал ей написать его портрет. От такой новости Эйдан снова мог встревожиться, а она не собиралась доставлять ему беспокойство.

Он пообещал позвонить ей на следующий день, сказал, что любит ее, и отключился. Вероника вышла на террасу и засмотрелась на огромную яхту, по-прежнему стоящую на якоре недалеко от берега. На яхте горели огни, она снова напомнила Веронике плавучий город. Ее было видно даже с постели. Вероника лежала без сна, думая о двух мужчинах, с которыми познакомилась этим летом. Эйдан и Николай… какие же они разные. Один выставляет свое богатство напоказ, как только может, другой говорит, что у него аллергия на богачей, и верит в простые и вечные ценности. Ей понравилось общаться с Николаем, а в Эйдана она была влюблена. Думая о них, Вероника уснула.

Утром, когда она проснулась, яхты на прежнем месте уже не было. Николай прислал эсэмэску, сообщая, что уплывает в Монако встречать друзей, и спрашивая, понравился ли ей ужин на яхте. В ответном сообщении она поблагодарила его за восхитительный вечер.

Чуть позднее Вероника встретилась с Джульеттой возле пляжного домика. Джульетта сделала подробные записи по предстоящим работам в шато и теперь готовилась к встрече с архитектором. Она не стала говорить матери, что намерена навестить Элизабет и Софи по пути в шато сегодня днем. Ей хотелось снова увидеться с ними перед отъездом в Нью-Йорк. Софи понравилась ей с первого взгляда, и ее мать тоже.

Вероника пожелала ей удачной встречи и весь оставшийся день дремала, загорала и читала. Это был идеальный день отдыха, которым она осталась довольна. И поездка с девочками получилась удачной. С тех пор как она видела Джой в прошлый раз, ее младшая дочь заметно повеселела и с воодушевлением рассказывала о своей актерской карьере и новом менеджере. А Джульетта влюбилась в шато. Скоро уедет и она, и Вероника сможет отправиться в Берлин к Эйдану и начать с того, на чем они остановились. В ее мире все хорошо.

По дороге в шато тем днем Джульетта попросила водителя остановить машину возле приемной Элизабет в Биоте. К Элизабет как раз пришел пациент, медсестра попросила Джульетту подождать несколько минут. Ей не пришлось долго листать французский журнал: минут через десять Элизабет вышла из смотровой и удивилась. Джульетта поднялась с приветливой улыбкой.

– Я ехала в шато и решила зайти поздороваться с вами.

Элизабет обрадовалась и растрогалась. На ней был белый врачебный халат, на шее висел стетоскоп.

– А мама с сестрой тоже приехали? – Она предположила, что они ждут в машине, и хотела пригласить их в дом.

– Джой сегодня утром улетела в Лос-Анджелес, а мама в отеле. Я приехала одна, у меня назначена встреча с риелтором, который занимается оценкой шато. Надо выяснить его стоимость.

Элизабет кивнула, решив, что мысль здравая.

– Шато требует существенного ремонта, – напомнила она Джульетте.

– Знаю. А Софи здесь?

– Недавно ушла проведать друзей в Сен-Поль-де-Вансе. Она так радовалась вчера, что познакомилась с вами, – заулыбалась Элизабет. – Вы все были так добры к ней. А она, как и я, боялась, что встреча получится тягостной. Твоя мама повела себя очень достойно, – открыто продолжала она. – Наверное, для нее эта встреча была мучительной.

– Вы ей понравились, – просто объяснила Джульетта. – Теперь, после встречи с вами, ей уже гораздо легче. Но, думаю, ей грустно было видеть шато. У нее с ним связано множество воспоминаний.

Элизабет кивнула: как и у нее. Накануне она промолчала об этом, но Пол приводил ее в шато несколько раз, когда Вероника с детьми была в отъезде. Там же была зачата Софи, чем Элизабет вовсе не гордилась, не стала упоминать в разговоре с Джульеттой, но почувствовала себя крайне неловко, очутившись вчера в шато вместе с Вероникой. В юности Элизабет была слишком наивна. К счастью для нее, шато единодушно решили продать. В этом доме таилось слишком много призраков прошлого и сожалений.

– Надеюсь, в ближайшем времени вы продадите дом, – сказала Элизабет, провожая Джульетту обратно к машине. Джульетта не стала рассказывать ей, что подумывает оставить шато себе, выкупив у сестер их доли. Эта мысль была еще слишком свежа. Джульетта пообещала навестить Элизабет и Софи еще раз перед отъездом.

– Передайте привет Софи, – попросила она бывшую любовницу отца, и та долго махала рукой ей вслед.

В шато де Бриз ее уже ждал риелтор – серьезный мужчина, знаток здешних мест и всей недвижимости, которая была продана в последнее время. Он предупредил Джульетту, что за шато в нынешнем состоянии крупной суммы не выручить, она согласилась с ним. Вдвоем они несколько часов подряд осматривали дом, риелтор давал объяснения на английском, чередуя его с понятным Джульетте французским. На часах было почти шесть, когда осмотр завершился. Оба взмокли и устали, риелтор постоянно сверялся с записями, которые принес с собой, наконец они выбились из сил и сели на крыльце шато. Сторож, открывший для них дом, ушел к себе, риелтор озабоченно посмотрел на Джульетту.

– Не хотелось бы разочаровать вас или подать ложную надежду, но здесь буквально все требует ремонта: электропроводка, водопроводные трубы, крыша. Кому-то придется вложить в этот дом кучу денег, чтобы привести его в состояние, пригодное для использования. Пожалуй, ремонт даже обойдется дороже, чем покупка. Вряд ли стоит рассчитывать выручить за дом больше шестисот тысяч долларов. Самое большее – шестьсот пятьдесят.

Это означало, что в случае максимальной цены ее доля составит сто пятьдесят тысяч долларов, а сестрам она будет должна лишь немногим больше четырехсот пятидесяти тысяч, если они согласятся. Такую крупную сумму неловко просить в долг у матери, и неизвестно еще, согласится ли Вероника. Но Джульетта знала, что причитающаяся ей доля в состоянии матери значительно превышает эту сумму. Значит, одолженные деньги можно считать наследством, полученным авансом. А на деньги, завещанные ей отцом, она могла бы приступить к ремонту. И вдобавок продать булочную в Бруклине. Как сказал риелтор, ремонт обойдется дорого, но ведь можно делать его постепенно, растянув по времени, и переселиться сюда, как только часть дома будет приведена в порядок и достаточно безопасна.

– Вы не знаете какого-нибудь местного подрядчика и архитектора? – спросила Джульетта.

– Знаю. В Сен-Поле есть хорошая компания.

– Я хотела бы определить приблизительные затраты на ремонт.

Риелтор кивнул, написал название компании и отдал листок Джульетте. Она прочла на нем «Жан-Пьер Флариан», телефон и адрес. Джульетта поблагодарила риелтора за уделенное ей время, заплатила за оценку, как было условлено, – он запросил совсем немного.

– Хотите, я выставлю шато на продажу сразу же? – с надеждой спросил он.

– Пока нет. Я буду держать вас в курсе, – пообещала она, вернулась в машину и направилась обратно в отель. Когда машина проезжала через Сен-Поль, Джульетту вдруг осенило, и она позвонила по мобильнику в ту самую строительную компанию, координаты которой ей дал риелтор. После нескольких гудков на звонок ответил явно спешащий человек:

– Qui?

Джульетта попросила позвать к телефону месье Флариана, и оказалось, что это он сам. Она объяснила, что у нее есть шато неподалеку, и попросила проконсультировать ее по вопросу ремонта и реставрации.

– Какое именно шато? – в голосе Флариана послышалась заинтересованность.

– Шато же Бриз, – отчетливо выговорила Джульетта.

– Этот дом простоял запертым много лет. Он в ужасном состоянии. Собираетесь купить его?

– Он мой, – ответила она. – Раньше он принадлежал моему отцу. Не хотите осмотреть дом завтра?

– Пожалуй, – интерес Флариана не угас. – Минутку, только проверю… – немного погодя он продолжал: – Завтра я мог бы подъехать к десяти утра, потом у меня дела. Всю оставшуюся неделю я пробуду в Ницце.

– Завтра в десять было бы замечательно, – ответила Джульетта, чувствуя, как по спине пробегает холодок возбуждения. Она и вправду взялась за дело и даже назначила встречу с архитектором. Это уже не пустые мечты. Ей хотелось завизжать от радости, она поблагодарила Флариана и попрощалась.

Вернувшись в отель, она сразу же направилась в номер матери. По ее глазам Вероника поняла, что встреча прошла удачно.

– Ну, что он сказал? – с улыбкой спросила Вероника.

– Что дом стоит шестьсот – шестьсот пятьдесят тысяч долларов, а это значит, что он обойдется мне всего в четыреста пятьдесят тысяч, если я хочу выкупить у сестер их доли. Ты сможешь одолжить мне такую сумму, мама?

Она ждала, затаив дыхание. Вероника подумала и кивнула.

– Как же ты собираешься оплачивать ремонт?

– Деньгами, которые мне завещал папа, а также теми, которые выручу от продажи булочной – конечно, после того, как верну долг тебе. Для начала этого мне хватит.

– Пожалуй, я одолжу тебе некоторую сумму и на ремонт. Прибавим ее к деньгам, которые ты хочешь взять у меня, чтобы заплатить девочкам. Но тебе придется выяснить, не против ли они и готовы ли согласиться на твое предложение. Цена кажется разумной… – Вероника деловито принялась что-то подсчитывать и записывать, а Джульетта покинула номер легким шагом, словно на крыльях. У нее будет собственный отель!

Тем вечером они поужинали в итальянском ресторанчике, расположенном в Старом Антибе. Вероника несколько раз проходила мимо него, гуляя с Эйданом, ресторан показался ей уютным и приветливым. После ужина они немного погуляли по городу и вернулись в «Эден-Рок».

На следующее утро Джульетта ждала встречи с архитектором, сгорая от нетерпения. Предыдущей ночью она несколько часов пролежала не сомкнув глаз, думая только о своей мечте. Будущий отель отчетливо рисовался в ее воображении. Ей представлялся шато де Бриз в рейтинге всемирно известных загородных отелей и шато. По ее подсчетам, на ремонт уйдет год. Прикидывая затраты и тревожась о том, какой вердикт вынесет архитектор, она незаметно уснула. Ей приснился шато: в конюшне стояли лошади, в саду благоухали цветы. На огороде росли овощи, кухня была устроена так, как хотелось Джульетте. Во сне она с упоением готовила для постояльцев и пекла булочки. Несколько раз она просыпалась, боясь опоздать на встречу. И наконец забылась глубоким сном, уверенная, что находится в собственной спальне в шато.

Глава 14

Наутро, когда Джульетта приехала в шато с опозданием на десять минут, Жан-Пьер Флариан уже ждал ее. Проворочавшись полночи без сна, она проспала, перепугалась и собралась на встречу впопыхах.

Архитектор оказался рослым мужчиной приятной наружности, лет тридцати пяти. Он привез с собой все необходимое: блокноты, рулетку, камеру и ноутбук. Джульетта смущенно принялась извиняться за опоздание, встряхивая светлыми кудряшками, которые не успела даже как следует расчесать. Она надела джинсы и кроссовки, чтобы чувствовать себя свободнее и не обращать внимание на пыль и грязь. Архитектор в блейзере и джинсах удивился при виде Джульетты.

– А я думал, вы гораздо старше, – признался он, поднимаясь по ступеням шато. Казалось, сама Джульетта заинтересовала его больше, чем здание или ремонт в нем. По-английски он говорил безупречно – услышав это, Джульетта поняла, что им будет намного легче общаться.

– Я только что унаследовала шато от моего отца, – объяснила она. – Шато принадлежит не только мне, но и моим сестрам. Я собираюсь выкупить их доли и сделать из шато отель.

– Интересная мысль, – одобрительно кивнул он, взял планшет и принялся делать записи. – Вам понадобится нанять управляющего, – деловито продолжал он.

– Я могу сама управлять им и еще готовить.

Он кивнул, впечатленный ее энтузиазмом, который казался неисчерпаемым.

Они методично обошли одну комнату за другой, Флариан проводил измерения и делал записи. О протечках и состоянии крыши они поговорили со сторожем.

– Даже не знаю, кто мне понадобится – архитектор или подрядчик, – задумалась Джульетта.

– Я выполняю оба вида работ. Вы правы, радикальная перестройка дома не нужна. Надо сохранить его изначальные размеры и вид. Тем не менее понадобятся масштабные реставрационные работы.

– Понимаю, – смело отозвалась Джульетта, прикидывая, дорого ли он берет за работу. По крайней мере, он местный житель. Ей не хотелось бы привозить именитых архитекторов из Парижа. Или даже из Ниццы. К счастью, архитектор нашелся прямо здесь.

Они изучали состояние дома и других построек до обеда, за это время Джульетта успела перепачкаться пылью и грязью, скопившимися за долгие годы. Оба были согласны с тем, что основной переделки потребует кухня. Но мебель показалась Джульетте добротной, надо было лишь сменить обивку и сшить новые шторы. Ковры, купленные еще ее матерью, были по-прежнему великолепны и соответствовали остальному интерьеру.

– На местных аукционах можно за бесценок приобрести отличные вещи, – сообщил Флариан.

Наконец с осмотром было покончено, архитектор сказал, что ему надо обратно в офис, произвести подсчеты и прикинуть приблизительную стоимость работ.

– Я постараюсь управиться к концу дня.

– Отлично, – Джульетте не хотелось говорить ему, что она остановилась в «Эден-Рок», поэтому она дала ему номер своего мобильника, и он обещал позвонить. А потом удивил ее вопросом, не хочет ли она пообедать вместе с ним. Поколебавшись немного, она приняла приглашение. На обед они отправились в ресторан на площади Сен-Поль-де-Ванса, Флариан посоветовал Джульетте попробовать «сокка» – местное блюдо, с виду похожее на пиццу, но сделанное не из теста, помидоров и сыра, а из нута. Только что вынутое из духовки, оно аппетитно пахло.

– Почему вы решили взять на себя такую обузу, как ветхое старое здание шато? – спросил он, когда они вместе ели сокка. – Почему бы просто не продать его?

– Два дня назад, увидев этот дом вновь после долгого времени, я влюбилась в него. Мне кажется, это моя судьба. Как только я его увидела, сразу же поняла, что хочу сделать из него отель, – и она рассказала ему о своей булочной, потом о том, как она отказалась от карьеры искусствоведа ради кулинарных курсов и как ей нравится печь.

Флариан в ответ рассказал, что в его семье все были юристами, и отец хотел, чтобы он работал в семейной юридической фирме в Драгиньяне, однако он отказался, поступил учиться на архитектора и переехал в Сен-Поль-де-Ванс, который всегда любил. И вот теперь у него своя компания. Флариан явно гордился своими достижениями, они провели за обедом два часа, болтая без умолку. Он пообещал позвонить в тот же день позже, как только будет знать примерную стоимость работ, она поблагодарила за обед и уехала.

Возвращаясь к себе в офис, он улыбался. Такой женщины он еще никогда не встречал. Она буквально излучала энергию, фонтанировала удачными идеями и воодушевленно бралась за дело. Стремление заботиться о ком-нибудь было у нее в крови, все в ней было женственным – лицо, чувственные губы, фигура. Каждую минуту он боялся забыться, боролся с собой, пытаясь сосредоточиться на ее словах. Ему хотелось просто смотреть на нее, не отрываясь.

Позднее, тем же днем, набирая номер ее мобильника, он волновался, как мальчишка. Его звонок застал Джульетту сидящей у бассейна в «Эден-Рок» вместе с матерью и рассказывающей об утреннем знакомстве. По мнению Джульетты, архитектор знал толк в своем деле.

Названная им сумма, которую придется вложить в ремонт дома, показалась ей слишком низкой.

– Вы уверены? – недоверчиво переспросила она, боясь, что таким способом он решил втянуть ее в дело, а потом выяснится, что понадобится вдвое больше денег.

– Слишком много? – он встревожился.

– Нет, наоборот. Мне бы не хотелось неприятных сюрпризов потом.

– Когда приступаешь к большом проекту, цифры неизбежно придется корректировать. Но я все тщательно подсчитал, исходя из того, что мы сегодня увидели. А вам было бы спокойнее, если бы назвал вдвое большую сумму? – поддразнил он ее, и она рассмеялась.

– Нет, вряд ли. Нынешняя сумма меня устраивает.

– Когда вам хотелось бы приступить к работе? – спросил он. Джульетта уже думала об этом.

– Еще вчера. Но понадобится месяц или даже два, чтобы уладить дела в Нью-Йорке. А может, еще больше.

Ей предстояло выкупить доли сестер и продать булочную в Бруклине, а сколько времени на это потребуется, она понятия не имела. Если сейчас середина августа, то…

– Будем ориентироваться на сентябрь или начало октября. Вы будете в это время свободны, или у вас много других заказов?

– Время для вас я найду, – пообещал он. – Только сообщите мне, когда будете готовы приступить.

Если Джульетта при виде шато поняла, что это ее судьба, то Флариан понял то же самое, увидев ее саму.

– Спасибо, – с облегчением отозвалась она, закончила разговор и обратилась к матери: – Я нашла архитектора. Все уладилось. Теперь осталось только выкупить доли сестер, продать булочную, и взяться за дело!

Вероника улыбнулась, заметив блеск в глазах дочери: Джульетту она еще никогда не видела настолько счастливой и оживленной. Она точно знала, чего хочет.

– Когда уезжаешь? – спросила Вероника.

Прежде чем ответить, Джульетта на минуту задумалась. Ей хотелось снова повидаться с Софи, но она не могла себе позволить потерять еще один день.

– Завтра, – твердо решила она. – Сейчас попрошу консьержа заказать мне билет на рейс из Ниццы. А ты, мама? Ты еще побудешь здесь?

Она знала, что матери все равно нечем заняться и незачем спешить в Париж или Нью-Йорк.

– Нет, завтра я тоже уезжаю, – спокойно ответила Вероника. – Без вас мне здесь будет скучно.

Она не стала объяснять, что едет не в Париж, а в Берлин. Предстоящая встреча с Эйданом волновала ее так же, как Джульетту – будущий отель в шато. Но признаться дочери, в чем дело, Вероника не решилась. Она не могла дождаться встречи с Эйданом и возможности увидеть его выставку, поэтому написала ему эсэмэску сразу же, как только Джульетта ушла поплавать в бассейне. Узнав, что вскоре она будет в Берлине, Эйдан пришел в восторг.

Глава 15

Вероника улетела прямиком в Берлин, не заезжая в Париж, через пять часов после того, как проводила Джульетту. В аэропорту Эйдан ждал ее у самой зоны досмотра, на его лице играла широкая улыбка. Они расстались всего на несколько дней, но обоим казалось, что прошла вечность. Держась за руки, они вышли из здания аэропорта и направились к «Остину Хили», ждущему на парковке. Сам вид маленькой машинки для Вероники был сродни возвращению домой. А Эйдан выглядел уставшим и, похоже, все время до ее приезда трудился, не покладая рук. На нем была линялая футболка и рваные джинсы. Свои фотографии он сам вставлял в рамки и развешивал в галерее.

Пока они ехали в Берлин по новой автостраде, соединяющей город с аэропортом, Вероника успела рассказать Эйдану обо всех недавних событиях, в том числе о том, что накануне днем Джульетта встречалась с архитектором и теперь уехала домой, продавать свою бруклинскую булочную.

– Так ты поможешь ей? – уточнил он. Вероника с улыбкой кивнула. Ей было приятно видеть, как он отстаивает интересы ее дочери, не успев даже познакомиться с ней.

– Ее сестры вряд ли станут возражать – наоборот, будут рады как можно скорее выручить деньги за свою долю шато, особенно Джой и Софи.

Она понимала, что деньги им нужны для дела: Тимми – для приюта, Джой – на жизнь и строительство карьеры в Лос-Анджелесе, а Софи – на учебу и повседневные расходы. Судя по поступкам девочек, поощрение помогало им. Вероника гордилась дочерьми.

Возле города они свернули на шоссе, Эйдан направил машину в район Митте. По пути он обращал внимание Вероники на местные достопримечательности, объяснял, где располагались Берлинская стена и пограничный пропускной пункт Чекпойнт Чарли. Вероника прежде никогда не бывала в Берлине и с нетерпением ждала, когда наконец посмотрит город вместе с Эйданом. Они остановились в маленькой гостинице неподалеку от Брунненштрассе, там же, где в одной из галерей устраивалась выставка Эйдана и находились другие центры авангардного искусства – такие, как организация «Музейные хранители без границ», основанная галеристкой из Нью-Йорка Сарой Белден. Повсюду попадались граффити, здания были серыми и строгими. Эйдан уже предупредил Веронику, что их отель – просто бетонная коробка, зато от него удобно добираться до галереи. Мимолетных впечатлений от «Чиприани» и «Отель дю Кап» хватило ему, чтобы понять, что Вероника привыкла к более роскошной жизни – впрочем, он и так об этом догадывался по ее манерам, поведению, по тому, как она одевалась. Даже самая простая ее одежда стоила дорого, в ней Вероника всегда выглядела элегантно. Эйдан не сомневался, что в Париже и в Нью-Йорке она живет на широкую ногу, но не знал, насколько она свободна в средствах. Однако рисоваться перед ней он не собирался. Ему просто хотелось показать Веронике свою настоящую жизнь, только и всего.

Они завезли ее вещи в гостиницу, и Вероника засмеялась, увидев, что она даже проще, чем рассказывал Эйдан. За стойкой администратора восседал бритоголовый студент в пирсинге и татуировках, ключи от номера Эйдана ему пришлось поискать, прежде чем они нашлись в ящике стола. Гостиница выглядела так же современно, как и ее постояльцы, но в просто обставленном номере было чисто. Здесь не было ничего, кроме самых необходимых удобств, в ванной царила теснота, но Веронику это не смущало. Они оставили ее сумку, покинули гостиницу и до самой галереи шли, держась за руки. На каждом шагу на этой улице попадались магазины, рестораны и галереи, среди прохожих было немало стильно и смело одетых людей, и в целом старое и новое образовывало причудливую смесь.

– Как я рад, что ты приехала! – Эйдан сиял, гордясь своей красивой спутницей. Он не сводил с нее глаз, не замечал ничего вокруг. Галерея поразила Веронику еще больше, чем отель: залы были просторными, полы – бетонными, потолки – высокими, с крашеными балками, стены – гладкими и голыми, и освещение прекрасно оттеняло снимки. За столом у входа в галерею сидела девушка, трое молодых людей развешивали фотографии по указаниям Эйдана. Две стены уже покрывали снимки, впечатляющие и тревожные. При знакомстве с Вероникой Эйдан сказал только, что он снимает трагедии и пороки этого мира. Его работы намертво врезались в память, это был проницательный и горестный взгляд на жизнь: жестоко избитый человек, проститутки и наркоманы, бродяги и дети, при виде которых сердце разрывалось от боли. Страдающие люди, в глазах которых отразилась вся скорбь этого мира.

– Обычно все мы спешим отвести взгляд от таких сцен, – объяснил Эйдан, пока она разглядывала фотографии. – А я хочу, чтобы люди видели их. Нельзя убегать от жизни только потому, что она безобразна или трагична.

Этот жесткий взгляд на мир ошеломлял сильнее работ Дианы Арбус или Нан Голдин, которые тоже снимали уродства и наркоманов. Позиция Эйдана была еще проще и грубее, его снимки тревожили сильнее. В них чувствуется красота страдания, думала Вероника, неотрывно глядя на фотографии. Интересно, для скольких из них найдутся покупатели? Фотографии были не из тех, какие хочется видеть, просыпаясь по утрам, тем не менее эти социальные заявления имели право на существование, и Эйдан проявил смелость, выразив свои взгляды. Он не отворачивался ни от содержимого сточной канавы, ни от сцены в гетто, а при виде его снимка, на котором ребенок в Индии рыдал возле трупа матери, у Вероники навернулись слезы. Он бил наотмашь, был отражением личности самого Эйдана, защитника нищих и угнетенных, голосом тех, к кому не принято прислушиваться. Глядя на его фотографии, было легко понять, почему он так презирает людей, у которых есть деньги и которым слишком легко живется. Вероника считала, что места в мире хватит всем. Эйдан же придерживался крайних взглядов на общество и политику, и они отчетливо прослеживались в его работах.

– Они прекрасны, – восхищенно выговорила Вероника, и он ощутил блаженный трепет.

– Порой меня беспокоит, не слишком ли они жестоки. Я не хочу пугать зрителей, просто такие чувства я испытываю почти всегда.

Он познакомил ее с владельцем галереи Карлом – человеком лет двадцати с небольшим, в татуировках и с тоннелями в обоих ушах. Он очень вежливо пожал руку Веронике, а она обратила внимание на приставку «фон» к его фамилии – значит, он был потомком аристократов, хоть и вращался в современном мире. По его внешности догадаться о происхождении было бы невозможно. Все сотрудники галереи выглядели авангардно – именно такой она представляла по рассказам берлинскую богему. Этот мир энергией и агрессивностью превосходил парижский, который хоть и считался также богемным, но придерживался умеренности. Здесь все было новым, иным, все будоражило Веронику. Присутствие рядом Эйдана наполняло ее энергией, ей открывалась целая вселенная. Она и прежде увлекалась искусством, но совсем другого рода. А Эйдан открыл ей в искусстве новое и неизведанное, и оказалось, что это новое ничем не хуже полотен в галерее Уффици, во Флоренции, где Эйдан однажды заметил, что искусство Ренессанса тоже было «авангардом» для своего времени. Об этом стоило задуматься, и хоть Веронику насмешили его слова, в целом он был прав.

Каждый творец опережает свое время, каким бы оно ни было, и зачастую его творения шокируют современников – будь то первые обнаженные фигуры, гипотеза о том, что Земля круглая, или снимки Эйдана. Веронике нравилась широта его взглядов, его новаторство и смелость. Разглядывая его снимки, она вдруг испытала острое желание вновь взяться за рисование. И вспомнила о Николае, который заказал ей портрет. Интересно, позвонит ли он ей? Работа над портретом такого человека могла бы увлечь ее. Сильный характер Николая отчетливо проявлялся в его облике.

На обед Эйдан повел ее в пивную на открытом воздухе, где они ели сосиски и пили темное пиво из высоких стаканов. Потом они побывали в нескольких других галереях – Веронике хотелось получить представление о том, что происходит в местном художественном сообществе. Оно оказалось преимущественно авангардным, и хотя обычно авангард ее не привлекал, она охотно смотрела работы других художников. Посещение галерей дало ей и Эйдану обильную пищу для разговоров – о направлении современного искусства, мотивации художников, сравнении их видений, о том, как предыдущие поколения художников вдохновляют последующие, порой ничем не похожие на них. Эйдану еще не встречался человек, который был бы настолько увлечен искусством, как Вероника. Вдобавок предвзятость была ей чужда, она охотно воспринимала все новое, и это Эйдану тоже нравилось, хотя ее собственная манера рисования была проверена временем, надежна и в целом традиционна. В отличие от нее, Эйдан предпочитал рисковать, лезть на рожон, – словом, быть настоящим, как он это называл.

Наконец они вернулись в его галерею и застали там агента Эйдана, Джонни Гарднера. Он был моложе Эйдана, его черные волосы торчали острыми прядями, как иголки, о работах Эйдана он отзывался с величайшей серьезностью. Вероника была рада новому знакомству. Через несколько минут Джонни ушел на встречу с художником, мастерская которого располагалась на той же улице. Эйдан снова занялся рамками, Вероника помогала ему, чем могла, вместе они наблюдали, как сотрудники галереи готовятся к выставке. Каждые пять минут Эйдан останавливал их, чтобы внести какие-нибудь мелкие поправки, поменять местами снимки, сдвинуть их на пару дюймов влево или вправо. В своей работе он был перфекционистом до мозга костей, и Веронике это нравилось. Волнение в преддверии выставки здесь, в галерее, казалось почти осязаемым.

Тем вечером они задержались в галерее до одиннадцати, затем заказали ужин из блюд каджунской кухни. Еда была замечательная, за ужином они успели развесить снимки еще на двух стенах, а потом вернулись в отель и в изнеможении повалились на кровать. Несмотря на напряженную работу и волнения перед выставкой, Эйдан был счастлив, что Вероника рядом.

На следующее утро Вероника проснулась оттого, что Эйдан ласкал ее. Они лежали в постели обнаженные и начали заниматься любовью еще в полусне.

– Какой приятный способ просыпаться… – сонно пробормотала она потом, перекатываясь на бок, чтобы посмотреть на Эйдана. Он поцеловал ее.

– Спасибо за помощь вчера вечером. У тебя верный глаз, – похвалил он.

– У тебя тоже, и работаешь ты на совесть.

Они приняли вместе душ и вскоре уже направлялись в галерею. Подготовка к выставке заняла еще два дня. Благодаря нескольким нишам и продуманно размещенным перегородкам в их распоряжении появились дополнительные стены для размещения фотографий. Наконец все было закончено, и Эйдан счел выставку полностью готовой к открытию, насколько это вообще возможно. Перед самым уходом в гостиницу, чтобы переодеться к церемонии открытия, он поменял местами последние три снимка. В галерее было выставлено множество работ Эйдана, и он рассчитывал на благосклонные рецензии.

К открытию Эйдан оделся в черную рубашку и черные джинсы, а Вероника – в черные кожаные брюки и черный свитер, который купила, отлучившись на несколько часов за покупками на Ораниенбургерштрассе.

– Ты великолепна, – восхищенно воскликнул он, целуя ее. Пешком они направились из гостиницы в галерею. Эйдан волновался из-за выставки, его волнение передалось Веронике. На открытие обещал прийти самый влиятельный арт-критик Берлина. Едва Вероника с Эйданом оказались в галерее, как ее владелец, Карл, сообщил, что ему звонили из одного музея в Испании по поводу приобретения некоторых работ, и такой же запрос поступил из Гамбурга. Выставка могла сыграть решающую роль в карьере Эйдана, поэтому он был особенно рад, что в эти минуты Вероника рядом с ним.

Галерея быстро наполнилась посетителями, подали легкие закуски, играла музыка, заинтересованную толпу составляли главным образом ценители искусства. Прибыли художники и коллекционеры из Италии, Испании и Англии, пришел критик, которого ждал Эйдан, и похвалил выставку. Эйдан был звездой вечера, его работы обсуждали и превозносили. В какой-то момент Вероника, оглядевшись, вдруг осознала, что большинству собравшихся в зале от двадцати до тридцати с небольшим лет – словом, среди зрителей ее ровесников не оказалось. Она вдруг почувствовала себя безнадежно старой и задумалась, не выглядит ли она нелепо в брюках из черной кожи. Волосы она распустила по просьбе Эйдана. Ей вспомнилось английское выражение «закосить под девочку» – так говорили о женщинах в возрасте, одевающихся на молодежный манер. Вероника надеялась, что не выглядит молодящейся старухой.

Тем не менее она разительно отличалась от людей, окружающих Эйдана. Это не раздражало и не злило ее, она просто любила его и радовалась, что она здесь, однако этот вечер отрезвил ее, напомнил, в каких разных мирах они живут. Ей было интересно и весело, однако она постоянно помнила, что она здесь чужая, и гадала, сумел бы Эйдан прижиться в ее мире или нет. При желании он смог бы, но весь он, казалось, состоял из острых углов и твердых мнений, и не собирался изменять себе ради других. Вероника уважала его за эту цельность. Она задумалась, способен ли он вообще радоваться жизни в ее мире – при всем его недоверии к богачам и презрении к традициям, смысла в которых он не видел. Он соглашался терпеть лишь то, что он считал честным, неприкрашенным и реальным. Как он сам говорил, он не выносил чепухи и бессмыслицы, и не собирался мириться с ними.

Безусловно, порой ее миру недоставало честности, а балом в нем правили условности и неискренность. Лишь немногие могли позволить себе быть прямолинейными, как Эйдан. Ему было нечего терять и некому угождать, кроме самого себя. Вероника всю жизнь приспосабливалась к людям и обстоятельствам, порой даже себе во вред, а Эйдану это не нравилось. Он считал, что с людьми ей следует вести себя жестче, прямее, хоть она и уверяла, что это не в ее духе. По мнению Эйдана, люди, которые чем-либо оскорбили ее, проявили грубость, бесчестность или бестактность, а также пытались пользоваться ею, не заслуживают никаких слов, кроме «пошел к черту». Он уже предлагал ей в случае необходимости так же реагировать и на ее дочерей. Выслушав это, Вероника расхохоталась. Девочки упали бы в обморок, если бы она предприняла такую попытку.

Вероника всегда была безукоризненно вежлива, ее хорошие манеры и воспитание проявлялись во всех ее поступках. А Эйдан считал, что вежливость – это чаще всего притворство, а притворщиков он не терпел. Эйдан рассуждал просто: если кто-то поступил некрасиво по отношению к тебе, дай ему пинка и уходи. Даже работа порой вызывала у него то же желание: казалось, она плюет в лицо и хватает за горло. У Эйдана было доброе сердце, но в случае необходимости он мог и ощетиниться. Так и случалось, когда он нервничал. Вероника действовала мягче, старалась сгладить острые углы, и как ни странно, они с Эйданом дополняли друг друга. Рядом с ней он тоже смягчался, а она становилась смелее, чего ей давно хотелось, только проявляла эту смелость более обдуманно и осмотрительно, чем советовал Эйдан. «Со сволочами нельзя церемониться, – сказал он ей во время одного ночного спора. – Они все равно не оценят. Надо быть такой же резкой, как они, иначе тебя растопчут и не вспомнят об этом». В каком-то смысле именно так поступал Пол. И даже ее дети, хоть это бывало редко. Они принимали Веронику как должное, и это беспокоило Эйдана, особенно когда он слышал, как она говорит с ними по телефону. Когда разговор заканчивался, он упрекал ее за излишнюю кротость.

Вечером, пока они были в галерее, позвонила Джульетта сказать матери, что выставила свою булочную на продажу. Прежде она обсудила свою затею с Арнольдом, выяснила, какая цена будет справедливой, и теперь хотела поделиться своими мыслями с матерью, но с удивлением услышала в трубке шум на заднем плане. Вдобавок мать постоянно отвлекалась и казалась чем-то занятой.

– Где ты? – раздраженно спросила Джульетта. Дочери Вероники привыкли, что у матери на них всегда есть время, но когда сами были заняты, могли подолгу не вспоминать о ней. Подразумевалось, что она всегда готова явиться по первому зову, что своих планов и потребностей у нее нет и быть не может, поэтому девочки искренне удивлялись, узнавая, что у нее дела. Порой казалось, что они воспринимают ее жизнь как ожидание в запертой комнате, пока они не позовут ее, и тогда Веронике откликнется мгновенно.

– На открытии галереи, – напрягая слух, ответила Вероника. Музыка играла слишком близко и громко, но выходить на улицу ей не хотелось. Сейчас она была нужна Эйдану, он хотел видеть ее рядом в свой звездный час. Вероника не стала объяснять Джульетте, что она в Берлине, а не в Париже, – об этом дочери незачем было знать. Иначе неизбежно посыпались бы вопросы – «С кем? Зачем?» – отвечать на которые Вероника не желала.

Джульетта повторила то, что сказала ранее, надеясь, что мать наконец расслышит ее, и пребывая в уверенности, что та все равно изнывает от скуки. В таком духе они почти всегда общались по телефону. Слова «у меня дела, мама» были сигналом к немедленному прекращению разговора, а когда дела обнаруживались у Вероники, это не значило ровным счетом ничего.

– Я поговорила с Тимми, – продолжала Джульетта. – Она готова продать мне свою долю за ту цену, о которой мы с тобой говорили. Потом собирается добавить ту сумму, которую папа завещал ей на открытие приюта, и начать смотреть дома в Вест-Сайде, но сколько понадобится времени, чтобы найти подходящий, – неизвестно. Я пыталась дозвониться и Джой, но мы с ней никак не можем застать друг друга на месте. Она получила роль в той «мыльной опере», и теперь будет сниматься ежедневно следующие несколько недель. Кажется, она все-таки спит со своим новым менеджером, – мимоходом заметила Джульетта, продолжая разговор об этом человеке, начатый еще на юге Франции. – Один раз она написала мне в эсэмэске, что ужинает с ним, чтобы заодно поговорить о рекламной кампании косметики, где он договорился о кастинге для Джой. Она обещала позвонить мне, когда вернется домой, но так и не позвонила. Конечно, может, решила, что в Нью-Йорке уже слишком поздно, но меня не покидает ощущение, что она что-то скрывает.

Сестры слишком хорошо знали друг друга, и Вероника тоже знала их. У нее было такое же ощущение: у Джой с ее новым менеджером что-то назревало.

– Надеюсь, это у них серьезно, и он не станет пользоваться ее положением, – встревожилась Вероника.

– Он достаточно известный человек, работает с несколькими знаменитостями, – попыталась успокоить ее Джульетта. – Я поискала его в Гугле после того, как Джой рассказала мне о нем. Она права: он очень интересный мужчина. Ну, так что ты думаешь? – спросила Джульетта. Музыка в галерее зазвучала громче. Играли джаз, звуки эхом отражались от бетонных стен и пола.

– О чем? – переспросила Вероника, перекрикивая шум толпы. – О менеджере Джой?

Она не знала, что и думать. События развивались слишком быстро, сведениями об этом человеке она не располагала.

– Нет, о цене, которую я собираюсь запросить за булочную. Как думаешь, этого хватит? – Джульетта вновь заговорила о своих планах ремонта шато и о том, что понадобится для их осуществления.

– Не знаю. А что говорит Арнольд? – Вероника не могла сосредоточиться, казалось, ее тянут в разные стороны одновременно.

– Сказал, что цена кажется ему справедливой с учетом всей техники и моей клиентуры.

– Значит, с ценой все в порядке. Я позвоню тебе завтра, – предложила Вероника. Продолжать разговор у нее не было не только возможности, но и желания.

– Завтра я занята. Мне надо на склад в Йонкерсе, составить опись дополнительного оборудования, которое там хранится. Я собираюсь продать и его.

– Ясно, – отозвалась Вероника. Эйдан помахал ей рукой, она кивнула. – Я тебя люблю, поговорим потом.

Отключившись, она отправилась на поиски Эйдана. Он хотел познакомить ее с видным немецким издателем, заинтересованным в выпуске его снимков в виде альбома. Издатель оказался интересным человеком, Вероника быстро разговорилась с ним и увлеклась беседой надолго. Оба произвели впечатление друг на друга. Время уже близилось к полуночи, когда толпа наконец начала редеть. Эйдан ликовал: выставка собрала множество посетителей, вечер прошел успешно, он встретился со всеми, кого надеялся увидеть в галерее. Владелец галереи отлично поработал, рекламируя выставку Эйдана, его работы приняли с энтузиазмом. Агента Эйдана, Джонни Гарднера, успех выставки привел в восторг.

На следующий день в прессе появились прекрасные рецензии, которых такие снимки удостаивались нечасто: как правило, они вызывали шок и отвращение. Но критики прониклись их духом, несколько фотографий были проданы за немалую цену. Эйдан не скрывал удовольствия. Его называли одним из самых видных молодых фотографов. Теперь ему осталось мечтать лишь о том, чтобы как можно больше его снимков попали в музеи.

Об этом они говорили за обедом в ресторане «Парижский бар» на следующий день, и Вероника сумела дать Эйдану полезный совет. Он уже привык с уважением относиться к ее уму и деловой хватке, но когда он хвалил их, она лишь смеялась и отвечала, что это у нее в крови – ведь ее дед много лет назад был арт-дилером. С каждым днем Эйдан убеждался, что Вероника – его судьба, хотя понял это еще в первые минуты, когда увидел ее у фонтана Треви, а потом в Венеции. Несколько раз он говорил ей об этом. Он считал, что они были просто обречены познакомиться – такова их карма.

– И тебя не смущает, что я старше всех присутствующих женщин? – осторожно спросила она, потому что уже не раз обращала на это внимание. Некоторые девушки на открытии выставки были моложе ее дочерей, кто-нибудь из них вполне мог стать подругой Эйдана. Окружение здесь выглядело молодежным, Вероника выбивалась из него, а Эйдан вписывался прекрасно, несмотря на седину в волосах. Это определенно была его, а не ее стихия, хотя Вероника признавала, что она ей нравится.

– Глупости, – укоризненно и очень по-британски ответил он. – В галерее ты была самой красивой из женщин, остальные тебе и в подметки не годились. Какая разница, сколько тебе лет? Мне нет до этого дела, почему же тебе не все равно? Я же видел, как мужчины смотрели на тебя и наперебой рвались знакомиться с тобой. Даже мой германский издатель попросил твой номер телефона, но я не дал. Я первый тебя нашел, – он улыбнулся.

– Спасибо тебе за это, – разговор с издателем получился увлекательным, но продолжать знакомство с ним не имело смысла. Вероника была счастлива с Эйданом, ее забавляло то, как он ревнует ее, превращаясь в настоящего собственника: это было лестно, доказывало, что ему не все равно. Она добавила: – Все вокруг выглядят гораздо более стильно, чем я.

С черными кожаными джинсами она надела туфли от «Шанель», а люди в зале были обуты в шлепанцы и кроссовки. Многие, казалось, одевались в магазинах секонд-хенда. Умением сочетать вещи, создавая авангардные ансамбли, Вероника не обладала и не желала приобретать его. Эйдан носил черные ковбойские сапоги, которые разыскал в магазине винтажной обуви в Лондоне. Предыдущий хозяин сапог, кем бы он ни был, изрядно потрепал их. Выглядеть так же, как он, Вероника не смогла бы. Но ей был присущ шик, все ее вещи были подобраны в одном стиле – изысканном и утонченном, который отсутствовал у окружающих.

– Я горжусь тем, что ты со мной, – негромко произнес Эйдан. – Остальное неважно. Если бы я хотел быть с девчонкой, у которой на груди вытатуирован гриф, вокруг шеи – змея, лицо попорчено пирсингом, а на футболке дыры, я познакомился бы с ней. Здесь таких полно. А ты – единственная.

Он улыбнулся ей, она поняла, что он не шутит, и вздохнула с облегчением. И призналась, что вначале чувствовала себя не в своей тарелке, а потом немного забылась и успокоилась, разговорилась с людьми, нашла интересных собеседников. Посетители на выставку собрались отовсюду, но все говорили по-английски.

Следующие два дня они осматривали Берлин: побывали в Музее фотографии, одном из Государственных музеев Берлина, а также в Музее современного искусства, размещенном в бывшем здании Гамбургского вокзала, катались по городу на машине, побывали в Ботаническом саду, долго разглядывали витрины на Курфюрстендамм. По настоянию Вероники они отправились в Еврейский музей с Башней Холокоста, почтить память погибших евреев. Смотреть на снимки и экспонаты и слушать экскурсовода было очень тяжело. На обоих музей произвел глубокое впечатление, и когда они снова вышли на солнечную улицу, оба долго молчали. Тягостные впечатления оказались стойкими, Вероника понимала, что увиденное забудет нескоро. Следующие два часа, гуляя по городу, они говорили о музее, потом вернулись в отель и легли отдохнуть перед ужином. Несколько дней с момента прибытия Вероники в Берлин выдались насыщенными, и она радовалась каждой минуте. Неожиданно у нее началась намного более интересная жизнь, чем в предыдущие годы.

Она думала об этом, лежа в постели. Эйдан дремал. Внезапно зазвонил телефон Вероники: это была Тимми.

Вероника ответила шепотом, не желая разбудить Эйдана.

– Ты где? – спросила Тимми. – В кино? Почему ты шепчешь?

– Я не одна, – объяснила Вероника, осознав, что ей все чаще приходится утаивать правду от дочерей. Но объяснить присутствие Эйдана, особенно в ее постели, было немыслимо. У Вероники вдруг появилась тайная жизнь – впервые за все время. Раньше ничего подобного с ней не случалось. – А в чем дело?

Голос Тимми звучал особенно серьезно и напряженно, как будто она хотела сообщить о чьей-то смерти. Вероника сразу заметила это, хорошо зная своих детей.

– Сегодня мы получили письмо – точно такое же придет и тебе. Берти подает на нас в суд. Он требует четвертую долю всего наследства, в том числе шато, и намерен добиваться, чтобы Софи Марнье исключили из числа наследников, поскольку при жизни папа так и не признал ее дочерью.

– Это не имеет значения, – спокойно возразила Вероника. – Оставить наследство можно кому угодно. В том числе и своей собаке, по крайней мере, в Штатах. Во Франции дети имеют право на две трети имущества, но в США такого закона нет. Так что он ничего не сумеет отнять у Софи.

Она задумалась, есть ли у Берти шанс переубедить остальных. Неизвестно, но Пол ясно дал понять, почему вычеркнул Берти из своего завещания, и эти объяснения были разумными и справедливыми, тем более что Пол уже немало дал сыну раньше.

– Не скажу, что удивилась, – со вздохом заметила Вероника, – но известие досадное. Такая головная боль не нужна ни тебе, ни мне. А что говорит по этому поводу Арнольд?

– Что он вряд ли выиграет и вообще пойдет в суд. Но по его милости мы можем потратить немалую сумму на судебные издержки. Арнольд считает, что Берти вряд ли пойдет до конца – он просто хочет запугать нас и потребовать отступных. Но мы не согласимся. Сегодня утром я говорила с Джой и Джульеттой, и они настроены так же, как я: к черту Берти. Он подлец и негодяй, и всегда был таким. Содрать с нас хоть что-нибудь он пытался еще в детстве, он воровал наши карманные деньги. Так что пусть катится ко всем чертям.

Да, так и следовало поступить, Вероника была совершенно согласна с дочерью, хотя выразилась бы не так грубо.

Она по-прежнему сочувствовала Берти, но его поведение ужасало ее. С годами он изменился к худшему, и теперь в его поступках сквозило неподдельное отчаяние. Вероника подозревала, что он по уши увяз в долгах. Его отцу тоже порой случалось неудачно вложить деньги, однако он всегда с честью справлялся с подобными ситуациями. По крайней мере, в финансовом отношении Пол был порядочным человеком. В отличие от Берти.

– Он намерен обобрать нас. Вот сволочь! – горячась, продолжала Тимми. – Да, Арнольд говорит, что не сможет представлять нас в суде, поскольку он не судебный юрист. Он будет осуществлять общий надзор, но на случай суда наймет адвоката, так что счетчик уже включен. Только этого нам не хватало. Подробности я отправлю по электронной почте. Письма от Берти пришли обычной почтой, так что, наверное, тебе тоже скоро придет. Может, на нью-йоркский адрес. – Вероника без труда могла представить себе содержание этого письма и не горела желанием видеть его. – Завтра я встречаюсь с адвокатом. У Джульетты какая-то деловая встреча с ресторанным брокером, отменить ее уже нельзя, а Джой целыми днями на съемках, а по вечерам где-то пропадает. До нее невозможно дозвониться. Наверное, спит со своим красавцем-менеджером, – тон Тимми стал раздраженным, и Вероника улыбнулась. Определенно Джой влюблена в этого человека.

– Похоже, все мы так считаем. Будем надеяться, что он порядочный человек и хороший менеджер, а не просто охотится за деньгами Джой.

– Джой слишком умна, она никогда не теряет деньги из-за мужчин, – в отличие от Джульетты, как подумали обе, но промолчали. – Так что с адвокатом буду встречаться я одна. Как же я ненавижу Берти!

– Да, порядочным человеком его не назовешь, – грустно согласилась Вероника, – но все-таки он твой сводный брат. Будем надеяться, что рано или поздно он изменится.

Вероника не теряла надежду, с которой Тимми рассталась много лет назад, как и Пол. Все попытки Вероники повлиять на Берти не имели успеха. И вот теперь он подает на них в суд. Этим известием Вероника была обескуражена.

– Горбатого могила исправит, мама. Он вор и мошенник, – Веронике было нечего возразить, но сознавать это было тяжело. – Он из тех, кто рано или поздно попадает за решетку, где ему самое место. Папа тоже так считал.

– Слава богу, его отец до этого не дожил. Если бы с Берти случилось что-то подобное, Пол был бы убит горем.

– Он знал, что за фрукт Берти. Потому и вычеркнул его из завещания. В общем, я буду держать тебя в курсе. Когда ты возвращаешься? Ты нужна нам здесь, мама.

Последние слова Тимми произнесла совсем детским, беспомощным голосом. Обычно она казалась жесткой, сильной и практически неуязвимой. Но смерть отца подкосила и ее. Казалось, раскрошилась часть фундамента, на который все они опирались, и вместе с определенностью они потеряли уверенность в себе. Все это напоминало Веронике времена, когда умер ее отец – она чувствовала себя настолько беспомощной, что вышла за Пола, не прошло и года. В каком бы возрасте ты ни лишился родителей, ты остаешься со смертью один на один – и не только со смертью близких, но и с твоей собственной. Кончина Пола стала страшной потерей, каким бы никудышным родителем он ни был.

– Я скоро буду дома, – неопределенно ответила Вероника. Никаких планов она не строила, ей хотелось побыть с Эйданом подольше. Отключившись, она тяжело вздохнула. Эйдан проснулся и услышал, чем закончился разговор.

– Что-то не так? – он встревожился, увидев озабоченность на ее лице.

– И да, и нет. Никаких неожиданностей, но от этого не легче. Мой пасынок подает в суд на всех нас, поскольку отец вычеркнул его из завещания. Я знала, что это произойдет. К сожалению, он далеко не порядочный человек.

Эйдан улыбнулся и поцеловал ее.

– Ты же знаешь, для таких людей у меня один ответ – «пошел к черту».

Она рассмеялась его словам, но поняла, что на этот раз он не шутит.

– Проще сказать, чем сделать. Я двадцать лет пыталась укреплять семейные узы, несмотря на развод и детей от двух браков, но завещание Пола положило конец моим фантазиям. Он вычеркнул родного сына, зато вписал в завещание внебрачную дочь, о которой никто не знал. Вот такие вот семейные узы. И если Берти все-таки решит судиться, нам придется принимать меры, проходить через все этапы вплоть до суда, на которых он будет настаивать. Думаю, с его стороны это всего лишь попытка шантажа, но американская судебная система устроена как раз для подобных случаев, она буквально подстрекает судиться таких людей, как он. Он успеет потрепать нам нервы, прежде чем все закончится.

– Он может выиграть суд? – спросил Эйдан.

– Сомневаюсь. А девочки на его условия не согласятся. Так что предстоит битва юристов, которая обойдется недешево. Берти, наверное, договорится с юристом, который получит гонорар лишь в том случае, если выиграет.

– Паршивая система, – на лице Эйдана отразилось отвращение.

Она скорбно взглянула на него.

– Девочки хотят видеть меня дома. А я даже представить себе не могу, что нам придется расстаться так скоро.

– Так не уезжай. Они взрослые. Пусть справляются сами, – он тоже расстроился, услышав, что она должна уезжать.

– Эйдан, я не могу послать их к чертям, – мягко объяснила Вероника. – Они мои дети. И потом, Берти грозится подать в суд и на меня. Так что мне придется возвращаться в Нью-Йорк, встречаться с юристами, смотреть, как пойдет дело. Адвокат уже нанят, мне надо поговорить с ним. А потом я снова смогу приехать в Европу.

Она не приглашала его в Нью-Йорк, поскольку предпочитала видеться с ним там, где им не помешают ее дочери – и не узнают о существовании Эйдана. Рано или поздно все откроется, но время еще не пришло: все и так слишком расстроены из-за Пола, а вот теперь еще и Берти. Известие о том, что у матери появился мужчина, может стать шоком для всех троих дочерей. Насчет этого Вероника не питала радужных надежд.

– Ты приедешь ко мне в Париж, когда я вернусь?

Они могли бы чудесно провести время в Париже. Эйдан кивнул, но вид у него был, как у обиженного ребенка. Веронике он особенно нравился в те минуты, когда не щетинился всеми своими иголками, как дикобраз, как порой бывало. Вероника чувствовала, что он до сих пор в глубине души опасается, что его бросят, – видимо, повлияла смерть его матери, хотя больше он ничего о ней не рассказывал. Видно, эти воспоминания до сих пор причиняли ему боль.

– А может, поедем вместе в Лондон прямо сейчас? – предложил он, и его взгляд стал умоляющим. – Мы могли бы уехать сразу после выставки.

Подумав немного, Вероника кивнула, и он просиял. Ему хотелось показать ей свою мастерскую, квартиру, весь свой мир. До сих пор они лишь путешествовали вместе, а теперь она должна была увидеть его в повседневной жизни. Вероника была бы рада, но не знала, осуществимо ли их желание. Разве что в Париже, где у нее нет родных. Общаться с Эйданом в Нью-Йорке будет гораздо сложнее из-за девочек. А в Париже она чувствовала себя свободнее и могла заниматься, чем хотела. Но в Нью-Йорке поводок ее материнства укорачивался, и этого никак не мог понять Эйдан, не имевший детей. Он привык ездить, куда хочется, и заниматься, чем вздумается. И считал, что Вероника чрезмерно опекает дочерей.

– Они взрослые женщины, дай им возможность справиться самим, – повторял он, пока они укладывали вещи. Они решили заскочить на ужин в «Борхардт» и тем же вечером на машине отправиться в Лондон. Все дела Эйдана в Берлине были закончены.

– Это моя работа, Эйдан. Матерью остаешься навсегда, даже когда дети вырастают.

Его родители явно так не считали. Сама идея вечного материнства была ему чужда.

– Им пора учиться самостоятельности, – он по-прежнему считал, что в жизни просто необходимо уметь посылать к чертям всех и все, что тебе мешает, и этот его принцип породил немало шуток, понятных только им двоим. Но Эйдан чаще всего и не думал шутить. Просто Вероника придерживалась других правил.

Эйдан позвонил Карлу, поблагодарил за потрясающую выставку, предупредил, что уезжает, и Карл пообещал, что будет держать его в курсе дальнейших продаж, запросов от музеев и так далее. Агент Эйдана улетел в Нью-Йорк наутро после открытия выставки. Вероника и Эйдан той ночью доехали почти до самого Антверпена на своем уже хорошо обжитом «Остине Хили». Переночевать они остановились в маленькой гостинице и поднялись рано утром, чтобы ехать дальше.

На следующий день, на отрезке пути до Лондона, Вероника сменила Эйдана за рулем и с удовольствием вела машину. К Ла-Маншу они выехали близ Кале, в Кокеле, и успели погрузить «Остин» на поезд, пересекающий пролив за тридцать пять минут по туннелю. В поезде они позавтракали, закончив как раз неподалеку от Фолкстона, и пересели обратно в машину. Им понадобилось еще два часа, чтобы достичь Лондона, где они направились к Ноттинг-Хиллу. Там в лофте Эйдан жил в окружении фотопринадлежностей и снимков, привезенных из поездок. Едва успев войти, Вероника сразу поняла, что это дом холостяка: на диване кучей валялись свитера, холодильник был пуст, постель он не успел заправить, уезжая в спешке. Эйдан сказал, что время от времени приглашает уборщицу, но на этот раз забыл позвонить ей. Но несмотря на беспорядок, его дом был уютным и теплым, с пузатой печкой в одном углу. Эйдан признался, что в лофте зимой зуб на зуб не попадает, но даже это ему нравится. А Веронике понравился район, когда они вышли купить что-нибудь поесть. У Эйдана не оказалось никаких припасов, кончился даже кофе, и они купили рыбы с картошкой, согласившись, что эту еду не назовешь полезной, но пахнет она очень аппетитно. Ее разложили на газете, впитавшей жир, и сдобрили уксусом и солью.

– М-м-м… как вкусно! – на лице Вероники отразился восторг, и Эйдан, смеясь, сфотографировал ее. Рядом с ней жизнь казалась ему ярче и лучше, и той ночью в постели он признался, что ему будет очень не хватать ее. Она согласилась пробыть с ним в Лондоне два дня, а потом ей все-таки придется уехать. К тому времени с ней связались Джульетта и Джой, и они, как и Тимми, были встревожены тем, что Берти грозится судом. Позвонила и перепуганная Элизабет Марнье, которую известие о суде повергло в панику. Вероника объяснила ей, что, вероятно, дело даже не дойдет до суда и что Софи не о чем беспокоиться, ведь отец признал ее в завещании. Просто Берти предпринял попытку выманить у них деньги, но вряд ли она окажется успешной. Вероника пообещала держать Элизабет в курсе дел, как только вернется в Нью-Йорк, и попросила ее не волноваться. Этот разговор заметно успокоил Элизабет, и обе почувствовали в этом иронию: по милости Пола теперь им пришлось заботиться друг о друге и о детях, а он вышел из игры. Как обычно.

Следующие два дня Вероника старалась ни о чем не думать и просто быть рядом с Эйданом. Они побывали в галерее Тейт, в Музее Виктории и Альберта, во всех любимых галереях Эйдана. Вероника помогла ему привести в порядок квартиру и сменить постельное белье. В первый вечер они приготовили ужин вместе, во второй он повел ее в ресторан. Вероника предлагала заглянуть в «Бар Гарри», клубная карта которого у нее была, и сравнить его с венецианским, но в Лондоне это заведение оказалось менее демократичным, а у них не было желания одеваться официально. Им хотелось просто расслабиться и побыть вместе, развлекаться, заниматься любовью. Веронике казалось, что оба они стараются насытиться друг другом сполна, помня о предстоящей разлуке. Она понимала, что будет очень скучать по нему, и Эйдан сказал то же самое. Теперь они даже представить себе не могли, что когда-то жили, не зная друг друга. Дом Эйдана казался Веронике уютным и привычным, как собственный, а дочери словно отдалились от нее. Рядом с Эйданом она везде чувствовала себя как дома.

Утром в день отъезда она незаметно приклеила к зеркалу в ванной стикер с признанием в любви к Эйдану – он должен был найти эту записку потом, после ее отъезда. Расставаясь в аэропорту, они с трудом разжали объятия.

– Я скоро вернусь, обещаю тебе, – заверила она, прерываясь на поцелуи. Эйдан выглядел потерянным. – Мы увидимся в Париже как можно раньше.

Париж должен был стать следующим пунктом в цепочке их открытий, сделанных в мире друг друга. Поездка в Лондон получилась запоминающейся – как и пребывание в Венеции, Флоренции и Берлине. Рядом с Эйданом Вероника не чувствовала никакой скованности, ей понравилась его квартира. И она надеялась, что он полюбит ее дом на острове Сен-Луи. Эйдан уже говорил ей, что ему нравится Париж, поэтому беспокоиться не стоило.

Он взял с нее обещание позвонить сразу после приземления, они поцеловались еще раз, стоя в толпе, и наконец она прошла досмотр и обернулась, чтобы еще раз помахать Эйдану рукой. Еще немного – и она скроется из виду. С тяжелым сердцем и мыслями об Эйдане Вероника села в самолет, следующий рейсом в Нью-Йорк.

Глава 16

Входя в офис Арнольда Сэндса, чтобы встретиться с адвокатом, которого он нанял, Тимми понятия не имела, чего ожидать. Она знала только, что адвоката зовут Брайан Маккарти, что он учился в Гарварде, имеет безупречную репутацию и выигрывает каждое дело, за которое берется. Арнольд считал, что выиграть у Берти будет несложно. С его точки зрения, поручать эту работу Брайану Маккарти означало перестраховаться, но он рассудил, что одного имени Брайана может оказаться достаточно, чтобы напугать юриста Берти и заставить его отозвать иск. Арнольд уверял, что у Брайана бульдожья хватка, и Тимми была не прочь хорошенько напугать Берти и его адвоката. Она считала, что оба заслуживают самой страшной кары и мести – от нее и от всех ее сестер. Судя по словам Арнольда, для этой задачи Брайан Маккарти годился как никто другой.

Когда прибыла Тимми, Брайан уже ждал в кабинете Арнольда. Тот дружески обнял ее и познакомил с Брайаном, и Тимми отметила, что представляла его себе совсем другим. Она ожидала увидеть человека, похожего на Арнольда, а Брайан напоминал агрессивного нападающего из футбольной команды «Грин-Бэй Пэкерс» или дерево: ростом шесть футов и шесть дюймов, он задевал плечами косяки, проходя в дверь. Его лицо было симпатичным, глаза живыми и блестящими, зелеными, как у Тимми, а волосы – огненно-рыжими. Почему-то при виде этого человека создавалось впечатление, что ему доводилось драться в барах. Словом, это был ирландец до мозга костей. Арнольд забыл сказать Тимми, что в Гарварде он был капитаном футбольной команды и отказался от карьеры в НФЛ ради того, чтобы выучиться на юриста. Несмотря на дружескую улыбку, вид у Брайана был решительный и непреклонный, и Тимми слегка растерялась, особенно когда оценила его размеры: адвокат был поистине великаном. Рослая Тимми чувствовала себя рядом с ним Дюймовочкой. Весил Брайан не меньше двухсот пятидесяти фунтов, но был не толстым, а плотным. Он заговорил первым, высказал свое мнение об иске Берти и о том, как он намерен действовать. Слушая его, Тимми невольно заулыбалась.

– Что тут смешного? – озадачился он. Он соображал быстро, действовал решительно, изъяснялся напрямик и не стеснялся в выражениях.

– Простите, просто подумала, что мой сводный брат при виде вас упадет в обморок. Или перепугается до поросячьего визга, – она снова заулыбалась, а Брайан довольно ухмыльнулся. Хотя Арнольд предупредил его, что Тимми порой бывает несговорчивой, пока что ему было не на что сетовать. Его новая клиентка производила впечатление упрямой, но умной женщины, а с этим Брайан мог примириться. Опасений она не внушала.

– Мой младший брат ростом выше меня, он играет за «Лейкерс». Если хотите, могу и его привести, – вызвался Брайан, и все засмеялись. – Простите, но я не выношу таких людей, как ваш сводный братец, которые сначала напортачат, а потом тянут деньги со всех, с кого только могут. Судя по тому, что Арнольд рассказал мне, ваш отец поступил правильно, вычеркнув его из завещания. Шансов у вашего брата было предостаточно. Так что пусть даже не надеется шантажом вытянуть деньги из своих сестер.

Брайан знал также, что в завещании фигурировал внебрачный ребенок отца Тимми. Арнольд объяснил ему, что для всей семьи известие о Софи стало чудовищным потрясением, но, к счастью, все благополучно разрешилось. Вероника звонила ему с мыса Антиб и рассказала, что встреча с Марнье прошла удачно и обе они действительно так же милы и порядочны, как сказано в отчете детектива. Они не собирались никому доставлять хлопот и были благодарны за ту часть наследства, которая досталась им. Так что сестрам Паркер повезло. Только Берти оставался бельмом на глазу.

– Как бы нам заставить его отступиться? – спросила Тимми, мечтая, чтобы Берти просто исчез из их жизни навсегда. Но Брайан полагал, что надеяться на это не стоит. Для Берти игра определенно стоила свеч, он твердо рассчитывал, что сестры попадутся в его ловушку и попробуют откупиться. Брайан ясно дал понять, что им лучше этого не делать.

– Можете не беспокоиться, черта с два мы согласимся, – с упрямым видом заверила его Тимми.

– Вот и хорошо, в таком случае так мы ему и скажем, убедим его, что настроены решительно, и напомним его адвокату, что его требования совершенно безосновательны. Если он не сдастся, на суде мы зададим ему жару. А он, как мне кажется, не сдастся – не такой человек, ему нечего терять, зато он может многое приобрести. Он тоже не горит желанием доводить дело до суда, но хочет доставить вам как можно больше хлопот – со сбором и представлением доказательств, судебно-бухгалтерской экспертизой, и так далее, что еще они там придумают. Вам это обойдется недешево, вы изведетесь от раздражения и будете готовы пожертвовать крупной суммой, лишь бы откупиться от него.

– Ни за что, – отрезала Тимми, всем видом показывая, что не шутит. Брайан поверил ей.

– А ваши сестры? Вдруг они заходят заплатить отступные?

Брайан хотел подтверждений, для начала – от Тимми. Он уже понял, что она не бросает слов на ветер и при этом умна. Да еще и красива, но это к делу не относилось. А речь сейчас шла в первую очередь о деле.

– Моя сестра Джой не захочет. Она согласна со мной, Берти она ненавидит. Может, не так остро, как я, но мы с ней заодно. Джульетта тоже, но у нас в семье она самая мягкосердечная и отзывчивая.

– Вы же, если не ошибаюсь, социальный работник, – криво усмехнувшись, заметил Брайан.

– Точно, и вдобавок главная злодейка, – с гордостью объявила она. – Будь моя воля, я сама выбила бы из Берти всю дурь.

В ответ на прямолинейность Брайана она без стеснения высказывала свое мнение. Он заметно отличался от Арнольда – интеллигентного, вежливого, джентльмена по натуре. А Брайан Маккарти был уличным бойцом, и это сказывалось.

– В таком случае, позвольте мне выбить из него дурь за вас. – Брайан изобразил галантность, несвойственную ему.

– С чего начнем? – Тимми уставилась на него во все глаза.

– Мы ответим на исковое заявление от имени каждой из вас. А что насчет вашей матери? Как она ко всему этому относится?

– В Берти она разочаровалась. Она растила его с восьми лет и дольше всех надеялась, что он изменится, – даже когда его родной отец разуверился в нем. Больше она ничего ему не даст. Она понимает, что он подлец, хоть и не спешит открыто признавать это.

Брайан кивнул.

– Вторая сторона потребует раскрытия сведений, и мы дадим им то, о чем они просят. Все бумаги вашего отца, финансовые отчеты, все связанное с бухгалтерией, – это касается и всех вас, и вашей матери. Это требование с его стороны – попытка разозлить нас, но мы обязаны выполнить его.

– Вы шутите? Почему нельзя просто пропускать его требования мимо ушей, если дело может вообще не дойти до суда?

– Потому что юридически мы обязаны предоставлять второй стороне необходимую информацию. Они имеют на нее право, чтобы выяснить, что можно найти в ваших финансовых документах, – объяснил адвокат.

– А я не стану, – заупрямилась Тимми. Брайан вгляделся в ее глаза: она и впрямь оказалась крепким орешком, как и предупреждал его Арнольд.

– Придется, мисс Паркер. Или вам есть что скрывать? – напрямик спросил он, и она вспыхнула.

– Нечего. Но у меня нет времени. На моем попечении люди, которые умирают на улицах и нуждаются в ночлеге. Я просто не могу позволить себе тратить время на какого-то мерзавца, который мечтает обобрать меня.

– Да, он мечтает обобрать вас, но пока что закон на его стороне, и он вправе запросить все финансовые документы у всех шестерых ответчиков, в том числе и бумаги, касающиеся недвижимости вашего отца.

– Пусть этим занимаются остальные, а я не могу, – отрезала Тимми, ошеломив Брайана категоричностью.

– Вы, наверное, не поняли. Это не лотерея. Вы все обязаны предоставить свои финансовые документы.

– Это я поняла. И все равно не стану, – она твердо стояла на своем. Брайан в смятении переглянулся с растерявшимся Арнольдом, который снова попытался объясниться с Тимми, старательно выбирая выражения.

– Я не дура и все поняла. Я же объяснила: у меня нет времени. Я не могу обделить моих подопечных вниманием, потратив несколько недель на поиски финансовых документов, которых, возможно, у меня вообще нет и где они находятся, неизвестно.

– Так найдите их, – строго сказал Брайан, но она покачала головой. – В таком случае я не могу представлять ваши интересы, – коротко заявил он и поднялся. – Ваше дело заведомо выигрышное, но я не собираюсь тратить время на препирательства с клиентами, которые не желают соблюдать даже простейшие правила ведения судебного процесса, – он вспыхнул и обернулся к Арнольду: – На меня не рассчитывайте. Я не тот, кто вам нужен.

– Вот он, типично мужской подход к делу, – раздраженно отозвалась Тимми, и Брайан уставился на нее в ярости.

– Вы серьезно? Вы выдвигаете сексистское обвинение только потому, что я рассчитываю на ваше содействие? Кто же вы? Воинствующая феминистка? Тогда наймите женщину, и она попросит вас о том же, о чем и я. Речь о законе, а не о гендерных войнах.

Излишне самоуверенных мужчин Тимми повидала предостаточно и не боялась возражать им.

– Мужчины вечно пытаются доказать свое право устанавливать правила, командовать и распоряжаться. Или просто вбивают это окружающим в голову, – как делал ее отец, но об этом она умолчала. – Или врут, или спят с лучшими подругами своих женщин.

Брайан посочувствовал ей: очевидно, у нее хватало проблем и без того, чтобы судиться со сводным братом. И вдруг он заметил, что ее зеленые глаза горят не просто гневом, но и обидой. Он ответил примирительным тоном:

– Вот что я вам скажу: я бы не стал спать с вашей лучшей подругой. И никогда не стал бы врать вам, потому что я никогда не вру, даже если людям не нравится слышать от меня правду. Но когда речь идет о букве закона, надо соответствовать ей, по крайней мере, делать необходимый минимум, если вы не хотите, чтобы на суде я выглядел беспомощно и лишился адвокатской лицензии. Когда мы говорим о моем мнении и совете – да, тут вы вправе спорить со мной и поступать, как вам вздумается. Но когда чего-то требует закон, мы играем по правилам. Ну, что скажете?

Она бесстрашно встретила его взгляд, выдерживала его долгую минуту, потом кивнула.

– Ладно, годится.

Брайан сомневался в том, что его слова подействуют, но, похоже, с ним согласились. Он был в долгу перед Арнольдом, поэтому был обязан хотя бы предпринять попытку объясниться.

– Мы закончили? – спросила Тимми, поднимаясь. – Мне пора на работу. Я не могу целый день разгребать дерьмо своего братца.

Брайану хотелось ответить, что и он не может себе этого позволить, но он лишь молча пожал ей руку, и она вышла. Он повернулся к Арнольду.

– Ничего себе! Как вы ухитрились втянуть меня в это дело? Надо бы выставить вам счет в двойном размере, – заявил он, и Арнольд улыбнулся. – Я же чуть было не придушил ее! Надеюсь, ее сестры не настолько ужасны.

– Тимми вовсе не ужасна, – с сочувствием возразил Арнольд, хотя и он остался недоволен встречей и поведением Тимми. – У нее были проблемы с отцом. Он редко уделял внимание дочерям, был эгоистом до мозга костей, и Тимми до сих пор злится на него за это. Кажется, у нее было несколько неудачных попыток построить отношения или разочарований в любви.

– Неудивительно. И что же стало с ее партнерами? Она загрызла их или оторвала им голову? Злюка, каких мало.

– Ее сестры очень милы – те двое, которых я знаю. Я видел, как они росли. А их мать – ангел. С ней у вас не будет никаких хлопот. Насчет девушки из Франции не уверен, но на прошлой неделе все они встречались с ней и сообщили мне, что встреча прошла прекрасно. По-видимому, француженка оказалась очень приятной особой. Главным испытанием для вас будет Тимми.

– Когда я был начинающим государственным защитником, моим клиентом стал парень, который убил тридцать одного человека – стрелял по ним, проезжая мимо на машине. Так вот он держался гораздо приветливее, чем она. Этой женщине не хватает поводка и намордника.

– Она успокоится, – попытался заверить его Арнольд, сам не веря своим словам. Перед уходом Брайан назначил встречу с Джульеттой на следующую неделю. Он хотел встретиться со всеми ответчиками, чтобы знать, с кем имеет дело. Тимми оказалась несговорчивой, однако он не собирался идти у нее на поводу и терпеть ее выходки. Это было не в характере Брайана, он умудрялся ладить и не с такими клиентами.

В тот день Тимми уехала на работу такой же взвинченной, как Брайан. Она не привыкла к тому, чтобы адвокаты командовали и тем более угрожали ей. Брайана Маккарти она сочла закоренелым шовинистом, вдобавок его угораздило оказаться похожим внешне на бывшего жениха Тимми, который изменял ей. Это сходство она заметила мгновенно, оно было бы полным, если бы не рыжие волосы. Вдобавок бывший жених тоже играл в футбол в Гарварде, хотя и не был капитаном команды, только был несколькими годами моложе, как и Тимми. В Интернете Тимми прочитала, что Брайану тридцать девять и что он полноправный партнер юридической фирмы. Его рекомендации были превосходны, но Тимми твердо решила, что плясать под его дудку, как и под чью-либо еще, ни за что не станет.

Так она и заявила матери, когда позвонила ей, чтобы рассказать о встрече, едва дождавшись приезда. Время близилось к полуночи, Вероника разбирала вещи и думала об Эйдане. Она очень скучала по нему. Сразу после посадки она позвонила ему, как обещала, и от этого короткого разговора ей стало еще тоскливее.

Тимми не спросила, как прошел полет, не поздравила мать с возвращением домой. Она сразу разразилась возмущенной речью о встрече с Брайаном Маккарти.

– Не нравится он мне! – распалившись, заключила она.

– Но почему? – спросила Вероника, стараясь сосредоточиться и не думать об Эйдане, хотя только о нем ей и хотелось думать. После долгого перелета она чувствовала себя уставшей, а Тимми это и в голову не приходило.

– Он бульдог, он ненавидит женщин, и я не позволю ему давить на меня!

– А он пытался? – удивилась Вероника. Такого человека Арнольд вряд ли стал бы нанимать. Но с другой стороны, Тимми была на нервах. Одного упоминания о Брайане хватило ей, чтобы снова прийти в ярость.

– Все мы должны предоставить свои финансовые документы «по требованию»! У меня на это нет времени! Да еще для этого дурацкого суда, который затеял Берти, чтобы обобрать нас!

– Этого я ожидала, – спокойно отозвалась Вероника. – Документы придется предоставить всем нам.

– Мама, в отличие от тебя, я работаю! – резкий тон Тимми не понравился ее матери.

– Все мы должны подчиниться этому требованию, Тимми, – твердо заявила Вероника. – Значит, об этом ты и спорила с адвокатом?

– Мне не понравились его тон и манеры. Прямо как сынок богатых родителей в деловом костюме!

И как ее бывший жених.

– Арнольд говорит, что он превосходный адвокат, – устало напомнила Вероника. Ей не хотелось вмешиваться в спор с адвокатом только потому, что Тимми приняла его за сексиста и сынка богатых родителей. Чтобы выиграть этот процесс, им необходим адвокат, а Арнольд сказал, что Брайан – лучший из лучших.

– Просто не спорь с ним и делай то, что необходимо, – посоветовала Вероника, и Тимми, поворчав еще несколько минут, в явно скверном настроении повесила трубку. С точки зрения матери, Тимми преувеличивала, и того же мнения придерживалась и Джульетта.

Домашняя обстановка действовала на Веронику угнетающе. В Лондоне сейчас пять часов утра, звонить Эйдану нельзя. В нью-йоркской квартире ей вдруг стало казаться, что проведенного вместе с Эйданом времени попросту не было. Или оно ей привиделось, или это просто был безумный летний роман, и больше ничего. Рим, Венеция, Сиена, Флоренция, Антиб, Берлин, Лондон… они исколесили чуть ли не всю Европу, и что же дальше? Он собирался навестить ее в Париже, она обещала вернуться в Лондон. А что потом? Может, Эйдан с самого начала был прав и пути, по которым идет каждый из них, просто не могут пересекаться. У них много общего, если не считать предыстории и возраста. Но значит ли это хоть что-нибудь? Этого Вероника уже не знала.

Она улеглась спать усталая и обескураженная, ощущая свое одиночество острее, чем месяц назад. Казалось, за это время ничего не произошло, а Эйдан ей приснился. Звонок рассерженной Тимми, жалующейся на адвоката, едва ли можно было считать теплым приемом. Как обычно, Тимми позабыла спросить мать, как у нее дела, чем она занята и как себя чувствует. Неудивительно, что рассказывать дочерям о своей жизни ей совсем не хочется, думала Вероника, уже засыпая. Ее отношения с детьми все чаще напоминали улицу с односторонним движением: вся любовь и забота текли только в одном направлении – от Вероники.

Глава 17

Вероника поручила Арнольду подготовить бумаги, касающиеся денежной суммы, которую она собиралась передать Джульетте в счет ее доли наследства. Он должен был попросить Джой и Тимми подписать их, чтобы в дальнейшем они не могли заявить, что были против или ничего не знали. Получив деньги от матери, Джульетта заплатила сестрам заранее оговоренную сумму. И такую же сумму отправила на счет Софи Марнье в Ниццу. Софи пришла в восторг, Джой и Тимми тоже остались довольны. Но Софи, которой незачем было больше ломать голову, не зная, по карману ли ей содержание шато, радовалась больше всех.

Джульетта получила от матери еще немного денег на ремонт шато и теперь ждала только, когда найдется покупатель на ее булочную. Тимми прибавила полученные от сестры деньги к тем, которые планировала потратить на приют, и продолжала искать подходящий дом для этой цели. А Джой намеревалась потратить деньги за шато вместе с наследством отца на актерскую карьеру и просто на жизнь в промежутках между поисками работы.

Джой наконец призналась, что встречается с Роном, ее новым менеджером, и что она от него без ума. Он не просто помогал ей строить карьеру, но и был очень внимательным и заботливым, и они виделись почти каждый вечер. В кои-то веки она жила в одном и том же городе с мужчиной, с которым встречалась, ее избранник не гастролировал целыми месяцами, в том числе на других континентах, и Вероника сочла эту подробность обнадеживающей. В возрасте двадцати шести лет у Джой наконец-то завязались первые серьезные отношения, которые пока что развивались успешно, хотя судить о том, насколько длительными они окажутся, было еще слишком рано. Вероника надеялась познакомиться с Роном, но Джой сказала, что пока они не собираются в Нью-Йорк. Кое-что в жизни Джой осталось неизменным: она по-прежнему держала дистанцию и была более независимой, чем обе ее старшие сестры. Ее жизнь проходила в Лос-Анджелесе, а не в Нью-Йорке. Но и она немного потеплела, расслабилась, в ее голосе поубавилось недовольства.

Джульетта продолжала встречаться с брокерами, надеясь подыскать покупателя на свою булочную. Несколько раз к ней уже приценивались, но предложений пока не поступало. Джульетта время от времени звонила Жан-Пьеру Флариану по Скайпу, чтобы поддержать его интерес к проекту перестройки шато, и каждый раз он уверял, что на этот счет ей незачем беспокоиться. Он будет в ее распоряжении, когда понадобится и придет время. В разговорах он держался вежливо и официально, его профессионализм был безупречен. Джульетта с нетерпением ждала, когда сможет приступить к работе в шато. Ей осталось покончить лишь с одним делом – продать булочную.

Вероника устроила встречу с Брайаном Маккарти, Тимми и Джульеттой, чтобы обсудить судебный процесс, и Тимми вновь сцепилась с адвокатом. Берти запросил материалы по делу, его адвокат представил официальный запрос, явно для того, чтобы досадить всем сразу, и Тимми опять заявила, что у нее нет времени. Она занята поисками подходящего здания для своего будущего приюта. Вероника не верила своим ушам: Тимми общалась с адвокатом на редкость грубо и демонстрировала непоколебимое упрямство. Брайан багровел, но сохранял спокойствие, и после того, как Тимми ушла, Веронике пришлось извиниться перед ним. К тому времени она уже догадалась, в чем дело: Брайан выглядел в точности как бывший жених Тимми, который изменял ей. Правда, Брайан был выше ростом и крупнее, но у Тимми в голове оба они уже слились в одно целое, и она наотрез отказывалась довериться адвокату и скрывать свою враждебность к нему.

Вероника упомянула о сходстве двух мужчин, когда тем вечером говорила с Тимми по телефону, потом мягко упрекнула дочь за грубость, и Тимми разозлилась и на нее.

– Не болтай чепухи! – Ее возглас прозвучал слишком резко, чтобы быть искренним. – Между ними ничего общего!

– Нет, сходство есть, – твердо сказала Вероника. – Но осложнять наше положение не имеет никакого смысла. Мы наняли этого человека, чтобы он вел процесс от нашего имени. Вот и не мешай ему. Если хочешь, можешь его недолюбливать, но дай ему возможность выполнять свою работу.

На встрече Тимми взвивалась мегерой от любого слова, и Джульетта закатывала глаза, переглядываясь с матерью. Когда у Тимми появлялась навязчивая идея или когда кто-то ей не нравился, она словно с цепи срывалась. Но Брайан до сих пор не отказался вести их дело, и Вероника считала его терпение чудом, особенно после того, что повидала накануне. Однако было ясно, что работать с такими клиентами ему совсем не по душе.

Несколько раз в день Вероника разговаривала с Эйданом, таким же одиноким и несчастным, как она. Ей уже казалось, что в Нью-Йорке она пробыла не две недели, а сто лет.

– Когда же я тебя увижу? – скорбно спросил он.

На Лондон накатила жара, Эйдан сидел в своем лофте в одних трусах и был не в настроении заниматься хоть чем-нибудь. Его голос звучал подавленно, и Вероника чувствовала себя не лучше. Она устала от битвы за наследство и войны Тимми с адвокатом. Дела, которые навалились на нее в Нью-Йорке, тяготили ее.

– Не знаю, – несчастным голосом ответила она.

– Господи, они ведь уже не дети! – воскликнул он. – Почему ты не можешь просто взять и уехать?

– Я пытаюсь помочь им разобраться с наследством, мы все еще выясняем расстановку сил. Тимми возненавидела адвоката и объявила ему войну. Это, конечно, мелочь, но из таких мелочей складывается грандиозная каша.

– И в итоге мы не можем быть вместе, – тоскливо подытожил он. – Я соскучился.

Эйдан досадовал, терял остатки терпения и злился оттого, что Вероника посвящает детям все свое время, а они не удостаивают ее таким же вниманием. Это неравенство поразило его с самого начала, а Вероника словно не замечала его или не возражала.

– Я тоже по тебе скучаю. И постараюсь вылететь в Париж через пару недель, – пообещала она.

А что потом? Дальше очередной поездки заглядывать она не решалась. На что еще они могут рассчитывать? У него работа в Лондоне, у нее обязательства в Нью-Йорке, квартира в Париже и три дочери, которые на протяжении двадцати девяти лет составляли всю ее жизнь. И вопрос, кому и в чью жизнь предстоит вписаться, оставался для нее с Эйданом открытым.

– Давай будем действовать постепенно, – она попыталась вразумить его.

Эйдан вновь ощетинился всеми своими иголками. Она попробовала успокоить его и убедить набраться терпения, пока она не закончит все дела, которые удерживают ее в Нью-Йорке.

Прошло еще две недели юридических дискуссий, встреч с Брайаном по поводу судебного процесса и разговоров с Арнольдом о решении по наследству Пола. Однажды вечером в конце сентября Вероника договорилась поужинать вместе с Джульеттой и Тимми. Джульетту измучали пока что безуспешные попытки продать булочную, Тимми все свободное время посвящала осмотру зданий для приюта, но до сих пор не нашла ни одного подходящего. На выходные Джульетта собиралась в Кейп-Код, немного развеяться. А Тимми пригласила на побережье Джерси одна из ее коллег. И Вероника вдруг поняла, что ждет неизвестно чего и зачем. Дочерям некогда встречаться с ней, у них своя жизнь и планы, а она торчит в Нью-Йорке на случай, если вдруг понадобится кому-то из них. И совершенно напрасно: Эйдан правильно сказал, они уже не дети. Вероника едва дождалась, когда Эйдан проснется, чтобы позвонить ему.

– Мои дела закончены. По крайней мере, на время. Чем занимаешься в эти выходные? Меня здесь больше ничто не держит. Давай съездим в Париж. У тебя найдется время?

– Время? Да я уже месяц жду тебя. Живо собирайся и давай сюда. Когда ты приедешь?

Она чуть помедлила.

– Завтра. Забронирую билет и полечу ночным рейсом. Встретить тебя в Париже?

– Уже еду! – в восторге воскликнул он.

Эйдану уже начинало мерещиться, что Вероники никогда не существовало и что ему все приснилось. То же чувство возникало и у нее. Тем вечером, после разговора с дочерьми, она поняла, что ее материнские заботы отчасти объясняются привычкой и что девочкам они уже не так необходимы, как ей хотелось бы считать. Им нравилось знать, что она всегда рядом, когда у них возникают сложности. Но в остальное время они о матери не вспоминали.

В радостном предвкушении Вероника начала готовиться к отъезду. Дочери не звонили ей, она еще не говорила им, что уезжает. Ближе к вечеру она отправила обеим эсэмэску: «Еду в Париж на несколько недель, целую, мама». Девочки привыкли к ее отъездам и не интересовались ими – как и тем, что с момента возвращения в Нью-Йорк Вероника успела утрясти для них множество юридических вопросов. Брайану она тоже отправила сообщение со своими номерами телефонов во Франции – на случай, если ему понадобится что-нибудь в связи с процессом. Тем вечером она садилась в самолет, широко улыбаясь. И с нетерпением ждала, когда увидит Эйдана. Он должен был прибыть на час раньше, чем она, и обещал дождаться ее в аэропорту, чтобы потом направиться в город вместе. Вероника с волнением представляла себе, как покажет ему свою квартиру в Сен-Луи. Это был достойный ответ его лофту – в отличие от большой и чопорной квартиры на нью-йоркской Пятой авеню, ошеломляющей размерами, убранством и недостатком уюта. А в Париже Веронике было легче расслабиться, и она радовалась возможности побыть в любимом городе вместе с Эйданом.

Самолет прибыл вовремя, Вероника вышла из него сразу после стюардессы и торопливо миновала таможню. На этот раз в услугах авиакомпании она не нуждалась: ей хотелось, чтобы в момент встречи с Эйданом рядом с ней никого не было. Они провели в разлуке почти четыре недели, и это время показалось им вечностью.

Вероника увидела Эйдана в ту же минуту, как покинула зону таможенного досмотра в аэропорту Шарль-де-Голль. Эйдан был в джинсах и черной кожаной куртке. Он сразу схватил Веронику в объятия и поцеловал. Несколько минут они могли только стоять и целоваться, потом наконец перевели дух, покинули терминал и сели в такси. Вероника прилетела с единственным чемоданом – в Париже у нее был полный гардероб, а Эйдан, как обычно, путешествовал налегке, с одной маленькой сумкой и фотоаппаратом. Он с нетерпением ждал шанса пофотографировать Париж и в особенности Веронику на фоне Парижа.

– Господи, как же я рад тебя видеть! – улыбаясь, уже в который раз сказал он ей. – Я уже думал, что ты никогда не вернешься. И что я тебя выдумал, – признался он с явным облегчением.

– И я тоже, – на радостях она даже забыла, чем занималась последние недели – помнила только, что была занята, главным образом наследством Пола. Суд с Берти отнимал уйму времени, всем заинтересованным сторонам, и ей в том числе, пришлось представлять суду массу документов.

Поездка до города заняла полчаса. Наконец такси остановилось на Бетюнской набережной у Сены, по которой как раз проплывало экскурсионное судно. Эйдан вскинул фотоаппарат и сделал снимок, а затем вошел за Вероникой в старинный дом. Поднимаясь по лестнице, Вероника объяснила, что ступени неровные потому, что здание очень старое. Но оно расположено в престижном районе, поэтому ей понадобились годы, чтобы найти эту квартиру.

В ее квартире полы тоже имели небольшой наклон, а из окон открывался прекрасный, типично парижский вид на реку и Левый берег.

Они поставили багаж, Эйдан обнял Веронику и прижал к себе, вдыхая запах ее волос, наслаждаясь прикосновением ее щеки, впитывая ее красоту.

– Не очень грубо будет, если я сразу спрошу, где здесь спальня? – усмехнулся он, и она рассмеялась, проказливым жестом указывая на одну из дверей. Эйдан внес ее в спальню, бережно положил на постель, сел рядом и поцеловал. Через минуту их одежда уже валялась на полу, а тела сплелись в объятиях, и все одиночество и тревоги последних недель улетучились, забытые в пылу любви. Встреча получилась идеальной для них обоих, прошло немало времени, прежде чем они разжали объятия и затихли в ее удобной кровати. Эйдан обвел взглядом комнату: она была уютной, милой и очень женственной, изобилующей бледно-голубым шелком, но ему это понравилось. Вероника показала ему всю квартиру: гостиную, свой кабинет, столовую и кухню, и две маленьких комнаты для гостей, где останавливались ее дочери, приезжая в Париж. Эйдан понял, что она любит этот дом, который прекрасно подходил ей. Никакой скованности здесь Эйдан не чувствовал.

Потом они сидели в старинной ванне, обсуждая дальнейшие планы. Веронике хотелось показать Эйдану свои самые любимые места, и у него были в Париже уголки, где ему нравилось бывать. Они отправились гулять, пообедали в ресторане на площади Бурбонского дворца, затем опять бродили вдоль Сены и наконец купили вина, сыра, салями и паштета, чтобы съесть вечером со свежим багетом на кухне. Внезапно ее квартира и сама жизнь стали на удивление романтичными. Наблюдая, как проплывают по Сене освещенные прогулочные суда, Вероника и Эйдан ужинали, сидя на диване, а потом снова предавались любви. Он никак не мог оторваться от нее, и Веронике не верилось в свое счастье. Той ночью они спали крепко и спокойно, словно жили вместе всегда. Их отношения у обоих вызывали ощущение прочности и долговечности.

Второй день в Париже они провели еще лучше первого: прошли пешком до Большого дворца, где посетили выставку, некоторое время бродили по Лувру, потом по Тюильри, где долго беседовали, сидя на скамейке. Как и все другие города этим летом, Париж идеально подходил для них обоих и для того, чтобы открывать новые стороны друг друга. Вечером они поужинали в «Вольтере» – любимом парижском бистро Вероники. Еда была бесподобна, домой они дошли пешком, по дороге полюбовавшись подсветкой собора Нотр-Дам.

– О чем ты думаешь? – спросил Эйдан, пока они шагали, взявшись за руки.

– О том, как я счастлива. Мне так хорошо с тобой, Эйдан.

И ему было хорошо с ней – это он понял почти сразу.

– Я же говорил тебе: это судьба. Нам было суждено встретиться. Мне было предначертано судьбой заметить тебя в Риме и спасти от мчащегося «Феррари» с сумасшедшим русским за рулем. Вообще-то я считаю, что все решил поцелуй под Мостом Вздохов, – с улыбкой добавил он.

Лето выдалось незабываемым, вдвоем они вступали в осень. Вернувшись в квартиру Вероники, они еще немного посидели у нее в кабинете, поговорили и легли спать.

На следующее утро Веронике позвонил сторож из дома ее родителей на Левом берегу: крыша в доме требовала ремонта, Вероника должна была решить, как быть – заменить крышу сразу или залатать ее до следующего года. Такие проблемы возникали постоянно, примерно раз в год, и за завтраком, кофе с молоком и круассанами, Вероника сообщила Эйдану, что ей надо побывать в старом родительском доме.

– Он по-прежнему принадлежит тебе? – удивился Эйдан.

Вероника говорила ему об этом, но он забыл, и теперь удивился, зная, что ее отца уже тридцать лет нет в живых.

– Мне так и не хватило духу продать его. Я выросла в этом доме, мы с Полом жили там, когда только поженились. Потом часто приезжали туда, пока дети были маленькие. А после развода я перестала бывать там – слишком много печальных воспоминаний связано с этим домом. Поначалу я думала, что буду останавливаться там, приезжая в Париж, но несколько лет назад нашла эту квартиру, и останавливаться в ней оказалось проще и лучше. И девочкам здесь больше нравится.

– Так почему же ты не продашь этот дом, если им никто не пользуется? – Эйдан был озадачен. В жизни Вероники сохранилось слишком много призраков, напоминаний о давнем прошлом, и почти все они были для нее мучительными.

– Этот дом – особенный, просто взять и продать его невозможно, – объяснила Вероника. – Моя мама унаследовала его от моего деда. И завещала его моему отцу, чтобы когда-нибудь он оставил этот дом мне. И, видимо, я берегу его для девочек. Наверное, они продадут его. А я просто не решаюсь. Это дом семнадцатого века на Левом берегу, он был построен еще раньше, чем шато, – она смущенно усмехнулась. – Но сохранился гораздо лучше. В отличие от Пола, я заботливая хозяйка.

Она по-прежнему каждый год тратила солидные суммы, чтобы поддерживать дом в хорошем состоянии. Несколько раз за эти годы она получала предложения продать дом, главным образом от богатых арабов и однажды – от американца, но так и не решилась принять какое-либо из них, и сомневалась, что когда-нибудь решится.

– Хочешь увидеть его? – спросила она Эйдана, пока они заканчивали завтрак.

– Конечно! – У Эйдана разыгралось любопытство: судя по рассказам Вероники, дом представлял собой примечательное зрелище.

Они направились туда пешком, сразу после завтрака. Дом находился недалеко от Инвалидов и гробницы Наполеона, на улице Варенн. Они миновали музей Родена и Матиньонский дворец и продолжали идти по улице. Достав ключ, Вероника открыла одну из тяжелых дверей, переступила через высокий порог и вошла в живописный дворик. Здание окружало квадратный двор, каждая часть дома занимала одну сторону квадрата. Здесь были крыло, в котором жил сторож, просторный каретник для экипажей, а впереди – безукоризненно ухоженный дом.

Эйдан ждал, пока Вероника позвонила в дверь сторожу, тот вышел и тепло приветствовал ее. Она познакомила сторожа с Эйданом, и они все вместе направились в главное крыло дома, к которому вел короткий пролет беломраморных, чисто вымытых ступеней. Эйдану казалось, что они пришли к кому-то с визитом, а не явились в нежилой дом. У Вероники возникло такое же чувство. Она слишком хорошо помнила, каким был этот дом при ее родителях, и даже при Поле и ее дочерях.

Она взяла Эйдана за руку, и как только сторож Люк отпер дверь, сама провела его в холл с деревянными полами семнадцатого века, изысканными карнизами и резными стенными панелями. Огромная люстра над головой была укрыта чехлом от пыли. Повсюду царила чистота, дом был в идеальном состоянии. Хрустальные абажуры бра сияли, высокие потолки были расписаны облаками и ангелами. Вероника провела своего спутника через три маленьких гостиных в еще одну, большую, с видом на ухоженный сад с продуманно расположенными цветами и деревьями. Рядом, в парадной столовой, ее родители устраивали великолепные званые приемы, в доме был даже бальный зал, очень похожий на версальский.

Наверху она показала ему ряд красиво обставленных спален, в том числе родительскую, их элегантные гардеробные, свою детскую. Роскошную библиотеку по-прежнему заполняли книги. Вся мебель была бережно укрыта чехлами. В интерьере отсутствовали лишь картины, которые Вероника или продала, или увезла в Нью-Йорк. Большую часть этих полотен приобрел еще ее дед. Некоторые стены украшали росписи семнадцатого века, другие были обиты тканью. Дом с полным правом можно было назвать одним из самых красивых в Париже.

С того момента, как они вошли в дом, Эйдан не проронил ни слова, и когда наконец они присели отдохнуть в гостиной матери Вероники, с окнами, обращенными в сад, Вероника увидела, как ошеломлен Эйдан.

– Красиво здесь, правда? Теперь ты понимаешь, почему я не продаю этот дом. Просто не могу.

Вероника была накрепко привязана к дому и ко всему, что он олицетворял в ее жизни – к ее детству, родителям, браку, хотя она и не жила здесь уже много лет. Попав сюда, Эйдан наконец понял то, чего никак не мог понять до сих пор.

– Это музей, – тихо произнес Эйдан, хоть почтительный Люк остался ждать их внизу. – Не представляю себе, как я мог бы жить здесь – хоть в детстве, хоть во взрослом возрасте.

Ему мгновенно вспомнился ветхий коттедж, в котором прошло его детство. Этот контраст подчеркнул все различия между ними, сверкнул в голове, как молния. У Эйдана закружилась голова, он был ошеломлен.

– Это особенный дом, – коротко объяснила Вероника.

Она не хвасталась, просто привыкла воспринимать его как дом. И Эйдан понял, кто она и какой была ее жизнь. Он был сражен наповал: Вероника держалась так скромно и непритязательно, что он и представить себе не мог, что она выросла в роскоши. И сразу становилось ясно, что она вполне может позволить себе содержать дом, в котором не живет. Каждый дюйм этого дома был в полном порядке. Наконец они вернулись во двор, Люк указал на крышу и объяснил, что случилось: проржавел водосточный желоб и разболталась черепица возле мансарды. Он опасался, что зимой крыша даст течь, хотя до сих пор этого удавалось избежать. Люк объяснил, что ремонт обойдется дорого, если менять кровлю целиком, а не частично. Вероника выслушала его и кивнула.

– Мне кажется, поменять надо все и сразу, – твердо сказала она, не желая, чтобы пострадал дом.

– Я знал, что вы так скажете. Совершенно с вами согласен, – закивал Люк. – Но без вас принять решение я не мог. Это большие деньги, – сокрушенно добавил он.

– Ремонт в доме тоже обойдется недешево.

Люк понимал это, и тем не менее старался экономить ее деньги, как только мог.

Вероника с Эйданом вышли в сад с ухоженными и благоухающими цветочными клумбами. Здесь были старые качели, на которых когда-то качались ее дочери. Побродив по саду и в последний раз оглядевшись вокруг, они прошли через двор, Вероника поблагодарила Люка, и они покинули дом. Эйдан, казалось, был близок к обмороку. Вероника решила, что старый дом полюбился ему с первого взгляда, и это порадовало ее. Внезапно Эйдан остановился на тротуаре улицы Варенн и уставился на Веронику так, словно видел ее впервые.

– Кто ты? – спросил он.

– Ты о чем? – она не поняла вопрос. Он показался ей бессмысленным.

– Вот о чем: кто ты такая, если выросла в таком доме и теперь тебе по карману просто содержать его, но жить в другом месте? Знаешь, где вырос я, Вероника? В лачуге, которую давным-давно следовало снести, с крошечной родительской спальней и постелью в гостиной для меня. Большую часть времени нам было нечего есть, потому что мой отец пропивал все деньги. Весь наш дом был меньше твоей ванной. На черта я тебе сдался?

– Я люблю тебя. И сожалею, что ты вырос в таких условиях, – с мукой в глазах ответила она. – Мне больно оттого, что в твоей жизни было столько плохого: твой отец, смерть матери, бедность… и не только. Но и мне бывало нелегко. Дело не в доме. Я люблю этот дом, мне повезло вырасти здесь, но это не отменяет нашу любовь друг к другу, Эйдан, – эти слова она произнесла с полной уверенностью.

– В твоем мире мне нет места, – мрачно заключил он. Оба зашагали по улице. У Эйдана был измученный вид.

– Ты влюблен не в мир, а в женщину, а я влюблена в тебя. Мне нет дела до того, что у тебя есть и чего нет.

– Мне от тебя ничего не нужно, понимаешь? – он снова остановился и почти закричал ей в лицо, не заботясь о том, что подумают прохожие.

– Конечно, – тихо подтвердила она.

– Все это время я думал, что деньги были у твоего бывшего мужа и он проявил щедрость, когда вы расстались. Но ведь это твои деньги, так? Все было твоим – этот дом, шато… а он тоже был богатым? – Эйдан казался настолько взвинченным, что Вероника поняла: сейчас его не успокоить никакими словами. – Почему же ты мне не сказала?

– Я думала, что будет слишком некрасиво заявлять, что деньги были у меня. Отвечаю на твой вопрос: у Пола не было ничего. Но это меня не волновало. В сущности, вскоре стало ясно, что именно поэтому он женился на мне. Ну и пусть. Я любила его, у нас родилось трое детей. Не деньги делают меня такой, какая я есть.

– Как бы не так! – закричал он. – Ты же всю жизнь прожила вот так, у тебя было все, ты понятия не имела, как существуют бедняки!

– Но почему ты обвиняешь меня в этом? Я несу ответственность за то, что у меня есть. Я отдаю деньги, чтобы помочь людям. Почему я должна чувствовать себя виноватой в том, что мои родители были состоятельными людьми? Зачем ты меня винишь?

– Надо было сразу сказать мне! – рявкнул он, срываясь с места. – Тогда между нами ничего бы не было. Это же немыслимо! Твои дети решат, что я охочусь за твоими деньгами.

– Рано или поздно они поймут, что это не так. А я ради детей не собираюсь отказываться от нашего будущего. У них своя жизнь, а я имею право на собственную. Ты хороший человек, Эйдан. Я люблю тебя. Но это несправедливо – обвинять меня в том, что мне принадлежит этот дом и что я жила здесь, когда была ребенком. Неужели для того, чтобы стать порядочным человеком, я должна была спать на полу и голодать? Почему? Ты считаешь, что только тебе принадлежит эксклюзивное право на порядочность, потому что ты терпел лишения, а я выросла плохим человеком, поскольку у моих родителей имелись деньги? Но какое это отношение имеет к нам?

– Ты просто не можешь понять меня, – зло отрезал Эйдан.

– В таком случае напрасно ты вытащил меня из-под колес «Феррари» и ходил за мной по пятам в Венеции. Мы имеем право быть вместе, если нам так хочется. И дело вовсе не в богатых и в бедных. Главное – два человека, которые любят друг друга, и мне нет никакого дела до того, в богатстве или в бедности ты вырос, – да, мне жаль, что твое детство было безрадостным, но имущество, которое у тебя есть сейчас, меня не интересует.

– Само собой! Ты же богата. Зачем оно тебе? Ты – воплощение всего, что я ненавидел всю жизнь.

– А если ты ошибался? Если все-таки существуют и плохие бедные, и хорошие богатые? И незачем удивляться этому.

Не ответив, Эйдан ускорил шаг, и ей пришлось прибавить ходу, чтобы догнать его. Он заговорил вновь, только когда они подошли к дому. Стоя под окнами квартиры Вероники, он с несчастным видом повернулся к ней.

– Хочешь, я уйду? – предложил он.

– Конечно, нет! Проблема не во мне – в тебе. Господи, Эйдан, когда же ты повзрослеешь? Ладно, итак, у меня есть деньги. И что? Если по этой причине ты не можешь любить меня, проваливай к чертям.

Эйдан изумленно уставился на нее и вдруг разразился хохотом.

– Ушам не верю, что услышал такое от тебя. Боже мой, наконец-то ты решилась! Послала меня к чертям! – Он не мог сдержать довольную усмешку.

– Извини, конечно, но ты сам напросился, – смутилась Вероника.

– Пожалуй. Но признайся, это же чертовски мощный шок – влюбиться в женщину, думать, что она не бедствует, а потом узнать, что у нее такой особняк, что она подарила бывшему мужу шато, что у нее есть бог весть что еще и если она захочет, сможет купить себе весь Париж!

– Нет, не весь.

– Так вот, к этому я был не готов. И ты оказалась настолько скрытной, что я даже ничего не заподозрил. Тебя выдавали разве что отели, в которых ты останавливалась, но если подумать, в них останавливается множество людей, у которых денег гораздо меньше, чем у тебя.

– Так и должно быть. Незачем афишировать свое состояние. Или ты хочешь, чтобы я вела себя, как Николай – щеголяла в золотых часах с бриллиантами и разъезжала на пятисотфутовой яхте?

– Боже упаси! Но почему ты так строга со своими детьми? Зачем ты заставляешь их зарабатывать себе на жизнь, словно у тебя за душой нет ни гроша?

– Потому что не хочу, чтобы они избаловались или обленились. Что им достанется в наследство – другое дело. А пока я хочу, чтобы все они занимались делом, усердно трудились и жили на то, что заработают.

– А они обо всем этом знают? – он мотнул головой в сторону дома.

– Разумеется.

– И знают, что это твои деньги, а не деньги их отца?

Она кивнула.

– Я не делала из этого тайны, и они обо всем догадались давным-давно. Он был на редкость избалованным человеком.

Пока они поднимались по неровным ступеням, Эйдан молча качал головой. В маленькой гостиной он рухнул на диван. Квартира была уютной и очаровательной, но не шла ни в какое сравнение с домом, который он только что увидел. Вероника ни в коем случае не кичилась своим богатством и не афишировала его, хоть и жила, ни в чем не нуждаясь.

– Мне надо как следует подумать, – пытаясь успокоиться, снова заговорил Эйдан. – Никогда бы не поверил, что у меня возникнут отношения с таким человеком, как ты. Никогда прежде со мной такого не случалось. И сразу все мои теории, которые я строил столько лет, пошли прахом. – Она кивнула, он сходил на кухню за бутылкой вина и наполнил бокал. – Я совсем с тобой изнервничался, – пожаловался он.

– Мне с тобой тоже нелегко, – она смотрела на него, и вся любовь к нему отражалась в ее глазах. – Я люблю тебя, Эйдан. Богатым или бедным, к худу или к добру. Мне все равно, что есть и чего нет у каждого из нас.

– Еще бы. Теперь те же слова осталось произнести мне. Но прежде я должен обо всем подумать. Я скажу тебе, что я сейчас чувствую, – пообещал он, наклонился и крепко поцеловал ее в губы. Прежде, чем оба успели опомниться, они уже лежали в постели и предавались любви страстно, как никогда раньше. В этой любви чувствовались безумие и отчаяние, оба едва сумели перевести дух, когда все закончилось. Вероника с легкой улыбкой посмотрела ему в глаза.

– Ну и ну… ты стал еще лучше в постели теперь, когда узнал, насколько я богата, – поддразнила его она, и он усмехнулся.

– Иди ты к черту, – отозвался он и снова поцеловал ее.

Глава 18

Вероника и Эйдан провели в Париже вместе две недели. Узнав о том, насколько она богата, поначалу он испытал шок, но постепенно оправился от него и успокоился. Для этого ему понадобилось несколько дней, а потом он начал отзываться о случившемся с юмором, что Вероника сочла добрым знаком. Открытие поначалу ошеломило его, но, в сущности, ничего не изменило между ними.

Когда понадобилось расстаться и покинуть Париж, оба были безутешны, но адвокат Берти пожелал взять у нее свидетельские показания, вдобавок накопились дела, – словом, Веронике пришлось лететь в Нью-Йорк. Она пообещала вернуться через несколько недель, которые показались обоим вечностью. Проведенное вместе время они вспоминали с нежностью, считая его идиллией: они подолгу гуляли в Булонском лесу и в парке Багатель, ходили на все выставки, какие им только хотелось посетить, увлеченно обследовали аукционные залы в «Отель Друо», о котором Вероника рассказала Эйдану, вызвав его живой интерес. Они вместе готовили или ходили в рестораны, часами беседовали обо всем на свете, занимались любовью и дремали. Однажды вечером Эйдан даже читал ей стихи – после того, как на каком-то книжном лотке у Сены нашел томик стихов, которые любил с давних пор. У них все получалось, любой способ проводить вместе время им нравился, несмотря на разницу в возрасте и происхождении. Ни то ни другое просто не имело значения.

Они улетали из аэропорта Шарль-де-Голль в одно и то же время. Эйдан проводил ее на посадку, поцеловал и долго махал рукой ей вслед. Когда Вероника скрылась из виду, ему показалось, что он потерял лучшего друга. Перед взлетом он успел позвонить ей на мобильник, только чтобы попросить вернуться как можно скорее, и она пообещала постараться.

В Лондоне Эйдана ждала работа – подготовка к очередной выставке. А Веронику захватили дела с первой же минуты после прибытия в Нью-Йорк.

На второй день ей позвонила Джульетта, с ликованием сообщившая, что наконец-то продала булочную. Она уже собиралась во Францию, планировала улететь через неделю, но эта неделя в конечном итоге растянулась на целых две. Прилетели Джой и Рон – ради встречи с представителями косметической компании, которые выбрали Джой в качестве своего «лица» и теперь готовились к общенациональной рекламной кампании, которую уже обсудили с Роном. Сделка обещала стать чрезвычайно выгодной, Джой с нетерпением предвкушала ее. Казалось, все уже решено и вряд ли сорвется, и если так, ей предстояло получить немалые деньги. Вдобавок реклама привлечет к ней внимание и поможет в карьере.

Джой прилетела вечером накануне отъезда Джульетты во Францию, и у трех сестер появилась редкая возможность поужинать вместе. На ужин позвали Веронику, Рон нехотя согласился познакомиться и выпить с ней перед ужином. Рон и Джой заглянули к Веронике в гости, и глаза Рона чуть не выпали из орбит, когда он увидел коллекцию картин, принадлежащую хозяйке квартиры.

– Отпад! Это что, подлинники? – успел шепотом спросить он прежде, чем Вероника вышла к гостям. Джой с усмешкой кивнула.

– Большинство принадлежало еще моему прадеду, – вполголоса объяснила она. – Он был галеристом.

Но и картины, и приблизительная стоимость этой коллекции вылетели из головы Рона, когда в комнату вошла Вероника в слаксах и простом свитере, поразительно похожая на Джой. Она улыбнулась рослому симпатичному мужчине, стоящему рядом с ее дочерью. Он с обожанием взглянул на Джой, затем с тревогой – на ее мать, вдруг почувствовав себя неуклюжим юнцом в этой элегантной гостиной.

– Рада познакомиться с вами, – тепло произнесла Вероника и предложила гостям выпить. Ему хотелось водки со льдом, но попросить об этом он не решился, и потому замялся. – Может быть, шампанского? – добавила Вероника и попросила его открыть бутылку «Кристалла» в кухне.

Она сама наполнила бокалы и принесла их в гостиную, где предложила гостям сесть. В разговоре она сердечно поблагодарила Рона за помощь, которую он оказал Джой, и та растрогалась: мать делала все возможное, чтобы Рон почувствовал себя как дома, и он мало-помалу успокаивался. Он решил, что Вероника приятна в общении и принимает близко к сердцу интересы дочери. Она призналась, что поначалу актерская карьера Джой внушала ей тревогу, но эти времена уже в прошлом, и теперь она искренне благодарна ему за помощь.

– Это лишь начало, – с улыбкой заверил он. – Джой обязательно станет звездой. Я был бы рад подыскать ей роль, в которой раскрылся бы ее талант певицы. Эта рекламная кампания поможет ей приобрести известность: целый год ее лицо будет видеть вся страна!

Вероника порадовалась, услышав, что Рон оценил певческий талант Джой, и подтвердила, что она чудесно поет.

Беседа продолжалась почти час, за это время они допили бутылку шампанского. Рон осушил три бокала и тому времени, как пора было уходить на ужин, успел влюбиться в Веронику и расцеловал ее на прощание в обе щеки. Вероника пожелала ему удачи на завтрашней деловой встрече. Он посадил Джой и Веронику в такси и помахал им на прощание. Сияющая Вероника повернулась к Джой:

– Он мне нравится! Умный, честный, предлагает превосходные решения для твоей карьеры и от тебя без ума. – Вероника была несказанно довольна. Джой заулыбалась матери.

– Он такой хороший, мама, – у нее перехватило горло от нахлынувших чувств. Мать обняла ее.

– Ты тоже. И я тобой горжусь. – Вероника нисколько не преувеличивала.

– Спасибо, – со слезами на глазах выговорила Джой. Всю дорогу до ресторана она держала мать за руки. Прежде моменты такой близости между ними случались редко, но Вероника надеялась, что сегодняшний станет первым из множества.

Джульетта и Тимми встретили их в ресторане «Бальтазар» в Сохо, который выбрали, чтобы отпраздновать отъезд Джульетты. На этот девичник сама Джульетта явилась в приподнятом настроении: она уже успела раз шесть созвониться с Жан-Пьером Фларианом, сообщить, что приезжает, и обсудить, за какую работу браться сначала. Ей не терпелось также повидаться с Элизабет и Софи, когда та приедет домой на выходные из Гренобля.

Тимми тоже наконец отыскала подходящее здание для приюта, чему была очень рада. А Джой и Вероника выглядели так, словно у них появился общий секрет. После того как заказ был сделан, Вероника объявила собравшимся, что она только что познакомилась с Роном и буквально влюбилась в него. Тимми встретилась с ним накануне, и на нее он тоже произвел благоприятное впечатление.

– За такого человека стоит держаться, – заключила Вероника, и Джой согласилась с ней.

– Значит, всех вас ждут великие дела, – обрадованно подытожила Вероника. – А я, пожалуй, снова начну рисовать, – добавила она, и Тимми удивленно вскинула брови.

– С чего вдруг? Ты же много лет не рисовала. Почему именно теперь?

Свои вопросы она задала таким тоном, словно Вероника объявила о своем решении исполнять танец живота на марокканском базаре.

– А почему бы и нет? Времени у меня хоть отбавляй. Этим летом в Италии я повидала столько великих полотен, что сама вдохновилась.

В отличие от Вероники, ее дочери не пылали энтузиазмом.

– А по-моему, глупо за что-то браться в твоем возрасте, – заявила Тимми. – Тебе это ни к чему. Если ты будешь брать заказы на портреты, то окажешься привязанной к месту, вдобавок чужие люди будут указывать тебе, что и как делать.

– Правильно. Но от этого рисовать мне не разонравится.

Дочери непонимающе уставились на нее. Их увлекали собственные занятия, и она разделяла их радость, однако мысль о том, что матери тоже хочется заниматься увлекательным делом, казалась им нелепой.

– А чем, по-вашему, я должна заниматься?

– Путешествовать иногда, отдыхать, встречаться с друзьями, – ответила Тимми. Джой согласно кивала. Жизнь, которую, по мнению Тимми, полагалось вести Веронике в ее пятьдесят два года, выглядела невероятно нудной.

– Будь рядом, когда ты нужна нам, – добавила Тимми. Впервые в жизни дочери Вероники откровенно заговорили о том, что единственным ее занятием должно быть ожидание, когда она понадобится им. Мать обязана приходить к ним на помощь по первому зову и постоянно ждать его наготове.

– Но я не так часто нужна вам, – возразила она. – Этого мне недостаточно. Я уже несколько лет пытаюсь решить, чем заняться теперь, когда все вы выросли. Даже папа в завещании написал, что я должна снова начать рисовать. И кстати, Николай просил меня написать его портрет, когда он в следующий раз приедет в Нью-Йорк.

– Будь с ним осторожна, – со смехом предостерегла Джой. – Когда мы были на яхте, его тянуло к тебе, словно магнитом.

– Вряд ли, – покачала головой Вероника, улыбаясь дочерям. – Но написать его портрет было бы интересно. У него очень выразительное лицо.

– И впечатляющая яхта, – подхватила Джой. Впечатлений ей и Джульетте хватило на несколько недель.

– Слава богу, об этом тебе незачем беспокоиться, мама, – ласково добавила Джульетта. – Тебе не надо ни выходить замуж, ни встречаться с кем бы то ни было. Ты абсолютно самодостаточна.

Она не хотела обидеть мать, но от этих слов на Веронику накатила гнетущая тоска.

– Я не стала бы встречаться или выходить замуж только по финансовым соображениям. Но охотно встречалась бы с тем, кого люблю.

Услышав это, ее дочери явно испытали неловкость.

– Ну нет, это тебе ни к чему, – отмахнулась Тимми, но Вероника не пожелала сменить тему.

– А если бы мне и вправду захотелось? Если бы я полюбила?

Дочери уставились на Веронику, словно она сошла с ума.

– Николая? – ужаснулась Джой.

– Нет, не Николая. Кого-нибудь. Кого угодно. Как бы вы к этому отнеслись?

– Решили бы, что ты спятила, – не задумываясь, выпалила Тимми. – Зачем тебе эта головная боль, в твоем-то возрасте? И потом, женщине твоих лет приличных мужчин все равно не найти. Все они давно женаты, – она ухитрилась одним махом разрушить все надежды. – Даже среди моих ровесников приличных и неженатых уже не осталось, а уж среди твоих и подавно. Мама, тебе лучше жить так, как ты живешь сейчас, и потом, у тебя есть мы.

От такой душевной слепоты и черствости у Вероники перехватило дыхание. И вместе с тем это было откровение.

– Да, у меня есть вы, но все вы заняты, у вас своя жизнь, как и должно быть. Часто ли мы находим время для разговоров? Не очень. Раз в неделю? Каждые десять дней? Все вы хотите найти себе пару – так почему я не могу?

Но девочки, по-видимому, хотели лишь одного: чтобы она была рядом в случае необходимости и не беспокоила их все остальное время. И ее одиночество их ничуть не заботило. Напротив, полностью устраивало.

Дочери снова окинули ее такими взглядами, словно она лишилась рассудка, а потом Джой сменила тему, и все заговорили о Роне и завтрашней встрече с представителями косметической компании. Джульетта пела дифирамбы своему шато, Тимми разглагольствовала о своем приюте для бездомных. Но мысль о том, что и у Вероники может быть насыщенная жизнь, новое увлечение или возврат к прежнему, или даже встречи с кем-нибудь, не вызывала у них ничего, кроме равнодушия, и казалась абсурдом. Предполагалось, что она так и просидит всю жизнь на привязи, в ожидании, когда понадобится детям. Вероника вдруг поняла, что для дочерей она на самом деле не человек – она вещь. Предмет, существующий для их удобства. Бюро услуг. Вернувшись вечером домой, она думала о том же. Мнение дочерей угнетало ее. Они абсолютно не интересовались ее счастьем и благополучием. Когда позвонил Эйдан, она рассказала ему об этом разговоре.

– Дети неблагодарны, – сказал он. – Вот почему я никогда не стремился заводить их. Уверен, им даже в голову не приходит, что ты хочешь быть с близким человеком, что ты устала вечно быть одна и можешь быть счастлива с мужчиной.

– Послушать их, так мне сто лет от роду, – пожаловалась Вероника, уязвленная черствостью и эгоизмом дочерей. Она постоянно беспокоилась о том, счастливы ли они, а они отказывали ей в праве быть счастливой.

– Нет, – резонно возразил Эйдан, – просто для них ты мать, существо без возраста и вне времени, ты сверхчеловек, у которого нет собственных потребностей и желаний. Они считают, что можно вытаскивать тебя из шкафа всякий раз, когда им надо, чтобы ты утешила их или расхлебала заваренную ими кашу, а потом, когда все уладится, запихивать тебя обратно. Как пылесос, – добавил он, и она засмеялась, представив себя в виде пылесоса.

– Вот именно, – согласилась Вероника. – Слушать их было невыносимо. Им нет до меня никакого дела. До них даже не доходит, что и у меня есть чувства. Они думают, что я робот. Не желают даже, чтобы я снова рисовала – уверены, что в этом нет смысла, зачем утруждать себя?

– Ну, а я хочу, чтобы ты снова начала рисовать. И считаю, что ты снова должна начать писать портреты.

– Я как раз думала об этом, – призналась она, не упоминая о Николае. Вряд ли Эйдан одобрит то, что она согласилась написать именно этот портрет.

– Когда возвращаешься? – жалобно спросил он.

– Пока не знаю. Нам с Тимми еще надо дать свидетельские показания для суда.

Джульетта дала показания несколько дней назад, до отъезда во Францию, и сообщила остальным, что вопросы показались ей нудными, а их цель – сомнительной. По настоянию Брайана, Джой предостояло дать показания дома, в Лос-Анджелесе.

– Как только с показаниями будет покончено, я смогу вернуться.

– Только поскорее, пожалуйста, – попросил он грустным голосом. О ее состоянии, домах и картинах Эйдан перестал заговаривать еще за неделю до ее отъезда из Парижа, и Вероника надеялась, что со временем он примирится с этим обстоятельством или просто забудет о нем.

Они закончили разговор, но Вероника продолжала думать о дочерях и о том, что услышала от них сегодня. Теперь она даже не представляла, сможет ли рассказать об Эйдане, если выяснилось, что дочери считают ее настолько старой, что не представляют, зачем ей встречаться с кем-нибудь, и уверены, что она должна до конца жизни куковать в одиночестве. И что же ей делать? «Да, и кстати… У меня есть любимый человек на одиннадцать лет моложе меня, и мы с ним подолгу не вылезаем из постели…» После сегодняшнего разговора за ужином сказать девочкам такое немыслимо. Скрывать существование Эйдана ей претило. Но ведь дочери недвусмысленно дали ей понять, что ее жизнь их не интересует – мало того, у нее вообще не должно быть ни насыщенной жизни, ни увлечений, ни мужчины. Только путешествия, друзья и они, дети. По-своему девочки любили ее, но в своем эгоизме никогда не задумывались о том, что нужно ей. В этом они мало чем отличались от своего отца, который всю жизнь считался лишь с самим собой и своими желаниями. Отношения с дочерьми действительно напоминали улицу с односторонним движением, только Вероника этого не хотела, а девочек это полностью устраивало. Они наверняка придут в ужас, узнав, что их мать и Эйдан любят друг друга. Вероника с грустью поняла, что дочери совсем ее не знают и не желают знать, какой она человек на самом деле. Им достаточно и того, что она одинока – значит, всегда в их распоряжении. Вероника в который раз поблагодарила судьбу за Эйдана: не будь его, с одними детьми она была бы несчастна. Правда, Эйдан сказал, что все дети неблагодарны по натуре, но она в этом сомневалась.

Процедура снятия показаний по иску Берти прошла для Вероники без особых событий, хотя и растянулась надолго – на пять часов, с кратким перерывом на обед. Все происходило в офисе Брайана Маккарти, в конференц-зале. Арнольд присутствовал там же ради оказания моральной поддержки, в которой Вероника не нуждалась. Брайан произвел на нее хорошее впечатление, она решила, что он и вправду превосходный адвокат: о своих возражениях он заявлял своевременно, вдобавок коротко проинструктировал Веронику заранее, на какие вопросы отвечать не следует и как не попадаться в ловушки, расставленные адвокатом Берти. Вероника явилась на допрос полностью подготовленной, ответила на множество финансовых вопросов и, как она сказала Эйдану по телефону позднее, это было невыносимо скучно.

Ожидалось, что и допрос Тимми пройдет гладко. Брайан объяснил ей, чего не следует говорить и чего надо остерегаться. Но Тимми явилась на допрос в скверном настроении, думая лишь о собственных неудобствах и считая всю эту затею никому не нужной. Она едва справлялась с работой, ей пришлось отменить встречу с риелтором и повторный осмотр дома, который ей понравился. Тимми просила Брайана перенести допрос на другой день, а когда он не сумел, разозлилась на него. И принялась спорить с ним из-за вопросов, на которые он посоветовал ей не отвечать.

Адвокат Берти давил на Тимми гораздо сильнее, чем на Веронику, и словно напрочь забыл о вежливости. Берти просидел весь допрос со злорадной ухмылкой. Не прошло и часа, как Тимми начала закипать, а адвокат Берти намеренно разжигал ее раздражение. В итоге Тимми разозлилась на Брайана, который якобы медлил с возражениями. К концу допроса Брайан был вне себя, Тимми в ярости, а адвокат Берти выглядел довольным. Едва покинув конференц-зал, Тимми высказала Брайану все, что думала о нем и его действиях во время процедуры, вдобавок заявила, что с этим допросом только попусту потеряла время. Вскипев, Брайан молча ушел, и Тимми тоже поспешила на работу.

К себе в офис она прибыла, готовая сорвать злость на ком угодно. Звонок Брайана стал для нее полной неожиданностью: она не думала, что ему хватит духу названивать ей после того, как он не сумел справиться со своими прямыми обязанностями.

– Предлагаю вам сделку, – с места в карьер заявил он, когда она ответила на звонок.

Тимми мгновенно узнала голос и разозлилась пуще прежнего. Арнольд уже звонил ей и уговаривал помириться с Брайаном, пока тот не ушел в разгар процесса. Им нужен был именно Брайан, он считался лучшим адвокатом в городе, грубостью по отношению к нему Тимми ничего бы не добилась. И вот теперь Брайан звонил ей сам.

– Какую? – процедила она.

– Не знаю, в чем я провинился – может, вы меня просто невзлюбили, или же отыгрываетесь на мне за то, что ваш сводный брат урод, или просто ненавидите мужчин. А может, все дело в ваших проблемах с отцом. Если так, мне очень жаль. Но либо мы приходим к взаимопониманию, либо я отказываюсь от вашего дела. Я звоню узнать, можем ли мы поужинать как два цивилизованных человека и попробовать прийти к какому-нибудь решению мирным путем. Если и после этого ужина вы не перестанете злиться на меня, я умываю руки. Но в таком состоянии, как сейчас, я не могу добиться справедливого решения для вашей семьи, а лишние осложнения не нужны ни мне, ни вам. Ну, что скажете? Поужинаем? Ресторан выбирайте сами. Может, в «Двадцать одно»?

Он назвал один из лучших ресторанов города, любимое место Тимми.

– Какая вам разница, как я к вам отношусь? – рявкнула она в телефон, застигнутая врасплох приглашением. Похоже, ей и вправду нравилось срываться на нем. По крайней мере, она давала выход своей злости.

– Я неплохой человек и такого отношения не заслуживаю. Лишнее дело мне ни к чему, я взялся за него только потому, что я в долгу перед Арнольдом. Дело мелкое, приличных денег на нем не заработаешь, а ваш сводный брат – подонок. Все мы это знаем. А с Арнольдом мы уже в расчете. Неприятности мне не нужны, но мне не нравится, как этот ничтожный подонок мстит вам при помощи своего гнусного адвоката. Я хотел бы помочь вам, но только если мы будем действовать, как одна команда. Не будет команды – не будет и дела, и я ухожу, – он даже не пытался юлить, говорил с ней честно и прямо, и несмотря на всю неприязнь Тимми, эта речь произвела на нее впечатление.

– Извините, кажется, сегодня я погорячилась. Так обидно было терять время, у меня пропал целый день. А я нужна своим клиентам, и у меня много других дел.

Одна из подопечных Тимми только что попала в психиатрическую больницу после попытки самоубийства, и Тимми хотела навестить ее.

– Вот и у меня тоже. Но так устроены допросы: на них неизбежно тратится уйма времени. Вашу мать допрашивали еще дольше, чем вас.

– Ей все равно больше нечем заняться, – отмахнулась Тимми, и это неприятно царапнуло Брайана. Тимми выглядела очень жесткой и, похоже, злилась на весь мир.

– Так мы идем ужинать?

Приглашение выглядело пристойно, Тимми не смогла придумать причину для отказа поужинать с ним после всего, что сама только что сказала. Некоторое время она колебалась, а потом решила рискнуть.

– Хорошо, в «Двадцать одно». Когда?

Благодарности она его не удостоила.

– Может, завтра вечером?

Она как раз была свободна.

– Хорошо.

– Если хотите, после ужина я откажусь от вашего дела. Как скажете.

– Смелое решение, – она слегка смягчилась.

– Да, я смелый человек. Бывало и хуже. Терять работу я не боюсь. Несмотря на все расходы, – он рассмеялся.

– Вот что я вам скажу: если этот вечер не примирит меня с вами, за ужин плачу я, – предложила она.

– Так не пойдет, – отказался он. – Я плачу за ужин, а вы говорите, хотите, чтобы я ушел, или нет. Проще простого.

– Это не значит, что я вас терпеть не могу, – смутилась она. – Я просто вспылила. Ненавижу тратить время зря. И Берти тоже ненавижу.

– Он это заслужил, а я нет. В любом случае ситуация может быть выгодной нам обоим, мы можем расстаться друзьями. Если вы захотите, чтобы я продолжил работу, мы будем выступать как одна команда. Если захотите уволить меня, это сэкономит нам силы, и мы все равно будем друзьями. В сущности, мне все равно, даже если вы откажетесь от моих услуг. Это выгодная сделка.

И весьма оригинальное предложение. Он сумел впечатлить Тимми.

– Заехать за вами? Где вы живете?

– Недалеко от центра, – ответила Тимми. – Я возьму такси.

Он не сказал, что живет примерно там же, в Трайбеке: судя по тону, Тимми твердо вознамерилась добраться до ресторана сама.

О предложении Брайана она не сказала никому, но на следующий день приехала в «Двадцать одно» к половине седьмого, как и было условлено. Брайан ждал в баре за бокалом «Удара быка». Коктейль выглядел соблазнительно, и Тимми заказала себе такой же. У нее выдался трудный день: она навестила свою подопечную в психиатрической больнице, а потом узнала, что еще один ее клиент, с которым она дружила, накануне ночью покончил с собой. Его уже забирали с улицы десяток раз, но он всегда возвращался обратно. На этот раз ему нашли приличное жилье, но после улицы он чувствовал себя в доме так одиноко, что не выдержал и повесился. С подобными трагедиями Тимми сталкивалась постоянно, но этот человек по-настоящему нравился ей. Она уже подумывала отменить ужин, но решила все-таки приехать. «Удар быка» помог, ей немного полегчало.

– Трудный день? – спросил Брайан, взглянув ей в глаза.

– Очень, – она улыбнулась и решила, что расскажет ему о случившемся за ужином.

– Не знаю, как вы вообще держитесь. Моя работа не из легких. А моя мать – психиатр, ее специальность – подростковые суициды. От такой работы я бы сам повесился. А она на редкость жизнерадостный человек.

– Почему она занялась именно самоубийствами?

– У нее была сестра-близнец, которая покончила с собой, когда им было пятнадцать. Для матери это способ вернуть долг. А вы? Почему вы работаете с бездомными?

– Когда я училась в аспирантуре, я проходила стажировку в приюте для бездомных. И втянулась.

– Где вы учились? – с любопытством спросил он, все еще пытаясь понять причину ее жесткости и злости. Тем временем освободился их столик, они заняли места за ним.

– Сначала в Принстоне, а магистерский диплом получила в Колумбийском университете. А вы учились в Гарварде, я знаю, – уважительно добавила она, постепенно осваиваясь в общении с этим человеком. Он и вправду оказался интересным собеседником.

– Только богу известно, как мне это удалось. Оценки у меня были паршивые вплоть до поступления в школу права, зато потом я взялся за ум. Раньше меня привлекал только спорт, а учебу я считал неизбежной расплатой за возможность играть в футбол. Мне понадобились годы, чтобы понять, что в жизни есть немало интересного помимо спорта: девушки, работа, на которой тебя вряд ли затопчут насмерть и где найдется применение мозгам. Например, в сфере закона. Но спорт присутствовал в моей жизни всегда, – признался он. И вправду он был атлетически сложен.

– До сих пор? – удивилась она.

– Вообще-то, нет. Футбол я бросил еще во время учебы. Теперь я катаюсь на лыжах и играю в теннис – скорее, балуюсь, чем занимаюсь всерьез. Времени нет.

– Это мне хорошо знакомо. Когда-то и у меня была насыщенная жизнь, а теперь я работаю по восемьдесят-девяносто часов в неделю. Зато некогда маяться дурью.

– Звучит жестоко, – сочувственно откликнулся он.

– Бездомным тоже не позавидуешь.

И она рассказала ему о том, что решила открыть приют на деньги, завещанные ей отцом, и уже присмотрела дом в Вест-Сайде.

– Я хочу помочь в первую очередь женщинам и девушкам, – неуверенно продолжала она, – но точно пока не решила… Просто им не выжить на улицах. Это слишком тяжело физически. Кое-кого из мужчин мне удается вытащить, но я каждый день вижу, что такие попытки с женщинами чаще всего не проходят.

Он кивнул. У нее было доброе сердце, хоть она и окружила его колючей проволокой. Брайан с удивлением отметил, что, несмотря на все трения, Тимми ему нравится.

Они отлично поужинали, Тимми понемногу расслабилась, разговор зашел о живописи, музыке, обо всем, чем им нравилось заниматься, когда находилось свободное время. По-видимому, Брайан был таким же трудягой, как и она. После нескольких бокалов вина он признался, что год назад расстался с подругой. Они прожили вместе пять лет.

– Почему так получилось? – спросила Тимми.

– Она вышла замуж за моего лучшего друга и однокашника. По-видимому, с ним ей было веселее, чем со мной, он не посвящал работе все свое время. Он мануальный терапевт бейсбольной команды «Нью-Йорк Метс». Несколько раз он доставал мне контрамарки, а я отдавал их своей девушке. Так все и вышло. У каждого своя беда. Теперь я снова один, но это даже к лучшему. На свидания у меня нет времени.

– И у меня тоже, – решительно заявила Тимми, а потом не выдержала и призналась: – Два года назад я расторгла помолвку. Он изменял мне, а предыдущий мой парень изменял с моей лучшей подругой. И я поняла, что с меня хватит. Два страйка – и все, фиаско.

– Ну нет! – возразил он с добродушной улыбкой. – Надо просто разогнать прежнюю команду и набрать новую. Порой достаточно только сменить команду вместо того, чтобы бросать игру. Все мы ошибаемся, – он улыбнулся ей и вдруг заметил, какая она симпатичная, когда не сердится. Он мог бы назвать ее красивой, если бы не познакомился с ее матерью – вот она показалась ему настоящей красавицей и к тому же очень милой. С трудом верилось, что Тимми ее дочь. Впрочем, говорить об этом Тимми он не собирался.

– Я уже два года ни с кем не встречалась, – призналась Тимми. – И как-то не тянет.

– В вашем возрасте отказываться от встреч бессмысленно, – высказался он, но наконец понял, чем отчасти вызвано ее раздражение. Ее душевная рана до сих пор была свежа. – Вам необходимо вернуться в игру, – он расплатился по счету и улыбнулся ей. – Ну, так что скажете? Я ухожу?

Она улыбнулась в ответ.

– Я прекрасно провела время, – впервые за весь вечер по-настоящему мягко и дружески произнесла она.

– Я тоже. Но сейчас речь не об этом. Я уволен?

– Пожалуй, нет, – смущенно ответила она.

– Вот и хорошо, потому что в любом случае я намерен снова пригласить вас на ужин. Будем жаловаться на свою каторжную работу и ныть, что у нас совсем нет личной жизни, потому что наши бывшие нам изменяли, – он состроил гримасу. – Если вдуматься, звучит кошмарно. Давайте лучше поищем другие темы для разговоров.

– Спасибо за ужин, – поблагодарила Тимми, когда они вышли из ресторана.

– А вам спасибо за то, что не уволили меня. Вас подвезти? Я живу в Трайбеке.

Она кивнула, в такси они разговорились о команде «Метс» и их перспективах на следующий сезон. Брайан оказался приятным собеседником, Тимми было легко с ним. И действительно, он был неплохим человеком – теперь Тимми в этом не сомневалась. Он высадил ее у Вест-Виллидж и попросил таксиста подождать, пока они закончат разговор.

– У вас есть собака? – спросил он. Тимми с озадаченным видом покачала головой.

– Нет, а что?

– И у меня нет, а жаль. Мы могли бы вместе выгуливать собак.

Она рассмеялась. Вечер и вправду удался.

– Было здорово, – с улыбкой сказала она.

– Мне тоже понравилось. А я уж думал, после ужина вы меня уволите.

Усмехаясь, он проводил ее до двери дома, затем вернулся к машине и помахал на прощание. У Тимми давным-давно не случалось таких приятных вечеров. Продолжая улыбаться, она поднялась к себе в квартиру. К тому времени Брайан вышел из такси в Трайбеке.

Глава 19

В аэропорту Ниццы Джульетта взяла напрокат машину и поехала в Сен-Поль-де-Ванс. Там она забронировала номер в отеле и собиралась подыскать какой-нибудь дом, где могла бы жить, пока в шато идет ремонт и для жизни он непригоден. Риелтор, который занимался оценкой стоимости шато, уже ждал ее. По дороге в отель Джульетта заехала к Элизабет и столкнулась с Софи, достающей из машины покупки. При виде ее Софи просияла.

– Ты вернулась! – воскликнула она так радостно, словно они были давними подругами. Джульетта тепло обняла ее, с удивлением ощущая, что с этой девушкой ее связывают прочные узы, видимо, все дело было в общем отце и наследстве, которое он оставил Софи.

– Как хорошо, что ты приехала на выходные! Я как раз хотела повидаться с тобой.

– Я стараюсь приезжать домой так часто, как только могу, чтобы проведать маму.

Они вошли в маленький коттедж. Элизабет искренне обрадовалась Джульетте и пригласила ее на ужин: она как раз готовила потофё – тушеное мясо с овощами, которое Джульетта очень любила. А Софи объявила, что ее мама готовит лучшие аши Пармантье[3] и конфи де канар[4] во всей округе. В аши Пармантье по традиции добавляли остатки мясного фарша или мелкие кусочки говядины или утки, это блюдо прекрасно утоляло голод, особенно холодными зимними вечерами.

За ужином они приятно побеседовали, затем Джульетта попрощалась с хозяйками дома и направилась в отель. К тому времени она настолько устала от перелета и радостной встречи, что уснула мгновенно, едва успев забраться под одеяло. Она прекрасно провела вечер с Элизабет и Софи. В разговоре за ужином Софи с гордостью объявила, что обновила гардероб для учебы на деньги, которые Джульетта заплатила за ее долю шато. Новые шторы на окнах Джульетта заметила сама. В жизни матери и дочери Марнье появились маленькие радости, которых прежде они были лишены.

На следующее утро Джульетта позвонила Жан-Пьеру и отправилась к нему в офис, посмотреть на проект, над которым он работал. Жан-Пьер занимался переделкой кухни в ее шато и уверял, что ремонт обойдется совсем недорого. Шкафы предполагалось приобрести в ИКЕА, пол выложить досками от старого амбара. Объяснив все это, Жан-Пьер умолк и с улыбкой ждал, когда Джульетта оценит и одобрит его план.

– А я уж боялся, что вы передумали, – признался он.

– Ну уж нет! – Она удивилась, что это вообще пришло ему в голову. – Я просто занималась неотложными делами и продавала булочную. Кстати, очень выгодно продала, – ликуя, добавила она. – А заодно и старое оборудование, которое до сих пор хранила.

Для ремонта в шато она решила собрать все деньги, какие только удастся.

Они пообедали вместе, опять заказав «сокка», а затем поехали в шато, чтобы скорректировать планы. Жан-Пьер сказал, что сможет приступить к работе через неделю. А через два дня Джульетте позвонил риелтор с известием, что нашел для нее маленький коттедж в Биоте, который можно снять за совсем небольшую сумму до переезда в шато. Джульетта осмотрела коттедж вместе с Жан-Пьером, который одобрил его. От дома Жан-Пьера до коттеджа было всего несколько миль, архитектор счел расположение удачным и сказал, что места здесь безопасные.

В воскресенье вечером, накануне отъезда Софи в Гренобль, Джульетта повезла Жан-Пьера ужинать к Марнье. Элизабет приготовила свой знаменитый аши Пармантье. Жан-Пьер трижды просил добавки, Джульетта – дважды. Уезжая, Джульетта обняла Софи и пообещала поддерживать связь с ней эсэмэсками и по электронной почте.

– Мне понравились ваши друзья, – заметил Жан-Пьер, когда вез Джульетту домой.

Помедлив минуту, она робко взглянула на него.

– Они не просто друзья. Софи – моя сестра, правда, сводная. Ее мать и мой отец были… – она смутилась, и он кивнул, сообразив, в чем дело. – Мы узнали обо всем только после его смерти. Мне тоже они нравятся.

– Хорошо, что вы навещаете их по-дружески.

Джульетта кивнула. Она думала о том же самом.

– Здесь такое часто случается, – продолжал он. – Так было всегда. При королевском дворе жило множество внебрачных детей, люди часто растили чужих дочерей или сыновей. Французы – непростой народ, – с улыбкой добавил он. – Но ваш отец не француз.

– Моя мама наполовину француженка. Ее мама была француженкой, и ее бабушка с дедушкой тоже.

– Значит, и вы француженка, – его взгляд заметно потеплел. – У нас сильные гены.

Ее и вправду всегда тянуло во Францию – она сама не знала, почему. А Жан-Пьер просто радовался, что она здесь. Он высадил ее возле коттеджа и пообещал заехать за ней на следующий день. Работу в шато он предвкушал с нетерпением, охотно согласился помочь переделать его в отель и понимал, как много эти планы значат для Джульетты. Ее приезд в Сен-Поль-де-Ванс казался ему знаком судьбы.

В тот же день, когда Джульетта улетела во Францию, у Джой было назначено прослушивание в рекламном агентстве, которое готовило рекламу для крупной косметической компании. После прослушивания Джой позвонила матери и сообщила, что все прошло успешно. Она надеялась, что ее утвердят, и Рон тоже так считал. На собеседовании Джой выглядела шикарно, пребывала в радостном возбуждении и той же ночью улетала в Лос-Анджелес.

– Сообщи мне, когда что-нибудь выяснится, – попросила Вероника.

Она успела убедиться, что Рон действительно озабочен карьерой Джой и оказывает ей всяческую поддержку. И Джой выглядела более уверенной, чем раньше, вдобавок Рон старался не отнимать у нее время на прослушивания, которые он считал бесперспективными. Зато агент Джой предлагал ей браться за все сразу. А Рон хотел, чтобы она научилась быть разборчивой. И считал, что участие в общенациональной рекламной кампании станет поворотным моментом ее карьеры и обеспечит рекламу прежде всего ей самой. Веронику не покидала мысль, что Пол дал каждой из дочерей возможность исполнить свою мечту, даже ту, о которой они раньше не подозревали, – например, Джульетте и в голову не приходило переделать шато в отель.

Вероника по-прежнему сочувствовала Берти, понимала, почему он злится, и надеялась, что он все-таки пересилит себя и добьется хоть чего-нибудь в жизни. Девочки, похоже, двигались в верном направлении, и выбранный путь много значил для них.

С тех пор как и Джой, и Джульетта покинули Нью-Йорк, Вероника скучала по ним, но ни словом не обмолвилась об этом Эйдану. Она знала, что он и без того считает ее привязанность к детям чрезмерной, особенно потому, что все они уже взрослые. А дочери были явно в меньшей степени привязаны к ней, и Вероника считала, что в их возрасте это нормально. И все-таки ей было обидно сознавать, что девочки считают увлечение рисованием излишним для нее и уверены, что для этого занятия она уже слишком стара. Еще обиднее было думать, что, по их мнению, близкого человека она не заслуживает. Но к счастью, у нее был Эйдан, так что мнение дочерей не имело особого значения, хоть о существовании Эйдана они не знали.

На следующее утро ей позвонил Николай. Он прибыл в Нью-Йорк и выразил желание повидаться с ней.

– Когда начнем? – спросил он низким голосом, со своим резким акцентом.

– Что начнем?

Вероника точно знала, что он не имеет в виду романтические отношения. Она слишком стара для него, если вспомнить, с какими юными девушками он обычно появлялся на людях. В Риме Вероника успела рассмотреть его спутницу, которую Николай выгнал в спальню.

– Я про свой заказ. Мой портрет.

– Так вы серьезно? – изумилась она.

– Разумеется. Помните, я говорил вам об этом на яхте, когда мы ужинали с вами и вашими дочерьми?

– Николай, но я уже много лет не рисовала. Портрет вам может не понравиться.

– Я вам доверяю. Так когда начнем? – снова спросил он. Вероника растерялась: даже принадлежности для рисования она давным-давно уже не покупала. – Завтра у меня будет свободное время. Я проведу в Нью-Йорке четыре дня.

Она слушала и пыталась сообразить, как теперь быть.

– Да, мы можем начать. Заодно я сделаю фотографии и видео, чтобы потом закончить портрет, – четырех дней вполне хватит для эскизов, а потом она завершит работу над портретом уже не торопясь. – Хорошо, я подготовлюсь. Значит, завтра в десять?

– Прекрасно. А потом мы пообедаем. Согласны?

– Да, – от волнения у нее перехватывало дыхание. Ей не верилось, что она действительно согласилась писать портрет Николая. А если она уже утратила все прежние навыки?

Она поспешила в салон художественных принадлежностей, купила масляные краски, приблизительно подходящий по размеру холст, мольберт, скипидар и кисти – атрибуты давно заброшенного ею ремесла. Нервничая и чувствуя себя неловко и глупо, она собрала покупки, отнесла их домой, разложила в кухне, освещение в которой сочла наиболее подходящим, и притащила туда же удобное кресло для Николая.

Тем вечером она не сказала Эйдану о предстоящем сеансе ни слова, потому что тогда пришлось бы объяснять, что она согласилась писать портрет Николая. Но возбуждение чувствовалось в ее голосе, и Эйдан заметил это.

– Ты что-то затеяла, я точно знаю, – добродушно упрекнул он, с облегчением думая, что отъезд дочерей из города не стал для Вероники тяжелым ударом. Она не знала, когда вновь увидится с Джульеттой или Джой, а Тимми, как уже понял Эйдан, не проявляла особой заботы о матери. Эйдану не нравилось, что Вероника подолгу остается совсем одна, когда она не с ним.

– Да так, просто решила опробовать кисти и краски, – отозвалась она. – Накупила их сегодня утром.

– Давно пора. Берись за дело, – он был занят подготовкой к следующей выставке, которая отнимала у него все время.

Вероника последовала совету, слегка смущенная тем, что не сказала Эйдану всей правды. Николай прибыл на следующее утро ровно в десять. Здороваясь, он по-медвежьи обнял ее, она сварила ему кофе и усадила на приготовленное кресло в кухне. Наброски она сделала так легко, что не поверила своим глазам, потом взялась за фотографии и видео, попросив Николая двигаться свободно и стараясь разглядеть его лицо во всех ракурсах, чтобы выбрать наиболее выгодный. Они сошлись во мнении, что на портрете он должен быть изображен в три четверти, он одобрил предложенный размер холста и сказал, что именно его он и имел в виду. К удивлению Вероники, от ее недавней нервозности не осталось и следа, как только она погрузилась в работу. Она успела поработать над подмалевком и набросала несколько эскизов в блокноте, которые показала Николаю, когда они решили сделать перерыв.

– Очень хорошо, – оценил он и одобрительно кивнул, а потом сообщил, что заказал столик в «Ла Гренуй» – одном из самых элегантных ресторанов Нью-Йорка.

Покончив на сегодня с набросками, Вероника тщательно вымыла руки и быстро переоделась в черный костюм от «Шанель». Машина Николая ждала внизу. Они промчались от Пятой авеню до Пятьдесят второй улицы между Пятой и Мэдисон авеню, потом прекрасно пообедали, беседуя об искусстве, портрете Николая и его великолепной яхте. Вскоре он улетал на другую свою яхту, которую держал в южной части Тихого океана. Он объяснил, что вторая яхта размерами поменьше, чем та, на которой побывала Вероника. Общаться с Николаем было удивительно легко и весело, а после обеда, вернувшись домой, Вероника снова взялась за доработку эскизов, сделанных утром. Работа продвигалась неожиданно быстро и успешно.

На следующее утро Николай приехал снова. Вероника так и не рассказала Эйдану, чей портрет пишет, – просто объяснила, что все-таки взялась за рисование и что очень довольна этим, но тревожить Эйдана упоминаниями о Николае не стала. В тот день сеанс продолжался три часа, в третий – два, а в последний день Николай смог уделить ей только один час, за который она сняла еще видео, сделала несколько фотографий и наконец заключила, что ей хватит материалов для дальнейшей работы. Отнимать у него больше времени ей не требовалось.

– Сообщите мне, когда портрет будет готов, и я напишу вам, куда его отослать. Ста тысяч долларов будет достаточно? – спросил Николай, доставая чековую книжку. Вероника поспешила возразить:

– Нет-нет, хватит и десяти. Или пяти. Только без глупостей, пожалуйста, не надо пока платить мне. Сначала посмотрите, понравится ли вам портрет. Когда я закончу его, я отправлю вам фотографии.

– Нет, десять тысяч – это слишком мало, – отрезал он. – Вы же не уличный художник, а мастер, – объяснил он, и Вероника засмеялась.

– Об этом поговорим потом, – мягко предложила она. – Может, вам еще не понравится.

– Вряд ли, – он кивнул в сторону ее набросков. – Мне уже нравится.

– Спасибо, Николай.

Он снова обнял ее на прощание и ушел, и следующие три дня она неистово работала над портретом, пока его лицо еще было свежо в ее памяти. Внезапно оказалось, что у нее нет охры, которая требовалась для фона. Она совсем забыла про охру, поскольку давным-давно не писала красками.

Поспешив в магазин, она купила и охру, и еще одну краску, которую всегда любила за то, что та придавала коже теплый оттенок, вдобавок выбрала еще несколько кистей. Погруженная в мысли о портрете, она сошла с тротуара, чтобы подозвать такси и ехать домой. Краем глаза она заметила, как что-то несется на нее во весь опор, и не успела опомниться, как какой-то курьер на велосипеде сбил ее. Отлетев в сторону, она ударилась о бордюр, ее пакет взлетел в воздух. Кто-то пронзительно завизжал. Такси, которое она подзывала всего секунду назад, остановилось, скрипнув тормозами, водитель выскочил из машины и бросился на помощь. Какие-то прохожие подобрали сумочку и пакет Вероники и поставили рядом с ней. Лежа на тротуаре, Вероника растерянно смотрела на курьера и таксиста. В левом плече она ощущала острую боль, но не могла понять, почему, а когда попыталась сесть, то не смогла. Таксист понял, что она серьезно пострадала, и попросил кого-нибудь из прохожих позвонить в службу «911». Курьер явно запаниковал.

– Я не заметил, что вы сошли с тротуара! – уверял он.

У Вероники кружилась голова, она никак не могла сосредоточить на нем взгляд. Водитель такси просил ее не двигаться, но она все равно не смогла бы, даже если бы хотела. Левая сторона ее тела, казалось, разбилась на миллион осколков. Потом вдруг совсем рядом завыла сирена, Вероника почувствовала, как ее поднимают и кладут на носилки. Сирена завыла еще громче, и Вероника вдруг поняла, что ее везут на «Скорой помощи» по улицам, а врач меряет ей давление и прикладывает к лицу кислородную маску.

– Все будет хорошо, – уверял он, но уже заметил, что и рука, и ступня пациентки повернуты под странным углом, значит, переломы неизбежны. Веронику стошнило, от унижения она была готова провалиться сквозь землю.

Ее доставили в больницу Ленокс-Хилл, в приемную «Скорой помощи». Врач остался, чтобы помочь заполнить бумаги, сестры принялись расспрашивать Веронику о страховке и возрасте, носит ли она зубные протезы или очки, о религиозной принадлежности, аллергиях и лекарствах, которые она принимает постоянно.

– Кажется, у меня сломана рука, – простонала она. – Или шея. Везде болит.

Ее укрыли теплым одеялом и пообещали, что врач скоро подойдет, но обезболивающего пока не дали, и ей пришлось терпеть боль и неизвестность, гадая, что с ней случилось. Курьера, который сбил ее, она даже не заметила. И теперь чувствовала себя глупо, мучалась от боли во всем теле и от тошноты.

– Может быть, позвонить кому-нибудь из ваших близких? – спросила сестра. Вероника хотела бы позвонить Эйдану, но боялась напугать его. Потом она подумала о Тимми, но отвлекать ее от работы не стоило, тем более что пока неизвестно, насколько сильно она пострадала. Она ведь не умирает, ей просто больно. Наверное, это всего лишь вывих или растяжение.

Пытаясь приглушить тошноту, она задремала, но вскоре подошедший врач разбудил ее, спросил, что случилось, и приступил к осмотру. Ей сделали рентген левой стороны тела, врач изучил снимки и сообщил ей печальные вести.

– Ну что ж, могло быть и хуже, – философски начал он. – Он мог отбросить вас на проезжую часть, и тогда на вас наехала бы машина. Или вы могли удариться головой о бордюр. У вас сломана щиколотка и запястье. Думаю, мы обойдемся без штифтов. Оба перелома чистые, без осколков. Некоторое время мы подержим вас на вытяжке и наложим гипс. Недель через пять все будет в порядке. Вы живете одна?

Вероника кивнула, от шока и боли смутно сознавая, что происходит.

– В таком случае мы оставим вас на пару дней в больнице. Передвигаться вам придется с помощью костылей, а с переломом запястья это будет затруднительно.

Руку она сломала, с силой ударившись о тротуар, но поскольку была правшой, то рассчитывала как-нибудь справиться и, может быть, даже продолжить рисовать.

Вскоре ее отвезли в ортопедическую операционную, поставили капельницу, от которой она уснула и проснулась уже в послеоперационной палате. Медсестра в голубой робе звала ее по имени и предлагала лед.

– Как вы себя чувствуете? – спросила медсестра.

– У меня слабость, – ответила Вероника и хотела уснуть, но ее снова разбудили. Медсестра объяснила, что даст ей обезболивающее, когда она немного придет в себя, а потом ее отправят в обычную палату. В приемной «Скорой» Вероника назвала сестрам номер своей страховки, и ей пообещали отдельную палату.

В эту палату ее и привезли два часа спустя, затем дали обезболивающее, и Вероника затихла, чувствуя себя все так же глупо и не вполне понимая, что произошло. Она убеждала себя, что в случившемся виновата сама, как в тот раз, когда она чуть не попала под «Феррари» в Риме, но в глубине души знала, что теперь все произошло иначе. У нее не осталось выбора: велосипед сбил ее прежде, чем она успела его заметить. Ей хотелось закончить портрет Николая, а не валяться в больнице, мучаясь от боли. Полностью прийти в себя она сумела лишь к восьми часам вечера, запястье и щиколотка адски ныли, но просить обезболивающее ей не хотелось. Наконец она решила позвонить Тимми и сообщить ей о случившемся. Ее телефонный звонок сразу же переключился на голосовую почту, а это обычно означало, что Тимми занята. Вероника передумала оставлять дочери сообщение о том, что она в больнице. Отправлять эсэмэску она тоже не стала, подумав, что позвонит еще раз, следующим утром.

Ей снова предложили обезболивающее, и она проспала несколько часов, а в четыре утра опять проснулась от острой боли. С помощью медсестры она добралась до туалета, посещение которого оказалось гораздо более трудным и болезненным, чем она ожидала. Потом, лежа в постели совершенно обессиленная, она сообразила, что в Лондоне уже девять утра, значит, можно позвонить Эйдану. Она подождала еще час, стараясь набраться смелости, потом наконец достала мобильник из сумочки и набрала номер. Судя по шумовому фону, звонок застал Эйдана в каком-то людном месте.

– Привет, дорогая! Как дела? Я на станции, везу на выставку снимки. Может, я попозже тебе перезвоню? – жизнерадостно спросил он. Вероника согласилась, но ее голос предательски дрогнул, и Эйдан насторожился. – Голос у тебя какой-то не такой. Ты больна? Где ты сейчас?

Она изо всех сил старалась не расплакаться от боли.

– Произошел дурацкий случай… – начала она. От лекарств ей казалось, что язык увеличился на насколько размеров, не помещался во рту и стал шершавым, как наждачная бумага.

– Какой случай? – заволновался он, мгновенно вспомнив «Феррари».

– Пустяки… просто так глупо вышло… я не заметила… подзывала такси у художественного салона, и тут меня сбил велосипедист. А я и не видела, как он подъехал, – ее голос звучал слабо, она говорила с явным трудом, и его охватила паника.

– С тобой все хорошо? Что было дальше?

Но по голосу Вероники он уже понимал, что хорошего в случившемся мало.

– Оказалось, у меня сломаны запястье и щиколотка. Но переломы без осколков, так что все в порядке. Могло быть и хуже, – и она вдруг расплакалась. – Все бы ничего, только сейчас так больно… Завтра пройдет.

Услышав ее плач, он не поверил, что все пройдет так быстро. И считал, что два перелома сразу – это боль, вынести которую непросто.

– Ты дома?

– Нет, меня оставили в больнице.

Он немного успокоился, узнав, что она под надзором врачей, но встревожился, что рядом нет никого из близких.

– Девочкам звонила?

– Джой и Джульетта уехали во Францию и в Лос-Анджелес. Я звонила Тимми, но у нее включена голосовая почта, и мне не захотелось пугать ее сообщением, что я в больнице. Я чувствую себя так глупо, – призналась Вероника.

– Ну и напрасно! Хотя ты немного снизила планку: быть сбитой велосипедом не так шикарно, как попасть под «Феррари», – поддразнил он ее, она рассмеялась и вдруг ощутила, что ей становится легче даже от голоса Эйдана. – Обязательно позвони Тимми. Пусть утром первым делом мчится к тебе.

– Попозже позвоню. Не хочу тревожить ее в четыре часа утра.

– Обещай, что позвонишь попозже. И пусть тебе дадут снотворное. Позвони мне, когда проснешься. Да, в какой ты больнице?

– Ленокс-Хилл. Я люблю тебя, – благодарно произнесла она.

– Я тоже тебя люблю. А теперь постарайся еще поспать.

После разговора с Эйданом ей стало гораздо легче. Теперь ей уже не казалось, что от нее ничего не зависит, ей снова дали обезболивающее, и она проспала несколько часов, а потом снова попыталась позвонить Тимми. Опять попав на голосовую почту, она оставила дочери сообщение, но о несчастном случае не упомянула, чтобы не напугать ее. Вероника всегда считала, что должна быть сильной ради своих детей, несмотря на то, что они уже выросли и могли бы помочь ей. Но о помощи она их почти никогда не просила, даже не помнила, когда это случилось в последний раз. Она твердо решила быть самодостаточной и ничем не обременять их.

Немного погодя пришла одна из сестер и показала Веронике, как передвигаться на костылях, а это дело оказалось непростым, поскольку она могла пользоваться лишь одной рукой и старалась не опираться всем весом на сломанную ногу. До постели она добралась совершенно обессиленная, страдая от головокружения. Тимми так и не ответила на сообщение, зато позвонил Эйдан.

– Как себя чувствуешь? – с беспокойством спросил он. На этот раз голос Вероники звучал бодрее, чем накануне ночью.

– Неплохо. Правда, мне все еще больно, а со сломанным запястьем на костылях передвигаться трудно, но я справлюсь.

Пока что она не могла в одиночку даже дойти до туалета, но говорить об этом Эйдану не стала. Стаскивать трусики одной рукой, стоя на одной ноге, означало каждую секунду рисковать потерей равновесия, но так или иначе, ей придется этому научиться. Она попыталась смешно описать свои ощущения от этого процесса, хотя на самом деле ей было не до смеха.

– Ты еще не говорила с Тимми? – Его голос зазвучал напряженно.

– Нет, она, наверное, занята. Она увидит, что я звонила, и перезвонит мне.

– Ради всего святого, позвони ей и оставь сообщение, что ты в больнице! По крайней мере, она придет и поможет тебе. Пообещай, что позвонишь!

Они проговорили еще несколько минут, он сказал, что перезвонит через несколько часов. Вероника изнемогала от усталости, боль снова усилилась.

Тимми увидела два пропущенных звонка от матери, прослушала ее сообщение, но не ответила: с предыдущего вечера ей пришлось решать сложную ситуацию. Одну из ее подопечных чуть ли не до смерти избил друг-наркоман. Эта женщина сумела позвонить Тимми с улицы, Тимми поспешила на встречу к ней, сама отвезла ее в больницу, потом вызвала полицию. Потом ей пришлось ехать в приют, где жила пострадавшая, и искать временную опеку для ее детей. За этими делами прошел день, в офисе Тимми ждали посетители, и она заторопилась принять их. Ей хотелось еще успеть вернуться в больницу, к пострадавшей, которая, по словам врачей, находилась в критическом состоянии, между жизнью и смертью. А на шесть часов у Тимми было назначено важное совещание, на котором предстояло обсудить финансирование. Как главе отдела, Тимми предстояло вести это совещание, поэтому пропустить его она никак не могла. День выдался один из тех, когда она буквально разрывалась на части, и все дела были одинаково важными и срочными. Тимми понимала, что перезвонить матери в тот же день не сможет, поэтому отправила ей эсэмэску: «Слишком занята, не до звонков. Поговорим завтра. Сегодня важное совещание. Извини». Объяснять остальное было слишком долго, а Тимми знала, что мать хочет просто убедиться, что с ней все в порядке, и поболтать.

Прочитав сообщение от Тимми, Вероника решила не отрывать ее от дела. Ее дочь все равно не смогла бы ничем помочь, а если вечером у нее важное совещание, то нечего и надеяться, что она сможет приехать в больницу. Лучше вообще не беспокоить ее.

Несколько часов Вероника продремала, потом снова позвонил Эйдан.

– Она звонила?

– Прислала сообщение: она занята, сегодня у нее важное совещание. Не хочется зря отвлекать ее. Со мной все в порядке.

Труднее всего будет, когда ее отправят домой: Вероника пока не знала, справится сама или нет. Она звонила Кармине и сообщила, где находится. Но временно пожить у нее Кармина не могла: по ночам ее дети нуждались в присмотре. Она предложила Веронике нанять сиделку, но та отказалась. У нее всего лишь сломана рука и нога, переломы несложные, это не операция на открытом сердце, нет смысла поднимать шум.

– Плевать мне на ее важные совещания! Скажи, что ты в больнице! – настаивал Эйдан. – Для этого и существуют дети. Иначе зачем вообще заводить их?

Его довод показался Веронике логичным, по его настоянию она наконец отослала Тимми сообщение:

«Вчера по глупости пострадала – сломала левое запястье и щиколотку. Потом поговорим, целую, мама». Ей не хотелось выпрашивать у дочери внимание или настаивать, но по крайней мере, самое важное она сообщила.

На этот раз Тимми ответила почти сразу: «Слава богу, запястье только левое! Сегодня совсем закрутилась. Завтра позвоню, целую, Т.».

Читая сообщение матери, Тимми невольно застонала: только жалоб беспомощного инвалида ей сейчас и не хватало. Она и без того вымоталась, весь день устраняя одну проблему за другой, в том числе спасая жизнь подопечным, а из-за перелома щиколотки и запястья ее мать точно не умрет. Наверное, свалилась где-нибудь с лестницы. В любом случае ей, Тимми, сейчас не до материнских переломов.

Когда Эйдан позвонил вновь, Вероника рассказала ему о эсэмэске Тимми, и он вскипел.

– Да что с ней такое? А остальные что – звонят, только когда им от тебя что-нибудь нужно? Пока мы были вместе, они названивали постоянно, то за советом, то за помощью!

– Звонить Джой в Лос-Анджелес или Джульетте во Францию бессмысленно, они все равно ничем мне не помогут. Я же взрослая, я сама способна позаботиться о себе.

– Знаю я твои способности. То чуть не попала под «Феррари», то тебя сбил велосипед. Тебя на пять минут оставить одну нельзя! И я зол как черт на твою дочь. Она же знает, что у тебя сломана рука и нога, она обязана была позвонить! Плевать мне на ее дела, все это ерунда и отговорки!

Вероника тоже расстроилась, но смотрела на вещи трезво: Тимми не из заботливых дочерей, готовых выхаживать больную мать. И как раз сейчас у нее экстренная ситуация на работе. Джульетта, конечно, примчалась бы сразу, но она за три тысячи миль от Нью-Йорка. А беспокоить ее телефонными звонками бессмысленно. Веронике нужно, чтобы кто-нибудь помог ей надевать трусы и застегивать одежду, а не сочувствие в телефонном разговоре – впрочем, без разговоров с Эйданом ей было бы еще тяжелее. Но в ее семье обо всем заботилась она, а детям было не до того. Им никогда не приходилось ни за кем ухаживать, поскольку ни мужей, ни детей у них еще не было. И даже за их отцом после инсульта ухаживала в основном Вероника.

– Что будешь делать, когда тебя отправят домой? – с тревогой спросил Эйдан.

– Что-нибудь придумаю. Я же не лишилась ноги или руки, а гипс снимут через пять недель.

– Через пять? Ну и как ты будешь жить все это время?

– Скакать на одной ноге и пользоваться правой рукой.

– А Тимми не побудет с тобой? Она могла бы помогать тебе хотя бы по вечерам, после работы.

– Я могу попросить, но вряд ли она согласится. У нее дела.

Эйдан промолчал. Голос Вероники звучал устало и смущенно, и он посоветовал ей поспать еще.

Остаток дня она дремала и смотрела телевизор. Врач решил отложить выписку до следующего дня, чтобы она успела освоиться с костылями. Он рассудил, что еще одного дня ей хватит.

Тем вечером ей никто не позвонил: ни Эйдан, ни Тимми. Вероника приняла снотворное и проспала до семи часов следующего утра, когда ей позвонила Тимми. Она уже была в офисе, явившись туда к шести. Ей все равно не спалось. Ее подопечная в полночь умерла в больнице, медсестра позвонила Тимми и сообщила печальную новость. Тимми ощутила тошноту и опустошенность, и они так и не прошли к тому времени, как она позвонила матери, но голос звучал почти как всегда, только немного устало.

– Прости, что не перезвонила сразу, мама. Вчера здесь ужас что творилось. Так что у тебя стряслось?

Она честно пыталась сосредоточиться на мелких материнских жалобах, а не на трагической смерти подопечной минувшей ночью. Этой женщине исполнилось всего двадцать три года, ее трое детей осиротели, их жизнь была кончена: мать умерла, отец сидел в тюрьме. Его арестовали днем раньше, предъявили обвинение в убийстве, так что ему грозил большой срок. Значит, дети попадут или в сиротский приют, или в приемную семью.

– Меня сбил курьер на велосипеде, – смутившись, объяснила Вероника.

– Черт, тебе крупно повезло, что ты осталась жива! Ужасно, конечно, но я и сегодня никак не смогу тебя навестить. Слишком много дел на работе, – она собиралась навестить детей погибшей. – Кармина тебе помогает?

В голосе Тимми послышались слегка пренебрежительные и покровительственные нотки: важные и сложные проблемы, с которыми справлялась она, не шли ни в какое сравнение с пустяковыми материнскими.

Вероника робко объяснила:

– Я в Ленокс-Хилл, учусь пользоваться костылями…

– Ну, по крайней мере, ты под присмотром. Завтра постараюсь заехать, обещаю.

Тимми обрадовалась, узнав, что мать в больнице: значит, она жива, под присмотром врачей и вполне может обойтись без ее помощи.

– Наверное, завтра я буду уже дома, – ответила Вероника.

– Вот и хорошо. В выходные я обязательно заеду.

Вероника молча кивнула и разозлилась на себя, почувствовав, как глаза наполняются слезами. Почему-то она считала, что Тимми приедет сразу же, едва узнав, что она в больнице. А она, как оказалось, слишком занята. Вероника почувствовала себя никому не нужной. Закончив разговор с Тимми, она долго лежала неподвижно, глядя в окно. Ей захотелось домой сейчас же, несмотря на риск упасть и разбиться насмерть в собственной ванной. Все лучше, чем торчать в больнице.

Слезы заструились по ее щекам. Неожиданно в палату вошел врач в шапочке, маске и темно-синей робе хирурга – Вероника подумала, что речь пойдет об операции, и стала ждать расспросов. Сегодня к ней уже заходили медсестры – спрашивали, удалось ли ей добраться до туалета и как она управляется с костылями. Неожиданно врач объявил, что ему очень жаль, но ногу и руку придется ампутировать. Вероника ошарашенно уставилась на него широко раскрытыми глазами и вдруг захохотала.

– Ах, черт! А я ведь почти поверила тебе!

Эйдан стащил маску и кинулся к ней с поцелуями.

– Что ты здесь делаешь? Как я тебя люблю! Спасибо, что приехал!

Никогда в жизни Вероника еще не была так счастлива при виде знакомого лица.

– Ты же сказала, что тебе самой даже трусы надеть непросто, вот я и задумался. А потом решил, что тебе необходима помощь – правда, стаскивать с тебя трусы у меня получается лучше, чем надевать их, – он бросил шапочку и скинул хирургическую робу.

Вероника смеялась, радуясь, что он здесь.

– Раз уж твои никчемные детки не в состоянии позаботиться о тебе, как полагается, я сам тобой займусь. Я позаимствовал бы костюм медсестры, но женская одежда мне не идет, – Эйдан уселся на стул у кровати и устремил на Веронику полный любви взгляд, ради которого она была готова снова попасть в аварию. – Когда тебя отпустят домой?

– Завтра. Но сначала я должна научиться ходить на костылях.

Когда принесли завтрак, Вероника поделилась с Эйданом, потом велела ему отправляться к ней домой и устраиваться на новом месте. Кармина наверняка уже пришла, но на всякий случай Вероника отдала Эйдану свои ключи, и объяснила, где находится ее спальня. Немного погодя он ушел, чтобы привести себя в порядок после полета. Вероника позвонила Кармине, предупредила ее о приходе Эйдана, но объяснять, кто он такой, не стала.

Он позвонил ей из квартиры.

– Так, на этот раз я почти спокоен, но все-таки решил спросить: все эти Ренуары, Дега, все прелестные маленькие полотна, которыми увешаны сплошь все стены, – полагаю, это подлинники? И они принадлежали твоему деду?

– Да, – тихо подтвердила она, надеясь, что он не впадет в панику. – Ничего?

– Как бы не так! Это же кошмар, ты обязательно должна продать их! У тебя не квартира, а музей. Ты себе не представляешь, что со мной творится. И кстати, – строго продолжал он, – что это за чертов портрет у тебя в кухне?

Только тут она вспомнила о начатом портрете Николая, из-за которого ей и понадобилось в художественный салон за красками.

– Это заказ. Он предложил заплатить мне сто тысяч долларов.

– Соглашайся, – разрешил Эйдан, но его голос звучал недовольно. Он по-прежнему ревновал ее к Николаю.

– Я сторговалась с ним на пяти или десяти тысячах, – со смехом объяснила она, стыдясь того, что не сразу рассказала Эйдану о портрете.

– Сразу видно деловую жилку. Я бы разозлился на тебя за скрытность, но раз ты в больнице, на этот раз я тебя прощаю. Только больше так не делай.

– Не буду. Но опасаться его не стоит. Это же просто заказ.

– Очень надеюсь. Иначе придется его убить, – он шутил, но она слышала, как он встревожен – скорее злополучным портретом, чем ее коллекцией живописи. Дом в Париже отчасти подготовил Эйдана к встрече с коллекцией. – Кстати, твоя квартира в Париже мне больше нравится, – продолжал он, – она и уютнее, и веселее. А этот дом для меня слишком велик. Но картины изумительные.

Картины он осматривал под бдительным присмотром Кармины, опасающейся, что он попытается украсть какую-нибудь из них. Кармина понятия не имела, кто этот человек, но Вероника, похоже, доверяла ему, а то, что он отнес свою сумку к ней в спальню, говорило о многом.

– Я скоро приеду. Привезти тебе что-нибудь? – спросил он.

– Привези себя. Да, и еще мне понадобится одежда, чтобы доехать до дома: мои джинсы разрезали, когда я попала в больницу. Но об этом мы поговорим вечером.

– Я быстро, – пообещал он, и через полчаса уже входил в ее палату с букетом цветов и огромным воздушным шаром в виде плюшевого медвежонка, чтобы хоть немного повеселить ее. Шарик он купил в больничном киоске, в лапе у медвежонка красовался голубой флажок с надписью «Мальчик!», и Вероника весело рассмеялась, увидев его.

– Большое тебе спасибо. Как хорошо, что ты приехал, – снова повторила она. Вошедшая медсестра прервала их поцелуй и улыбнулась.

– Ну вот, сегодня вид у вас намного лучше, – заметила она, и Вероника просияла. – Как идут дела с костылями?

Вероника пока не возобновляла тренировки, но Эйдан и сестра уговорили ее попробовать еще раз. С загипсованным ноющим запястьем орудовать костылями было тяжело. Медсестра посоветовала ей взять домой кресло на колесах – передвигаться на нем было бы безопаснее.

– Я чувствую себя дряхлой старухой, – с досадой призналась Вероника, но тем не менее справлялась лучше, чем втайне опасался Эйдан. Его напугал слабый голос Вероники по телефону.

Эйдан пробыл с ней весь день, но к вечеру усталость из-за разницы часовых поясов сморила его. Вероника подвинулась, он прилег рядом с ней на кровать и уснул, пока она читала журнал, принесенный медсестрой. Эйдан мирно проспал на плече Вероники до шести часов, вплоть до прихода Тимми, изумленно уставившейся на них. Сегодня она выглядела почти такой же уставшей и измученной, как ее мать: под глазами у обеих появились густые тени.

– Кто это?! – возмутилась Тимми, когда наконец обрела дар речи.

– Мой друг из Лондона. Он прилетел проведать меня, – Вероника старалась сохранять спокойствие, но чувствовала себя девчонкой, которую мать застала целующейся с парнем.

– Что он делает в твоей постели? – Тимми была шокирована. Она понятия не имела, кто этот человек и почему он крепко спит в постели ее матери.

– Спит. Он сегодня приехал.

– Какого черта? – воскликнула Тимми, разбудив Эйдана, который уставился на нее, сразу понял, кто она такая, отметил негодование на ее лице и сел на постели рядом с Вероникой.

– Я Эйдан Смит, – невозмутимо представился он. – Прилетел позаботиться о вашей матери, поскольку больше было некому, – он поднялся с постели, выпрямился во весь рост и шагнул к Тимми, протягивая руку для пожатия. – А вы, должно быть, Тимми. Очень некстати этот несчастный случай, – спокойно продолжал он. Тимми от растерянности подала ему руку, пожала и сразу отдернула свою. К спокойной уверенности Эйдана она оказалась не готова. Смутившаяся Вероника, прикованная к постели, чувствовала себя как в ловушке.

– Что здесь происходит? – тоном сержанта полиции осведомилась Тимми. – Мне следует знать об этом? – Она с упреком посмотрела на мать.

– Не думаю, – холодно ответил Эйдан. – Если, конечно, вы не хотите объяснить, почему были слишком заняты, чтобы проведать родную мать в больнице. Ваша мать считает, что это нормально, а вот я с ней не согласен. Между прочим, если бы вы попали в больницу, она сразу примчалась бы к вам.

Его слова настолько потрясли Тимми, что она не сразу нашлась с ответом. Минуту все трое молча смотрели друг на друга.

– У меня нет детей, – продолжал Эйдан, – но если бы были, и я попал в больницу с переломами, то захотел бы, чтобы они навестили меня.

– У моей клиентки случилась беда. Она умерла, и мне пришлось иметь дело с врачами, полицией и ее детьми, оставшимися в приемной семье, – враждебным тоном заявила Тимми, разозлившись на Эйдана. – А вчера вечером у меня было важное совещание, – веско добавила она, но ему все же удалось пристыдить ее. Кем бы он ни был, он явно не боялся ее. Нетрудно было догадаться, что с Вероникой этого человека связывают близкие отношения. Тимми задумалась, когда они успели познакомиться.

– Похоже, у тебя есть жизнь, о которой мы не подозреваем, мама, – раздраженно продолжала Тимми и вдруг вспомнила недавний разговор, когда мать спросила, как бы они отнеслись к появлению мужчины в ее жизни. Вопрос оказался далеко не праздным и мог послужить намеком.

– Что вообще с тобой происходит? – потребовала ответа Тимми.

– Мы с Эйданом встречаемся с прошлого лета, – просто ответила Вероника. – Мы познакомились в Риме.

Перечислять все города, где они побывали, она не стала, опасаясь, что Тимми хватит удар: она и без того выглядела так, словно была готова взорваться.

– Это что, серьезно? – спросила Тимми.

Вероника предпочла бы ответить на этот вопрос в другом месте и в другое время, но Тимми не оставила ей выбора. А оскорблять Эйдана, отрицая все, она не собиралась. Он прилетел к ней, бросив все дела, поэтому она сочла своим долгом честно ответить дочери.

– Да.

– Спасибо, что сказала нам, – яростно сверкнув глазами, отозвалась Тимми, круто развернулась и вышла из палаты.

Вероника и Эйдан переглянулись, он шагнул к кровати, заметив, что Вероника встревожена.

– С тобой все хорошо?

– Пожалуй, – тихо ответила она, и он присел рядом. – Она все равно была бы против, даже если бы обо всем узнала заранее. По-моему, им больше нравится знать, что я одинока. Так им легче.

И никто не видит, даже если они пренебрегают ею. Тимми явно не понравился упрек Эйдана в том, что она не спешила проведать мать. Не то чтобы Тимми не любила мать и не беспокоилась за нее: Вероника знала, какова натура ее старшей дочери. Тимми явно была занята и думала прежде всего о подопечной, которой не повезло в жизни.

Немного погодя Вероника отправила ей эсэмэску: «Извини, неловко получилось. Спасибо, что навестила. Целую». Других слов она пока не нашла.

Тимми принялась звонить обеим сестрам в тот же момент, как вернулась домой. Едва обе ответили на звонок, она выпалила: «Мама попала в аварию и у нее есть мужчина». На это известие сестры отреагировали каждая по-своему: Джульетта встревожилась и принялась расспрашивать, как себя чувствует мать и что это была за авария. А Джой сразу спросила: «Кто этот мужчина?» Тимми рассказала обеим, как познакомилась с Эйданом в больнице. Джульетта расстроилась из-за того, что мать не позвонила ей.

– Наверное, не захотела тебя беспокоить, – рассудила Тимми. Она рассказала сестрам, что Эйдан выглядит моложе их матери, но у них, кажется, все серьезно.

– Он спал в ее постели, когда я вошла, – сказала она Джой, – и отругал меня за то, что я не навестила ее сразу.

– Так ты не сразу пришла к ней? – ужаснулась Джой.

– Я не смогла! Была слишком занята и вчера, и сегодня. Мою клиентку избил до смерти ее друг, мне пришлось пристраивать ее детей. А вчера вечером я проводила совещание, – оправдываясь, Тимми заметно смутилась, но у нее, по крайней мере, были серьезные причины: она столкнулась с настоящей трагедией, а то, что случилось с ее матерью, было лишь мелкой неприятностью.

– А он там как очутился? – полюбопытствовала Джой. От своей матери ничего подобного она не ожидала.

– Прилетел из Лондона, чтобы побыть с ней, по его словам. Не знаю, где она его прятала, но теперь он здесь, и уезжать явно не собирается.

– Наверное, он решил, что мы чудовища, – сгорая от стыда, выговорила Джульетта, – если никто из нас так и не навестил ее. Как она, ничего?

– Не знаю. Кажется, да. У нее гипс на руке и на ноге. Поговорить с ней я не успела. Так разозлилась, что ушла.

Обе сестры спросили, где сейчас мать, и Тимми дала им адрес больницы Ленокс-Хилл. После разговора с Тимми обе сестры позвонили матери. Ни одна не упомянула об Эйдане. Вероника закончила разговоры и улыбнулась ему: обе дочери проявили редкое для них сочувствие.

– Слухами земля полнится, – с усмешкой заметила она.

– Про меня ничего не говорили? – спросил он.

– Ни слова.

– Извини, что сцепился с Тимми в первые же пять минут знакомства, мне не понравилось то, как она себя повела.

– Может, ей это пойдет на пользу. Могла бы прийти и пораньше, – признала Вероника. – Но как же я рада, что ты здесь! – ее лицо вдруг стало виноватым. – Жаль только, что из-за этого глупого гипса со мной сейчас невесело… – после целого дня тренировок она едва могла передвигаться по палате, прыгая на одной ноге.

– Ничего, справимся, – лукаво подмигнул он.

– Да я не об этом. – Вероника рассмеялась, откинувшись на подушки. – Ну, добро пожаловать в семью, Эйдан. С Тимми ты уже познакомился. Теперь осталось еще двое.

– Жду не дождусь, – он улегся на кровать рядом с ней. – Знакомство с дочерьми может получиться интересным, но меня, признаться, больше привлекает их мать.

Всем троим дочерям Вероники пришлось о многом задуматься после рассказа Тимми. Они и представить себе не могли, что когда-нибудь им придется иметь дело с мужчиной, который доводится близким другом их матери. Причем с мужчиной моложе ее.

Тимми рассказала о случившемся Брайану, ужиная с ним в соседнем ресторане тем вечером, на своем втором свидании.

– А вас это удивляет? – не понял он. – Ваша мать – красивая женщина.

Брайан считал, что Вероника выглядит немногим старше ее дочерей.

– Да, удивляет, – призналась Тимми. – Ведь она всю жизнь прожила одна. У моего отца было множество женщин, а у мамы – никого. Так, редкие встречи, но ничего серьезного с тех пор, как она развелась с моим отцом. Она была всей душой предана ему.

– Значит, ей давно пора было найти себе кого-нибудь, – рассудил Брайан. – Надеюсь, ее друг – хороший человек. Какого она и заслуживает, – добродушно добавил он. Тимми промолчала.

Глава 20

Тимми отправилась навестить мать в воскресенье днем, предварительно созвонившись с ней. Дверь в квартиру открыл Эйдан. Она поздоровалась с ним ледяным тоном, прошла в комнату и все оставшееся время делала вид, что его рядом нет. Визит не заладился с самого начала и продлился недолго. Вероника с трудом передвигалась на костылях, ей по-прежнему было больно. Джой и Джульетта время от времени звонили ей, несмотря на занятость. Джой учила роль для «мыльной оперы», в которой продолжала сниматься, и по-прежнему ждала известий от косметической компании. Джульетта вместе с Жан-Пьером занималась ремонтом шато. В пятницу они чудом избежали катастрофы: водопроводчик устроил небольшой пожар, пока сваривал водопроводные трубы, но, к счастью, огонь удалось быстро потушить. Однако это происшествие встревожило обоих, все выходные Жан-Пьер помогал Джульетте устранять последствия пожара. Даже Элизабет Марнье приехала, чтобы помочь им.

Тимми предложила свою цену за дом, выбранный для приюта, и теперь ждала ответа от владельцев. Об этом она в радостном возбуждении рассказала матери. Эйдан дал им возможность поговорить наедине и снова вышел только затем, чтобы проводить Тимми. Она смерила его недовольным взглядом, не ответила на дружеское прощание и хлопнула дверью.

– Я ей понравился, – с иронической усмешкой объявил Эйдан Веронике. – Просто она боится выразить свои чувства.

Вероника надеялась, что они вскоре помирятся, хотя Тимми об Эйдане не заговаривала. Просто не решилась. Однако вести себя с матерью Тимми стала осторожнее и уважительнее. Слова Брайана и Эйдана подействовали на нее. Несчастье с Вероникой стало потрясением для всей семьи. Все могло закончиться гораздо хуже.

Все выходные Вероника и Эйдан играли в карты и смотрели кино. После ухода Тимми он ненадолго вышел прогуляться с фотоаппаратом и вернулся довольный. Он сказал, что сделал несколько удачных кадров в парке, потом приготовил им обоим на ужин аппетитную пасту, а после ужина некоторое время работал на своем компьютере. Он захватил с собой работу, чтобы пробыть с Вероникой в Нью-Йорке столько, сколько понадобится, и настаивал, чтобы она отправилась с ним в Лондон, как только снимут гипс. Вероника согласилась. К тому времени уже начнется декабрь. Ей казалось, что ковылять на костылях ей придется полжизни.

В понедельник она снова взялась за портрет Николая. Эйдан ворчал всякий раз, когда проходил мимо, но и ему пришлось признать, что портрет очень хорош. Вероника поработала на совесть, тщательно изучила фотографии и видео, постаралась придать лицу Николая реалистичное и живое выражение. Рисуя, она была неизменно внимательна к деталям.

Над портретом она работала всю первую неделю после аварии. Однажды ей позвонил Арнольд с вопросом, читала ли она утренние газеты. Вероника в них даже не заглядывала.

– Вчера арестовали Берти, – напряженным голосом сообщил он. – За мошенничество с ценными бумагами. Теперь у него будут проблемы посерьезнее попыток отсудить чужую недвижимость. Если его признают виновным, он попадет в тюрьму. Хорошо, что Пол до этого не дожил. Его сердце не выдержало бы такого горя.

Но оба знали, что известие вряд ли удивило бы Пола. Он всегда предсказывал такой исход и опасался его.

Вероника сразу же позвонила старшей дочери, и, к ее удивлению, Тимми ответила на звонок мгновенно. О Берти ей уже сообщил Брайан. Вероника надеялась, что теперь Берти отзовет иск, но Тимми сказала, что, по мнению Брайана, он не прекратит процесс против них, чтобы расплатиться с адвокатом по уголовным делам – услуги таких юристов стоят недешево, они обычно требуют аванс.

– Значит, вы с Брайаном поладили? – спросила Вероника. В последнее время Тимми упоминала о нем почти дружеским тоном.

– Вообще-то, да, – весело подтвердила Тимми. – Он дважды водил меня ужинать. В первый раз он сказал, что откажется от нашего дела, если к концу ужина мое мнение о нем не переменится. Мы ходили в «Двадцать одно», прекрасно провели время, и он продолжил вести наше дело.

Вероника изумилась и подумала, что Брайан избрал верную тактику. Но она помнила, что Тимми по-прежнему считает Эйдана врагом, хотя и надеялась, что вскоре они помирятся. Что бы там ни думали ее дочери, обвинить Эйдана им было не в чем. К Веронике он относился прекрасно.

После разговора с Тимми Вероника позвонила Джой и Джульетте, чтобы сообщить им о Берти, и обе ничуть не удивились: они знали сводного брата всю жизнь и помнили, что он всегда был подлым и бесчестным человеком. Рано или поздно он должен был поплатиться за это. Пересказывая разговор Эйдану, Вероника отметила, что обе ее дочери почти обрадовались.

– По-моему, между Джульеттой и ее архитектором в Сен-Поль-де-Вансе что-то происходит, – высказалась она. Джой была явно счастлива с Роном. – А Тимми только что сказала, что встречается с адвокатом.

Похоже, жизнь каждого из членов семьи постепенно налаживалась. За исключением Берти, которому светила тюрьма.

Все пять недель, пока Эйдан составлял компанию Веронике, Тимми общалась с ним холодно, но вежливо, и довольно часто навещала мать. Владельцы выбранного ею дома согласились на ее цену, пора было переходить к осуществлению планов и готовиться к открытию приюта для бездомных. А Вероника наконец научилась ловко передвигаться на костылях.

Ее беспокоил предстоящий День благодарения и неослабевающая напряженность в отношениях Эйдана и Тимми, однако праздник прошел гладко, тем более что всем было не до пышных приготовлений. Джульетта и Джой не смогли приехать домой, Тимми вызвалась поработать волонтером в службе доверия. Эйдан и Вероника праздновали вдвоем. Эйдан приготовил курицу, Вероника – традиционную начинку и все, что к ней полагалось, и они тихо и уютно провели День благодарения в обществе друг друга.

Портрет Николая был закончен за неделю до того, как сняли гипс. Даже Эйдан признал, что портрет великолепен. Вероника отправила Николаю фотографии, он пришел в восторг, расхвалил ее и попросил отправить портрет на его лондонский адрес. В ответ она заявила, что дарит ему портрет, и отказалась брать за него деньги, объяснив, что работа над ним доставила ей удовольствие и вызвала желание снова заняться живописью.

Через день после того, как она отослала портрет, гипс наконец сняли. В честь этого события Эйдан повел ее ужинать и тем же вечером спросил, когда они смогут уехать в Лондон. К тому времени он пробыл с ней в Нью-Йорке ровно пять недель, чувствовал себя у нее как у себя дома, и даже Кармина подружилась с ним. Но теперь ему было пора домой в Лондон, готовиться к выставке. Он и так сделал в Нью-Йорке все, что мог, и проявил безграничное терпение.

– Можем поехать сразу же после Рождества. Или поезжай один, а я после праздника сама приеду к тебе, – сказала Вероника, переполненная благодарностью к нему. Без его присутствия ей было бы гораздо тяжелее. – На Рождество я должна быть дома, а после праздников здесь меня ничто не держит. У девочек все в порядке, Тимми занята, как всегда. Так что с конца декабря я в твоем распоряжении, – умиротворенно заключила она. – Или же можем поехать вместе прямо сейчас, потом я ненадолго прилечу в Нью-Йорк на Рождество, а после него вернемся в Европу.

– Рад слышать, – улыбнулся он. Решено было уехать через три дня, чтобы Эйдан успел наверстать упущенное по работе. Вероника собиралась приехать в Нью-Йорк на Рождество, чтобы отпраздновать его с детьми. Ей казалось, что так будет правильно, и Эйдан согласился.

Перед отъездом Вероника поужинала с Тимми, которая подробно рассказала ей о купленном доме. Пока что она укладывалась в бюджет. Она только что сообщила руководству фонда, где работала, что через три месяца увольняется. Матери она призналась, что постоянно видится с Брайаном.

– А как дела у вас с Эйданом? – настороженно спросила Тимми. Она по-прежнему недолюбливала его, поскольку знакомство получилось неприятным. Но Вероника заметила, что все три дочери стали относиться к ней гораздо внимательнее теперь, когда узнали о существовании Эйдана. Джой и Джульетта чаще звонили ей, Тимми вела себя не так напористо и враждебно, и даже проявляла подобие заботы о матери.

– Все хорошо. Вообще-то, даже замечательно, – спокойно ответила Вероника. – Думаю, он тебе понравится, когда ты познакомишься с ним поближе. Так что дай ему шанс.

– Странно думать, что он почти ровесник мужчины, с которым встречаюсь я, – нерешительно заметила Тимми. Эйдан был старше Брайана всего на два года.

– В этом нет ничего странного. Просто так обстоит дело. Наш возраст не имеет для нас значения, – ответила Вероника, не пытаясь извиняться или оправдываться перед дочерью. – Мы прекрасно ладим. Да, мы разные. У каждого из нас есть свои принципы, и он не мешает мне быть такой, какая я есть. И любит меня. С ним я счастлива, – она не знала, как еще описать свои отношения с Эйданом. Они были прежде всего простыми и легкими. И даже Тимми в разговорах с сестрами признавалась: ей не верится, что Эйдан охотится за деньгами их матери. Все они видели его фотографии в Интернете и знали, что в своей сфере он пользуется известностью и уважением. А Вероника выглядела счастливой, как никогда прежде, – этого не мог отрицать никто из ее дочерей.

– Когда возвращаешься? – спросила Тимми.

– Приеду на Рождество, – объяснила Вероника. Тимми виновато потупилась.

– Меня здесь не будет, мама, – словно извиняясь, сообщила Тимми. – Брайан пригласил меня в Бостон. И мне очень хочется поехать.

Удивленная Вероника тем же вечером позвонила Джой и Джульетте, чтобы выяснить, будут ли они дома на Рождество, и получила тот же ответ. Джой собиралась на Сен-Бартс с Роном на все праздники, просто еще не успела сказать об этом матери. Джульетте было жаль расстраивать Веронику, но и она не собиралась на Рождество уезжать из Франции. Значит, в Нью-Йорке никого из них не будет. Веронике представилась возможность отпраздновать Рождество с Эйданом в Лондоне или в Париже. Так она и сказала ему накануне отъезда, на следующее утро за завтраком.

– Если ты думала, что я расстроюсь, – напрасно, – просиял он. – Сколько ты сможешь пробыть в Европе?

– Пожалуй, пару месяцев, – она улыбнулась. Узнав, что все ее дочери заняты, она вновь переполнилась благодарностью за то, что у нее есть Эйдан. У нее появилась возможность построить вместе с ним новую жизнь и наконец-то пожить для себя. Давно пора.

Эйдан и Вероника улетели в Лондон и принялись жизнерадостно осваиваться в его лофте. Здесь они планировали пробыть дней десять, пока Эйдан не разберется с делами, а на Рождество и Новый год уехать в Париж, немного пожить в квартире Вероники. В одном углу своего лофта Эйдан обустроил мастерскую для Вероники, чтобы она продолжала рисовать, если захочется. На выходных она задумала съездить в Сен-Поль-де-Ванс, выяснить, как идет ремонт шато, проведать Джульетту и познакомиться с Жан-Пьером. По-видимому, роман между ними стремительно развивался.

Они пробыли в Лондоне неделю и почти устроились на новом месте, когда Веронике на мобильник позвонил брат Томмазо из Венеции. Это случилось накануне Рождества. Монах сообщил, что хотел бы обсудить с ней примечательные новости, но прежде взглянуть на картину. И пообещал перезвонить, как только получит ее и как следует рассмотрит. Вероника сразу же перезвонила Арнольду и попросила переслать предполагаемое полотно Беллини в Венецию.

– Что случилось? – спросил Эйдан, когда разговор закончился.

– Пока не знаю. У брата Томмазо, кажется, есть интересные новости. Но сначала он хочет взглянуть на картину, вот я и поручила Арнольду переслать ее. Интересно, что им удалось выяснить?

Рождество они провели в парижской квартире Вероники, только вдвоем, рождественскую мессу слушали в соборе Нотр-Дам. А Новый год встретили в Сен-Поль-де-Вансе вместе с Джульеттой и Жан-Пьером. Веронике и Эйдану он понравился, ремонт в шато продвигался гораздо быстрее, чем ожидала Вероника. В январе они обосновались в парижской квартире. Брат Томмазо снова позвонил в середине января и попросил Веронику приехать в Венецию. Картину благополучно доставили в монастырь, брат Томмазо тщательно изучил ее. Эйдан сказал, что у него такое чувство, будто они ожидают розыгрыша лотереи, не зная, выиграют ли. Но в работе у него наметилось затишье, поэтому он охотно вызвался сопровождать Веронику в Венецию. Они отправились туда самолетом в пятницу днем и прибыли в монастырь к четырем, как раз к началу вечерней службы. Был солнечный зимний день, Венеция казалась еще прекраснее, чем обычно.

Брат Томмазо ждал их в библиотеке, где они встретились с ним впервые, полотно Беллини стояло на подставке. Завидев гостей, монах сразу же встал из-за стола, и по его улыбке они поняли, что он искренне рад им.

– Исследование происхождения вашей картины доставило мне истинное удовольствие, – заверил он Веронику, взял указку и принялся за подробный рассказ, показывая важные детали, с помощью которых было принято устанавливать подлинность полотен.

Не выдержав ожидания, Эйдан спросил:

– Так значит, это подлинник Беллини?

Брат Томмазо обвел обоих серьезным взглядом и дал неожиданный ответ:

– Вы имеете в виду Якопо Беллини? Нет.

У Вероники упало сердце, но в целом она не удивилась. Она всегда сомневалась в подлинности картины и оказалась права.

– С тех пор как мы виделись в прошлый раз, я подробно изучил историю картины и ее саму, чтобы с уверенностью приписать ее кисти Беллини-отца, Якопо, но достичь этой цели так и не смог. Однако нити исследования привели меня к любопытному полотну, которое в конце XIX века принадлежало первому графу Дадли.

В последний раз картина появилась на публичной выставке в 1955 году, затем, спустя пятьдесят пять лет, вновь всплыла и была продана на аукционе в 2010 году. Она называлась «Мадонна с младенцем на фоне пейзажа» и была написана Джованни Беллини, сыном Якопо. Как только я рассмотрел это полотно, то смог с полной уверенностью утверждать, что и ваша картина принадлежит кисти Джованни, а не его отца, как мне поначалу показалось. Так что у вас Джованни Беллини, а не Якопо, дорогая моя. В этом нет никаких сомнений.

И Эйдан, и Вероника были поражены педантичностью и результатом его исследований. Помолчав, монах добавил:

– Возможно, для вас даже к лучшему то, что эта картина написана Джованни Беллини, а не его отцом. Работы Якопо продаются на современном рынке живописи за двадцать-сто тысяч долларов. А полотно Джованни Беллини, о котором я упомянул, было продано на аукционе «Сотбис» в 2010 году более чем за пять миллионов долларов. Ваша картина – редкое сокровище, так что ее могут оценить еще выше.

Эти слова ошеломили обоих.

– История картины почти так же примечательна, как ее автор, – продолжал брат Томмазо. – Я нашел упоминания о ней в нескольких очень старых книгах о живописи, которые сохранились у нас в библиотеке. Сначала мне попалось только краткое описание картины, затем – еще несколько упоминаний в двух различных изданиях. Ее приобрела одна французская семья здесь, в Венеции, на рубеже веков, и увезла с собой во Францию. Единственное, в чем я не уверен, – как картина попала обратно в Венецию перед тем, как вы купили ее. Но в промежутке между этими событиями она проделала долгий и не всегда счастливый путь. Ее купил французский банкир по фамилии Берже-Коэн, много лет она провисела у него в парижском особняке. Если не ошибаюсь, в 1918 году она перешла по наследству к старшему сыну этого банкира и принадлежала ему до 1940 года.

В 1940 году все следы этого полотна теряются. Оно словно исчезло. А семью его владельцев постигла страшная участь. После оккупации Парижа все потомки Берже-Коэна были отправлены в концлагеря на территории Германии, и насколько нам известно, никто из этих людей не выжил. Им принадлежала на редкость богатая коллекция предметов искусства, разрозненные фрагменты которой в течение долгих лет продолжали появляться то там, то тут: в Германии, в Англии, один раз во Франции, несколько раз – в Южной Америке. И все они, кроме нескольких, попали в музеи, поскольку представляли собой значительную ценность.

И вот теперь всплыла еще одна картина из той же коллекции. Каким-то образом она попала обратно в Венецию, где вы и купили ее. Могу лишь предположить, что вместе с остальной коллекцией Берже-Коэнов она перешла к нацистам и была увезена из Франции. Очевидно, продавец, у которого вы купили ее столько лет назад, понятия не имел, какое сокровище ему досталось, поскольку запросил за картину сущие пустяки. И вот теперь, дорогая моя, – он многозначительно посмотрел на Веронику, – вам принадлежит поистине редчайшее сокровище. Берегите его, как следует заботьтесь о нем. В сущности, его место в музее.

Все трое умолкли, в почтительном молчании глядя на картину. Наконец Вероника повернулась к брату Томмазо.

– А что известно о Берже-Коэнах? Говорите, они все погибли в концлагерях?

– Видимо, да. А картина явно попала в руки нацистов после того, как ее прежних хозяев взяли под стражу. Порой проследить судьбу произведения искусства бывает легче, чем выяснить судьбу человека. Но насколько мне известно из различных источников, все родственники прежнего хозяина картины исчезли бесследно.

Он почтительно умолк, Вероника задумалась. История оказалась печальной, Веронике было неловко оттого, что картина досталась ей, по сути дела, случайно. Она горячо поблагодарила брата Томмазо за скрупулезные исследования, выписала щедрый чек для монастыря и еще один – лично для монаха, а не для благотворительных нужд. Он расцеловал ее в обе щеки, она спросила, нельзя ли оставить картину в монастыре, пока она не организует доставку обратно в Нью-Йорк. Монастырь они покинули с документами, которые собрал для Вероники монах. По дороге в отель оба долго молчали. На этот раз они остановились в городе, в отеле «Даниэль».

– О чем задумалась? – наконец спросил Эйдан. Он думал, что Вероника будет без ума от радости, а она, кажется, загрустила. По ее молчанию было видно, что у нее тяжело на душе.

– О Берже-Коэнах и о том, что с ними стало, – картина придавала Холокосту больше реальности, чем берлинский музей. Эйдан кивнул, понимая, чем она встревожена. – Пожалуй, стоило бы выяснить, не осталось ли в Париже кого-нибудь из потомков этой семьи.

– Прошло семьдесят пять лет, – мягко напомнил Эйдан. – Даже если кто-то из них тогда выжил и вернулся из концлагерей, сейчас их уже нет в живых.

Она кивнула, до отеля они дошли в мрачном молчании. Вечером Вероника была непривычно тихой и неразговорчивой. Они отправились в свою любимую тратторию, но в это время года в ней было малолюдно и скучновато. У Вероники был задумчивый и грустный вид.

Она по-прежнему отмалчивалась, когда на следующий день они покинули Венецию. Оказалось, что картина стоит целое состояние, а Веронике было как будто все равно. В глубине души она считала, что сама она ничем не лучше нацистов, отнявших картину у законных владельцев. Эйдану она призналась: сам факт, что картина теперь принадлежит ей, вызывает ощущение, будто бы ее руки запачканы кровью.

– Все уже в прошлом, – попытался успокоить ее Эйдан. – Просто живи и радуйся. Картина замечательная, ничуть не хуже тех, которые достались тебе от дедушки. Твой бывший муж хотел, чтобы она принадлежала тебе, вот и сделал тебе такой подарок.

– Ни одна из дедушкиных картин не была украдена у людей, которых отправили в концлагеря, – печально возразила она, и Эйдан не стал спорить. Просто не видел в этом смысла. После возвращения в Париж она устроилась работать за компьютером, просидела весь вечер и полночи, и легла в постель спустя долгое время после того, как Эйдан уснул.

На следующее утро она снова взялась за работу, и так продолжалось несколько дней. Спустя четыре дня она отобрала три имени из списка, который старательно составила. Оказалось, что Коэнов в Париже тысячи, а Берже – еще больше. И трое Берже-Коэнов. Вероника показала список Эйдану и позвонила всем троим тем же днем.

Первая из тех, с кем она говорила, молодая женщина, сказала, что ее семья родом из Эльзаса и что в Париже никто из ее родных не жил. Вторым в списке значился студент, который объяснил, что брак его родителей не признан по французским законам. Его мать носила фамилию Берже, отец – Коэн, и они дали своему сыну фамилию, объединив две своих. По третьему номеру ответила девушка. Она сказала, что ее зовут Анриетта Вильер, что Франсуа Берже-Коэн приходится ей дедом, что они перебрались к нему в дом, чтобы ухаживать за ним, поэтому телефон записан на его имя. На вопросы она отвечала, явно думая, что Вероника проводит какие-то маркетинговые исследования, и удивилась, услышав от нее просьбу о встрече, по возможности поскорее.

– Что-нибудь случилось? – испугалась девушка.

– Нет, но кажется, у меня есть то, что когда-то принадлежало вашему деду или его семье. Это было давным-давно, и мне хотелось бы поговорить об этом с ним.

– Этого не может быть, – твердо возразила девушка. – Вся его семья погибла во время войны. Только дедушка выжил. Все вещи у них отобрали – и дом, и все, что в нем было.

– Знаю, – мягко подтвердила Вероника. – Он согласится поговорить со мной?

– Ему уже восемьдесят восемь лет, он нездоров. Во время войны он был ребенком. Голова у него ясная, но вряд ли он вспомнит предмет, о котором вы говорите, – объяснила девушка.

– Я привезу ему фотографию, – пообещала Вероника. Снимок картины сохранился у нее в компьютере, Эйдан мог распечатать его. – Можно мне приехать завтра? – настойчиво спросила она.

– Мне надо забрать из школы сына, – вздохнула Анриетта. – Приезжайте в пять. Но пожалуйста, постарайтесь не волновать его. Ему слишком тяжело вспоминать о войне. Он не любит говорить о ней.

– Обещаю, я сделаю все возможное, чтобы не расстроить его. Надеюсь, он захочет получить обратно эту вещь, если она действительно принадлежала его родителям, – закончив разговор, она повернулась к Эйдану. В ее глазах застыло удивление. – Кажется, я все-таки нашла одного из них. Ему восемьдесят восемь лет. Значит, во время войны было тринадцать.

– И как ты собираешься поступить? – Эйдан забеспокоился. Последние четыре дня ему казалось, что Вероника одержима какой-то мыслью – с тех пор, как они побывали в Венеции и она услышала от брата Томмазо историю картины.

– Завтра я поеду к нему. Хочешь со мной?

Он кивнул, понимая, что все равно не смог бы заниматься ничем другим. Он должен быть с ней. Зов судьбы слышался вновь.

Глава 21

Весь день Вероника не находила себе места, ожидая пяти часов. В половине пятого они покинули ее квартиру, разыскали нужный дом в пятнадцатом арондисмане и припарковали машину на улице. Дом оказался небольшим и обветшалым. Видимо, когда-то он выглядел прилично и даже теперь сохранял следы былого достоинства, но отчаянно нуждался в ремонте. Улица в целом производила не лучшее впечатление.

Эйдан встал рядом с Вероникой у двери, она позвонила. Женщина лет тридцати с небольшим открыла дверь. Она была в темно-синей юбке и толстом свитере, к ней жался мальчик. Из дома выплыли запахи стряпни, все вещи окружала аура чистой и благопристойной бедности. Поверх потрескавшегося и пожелтевшего линолеума в прихожей лежал старый вытертый коврик, возле лестницы стояло кресло на колесах.

Вероника назвала себя и представила Эйдана. Хозяйка дома усадила мальчика перед телевизором, а гостей повела наверх – так нерешительно, словно опасалась подвоха. Она согласилась на эту встречу лишь потому, что Вероника очень настаивала, и теперь надеялась, что не совершила досадную ошибку. Но по телефону хозяйке дома показалось, что голос Вероники звучит искренне и что ее намерения чисты.

Вероника держала в руках фотографию картины Беллини, вложенную в плотный конверт. У нее холодели руки, она дрожала, поднимаясь вслед за Анриеттой и слыша, как Эйдан идет за ней. С Анриеттой она говорила по-французски.

Они прошли по длинному коридору с вытертым до нитяной основы ковром, Анриетта открыла дверь в маленькую спальню, и Вероника увидела старика, сидящего в кресле, возле которого стояла трость. Старик читал, но поднял голову, когда они вошли. На нем был старомодный костюм, который знавал лучшие времена. Однако старик выглядел опрятно, его взгляд был осмысленным, глаза – живыми и ясными.

– Дедушка, к тебе пришли. Они хотят поговорить с тобой, – обратилась к нему Анриетта, а Вероника улыбнулась. Старик вгляделся в ее лицо, словно надеялся узнать, и слегка покачал головой.

– Я вас не знаю, – отчетливо выговорил он.

– Да, мы не знакомы, месье, – подтвердила Вероника. – Я хотела бы рассказать вам об одной вещи, которая оказалась у меня, и расспросить вас о ней.

Старик кивнул. Его редко навещали, он был рад гостям. Бросив взгляд на Эйдана, он кивнул внучке. Поговорить он был не прочь. Анриетта придвинула гостям два стула, а сама присела на кровать. На стенах в комнате висело несколько ничем не примечательных картин, из окна был виден сад.

Вероника рассказала старику, как много лет назад, в свой медовый месяц, купила в Венеции одну картину.

– При разводе я отдала ее мужу, а недавно получила обратно. Подлинность этой картины всегда вызывала у меня сомнения. Она выглядела как подлинник Беллини или, по крайней мере, хорошая копия, – старик внимательно слушал ее, она продолжала: – Несколько месяцев назад я обратилась в один венецианский монастырь, желая подробнее узнать историю картины и выяснить, действительно ли ее написал Беллини. Я думала передать ее детям, если она окажется подлинной. На прошлой неделе мы снова побывали в том же монастыре и узнали историю этого полотна.

Примерно с 1900 года оно принадлежало одной парижской семье по фамилии Берже-Коэн. В 1918 году картина досталась старшему сыну предыдущего хозяина. В 1940 году картина исчезла, и в то же время вся семья… – она никак не могла справиться с волнением. На глаза старика навернулись слезы. – Вся семья тоже исчезла, – сдавленным голосом закончила Вероника. – В монастыре предположили, что из этой семьи не выжил никто, но точно они не знали. Я нашла вас через Интернет. И пришла выяснить, действительно ли вы из этой семьи.

Старик не сразу смог ответить. Минуту он смотрел на нее, и слезы струились по его морщинистым щекам.

– Мне было тринадцать. После школы я зашел к одному из друзей, вернулся домой поздно, и к тому времени всех моих родных уже увезли. Всех до единого – четырех сестер, родителей, старшего брата… Мои сестры были младше меня. Они забрали всех. Некоторое время меня прятали соседи, но нацисты все равно меня нашли. По ночам мне приходилось выходить из убежища на поиски чего-нибудь съестного, потому что семье, приютившей меня, не хватало еды. Так меня и поймали, и отправили в другой концлагерь, не туда, где держали моих родителей. Никто из моих родных не выжил. Это выяснилось уже после войны, я обращался за помощью в Красный Крест.

Из концлагеря меня освободили американцы, к тому времени мне уже исполнилось восемнадцать. Там же я познакомился с женой – ей тогда было семнадцать. Вскоре мы поженились и вернулись в Париж. Мы работали не покладая рук. Моя жена тоже потеряла всех своих родных. Прошло немало времени, прежде чем у нас появились дети. А это моя внучка Анриетта, она заботится обо мне. Ее отец, мой сын, живет в Лионе. Дом нашей семьи, который у нас отняли, находился в шестнадцатом арондисмане. Все наши вещи пропали бесследно. Я стал учителем, а моя жена, замечательная женщина, – медсестрой. Она умерла три года назад.

С этими словами он закатал рукав и показал Веронике и Эйдану татуировку на руке – поблекший лагерный номер. Внезапно прошлое стало для Вероники совершенно реальным, ее затошнило. Она отчетливо представляла себе юношу, которого отправили в «лагерь смерти», видела, как он познакомился там с юной девушкой, как они чудом выжили и стали вместе строить будущее.

Вероника достала из конверта фотографию и протянула ее старику. Он долго молчал, погруженный в мир воспоминаний.

– Она принадлежала моему деду. Он завещал ее моему отцу. Она висела у нас в столовой, моя мать ее очень любила, – он вдруг улыбнулся. – А я всегда считал, что эти ангелы выглядят глупо, – он перевел взгляд на Веронику, затем на Эйдана. – Да, я помню эту картину, – его глаза казались двумя прозрачными озерами боли.

– Я надеялась, что вы ее помните, хоть мальчики в тринадцать лет не всегда обращают внимания на картины. Мне только хотелось узнать, на самом ли деле она принадлежала вашей семье. Я хотела бы вернуть эту картину вам. Она ваша, а не моя. Вы ее законный владелец, ее у вас украли. Я не хочу быть причастной к этой краже. Теперь она стоит огромных денег, много миллионов евро. Если хотите, можете продать ее – ради собственной пользы и ради ваших близких. В этом случае я могу познакомить вас с людьми, которые согласятся купить ее у вас. Или же можно выставить ее на аукцион. Она произведет фурор в мире искусства, особенно потому, что ее подлинность несомненна. Если пожелаете, я отправлю ее прямо вам, – или галеристу, который займется продажей. Поговорите с родными, решите, как вы хотите поступить.

– Вы хотите отдать ее мне? – Старик растерялся. Разговор взволновал его, его внучка сидела совершенно ошеломленная, понимая, что в словах Вероники нет никакого подвоха, и гадая, не ангелы ли это, спустившиеся с небес. Она тоже расплакалась. Как и Вероника. Глаза Эйдана влажно блестели, он пожал старику руку.

– Она принадлежит вам. Как и вашему отцу и деду. Вы – законный хозяин этой картины, со всеми ее глупыми ангелами, – Вероника улыбнулась сквозь слезы, и старик ответил ей улыбкой.

– Почему вы решили так поступить со мной? – Его голос дрожал.

– Потому что это будет правильно. Справедливость наконец-то восторжествовала, пусть отчасти и через много лет.

Картина должна была раз и навсегда изменить жизнь всей семьи старика, но этого он пока не понимал. По оценкам Вероники, за нее могли дать не меньше пяти миллионов долларов – какой-нибудь именитый коллекционер наверняка купит ее, как в 2010 году, по словам брата Томмазо, купили Джованни Беллини на аукционе «Сотбис». Картина чрезвычайно редкая, а ее история удивительна.

– Когда примете решение, попросите свою внучку позвонить мне и сказать, куда переслать картину. Сейчас она в Венеции у монахов. Ее доставят вам по моей просьбе.

– Мама была бы счастлива, – дрожащим голосом выговорил старик и поцеловал Веронику в щеку. – Спасибо. Спасибо, что возвращаете то, что принадлежало нам. Все эти годы нам с женой приходилось довольствоваться воспоминаниями.

– А теперь у вас будут мечты. Вы сможете сделать все, что пожелаете, – Вероника улыбнулась ему и встала. Эйдан тоже поднялся. Разговор утомил старика, ему требовалось о многом подумать. Старик пожал Эйдану руку, в его глазах застыли слезы. Вероника на прощание поцеловала его в щеку.

– До свидания, месье Берже-Коэн. Берегите себя.

– До свидания, – слабо откликнулся он, – и спасибо вам. Моя семья будет счастлива.

Настолько счастлива, что он и представить себе не мог. Такие деньги было трудно вообразить, тем более человеку, который выжил в нацистских концлагерях и потерял все, что имел. Вероника вышла, Анриетта проводила гостей до двери. Перед уходом Вероника отдала ей листок с номерами своих телефонов.

– Когда решите, как быть дальше, сообщите мне. За картину могут дать очень хорошие деньги. Я буду счастлива помочь вам.

Анриетта еще не оправилась от потрясения.

– Даже не знаю, как благодарить вас, – ее голос дрожал.

– Это ни к чему. Картина ваша, – мягко напомнила Вероника, вместе с Эйданом вышла из дома и направилась через улицу к ждущей машине. Несколько минут оба молчали, потом Эйдан остановил Веронику и повернул лицом к себе.

– Не могу поверить, что ты решилась на такое, – недавний разговор поразил его до глубины души.

– Иначе и быть не могло, – ответила она. – Картина принадлежит ему, а не мне.

– А ты отдаешь себе отчет, сколько она стоит? – Она кивнула и улыбнулась. Ей стало легко и радостно, как никогда прежде. – Знаешь, для богачки ты удивительно хороший человек, – заключил Эйдан, садясь за руль машины. Он привлек Веронику к себе. Никого в жизни он не любил так, как ее.

Тем вечером Вероника стояла у окна, смотрела на Сену в лунном сиянии и думала о Франсуа Берже-Коэне и о Поле, со странного завещания которого все и началось. После смерти Пол сделал для них больше, чем когда-либо при жизни. Он подарил Тимми приют для бездомных, Джульетте – шато, в котором она теперь устраивала отель. Джой уверенно строила актерскую карьеру, у нее появился надежный менеджер и выгодные роли. Софи познакомилась с сестрами и подружилась с ними, они с матерью получили небольшую, но необходимую им сумму на черный день. Берти наконец был призван к ответу. К Франсуа Берже-Коэн вернулась его картина, а вместе с ней – целое состояние, которого хватит до конца дней ему и его родным, хоть этого и недостаточно, чтобы искупить вину за испытания, которые вынесла его семья. А сама Вероника снова стала рисовать. И кроме того, благодаря дарам Пола каждый из них встретил человека, который был предназначен им судьбой. Сама Вероника познакомилась с Эйданом, пытаясь разузнать историю картины, которую Пол всегда считал подлинником, и оказался совершенно прав. У Тимми появился Брайан, и они составили прекрасную пару: только Брайан был способен гасить гневные вспышки Тимми. Джульетта, занявшись перестройкой шато, познакомилась с Жан-Пьером, а Джой стала встречаться со своим менеджером, который оказался хорошим человеком и полюбил ее. Пол дал всем своим близким то, в чем они нуждались и чего хотели, и мечты каждого из них уже начинали сбываться. Он точно знал, что им нужно. Его последние дары своим близким оказались гораздо ценнее, чем все, что он смог дать им при жизни. Расставшись с земной жизнью, он сотворил чудо – и не только для своих детей, но и для бывшей жены.

Пока Вероника смотрела в окно, Эйдан подошел к ней и обнял.

– О чем ты думаешь? – спросил он, уже догадываясь, каким будет ответ.

– Обо всем. Как все удачно сложилось, – она прижалась к нему, чувствуя себя спокойно и уверенно в его объятиях.

– Сегодня ты хорошо поработала, – сказал Эйдан и поцеловал ее в макушку. – Иди спать, – шепнул он, и когда они уютно устроились в постели, снова заключил ее в объятия. Он знал, что никогда не забудет глаза старика в ту минуту, когда Вероника объяснила, что возвращает ему давно утраченную картину, и глаза самой Вероники, когда она произносила эти слова. Это был удивительный дар – совсем как последние драгоценные дары Пола для каждого из них.

Примечания

1

Лимонная гранита – сицилийский десерт, фруктовый колотый лед с сахаром. (Здесь и далее прим. пер.)

2

SDF (фр. sans domicile fixe) – бомж.

3

Аши Пармантье (hachis Parmentier) – пюре из запеченного картофеля с мелкими кусочками мяса, поданное в картофельном мундире.

4

Конфи де канар (confit de canard) – утиное конфи, утиные ножки или целая утка, томленые в жире на медленном огне.

Content

Даниэла Стил
Драгоценные дары

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Примечания